Меч князя Буй-тура

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

С момента обнаружения происшествия в музее пошел четвертый день…

Следователь прокуратуры Центрального округа города, куда, в соответствии с требованиями УПК РФ, были направлены материалы проверки, младший советник юстиции Жуков Иван Иванович, называемый в своих кругах Ван Ванычем, принял дело по разбою, возбужденное его коллегой, к своему производству. Приняв, дал отделению уголовного розыска первого отдела милиции отдельное поручение на установление подозреваемых. И бросил его в сейф — подальше от глаз.

— Пусть попылится да вылежится…

Потерпевший Петров по-прежнему находился в коматозном состоянии, наблюдался врачами в реанимационном отделении, поэтому проводить с ним какие-либо следственные действия было невозможно. Что мог сделать прокурорский следак еще, так это назначить судебно-криминальные экспертизы, в том числе дактилоскопические по обнаруженным в ходе осмотра места происшествия отпечаткам пальцев да баллистическую и судебно-биологические. А еще допросить свидетелей — того же Склярика да его коллег-музейщиков. Но они, кроме того, что уже сказали операм, ничего нового следователю добавить не могли. Так к чему же ломать копья… К тому же других дел хватало, причем с обвиняемыми.

Сама по себе работа следствия шла, но раскрытие преступления следственным путем, считай, с места не сдвинулось. Сплошные знаки вопроса и неизвестные величины. В органах следствия так: нет от оперов «сырья», нет и «продукции» на «гора».

— Как продвигается раскрытие музейного дела? — идя к себе в кабинет на следующий день после обретенных, наконец, с помощью оперативника седьмого отдела Косьминина зацепок и столкнувшись по пути туда с начальником уголовного розыска Ветровым, поинтересовался Реутов. — Прослушивание телефонов определившихся фигурантов установили? Есть что-нибудь?

Хотя уголовное дело, как и положено, расследовалось прокуратурой, оперативное же сопровождение его, в соответствии с Законом Российской Федерации «Об оперативно-розыскной деятельности», осуществлялось силами милиции, точнее, силами уголовного розыска. Однако с санкции суда.

Заполучив расшифровку телефонных переговоров потерпевшего Петрова, выйдя на его довольно частых визави, оперативники решили их пока не «выдергивать», а понаблюдать за ними, точнее за их телефонными переговорами с помощью подслушивающей техники, чтобы иметь перед задержанием хоть что-то более весомое кроме догадок и подозрений. И прослушивание должно было начаться еще в понедельник.

— Еще нет, — не стал юлить Ветров, хотя прекрасно понимал, какая за этим, соответственно, последует реакция начальника криминальной милиции. — Успели только взять санкции. То судья, который должен был их дать, был занят, то его секретарь, которая должна была постановление напечатать, куда-то отлучалась… Словом, то то, то се… а тут уж и конец рабочего дня, — стал объяснять он довольно путано причину задержки. — Это только в современных телесериалах о несуществующей в природе «ФЭС», о фантоме «Литейный» и им подобным все делается с лету да с маху. Раз-раз — и в дамках!.. А в реальной жизни пойди, попробуй! Столько бюрократических крючков да проволочек, что с ума сойдешь, пока обойдешь… Россия — одним словом! И этим все сказано.

— Знаешь, майор, плохому танцору всегда что-то мешает. Так и вам… «то то, то се», — с нескрываемым сарказмом передразнил подчиненного Реутов, холодно блеснув сталью серых глаз. — Тебя бы, уважаемый, на мое место — да на ковер к начальнику УВД города… Я бы тогда посмотрел, как ты бы задергался!.. Там, — поднял указательный палец, — не со мной препираться. Там… Да что говорить попусту… Надо шевелиться!

— А мы, товарищ майор, и так шевелимся, — огрызнулся Ветров, как любой нормальный человек, не любивший начальственных окриков и нагоняев.

Начальник уголовного розыска мог, конечно, сказать, что в его отделении не только этот разбой, но и добрых десятка два преступлений подобной или чуть меньшей тяжести, остаются пока нераскрытыми, требующими к себе внимания и действия. Причем немалого. Мог, но делать этого не стал. Понимал, что начальник КМ не хуже его знает об этом. Так чего же зря сотрясать воздух да рвать нервы себе и другим. Нецелесообразно и глупо!

— Мы постараемся, — уже более покладисто добавил он. — Я прослежу, чтобы сегодня же все телефоны по этому разбою были взяты на прослушку.

— Проследи, — смягчил тон Реутов. — И напомни, откуда пришел первый сигнал в дежурную часть о происшествии в музее. Дежурный не отфиксировал ли в своем черновом журнале что-либо?..

— Да утром от научного сотрудника… Склярика, — тут же отозвался Ветров, прекрасно помнивший откуда и от кого поступило сообщение. — А что?

— Видишь ли, у меня вдруг возникло смутное подозрение или… ощущение… наитие — как угодно можно назвать это чувство, вплоть до маниакального — что кто-то из постоянных абонентов Петрова еще до звонка Склярика мог позвонить и в дежурную часть о происшествии… хотя бы по «ноль два».

— Ну, это было бы супер… — сразу же «врубился» начальник розыска в «наитие» шефа.

— А чем черт не шутит, когда Бог спит, — подмигнул коллеге Реутов.

— Проверю.

— Проверь.

Проверить поступивший звонок не составило труда, стоило спуститься лишь на первый этаж да зайти в дежурную часть и пролистать журнал, а также связаться с дежурной частью областного УВД, где на компьютере автоматически фиксировались все звонки по «02». Оперативный дежурный действительно пометил в своем черновом журнале, что ночью, около 2 часов 10 минут, был звонок неизвестного, пытавшегося что-то сообщить. Но он не был отслежен компьютером, так как тут же оборвался. Возможно, звонили не по сотовой связи и не со стационара, а с какого-нибудь телефона-автомата. Или же с мобильника, но с «левой» симкартой.

— Не зафиксировано номера, — кратко, не вдаваясь в подробности, доложил Ветров начальнику КМ по внутренней связи.

— Жаль, — отозвался тот. — Мне почему-то казалось, что кто-то должен был позвонить нам еще до Склярика. Но, видно, интуиция на сей раз подвела. — И добавил: — Работайте.

«А мы и так работаем, без понуканий», — машинально отреагировал Ветров, правда, мысленно, и направился к операм, чтобы… понукать уже их. Так уж устроен этот мир, что постоянно кто-то кого-то понукает, понуждает, подталкивает, подгоняет, подхлестывает, озадачивает.

Этот рабочий день в отделе милиции номер один обещал быть бурным… Впрочем, как и все другие дни.

— Что-то ты после разговора с подружкой невесела?.. И вчера, и сегодня… — поинтересовался Любимов у Санечки. — Прямо сама на себя стала не похожа — нет ни прежней девичьей удали, ни задора. Даже макияж… и тот как-то поблек… Вот и дым сигаретный, — указал движением головы и глаз, — пускаешь не колечками, как раньше, весело, играючи, а как вулкан рассерженный попыхиваешь — целыми клубами. Случилось ли что?..

— Да ничего не случилось, — последовал односложный ответ сквозь едва раскрывшиеся губы Санечки, показушно поморщившейся от беспардонной бестактности коллеги. — Просто нет настроения. Бывает же… Можно подумать, что у тебя на душе только соловьи поют да бабочки порхают…

— Бывает, — согласился Любимов, не очень-то поверив в искренность соседки, смолившей сигарету за сигаретой. — Хандра… Порой так нахлынет, что хоть в петлю лезь. И это не то, и то не это… Потом, смотришь, отпустило. И вновь солнышко в душе и безоблачность в мыслях! А знаешь ли ты, друг Горацио, — шутливо переменил Любимов пол собеседницы, — какое самое лучшее лекарство от хандры и паршивого настроения в наш просвещенный век?

Санечка, возможно, и знала, но промолчала, так как себя с шекспировским героем не ассоциировала. Но это не смутило Любимова, и он с прежней бесшабашностью продолжил:

— Сто пятьдесят грамм коньяка и защищенный секс. Все напряжение, всю хандру как рукой снимет…

— Не с тобой ли? — Иронически поджала напомаженные губки Санечка.

— Можно и со мной. Чем не герой-любовник?! — Легонько стукнул кулаком себя в грудь обозреватель криминальных новостей. — Как говорится и пишется, «старый конь борозды не испортит….» А того, что написано пером, не вырубить и топором. Не так ли?..

— Но и глубоко не вспашет, — последовала краткая ехидная реплика Санечки.

— А это как сказать, как сказать… Все познается на личном опыте и в сравнении, — ухмыльнулся плотоядно Тимур. — Попробуй — и сравнишь.

— Считай, что уже развеселил, — повернулась, колыхнув грудью, полным фасадом к визави соседка Любимова. И вымученно улыбнулась. — Чем пустые байки о водке и сексе плести…

— …Не о водке, а о коньяке! — Поднял Любимов указательный палец правой руки восклицательным знаком, перебив соседку. — О коньяке, сударыня. О коньяке!

— …Пусть о коньяке, — не стала та спорить. — Но, тем не менее, прежде чем, повторяю, пустые байки вещать, лучше бы рассказал, как идет расследование по делу в музее. Это, по крайней мере, куда полезней и занимательнее пустого зубоскальства и сорочьей трескотни молодящегося франтоватого журналиста. Извини, но от трепа твоего башка раскалывается, — картинно показала руками, как раскалывается ее голова. И не дав Любимову ответить. Продолжила: — Надеюсь, что ты связь с ментовкой и музеем не прерываешь, держишь, так сказать, пальцы на пульсе… Или ошибаюсь, и эта тема тебе уже неинтересна?..

Она, поставив знак вопроса в последней реплике, замолчала, но настороженно-заинтересованного взгляда от лица Любимова не отвела.

— Почему же неинтересна… — не стал тянуть с ответом Любимов, — еще как интересна. Только новенького, если верить начальнику криминальной милиции Реутову, пока нет. Но еще, как говорится не вечер. Всего лишь пятый день пошел…

— Ты думаешь, этот… как его…

— …Реутов.

— …да, Реутов… будет с тобой откровенничать? Карты раскрывать?.. Держи карман шире! Наверно затихорится так, что слово клещами не вырвешь… — забросила очередной «крючок» Санечка. — У них вечно все секретно да таинственно… словно и вправду являются носителями государственных секретов. Привыкли туман подпускать…

— Откровенничать, конечно, не станет, — не стал пикироваться Любимов, хорошо знавший скрытный характер большинства оперов, — но кое-какой информацией не для широкого круга поделится. Мы с ним о том парой фраз перекинулись, — как опытный картежник, на всякий случай блефонул он.

Конечно, Реутов ни на какую сделку с ним об информировании не подвязывался — все это было чистой воды импровизацией Любимова, к которой довольно часто прибегают и журналисты, и оперативные сотрудники милиции, норовя выдать желаемой за действительное. И не только желая выдать, но и убедить в том своего оппонента. Самое большее, что посулил начальник криминальной милиции Любимову, так это то, что при завершении расследования дела и направлении его в суд, если, конечно, повезет, сообщить некоторые подробности.

Будь Санечка в нормальном душевном состоянии, она, скорее всего, без труда бы раскусила уловку коллеги. Но не в этот раз.

— А что за человек этот… Реутов? — как бы продолжая прежний разговор, лишь немного изменив его внешнее направление, спросила Санечка как бы между прочим.

— Александра, ты, помнится, вроде бы, милиционерами не очень интересовалась… Еще вчера говорила… как бы покороче выразиться… что «менты — козлы» и недочеловеки. А ныне с чего интерес? — Подмигнул заговорчески Любимов. — Неужели так хандра подействовала?..

— Да так, к слову пришлось… — не поднимая глаз на собеседника, обронила Санечка. Впрочем, тут же напористо, даже с некой долей агрессии, мол, была не была, добавила: — Может быть, я закадрить с ним решила. По твоему же совету, кстати, чтоб хандру да мигрень разогнать… Так сказать, для увеличения личной коллекции любовников. Журналисты — были, педагоги — были, врачи — были, помнится, даже местные бизнесмен и депутат — и те были… Так почему же не поиметь мента для коллекции!

— Мысль, коллега, неплохая, только вряд ли осуществимая, — улыбнулся на это Любимов со значением взрослого, потешающегося над потугами младенца.

— Почему? — Бросила мимолетный взгляд на собеседника Санечка.

— Да слух был: не сворачивает он «налево». Все прямо хаживает… в супружескую постель. До сих пор верен своей «единственной и неповторимой». Такая верность, как слышал, даже насмешки со стороны коллег вызывает, правда, заочно, — импровизировал Любимов, на самом деле не зная ни грамма о личной жизни майора Реутова.

— В жизнь не поверю, чтобы мент, да еще какой-никакой начальник, и не таскался за чужими юбками?.. — преувеличенно поразилась Санечка, став сразу похожей на прежнюю — бесшабашную, дерзковатую, развязную, куклястую, так нравившуюся Любимову. — Таких в ментуре попросту не бывает. Там, как поговаривают, одни жеребчики работают.

— Может быть, может быть… — вновь не стал опровергать общее мнение, сложившееся у определенной части населения, о «ментах-жеребчиках» Любимов. — Только не Реутов. Кремень мужик.

— Да что ты говоришь?! — Сделала наигранно-удивленное личико Санечка. — Вот познакомь — и увидим…. Дня не устоит… Все свои морально-нравственные принципы, если таковые и имелись, позабудет.

«Вряд ли только из-за своих сексуальных фантазий ты хочешь познакомиться с начальником КМ, — решил Любимов, пристально вглядываясь в коллегу. — Тут кроется что-то совсем иное. И это иное, как мне видится, прямо связано с недавним визитом к тебе подружки Танечки. Но что именно, пока в толк не возьму». Однако вслух произнес совсем другое, неопределенное, с одной стороны вроде бы подающее некую надежду, и в то же время горящее, что рассчитывать на обещанное вряд ли стоит:

— Будем посмотреть, как любят повторять сотрудники милиции. Будем посмотреть…

— Ты уж «посмотри», — одарила многозначительной улыбкой коллегу Санечка. — Я в долгу не останусь…

— И с чего бы быть столь повышенному интересу к простому российскому милиционеру со стороны представителя четвертой власти, освещающей молодежную политику в области? — с напускной игривостью поинтересовался Любимов, пристально всматриваясь в личико соседки. — Может, сама надумала какую статейку на тему криминала тискнуть? Хочешь кусок хлеба у бедного обозревателя криминальных новостей отобрать? И не стыдно, коллега? — довольно театрально дурачился Тимур.

Та отвела взгляд и, жеманно пожав плечиками, как бы вскользь, обронила:

— Может быть… А может я вот прониклась христианской жалостью к судьбе подстрелянного милиционера. Все же верующая, ни какая-нибудь атеистка… Как, кстати, он? Не околел ли в больнице? Или на поправку уже пошел?

Несмотря на то, что вопросы ею были заданы как бы вскользь, без какого-либо определенного умысла, тем не менее, они требовали соответствующей реакции.

— Нет, не околел, — последовал ответ Тимура. — По-прежнему находится в БСМП на Глинище в реанимации…

— А что врачи?

— А что врачи? — вопросом на вопрос отозвался Любимов. — Врачи ничего…

— В смысле, что говорят: скоро ли пойдет на поправку? — уточнила свой вопрос Санечка с легким раздражением в голосе: вот, мол, недотепа, простейших слов не понимает.

— А врачи, коллега, как и милиционеры, свою тайну берегут. Те — следственную, эти — медицинскую. У всех свои тайны, — с едва уловимым намеком философски заметил Любимов. — У всех свои…

— Это понятно. Ну, а все же… хотя бы в общих чертах… есть ли надежда?..

— Надежда, Санечка, как известно, умирает последней. А потому, друг мой сердечный, надежда всегда есть… даже у меня по отношению к твоей благосклонности в делах… э-э… интимного характера.

— Несерьезный ты человек, Любимов, — полушутя, полусерьезно сделала Санечка замечание собеседнику. Даже тонюсеньким указательным пальчиком кокетливо погрозила — Несерьезный. Ему о деле, а он — о теле…

Потом, словно вспомнив что-то важное, прекратив беседу, быстренько засобиралась, завозилась с дамской сумочкой, перебирая и перетряхивая в ней дамские побрякушки, и упорхнула из корреспондентской клетки, оставив вместо себя стойкий запах духов.

«Темнит, темнит, подруга, — проводил взглядом ее Любимов. — Точно темнит. А почему, с какого перепугу?.. Непонятно… Вот то-то и оно».

Неизвестно, сколько бы еще размышлял над странным поведением соседки «по коммуналке» Любимов, если бы его не отвлек звонок служебного телефона. Звонил начальник криминальной милиции первого отдела милиции Реутов.

«Легок на помине, — мысленно отметил Любимов данное обстоятельство, лишь только услышал голос абонента. — Мы только что о нем вспоминали… И вот на тебе — собственной персоной… в трубке телефона, — схохмил экспромтом. — Точно по поговорке: «Не успел черта вспомнить, а он уже объявился».

Меж тем, Реутов, представившись и поздоровавшись, прежде чем перейти к сути разговора, как обычно дежурно поинтересовался здоровьем.

— Ничего, — отозвался Любимов. — Вашими молитвами живы, здоровы, чего же и вам желаем…

— И это радует, — донесла мембрана до ушей Любимова ответную «радость» начальника КМ. — Впрочем, как сам понимаешь, я не о здоровье звоню…

Последовала небольшая пауза, так как Любимов, выжидая, не пожелал поинтересоваться истинной причиной звонка, а его абонент, по-видимому, размышлял, как ладнее приступить к сути дела.

— А звоню я к тебе, господин корреспондент, по поводу разбоя в музее: нет ли какой информации по твоим журналистским каналам?.. В дополнение к нашим, так сказать…

— Пока нет, — не стал темнить Любимов. — Но еще не вечер… может, что и появится… какая-нибудь птичка певчая в клювике принесет… — добавил со значением, прикинувшись этаким бодрячком-оптимистом.

— Жаль, жаль… — был разочарован майор… на другом конце провода — Подумалось как-то ненароком, что ты что-нибудь уже раскопал, проводя собственное журналистское расследование и не имея наших процессуальных препон…

— Нет, пока не раскопал, — честно признался Тимур Любимов. — Зато только что говорил с коллегой на эту тему. И тебя вспоминали…

— Как понимаю, недобрым словом, — постарался угадать начальник криминальной милиции, невидимо саркастически усмехнувшись.

— Ну, зачем же так… — попытался разубедить Любимов своего телефонного собеседника. Впрочем, не очень напористо.

— Да вас, журналистов, крючкотворов и бумажных душ — не в обиду будет сказано — хлебом не корми, но дай пройтись по ментам поганым… — пояснил свою позицию Реутов. — Впрочем, спорить не будем. А хочешь, — произнес с явной ухмылкой, — я попытаюсь угадать, с кем ты беседовал о деле и обо мне, естественно?

— Ну, если только с трех раз, — перевел все в шутку Любимов.

— Могу и с одного, — не воспользовался форой начальник КМ.

— Давай, угадывай, — совсем как известный ведущий в телепрограмме «Угадай мелодию», милостиво разрешил Любимов, проникаясь вкусом игры. — Угадывай, а мы «будем посмотреть», как любят повторять у вас в конторе.

— А говорили вы, господин журналист, с коллегой по имени Александра. Не так ли?

Теперь на противоположном конце телефонного провода вместо прежнего самодовольного хмыканья раздался смешок.

— Откуда?.. — удивился Любимов. — Откуда тебе известно? Не «жучки» ли ваши пресловутые?..

Он даже машинально обвел взором углы своей комнатушки.

— Видишь ли, повелитель пера и слова, — продолжил Реутов в ироническом ключе, — наш отдел не ФСБэшная контора, и нам до «жучков» и прочей шпионской техники при наличии «прекрасного» в кавычках финансирования еще шагать и шагать… как от Курска до Камчатки. И все пехом. Менты, и то не все, а только ГИБДДэшники, являются повелителями свистка и жезла, но никак не современной подслушивающей и подсматривающей техники. Просто я, листая номер «Курского курьера», случайно на статью госпожи Луковицкой Александры наткнулся, где она честит нас, ментов продажных, «оборотней в погонах», как говорится, «и в хвост, и в гриву». Вот и подумал, что именно с ней ты и вел разговор… А с кем же еще вести разговор обозревателю криминальных особенностей края и города, если не с коллегой, так не жалующей сотрудников правоохранительных органов?..

— Оказывается, «ларчик просто открывался»… — Был явно разочарован Любимов. — Жаль. С «жучками» же куда как романтичнее…

— Да, с «жучками» романтичнее, — согласился Реутов. — Было бы как в телесериале про ментов. Кстати, о романтике… Интересно, что в моей личности заинтересовало мадам Луковицкую, если, конечно, не секрет?

— Не секрет, — отозвался Любимов, но отозвался по-заговорчески, почти шепотом. — Только она не мадам, а мадамистая мадемуазель — баба-разведенка из породы «дам, не дам», коллекционирующая любовников. У нее, с ее же слов, такое хобби. Не знаю, что у мамзели нашей на уме в действительности, но мне сказала, что имеет желание заполучить в свою коллекцию мента. И выбор ее почему-то пал на тебя… Даже завидно, черт возьми… Одни годами добиваются — и все труды впустую, как вода в песок, другие же и пальцем не пошевельнут — а им нате, на блюдечке с голубой каемочкой, — пожаловался он.

— Вот оно как, — усмехнулся Реутов в далеком своем кабинете, но мембраны телефонных аппаратов сумели передать эту усмешку и через расстояние. — А я, грешным делом, было подумал, что журналистку Александру заинтересовало музейное дело… тут тебе весь набор детективщика: нападение, хищение, полутруп охранника, общественная значимость, историческая ценность… Но нет же — ее привлекла моя скромная персона… да еще в таком интересном ракурсе. Неожиданно как-то… но льстит, тешит мужское тщеславие. Хоть кто-то да интересуется… значит, не совсем пропащий я человек, мужчинка тридцати пяти с лишним лет…

— Да и делом она интересовалась, — счел нужным пояснить Любимов, перебив уничижительно-ироничную риторику начальника криминальной милиции. — Правда, не столько самим делом, как состоянием здоровья потерпевшего Петрова. Хотя еще пару дней назад ей на этого Петрова было наплевать с высокой колокольни… Удивительные метаморфозы…

— Может, в ней заговорило присущее женщинам со времен их праматери Евы милосердие? — выдвинул предположение начальник криминальной милиции.

Выдвинул, впрочем, не очень уверенно, словно давая возможность возразить ему. И Любимов, не задумываясь, возразил:

— Да какое милосердие может быть у нашей Санечки или у ее подружки Танечки?.. У них если и есть какое-либо чувство кроме секса, так это исключительно желание материального обогащения, — разоткровенничался он, давая весьма нелестную характеристику своей коллеге и ее подруге. — Только об этом и речи. И тут они обе по трупам пройдут и не поморщатся! Правда, в последние дни что-то обе потускнели, стали похожи на бледные поганки в пору наивысшей зрелости: те же тела, отшлифованные в фитнес-клубах и салонах красоты, та же импортно-разовая одежда на них, те же самые прически! Но вид уже не тот… Поблекший, побитый молью, что ли… Словно одновременно заболели неприличной болезнью…

— Вряд ли неприличной, — не согласился телефонный Реутов. — Тогда бы Александра не подумала обо мне, как о возможном новом экспонате в своей богатой коллекции… Не до того было бы… А кроме того, только гриппом болеют все одновременно, а неприличной… разве что при спарринг-партнерстве.

— А, может, она таким образом хочет всем мужикам отомстить, — засмеялся Любимов, акцентировав внимание на первой части реплики Реутова и оставив без внимания вторую.

— Тогда не всем мужикам, а только ментам… — поправил Реутов. — В моем лице… к сожалению.

— Вот именно. Их она, как не раз говорила, на дух не переносит… — согласился с корректировкой начальника криминальной милиции Любимов.

— Поэтому от нее надо держаться подальше, — резюмировал Реутов и, задав еще несколько малозначащих вопросов, пожелал успехов в работе.

«И зачем же он звонил мне? — кладя трубку на аппарат, пожал плечами журналист. — Неужели Санечка права, и менты это дело «не поднимут», ибо кишка тонка… С другой же стороны Реутов, насколько я его знаю, совсем не простак и пустомеля… но позвонил же, поинтересовался успехами… О Санечке кое-что узнал… исподволь. Напрямую вопросов вроде бы не задавал, но и от ответов моих не уклонялся… Опять сплошные знаки вопросов… А коллегу, несмотря на ее характерец, стоит, по-видимому, предупредить. Менты просто так о малознакомых людях речь не заводят, тонких вопросов не задают… Значит, наша «кукла» где-то засветилась в нехорошем деяньице… Да с ее языком это и не трудно, — успокоил он себя. — Однако предупредить надо. Может тут мои пустые страхи да домыслы, от чего, друг мой ситцевый, — обратился он к самому себе, — и до паранойи недалече, но может быть, и реальность существует… Предупрежу. Обязательно предупрежу, — решил твердо и бесповоротно. — Коллеги как-никак… А заодно, если ее так заинтересовало это дело, посоветую обратиться в прокуратуру Центрального административного округа, а точнее, к следователю Жукову Ивану Ивановичу. Именно к нему стекаются все нити расследования. Правда, от него, как от козла молока, вряд ли чего дождешься… Мне-то он пока ничего путного не сообщил. Но это мне… а перед прелестями Санечки, глядишь, не устоит, чем-нибудь да поделится».

— Виталий Исаакович, зайдите ко мне, — проходя по залу с экспонатами, представляющими древний период Курского края, и увидев там Склярика, что-то «колдовавшего» в согбенном положении над экспозицией, обратилась к нему директор музея. — Непременно зайдите. Разговор имеется.

— Хорошо, Элеонора Арнольдовна, — не меняя позы, отозвался Склярик. — Вот закончу тут… и зайду.

Директор музея Гроздева Элеонора Арнольдовна, дама бальзаковского возраста, обладательница не только внутреннего достоинств, но, в некоторой мере, и телесного, поплыла по коридору в сторону своего служебного кабинета, а Склярик поспешил с завершением «ремонтно-реставрационных» работ.

Демонстрационные залы курского областного музея, конечно, не залы Лувра или Эрмитажа, но, тем не менее, просторны и светлы, чего никак не скажешь о служебных кабинетиках персонала. Это, если совсем откровенно, даже не кабинетики, а коморки, хитроумно встроенные в переходах между залами, не имеющие оконных проемов, а только входные двери. Пространство в них не шире дверных полотен, и оно, не считая места под нехитрую мебель — стол да стул — сверху донизу заставлено всякой всячиной из музейного обихода. И только кабинет директора музея является единственным исключением в этом архитектурном минимализме и аскетизме, но и он не поражает своими размерами, хотя окна в нем имеются.

Конечно же, строители архиерейских палат, в которых, как уже говорилось, разместился краеведческий музей, понастроить таких изысков архитектуры не могли, все это «изящество» появилось в последующие годы, будучи вызванным нехваткой помещений под залы и запасники.

Когда Склярик вошел в кабинет директора, то Элеонора Арнольдовна уже привычно массивно-представительно восседала в своем кресле, неспешно перебирая бумаги в папке для поступающей корреспонденции.

— Присаживайтесь, — пропела своим грудным голосом, не отрывая взора от перебираемых бумаг.

— Да я уж постою, — начал было Склярик, надеясь, что беседа с руководством завершится быстро. Но Элеонора Арнольдовна повторила уже тверже и настойчивее:

— Присядьте, пожалуйста.

Склярик присел на один из современных офисных стульев, основу которых составляет металло-трубочный каркас, а спинку и сидение — пластик и кожзаменитель. Продукт времени.

— Виталий Исаакович, — вновь мягко и певуче начала Элеонора Арнольдовна, закрыв папку, — вы бы нам доложили, как продвигается расследование хищения экспонатов. Что говорят прокурорские, милицейские чины?.. Когда обещают вернуть экспонаты? А то перед коллегой из Трубчевска неловко: взять — взяли, а сохранить не смогли… Опять вот звонила… хоть трубку не снимай. И надо же было вам втянуть нас в эту авантюру с их экспонатами…

Элеонора Арнольдовна поморщилась, словно при зубной боли, явно давая понять, как неприятны ей звонки коллеги.

— Как продвигается расследование дела, мне, как и вам, уважаемая Элеонора Арнольдовна, неизвестно, — пожал худосочными плечами Склярик. — Сие есть тайна следствия, и со мной ею, к сожалению, не делятся… А что до экспонатов, то кто же мог знать, что так случится. У самого кошки на душе скребут, сам с тяжким сердцем на службу выхожу…

— Так у вас, как слышала, связи с милицией, — не дослушав, перебила довольно резко Элеонора Арнольдовна, как бы подзабыв о своей же мягкой манере вести диалог с подчиненными.

— Да какие там связи, — вяло махнул рукой Склярик. — Так, видимость одна: иногда некоторые консультации, иногда экспертные заключения по постановлению следователя, которого порой, не поверите, и в глаза ни разу не видел. Бывает и такое… И, вообще, в милиции, если речь идет о ней, всякие связи стараются сделать односторонними, в их пользу только, — заметил с сожалением. — По-видимому, от нашей общей бедности.

— Духовной бедности? — переспросила Элеонора Арнольдовна.

— В том числе, возможно, и духовной, — уклонился от прямого и категорического ответа Склярик.

Первоначально он имел в виду, конечно же, материальную несостоятельность местных правоохранительных органов, когда даже за проведенную им экспертизу не могли заплатить и униженно просили сделать это «в виде исключения, бесплатно». И ничего не попишешь — приходилось делать. И не раз, и не два…

— Да, да, — покачала пышной прической Элеонора и, переводя разговор в иную плоскость, прищурившись сквозь стекла очков в золотистой оправе, в который раз спросила: — Вы по-прежнему считаете, что никто из наших, — имела в виду сотрудников музея, — к сему делу руку не приложил? А то ведь в столичных музеях конфуз имелся: сотни, если вообще не тысячи экспонатов растащили…

— Считаю, — заверил Склярик, нервно ерзнув на стуле. — За любого сотрудника поручиться могу.

И это эмоциональное заявление Склярика не было его рисовкой, попыткой защитить корпоративную честь, он искренне был убежден, что никто из его коллег руку к хищению не приложил.

— Если так, а милиция не очень-то чешется, то, может быть, мне стоит к губернатору обратиться, используя старые знакомства в Комитете по культуре… Да и с самим губернатором я знакома, правда, типа «здравствуйте — до свиданья»… Как вы считаете? — продолжила между тем Элеонора Арнольдовна.

— Обратиться, конечно, можно, только ни губернатор, ни даже начальник УВД искать похитителей и похищенное, все бросив, не кинутся. Не их это дело, — попридержал Склярик прыть своего директора, пришедшего к ним из чиновничьего аппарата Комитета по культуре и наивно полагающего, что руководители высшего ранга могут все.

— Хоть шугнут их, — придерживалась своего мнения Элеонора Арнольдовна, — заставят шевелиться.

— А тут, Элеонора Арнольдовна, на мой взгляд, хоть «шугай», хоть «не шугай», но если оперативники с так называемой «земли» не ухватятся за «ниточку» и не раскрутят все дело, то никакие шугания высоко поставленных особ не помогут. Пример достойный имеется: дело Листьева. Там, как помнится, не только генеральный прокурор да министр МВД «шугали», но и покойный ныне президент Ельцин под личный контроль брал. Да только «воз и ныне там», как заметил когда-то баснописец Крылов.

— Не знала, Виталий Исаакович, что вы большой скептик, — пропела Элеонора Арнольдовна.

— Я — не скептик, я всего лишь уставший оптимист, — отшутился Склярик. — И несмотря ни на что верю, что подчиненные майора Реутова в этот раз не оплошают, найдут и виновника трагедии, и похищенные экспонаты. Так не будем же их нервировать звонками больших начальников.

— Ну-ну, — вновь пропела, блеснув стеклышками очков Элеонора Арнольдовна. — Только до того прекрасного момента отвечать на звонки из Трубчевска придется вам, усталый оптимист. Я же умываю руки. Все, можете быть свободны, Виталий Исаакович.

«Ишь ты: «умываю руки» — совсем как Понтий Пилат, — невесело усмехнулся Склярик, направляясь из кабинета директора в свою коморку на втором этаже. — Любит наша интеллигенция театральные жесты и громкие слова. Хлебом не корми, дай выпендриться».