Меч князя Буй-тура

ГЛАВА ВТОРАЯ

Князь курский и трубчевский Всеволод Святославич медленно выплывал из забытья. Шум в голове стоял такой, словно десяток невидимых кузнецов, урядясь в очередности, без устали стучали то молоточками, а то и молотами по железному шлему. Сделав усилие, он приоткрыл почему-то оказавшиеся налитыми непомерной тяжестью веки глаз. Перед ним сквозь зыбкую, то и дело переходящую в черный мрак дымку появилась гривастая шея и голова лошади с настороженными, подрагивающими листами ушей. «Гнедая», — почему-то помимо его воли отметило сознание масть лошадки.

Проведя кончиком разбухшего, едва помещающегося во рту языка по губам, почувствовал солоноватый привкус крови, медленно сочившейся из разбитых, потрескавшихся губ. Оживающий разум заставил одними глазами, без поворотов головы и тела, оглядеться по сторонам. Он же и подсказал своему обладателю, что тот, кажется, ранен, а прояснившийся взор — что пленен, что под ним чужой конь и чужая, начавшая покрываться зеленью степь. Ибо вокруг были не знакомые чуть ли не с детства лица дружинников, а ухмыляющиеся раскосыми глазами чужие лики половецких всадников в кольчугах, кожаных доспехах и разноцветных полосатых халатах, с закинутыми за спину круглыми щитами.

Двое половцев, теснясь на своих лошадях к его лошадке, ехали рядом, по-видимому, не давая его телу, когда был в беспамятстве, сползти с лошадиного крупа и упасть. Они и сейчас, один одесно, другой ошуюю, поддерживали его под руки. Увидев, что русский князь очнулся, перебивая друг друга, что-то затрещали сороками своему предводителю.

Всеволод, общаясь с половецкими ханами, хорошо знал их язык, но из-за непроходящего шума в голове и тупой боли во всем теле, а еще больше из-за навалившейся апатии, вслушиваться не стал, лишь вяло мысленно отметил: «Спешат уведомить хана, что пленник ожил. Ну и пусть…»

Сопровождавшие князя нукеры хана действительно подали тому, ехавшему во главе небольшой кавалькады всадников, знак, и он тут же, хлестнув поджарого конька камчой, подскакал к ним.

— Что, батыр-кинязь, ожил? — на сносном русском спросил Всеволода, ощерив в довольной ухмылке крупные, как у степного волка, зубы, а его тонкие черные усики зашевелились, словно маленькие степные змейки, делая иссеченное ветрами морщинистое лицо хана зловеще-отвратительным.

Всеволод промолчал, лишь едва заметно шевельнул телом, которое тут же отозвалось тупой ноющей болью. Руки нукеров, по-прежнему поддерживающих его, почувствовав шевеление, напряглись, крепче схватились за рукава холщовой рубахи, надетой им перед последним сражением на изрядно помятое в боях тело — так поступал его далекий прадед Святослав Храбрый, когда потрясал Византию.

«Боятся, — скривил князь в кислой ухмылке потрескавшиеся губы. — Хоть и пленник, но боятся. Да и как не бояться — немало, чай, их поганых душ в кущи небесные к любимому ими богу-духу Тэнгри отправил».

И словно в подтверждение его мыслей хан, уже успевший отойти от горячки и напряжения сечи, продолжил уважительно и немного эмоционально:

— Ты, кинязь — батыр! Настоящий батыр! — прицокнул языком в знак особого уважения, если, вообще, не восхищения. — Столько наших воинов порубал, столько палицей повалил, столько душ молодых батыров на небеса к духу Тэнгри отправил, что ой-ой-ой! Во многих аилах и куренях вдовы да матери волосы на себе будут рвать, лица до крови царапать! Крови твоей требовать будут. Много крови. Не знаю, отстою или буду вынужден выдать им тебя головою…

«Хоть и много повалено вас, волков степных, но все же, как видно, мало, раз я в плену у вас, а не вы у меня», — вновь скривил потрескавшиеся губы Всеволод, не произнеся ни единого слова на попытки хана завязать разговор.

Говорить с ханом, в котором Всеволод, несмотря на шум в голове и боль во всем избитом и израненном теле, распознал Романа Каича, не раз виденного им в тереме черниговского князя Ярослава Всеволодовича, не хотелось. Вместе с осознанием пленения пришла апатия, что вздумай половцы казнить его сейчас самой лютой казнью, он бы и пальцем не пошевелил ради спасения. И какие уж тут разговоры с ханом. Тут даже думать о том, что стало с братом Игорем и племянниками, с дружинниками, наконец, не хотелось. Да что там — жить не хотелось. Так что на угрозу в последних словах хана Романа он даже бровью не повел, не отреагировал. Как до этого не подал вида, что опознал хана. А к чему?.. Зачем?.. Что изменится?..

Сделав усилие, Всеволод возвел очи к небу. Майский день шел на убыль. Раскаленный в невидимом горне богов солнечный круг давно покинул зенит и тихонько скатывался к окоему. Высокое небо по-прежнему было чисто и безоблачно, даже у окоема. В его лазури, распластав крылья, одиноко парил степной орел. Кто-то из половецких всадников, невидимый Всеволоду, по-видимому, дурачась, а то, возможно, и радуясь победе над русичами, в веселом опьянении, что уцелел, а не пал, как тысячи его сотоварищей в страшной мясорубке, устроенной дружинниками северских князей, пустил стрелу. Но та, не достигнув цели, едва видимой змейкой скользнула вниз, к земле.

«Хоть ты, друже, пари, не поддавайся басурманам, — отметив тусклым взором это, горько скривил Всеволод пересохшие, потрескавшиеся от зноя и жажды губы и вновь почувствовал привкус крови. — А я вот, видишь, отпарил… Был орел, да весь вышел… Больше на кура мокрого похож… да что там кура… на цыпленка».

В вялой от усталости и ран, поникшей фигуре курско-трубчевского князя, безвольным кулем державшейся в чужом седле, на чужом коне, лишенной оружия и свободы, трудно было узреть схожесть с гордой вольной птицей, парящей в небесах. Но это сейчас. А до пленения Всеволод, имевший темно-карие глаза, в которых полыхало пламя жизни, силы и ума, продолговатый с горбинкой нос, чем-то напоминавший клюв хищной птицы, горделивую осанку, вполне мог быть сравним с орлом. Однако то было раньше…

Видя, что разговора с русским князем не получается, хан Роман, давно крещенный в православную веру и получивший христианское имя, однако по-прежнему придерживающийся обычаев своего народа, вновь ускакал в голову кавалькады. Он не спешил. Он знал, что у него уйма времени, и пленник обязательно заговорит. Никуда не денется. Оттает душой, отойдет сердцем — и заговорит. Все так поступают. Не зря же Всевышний дал людям язык и уста. Заговорит…

Оставленный ханом в покое, Всеволод, как и прежде, поддерживаемый с двух сторон половецкими воинами, поник головой. Его позолоченный шлем был утерян в бою и, возможно, стал уже добычей какого-нибудь кривоного половца, позарившегося на блеск золота и ловко подхватившего шелом концом копья прямо на скаку. Возможно. Но, возможно, он и сейчас где-то лежит среди груды трупов половецких воинов, сраженных Всеволодом и его мечниками-оруженосцами да воеводой Любомиром, сражавшимся рядом с князем в их последний час. А потому темно-русые волосы, прожаренные степным солнцем, но склеенные в отдельные пряди его потом и кровью, закрыли его лик от посторонних пристально-заинтересованных взглядов.

И что творилось в голове князя, какие думы одолевали некогда буйную головушку, поселились ли туда Жаля с Тугой и Горыней — вестниками беды и печали — было неведомо. Может быть, мысленно князь оплакивал свою любимую дружину из воинов-курчан, не пожелавших сдаться в плен врагу и сражавшихся рядом с князем до конца и павших почти поголовно на ратном поле, может быть, он вспоминал светлый лик любимой и ласковой супруги Ольги Глебовны, подарившей ему сыновей-княжичей Святослава, Андрея и Игоря, может… Все может быть… Сползшие на лик волосы, спутанные, потные и окровавленные, как паранджа восточных красавиц, надежно закрыли его лицо и очи — зеркало человеческой души.

Всеволоду, то есть «владеющему всем», названному так отцом в честь его старшего брата Всеволода Ольговича, бывшего великого киевского князя, еще не исполнилось полных одиннадцати лет, когда пасмурным февральским днем родителя, гордость и защиту семьи, не стало. Как и все княжеские чада этой поры, Всеволод был крещен и в святом крещении получил христианское имя Дмитрий, что означало «посвященный Деметре» — богине земледелия и плодородия. Но имя это, хоть и краткое, но дребезжащее при произношении, как-то «не прижилось» и было предано забвению. Зато княжеское Всеволод — мелодичное, ласкающее слух, говорящее о всевластии, осталось при нем навсегда.

Как помнил всю жизнь Всеволод, незадолго перед кончиной батюшки, — а эта картина вставала всякий раз, лишь стоило ему закрыть очи, — в опочивальне князя горели свечи, густо расставленные самим лоснясящеликим епископом Антонием как у одра отца, так и у поставца киота с иконами, оживляя бликами света строгие лики христианских святых, которые, как казалось Всеволоду, неустанно вели наблюдение за последними минутами жизни родителя. Пресвитер Спасо-Преображенского храма Даниил, как и Антоний, гречанин рождением, но хорошо знавший язык и письменность русичей, а потому принимавший участие в обучении княжичей и боярских отроков, перемежая греческие и русские тексты, читает псалмы. Пресвитер просит Господа, отпустить рабу его Николаю — под этим именем был крещен Святослав Ольгович — грехи вольные и невольные и не оставить своим попечением на том свете.

Он, Всеволод, и брат его Игорь скорбно стоят у одра, на котором так тихо и беспомощно, уменьшившись разом и в росте, и в дородности тела, возлегает родитель. В руках у них зажженные свечи. Трясущиеся губы шепчут слова молитв. Рядом с ними сестры Мария, уже сосватанная за луцкого князя Ярополка Изяславича, но еще из-за болезни батюшки не повенчанная и не выданная замуж, и малышка Ольга, которую поддерживает нянька Милка.

Пятнадцатилетняя Мария, подрагивая плечиками, беззвучно плачет, крупные слезинки катятся по ее по-девичьи пухлым ланитам. Маленькая Ольга, не понимая происходящего, но, тем не менее, чувствуя что-то недоброе, пугливо таращится большими черными очами по сторонам.

У смертного одра батюшки с ними нет старшего их брата Олега. Олег Святославич на уделе в порубежном со Степью Курске и ничего не ведает о состоянии родителя. Нет и их старшей замужней сестры Елены — Мирославы, которая с мужем Романом Ростиславичем находится в Смоленске и также ничего не знает о беде, свалившейся на их род в Чернигове.

Словно огромный ворон, с ног до головы в черном, ссутулившись, сразу как-то постарев и осунувшись, утеряв прежний горделивый вид, на низком поставце, изготовленном невесть когда черниговским плотником, у изголовья одра сидит матушка-княгиня Мария. Рядом с ней — таким же вороном, с макушки до пят в черном, верная ключница Меланья.

Временами заметно, как под черными одеждами княгини мелко-мелко дрожит ее тело, по щекам катятся слезы, но голоса плача не слышно. Только заглушенные всхлипы. Не престало княгиням уподобляться малым детям да простолюдинкам и выть в голос, как делают те по любому скорбному поводу. Даже если княгиня сама и не из княжеского роду-племени.

Крепятся и они с Игорем. Шмыгают носами, но держатся. Лишь украдкой то один, то другой ладошками уберут набежавшую вдруг, ненароком, слезу да потрут костяшками пальцев покрасневшие очи, словно в них попала соринка.

В опочивальне, несмотря на зимнюю пору, тепло. Народу — ближних бояр, опору отца и надежу, как на рати, так и в думе, боярских отроков, дружинников, мечников да и просто челяди, любившей князя, набралось столько, что продохнуть свободно невозможно. От духоты цветные оконца так запотели, что не пропускают внутрь по-февральски тусклый дневной свет. Поэтому в одрине полумрак, заполненный невнятным людским шепотом да дыханием.

Всеволоду почему-то кажется, что больше всех в эти тягостные минуты в княжеской опочивальне суетится черниговский епископ Антоний, муж преклонных лет и крупного телосложения. По словам взрослых, большой любитель сладких яств и пития, что, впрочем, довольно отчетливо сказывается на его лоснящемся лике.

Все стоят недвижимо, тихонько переминаясь с ноги на ногу да время от времени осеняя себя крестным знаменем, а Антоний, одетый в темные шуршащие одежды, медленно, мелкими шажками, передвигается вдоль одра, поправляя одеяние на теле князя. Еще Антоний то и дело подступает к матушке и, наклонившись, что-то шепчет ей на ушко. Движения епископа вызывают колебания язычков пламени свечей, и неясные блики вдруг начинают бегать по скорбным лицам. Возможно, Всеволоду только так кажется, и нет никаких бликов. Но это вызывает в нем какое-то непонятное раздражение.

Густо пахнет человеческим потом, топленым воском и ладаном. И еще чем-то неуловимо тяжелым, нехорошим, недобрым, тревожным. Будь Всеволод постарше, поопытнее, он бы понял, что это запах самой смерти. Но он юн и этого пока не понимает, лишь ощущает боль душевную да тревогу.

Но вот батюшка-князь, испустив последний вздох, тихо отошел в мир иной. Все невольно задвигались, еще истовей закрестились, зашуршали одеждами. Где-то у дверей опочивальни тихо всплакнули две или три челядинки — князь в последние годы был очень милостив к своим слугам и челядинцам. Но на них зашикали — и всхлипы прекратились. Все взоры, оставив покойного, обратились на овдовевшую княгиню — что скажет, что повелит, какое отдаст распоряжение?

Встав с поставца, убрав концом плата слезы, перекрестясь, еще сильнее посуровев ликом, матушка-княгиня тихо, но твердо, обводя всех присутствующих вдруг ожившим взглядом, заявила:

— Вот не стало нашего кормильца и защитника, князя Святослава Ольговича, сына Олега Святославича, внука Святослава Ярославича и правнука самого Ярослава Мудрого. И перед вами я — вдовая и сирая, да дети нашего общего благодетеля — Игорь и Всеволод… Мария и Оленька…

С последними словами матушки все, словно по волшебству, перевели взоры свои на них, на Игоря, которому в мае должно было исполниться 13 лет, и на него, Всеволода, также год назад перешагнувшего десятилетний рубеж.

— … И Игорь, и Всеволод еще отроки, — продолжила после паузы матушка вдруг зазвеневшим булатной твердостью голосом, — и неужели вы, бояре черниговские — мужи лучшие, вы, дружинники — опора князя в ратях и сечах, вы, мечники — защитники и оберегатели княжеского дома, вы, вои, отроки, гридни и огнищане, — указывала она перстом чуть ли не в каждого, — позволите кому бы то ни было лишить сыновей Святослава черниговского престола… позволите осиротить их?! Неужели с уходом Святослава у вдовы и сирот его не найдется защитников? — продолжала она то ли указывать, то ли предостерегать, то ли грозить перстом; и тот, на кого нацеливался крючковатый перст княгини, будь он седовласый боярин, безусый боярский сын или опытный гридень-дружинник, немедленно подтягивался и выпрямлялся. — Неужели… — повторила с напором княгиня вопрос, но ей не дали договорить.

— Не бросим! Не бросим, матушка-княгиня, — послышалось недружно из рядов ближайших бояр, затрясших согласно сиворунными окладистыми бородами.

— Не оставим! — один за другим горячо заговорили-заявили дружинники. — Постоим за род Святослава Ольговича. Не впервой, чай… Постоим!

— Бог не оставит заботами, — промолвил и епископ, мелко крестя княгиню.

— Вот и хорошо, — с облегчением отметила усердие бояр и дружинников княгиня. — Верю.

И тут же приказала огнищанину Власию, взяв несколько теремных гридней и отроков, запереть все градские ворота, строго-настрого запретив горожанам покидать Чернигов, чтобы избежать огласки о кончине Святослава. А боярину Улебу, внуку покойного Петра Ильина, старого сподвижника Святослава Ольговича, повелела, взяв десяток дружинников, не мешкая, скакать о двуконь в Курск к Олегу Святославичу, чтобы тот привел своих курчан для защиты Чернигова от претендентов на княжеский стол. В том числе и от Святославовых племянников Всеволодовичей — Святослава и Ярослава, находившихся, по воле и милости ее покойного мужа, на удельном княжении в Новгородке Северском.

По древнему листвечному праву престолонаследия именно Всеволодовичи, рожденные от старшего брата покойного Святослава Ольговича, Всеволода Ольговича, теперь, после кончины Святослава Ольговича, были основными претендентами на Чернигов и черниговский стол. Но кто же в последнее время соблюдает древние законы и поконы? Да никто! Вон и Всеволод Ольгович, отец нынешних северских князей Святослава и Ярослава, не побоялся изгнать своего дядю Ярослава Святославича, князя тмутараканского, в 1127 году по рождеству Христову или в лето 6635 от сотворения мира, из Чернигова в Муром и Рязань. И ничего, обошлось. Попечалился Ярослав Святославич; понегодовал, даже полютовал малость великий князь Мстислав Владимирович — да на том дело и кончилось. Остался в Рязани доживать век свой Ярослав, где тихо и скончался в 1129 году. Стол же закрепился за Всеволодом Ольговичем. А тут куда как проще — черниговский стол наследуют не племянники, а родные сыновья.

Так или примерно так рассуждала княгиня Мария Петриловна, желая оставить Чернигов и Черниговскую землю за своими сыновьями. Впрочем, этого она не молвила, а молвила иное: «Да поможет нам Бог!»

— А еще, матушка, — тихо, так, что мог расслышать разве один Всеволод, шепнул матери-княгине Игорь, — возьми для пущей верности с бояр и прочих лучших мужей градских клятву-роту. Ибо Бог, хоть и Бог, но сам будь не плох… Пусть целуют крест в верности нам и братцу нашему Олегу прямо здесь, у смертного одра батюшки нашего. — И указал взглядом на золотой нательный крест матушки. — Пусть целуют. Так, думаю, надежнее будет. Меньше останется соблазну клятву нарушить.

Матушка бросила несколько удивленный взгляд на Игоря, возможно, поражаясь его неотроческой уже сметке. Но тут же сняла с себя золотой нательный крест и, передавая его Антонию, приказала привести к присяге всех бояр и дружинников.

— Обойди, святитель, бояр с моим крестом нательным, пусть присягнут в верности через крестное целование. — И первой поцеловала крест, подавая пример. — Клянусь в верности детям моим, сынам Святослава Ольговича, Олегу, Игорю и Всеволоду, князьям черниговским.

— Княгиня, — смутился Антоний, даже его черные маслянистые глазки, словно это не глазки, а черные маслины греческие на просторном блюдце, забегали туда-сюда, — при покойнике-то?.. У смертного одра?.. Как-то нехорошо… Не по христианки…

— Вот именно, при покойнике, — стала настаивать княгиня, не любившая, когда ей перечили. — Пока тело князя нашего на смертном одре не остыло, пока память о нем жива и горячит сердца мужей черниговских. Или ты, святый отче, противное что имеешь?..

Прошло столько лет, а Всеволод помнил, как во время этих слов очи матушки-княгини Марии Петриловны сузились в гневном прищуре до узких грозных щелочек, похлестче, чем у самих половецких ханов, сразу же проявив в ней нрав гордой новгородки.

— Что ты, что ты… — схватился за крест княгини Антоний, покраснев пуще прежнего и засуетившись. — Ни в коем разе! Ни в коем разе…

Взяв крест, стал поочередно подносить к устам бояр.

— Целуйте, мужи, крест в верности княгине нашей и ее детям, — зачастил грубоватой скороговоркой. — А кто нарушит клятву, тот проклят будет во веки веков! Да постигнет того кара Господняя!..

С этими же словами обошел всех дружинников и гридней с отроками, находившимися в княжеской опочивальне. Только черный люд из теремной прислуги был обойден крестным целованием — не по Сеньке шапка им крест честной целовать. И так от княгини никуда не денутся, если сама не пожелает отпустить, а потому должны быть ей и ее сыновьям верными до скончания дней своих.

Первым, как и следовало, крест поцеловал седовласый, сивобородый, со шрамом на правой щеке воевода Ратибор — старый друг и соратник Святослава Ольговича. А за ним отпрыски Чурилы да Ставра — бояре старших черниговских родов, осевших здесь чуть ли не со времен Олега Вещего. Обойдя всех, приложился губами к кресту и сам Антоний, прежде чем отдать его княгине.

— Вот и хорошо, — молвила тихо княгиня. — Теперь можно и о домовине для покойного князя побеспокоиться. Эй, — подозвала она попавшегося ей на глаза теремного челядинца, — позови старшину плотников градских: пусть с дружиной своей домовиной для князя займется.

Поклонившись, челядинец поспешил исполнить распоряжение княгини. А она стала отдавать указания о подготовке места под гроб князя Святослава в храме Спасо-Преображенского монастыря, рядом с его родителем — Олегом Святославичем.

Не знали ни овдовевшая княгиня, ни осиротевшие княжичи, ни верный их роду воевода Ратибор, ни ближайшие бояре, ни дружинники, присягнувшие на верность роду Святослава Ольговича, что хитрый грек Антоний, предвидя скорую кончину князя, еще поутру тайно послал верного ему монашка в Новгород Северский с грамоткой. Забыл прехитрый грек и про свой сан, и про прежнюю дружбу и хлеб-соль со Святославом. Извещая братьев Всеволодовичей о предсмертном состоянии черниговского князя, писал: «Княгиня с меньшими княжичами в горестном состоянии. А Олега Святославича нет. Он с дружиной в Курске. И ничего еще не знает. Спешите в Чернигов. Найдете богатства несметные».

Святослав Ольгович покинул сей бренный мир пятнадцатого февраля 1164 года по рождеству Христову, а восемнадцатого со стороны Путивльских ворот в град на взмыленных лошадях въезжал Олег Святославич Курский с малой числом курской дружиной.

— Что же ты, чадо милое, Олег Святославич, мало воев с собой привел?! — едва оставшись с ним наедине, упрекнула княгиня Олега, доводившегося ей пасынком, ибо рожден он был от половчанки Аеповны, первой супруги Святослава. — Не мог поболе что ли из Курска захватить?.. Знаю, там воев всегда было достаточно… да и ратоборцы они известные.

— Так спешил же, матушка-княгиня… — удивился князь курский таким напористым вопросам со стороны Марии Петриловны, больше похожим на упрек ему и уязвление его княжеской чести. Не успел передохнуть, оклематься с дороги — и на тебе… упреки. — Взял тех, что под рукой были, на конь — да и к вам! Да и зачем много? Свершить погребение батюшки со всеми приличествующими ему почестями моих воев вполне хватит. Да и ваших, черниговских, как заметил уже, немало пребывает… в здравии.

— Ты это серьезно? — Полыхнула княгиня зеленым пламенем своих великих и красивых, несмотря на годы, очей. — Или только несмышленышем малолетним да дурнем деревенским прикидываешься?..

— Что — серьезно? — не понял курский князь новых упреков княгини, и от этого непонимания начиная раздражаться. — Что серьезно, матушка-княгиня?

Когда Олегу шел только четвертый годок от роду, Святослав Ольгович, отец его, будучи новгородским князем, влюбился в новгородскую красавицу Марию, дочь посадника Петрилы Микулича, незадолго до этого погибшего в сражении с войсками Юрия Долгорукого у Ждани-горы. Очи этой новгородки были сравнимы разве с зеленью трав луговых да гладью озер лесных — такие же чарующе-колдовские, как у речных русалок. И бездонные-бездонные… А волосы — со снопом спелых колосьев — золотые да пышные.

Тогда ей шел семнадцатый годок, и она была уже замужем за новгородским сотником Твердилой Лучком. Но замужество Марии нисколько не смутило почти сорокапятилетнего князя, как и не смутило его наличие собственной жены.

По научению ли Святослава или без оного, но Твердила вскоре пал в одной их схваток, коих было множество в те дни между княжескими дружинниками и новгородцами-бузатерами. А супруга князя, Елена Аеповна, мать Олега и Елены-Милославы, после рождения Олега ставшая вдруг бесплодной, поплакав и приготовившись идти в монастырь, уступила ложе пока что новой наложнице Марии.

Красотой ли своей русалочной околдовала вдовая красавица князя или еще чем взяла, трудно сказать, но вскоре он заговорил о женитьбе на ней. Епископ Нифонт, поддерживая возмущающихся родственников убитого Твердилы, воспротивился их венчанию. Но Святослав не расстроился: призвав к себе своего попа Спиридона, приказал обвенчать их. И услужливый поп, несмотря на запрет святителя, обвенчал их в церкви святого Николая Угодника.

Так Мария Петриловна в свои семнадцать лет стала княгиней, а княжич Олег после скорой смерти в монастыре родной матушки, которую он, по правде сказать, почти не помнил по малости лет, стал ее пасынком.

Отношения между Олегом и Марией Петриловной поначалу были, как и полагается отношениями сына к матери. Но со временем разница в четырнадцать лет, существовавшая между ними и определявшая старшинство, стала сглаживаться. Потому уже к 1150 году по рождеству Христову, когда Олегу перевалило за семнадцать лет, а мачехе — за тридцать, и при этом Олег ростом обогнал ее на целую голову, он в ней уже не видел «матушку».

Зато, возможно, неожиданно для самого себя, стал замечать красивую женку, подолгу заглядываясь на нее, заставляя княгиню то стеснительно краснеть и задумываться, то лукаво улыбаться, искрясь изумрудным взором. Возможно, Святослав Ольгович что-то почувствовал в этих переменах, так как Олег вскоре оказался женатым на дочери Юрия Владимировича Суздальского Елене.

Княгиня же Мария Петриловна вскоре вновь стала непраздна, да и одарила Святослава вторым сыном, а Олега — братиком Игорем. А еще через два с небольшим года появился и Всеволод — третий сын Святослава Ольговича Северского и второй брат Олега Святославича.

Однако тут, несмотря на то, что Елена Юрьевна, будучи худосочной и болезненной, одарить Олега их собственным дитятей долго не могла — Бог, видно, того не желал — Олег Святославич с прежним юношеским задором, а, возможно, чего греха таить, и вожделением, на мачеху уже не поглядывал. Поостыл, посолиднел. Но относился к ней с почтением — княгиня же, супруга родителя…

В 1158 году, во время замятни с дядей Изяславом Давыдовичем, боровшимся с Мономашичами за киевский престол, Олег Святославич был направлен отцом в порубежный с Дикой Степью Курск, на удел. Приходилось не только властвовать, но и оберегать стольный град свой и прочие города да веси, входившие в Курское княжество. Оберегать как от половецких набегов, так и от посягательств недругов родителя. А таковых на Святой Руси, к сожалению, также хватало. Взять, к примеру, того же Изяслава Давыдовича — того и жди подвоха. Коли не сам, так его супротивники…

Кроме того, приходилось и самому курскую дружину в Степь водить — полон русский освобождать, да и добычей, чего греха таить, подразжиться. Все тогда так жили…

За всем этим детские чувства к княгине, как к матери, давно прошли, ушло на нет и ее возрастное превосходство, но уважение к ней, как супруге отца, осталось. Поэтому Олег Святославич, князь курский, которому шел тридцать второй год, и старался сдержать все нарастающее раздражение. А как было не раздражаться: он — давно князь, государь в своем уделе, женат, собственных деток имеет, а с ним какими-то загадками да увещеваниями говорят. Что за игра в кошки-мышки?.. Не кроется ли тут какая-либо поруха его княжеской чести и доблести…

— Что — серьезно? — повторил Олег. — В чем дело, матушка-княгиня? — тут же с недоумением переспросил он. — Чем это я провинился перед батюшкой или перед тобой, что увещеваешь. Не успел передохнуть — а дорога, скажу тебе, была не скатерть: метели так снегом занесли, что на конях едва пробрались — как ты тут с упреками, намеками да недоговорками какими-то…

— А я, Олег, свет-Святославич, речь к тому веду, что ждала тебя с большим воинством, — смерив пасынка чуть ли не гневным взглядом, стала говорить теперь без обиняков черниговская княгиня. — Чтобы отчий престол за тобой да братьями твоими меньшими оставить, — пояснила она с укоризной. — Теперь, надо думать, понятно?..

— Теперь понятно, — потянулся пятерней десницы к макушке слегка озадаченный курский князь. — Теперь-то все понятно, — повторил он, протягивая как в песне слова.

— То-то же, — оживилась княгиня. — А разве тебе мой посыльный не сказал, чтобы дружину вел? Да как можно большую…

— Что-то, припоминается, говорил. Да, видно, я так был расстроен вестью о кончине батюшки, что в толк всего не взял. Понял лишь одно — надо поспешать. Вот и поспешил, даже супругу не взял. Отдельно теперь с санным обозом да еще малой частью курской дружины плетется.

— Теперь ты знаешь все, — молвила княгиня. — Как думаешь защищать град и стол от Всеволодовичей? Они первыми за столом княжеским потянутся. Впрочем, и другие, возможно, найдутся — Черниговское княжество одно из лучших на Святой Руси. Всяк им хочет пользоваться. Битве, надо полагать, быть долгой и суровой…

— От всех прочих, — нахмурился Олег, став вдруг так схожим с покойным батюшкой в минуты гнева, что Мария Петриловна невольно отшатнулась от него, — град стану защищать до последнего дыхания. А с большой ли, с малой ли дружиной — то без разницы… Но вот с братьями Всеволодовичами ратоборствовать да кровь проливать даже из-за черниговского стола не буду. Непростительный грех — родную кровь проливать! К тому же они, если быть честным перед самим собой и перед Богом, больше прав на этот стол имеют, чем я. Да, да, — поспешил он подкрепить слова короткими утверждениями, видя, как меняется в лице вдовая княгиня. — Отец их, Всеволод Ольгович, постарше батюшки нашего был и град Чернигов за собой держал, пока великим князем, государем всей земли Русской не стал. Так-то…

— Ишь ты, подишь ты!.. — Совсем как простолюдинка подбоченилась княгиня, вновь обретя уверенность в собственной правоте и обдав Олега Святославича холодным пламенем своих очей. — Какие мы честные да богобоязненные! Забыл разве, как сам Всеволод Ольгович дядю своего Ярослава этого стола лишил? А?!

— Не забыл. Только Бог ему судья, княгиня. С двоюродными братьями ратоборствовать не стану. Не стану виновником в пролитии братской крови. А вот если Святослав Всеволодович, как самый старший в нашем роду Ольговичей, узнав, что стол уже занят, смирится с тем и не позарится на него, то престолу этому я буду рад. Чего греха скрывать: Чернигов и Черниговское княжество — лакомый кусок для многих. И для меня тоже. Но только без крови, — повторил он твердо. — Без крови и братоубийства! Так батюшка при жизни нам всем завещал. Буду верен его завету. Не пролью братской крови…

— Эх, ты… благородный рыцарь короля Артура, — покачала презрительно княгиня главой, неизвестно откуда прознавшая о Круглом Столе короля Артура и его рыцарях — разве что из сказов вечно всезнающих седовласых гусляров русских. — Ну, проявляй, проявляй благородство… Сам останешься без стола и братьев его лишишь! Спасибо ведь никто не скажет…

— Все в руках Господних, — отозвался тихо Олег, также слышавший о короле англосаксов Артуре и доблестных рыцарях Круглого Стола в далекой Англии, а потому и не удивившийся реплике княгини. Впрочем, и не столь далекой стороны-страны, раз князь Владимир Мономах — похититель великого киевского престола у их деда Олега Святославича — был женат на дочери английского короля Гарольда Гите. — Но говорю: братской крови не пролью. Греха на душу не возьму!

— Заладил: грех да грех… — серчала княгиня. — А я тебе скажу, хоть грех, по русской присказке, и не уложишь в орех, только все грешны… Лишь один Бог без греха.

Олег промолчал, так как дальше пререкаться с мачехой не хотелось, и молча удалился в опочивальню покойного батюшки, чтобы поразмыслить наедине.

Игорь и Всеволод в разговоре не участвовали — не доросли еще до столь важных дел. Но когда услышали от матушки о слове Олега Святославича, опечалились — не хотелось лишаться града Чернигова, к которому уже привыкли, считая своим родным городом. Однако Олегу ни слова, ни полслова противного не сказали. Знали: теперь старший брат — им в место отца. А отцу не перечат…

Не успел пройти и день после прибытия в Чернигов Олега Курского, не успели курские и черниговские ратные люди занять отведенные им места на стенах детинца, как под стены града пришли дружины Всеволодовичей. Куда большие числом, чем приведенная Олегом: видимо, по градам и весям собирали, оттого и задержались. Однако на приступ с ходу не пошли, стрел из луков в сторону града не пускали, пороков и нарядов для метания по стенам града камней не подвозили, а, гомоня, даже порой перебраниваясь меж собой, но беззлобно, чтобы, по-видимому, таким пустячком согреться, стали станом в поле напротив главных врат. Потом, выпрягши лошадей, из санного обоза образовали что-то подобное небольшой крепостицы. Это, чтобы не быть застигнутыми врасплох при неожиданной вылазке черниговцев.

Укрепленный стан из дровней в зимнюю пору и дрог в летнюю — обычный порядок русских ратей при походе и осаде городов противника. Нередко такие укрепления за их подвижность называли перекати-поле или гуляй-поле. Возможно, сравнивая со степной травой того же названия, в осеннюю и зимнюю малоснежную пору кочующей, оторвавшись от своих корней, с места на место по степным просторам. За ней и упрятались, расставив шатры и разведя костры для обогрева ратников и варева снеди.

— Хотят взять измором, — понаблюдав вместе с Олегом и воеводой за действиями Всеволодовичей и их дружин через бойницу воротной башни, поделилась вслух догадкой княгиня. — Только шиш что у них выйдет: запасов в граде не то что до весны, до лета красного хватит…

— Или поджидают новых воев… — предположил осторожно воевода Ратибор, только что расставивший последних воев по всей городской стене.

От быстрой ходьбы и груза лет дышал тяжело, с продыхом. Усы и борода подернуты инеем. Каждое слово сопровождается облачком пара.

— Поднакопят сил, подвезут пороков, чтобы бить по стенам, — да и пойдут на слом! Тогда держись — людишек-то маловато!..

Воевода хотел было добавить еще, что следовало бы, пока северские вои после немалого перехода уставшие и плохо уряженные, сделать вылазку из града да напасть на них самим, но, ведая о настрое курского князя уладить дело миром, сдержал себя, ограничившись тем, что уже молвил.

— Нет, не пойдут, — заметил мрачно Олег Святославич. — Не с руки им град зимой жечь, если стола желают. Не нужны им головешки горелые да горожане мертвые после слома — им стол нужен и народ черный, тягловый. Пожалуй, переговоры вот-вот начнут…

Теперь облачка пара заметались у его лица. Хоть за толстыми стенами башни и не так ветрено, как вне их, в чистом поле, но студено также.

— А пусть начинают, — подхватила княгиня. — Мы их с радостью поведем… Точнее, ты, князь Олег Святославич, поведешь, — тут же поправила себя она, как бы подчеркивая тем самым первенство и главенство курского князя. — На холоде день, другой простоят, ноги руки поморозят, глядишь, домой в тепло поманит… Холод, как и голод, не мать и даже не тетка… Вон как студит, — зябко поеживаясь, кивнула главой на клубы пара, — слово не успеешь молвить — на лету в изморозь превращается…

Если князь Олег и воевода Ратибор были в боевой справе, прикрываемой сверху добротными шубами, чтобы железо не так холодило тело, и в меховых шапках-треухах вместо шеломов, то княгиня — в своей обычной зимней одежде и темном теплом плате, надежно укрывавшем ее главу и шею.

— Пусть начинают, — соглашаясь с княгиней, продолжил князь Олег. — Лучше вести речи, чем молчать во время сечи. Мы не супостаты, чтобы лить кровь брата.

«Ишь ты, как замысловато Олег речь молвил, — усмехнулась про себя с долей грусти, а то и скрытого негодования, княгиня. — Поди, не хуже гусляра Бояна, обитавшего когда-то при черниговском князе Святославе и сыне его Олеге… Ему бы не князем быть, а гусляром… не с мечом у пояса хаживать, а с гуслями, раз пролития крови боится».

— Во-первых, нам есть, что сказать Святославу Всеволодовичу, — продолжал между тем Олег, — по правам на черниговский стол: ведь посадил меня на него сам батюшка. Если бы он желал видеть на нем Всеволодовича, то призвал бы его… А раз не призвал, то стол по праву мой… Во-вторых, ты, княгиня, права: холод хоть и не тать, но живот может отнять. Тут шатры да костры вряд ли спасут. Недаром черный люд бает, что во Власьевские морозы из очей одни слезы. Пока Власий зиме рог сшибет, зима многих хладом зашибет.

«Боян, чистый Боян, — вновь усмехнулась про себя княгиня. — Вон как бает…Ему бы не баять, а дружину да люд городской к сечи готовить… Эх, горе, а не князь — крови ишь боится. Всеволодовичи, чай, не убоятся… С другой стороны — и не трус, — тут же поправляла она себя справедливости ради. — Был бы трус, то куда бы ни шло… Не трус же. Лет пять тому назад с малой дружиной орду хана Сунтуза разбил, зарубив в честном поединке и самого хана. Говорят, и орда была немалой, да и хан воин был отменный… Не трус, нет, не трус, — размышляла княгиня. — Скорее глупец. Да, — пришла она к заключению, — не трус, а глупец».

Однако Всеволодовичи проливать кровь тоже не спешили. Старшой, Святослав Всеволодович, помотавшись со стрыем, ныне покойным Святославом Ольговичем, после смерти собственного батюшки по чужим весям да градам, еще помнил, как горек хлеб изгоя и как переменчиво воинское счастье. Посему не торопился. Управившись со станом, перекоротав первую ночь в шатре, куда были принесены жаровни с углями, утром следующего дня приказал призвать к себе бирюча, чтобы тот, подойдя ближе к стенам града, прокричал о вызове князя Олега на переговоры.

Бирюч наказ выполнил. Из града ответили, что князь Олег Святославич будет думать со боярами.

— Решили кота за хвост потянуть, — усмехнулся Святослав Всеволодович, обращаясь к брату Ярославу после полученного ответа. — Пусть тянут. Времени у нас достаточно, спешить нам некуда…

— Времени много, — отозвался Ярослав без особого восторга, поеживаясь от холода, пробравшегося в шатер и пробиравшего до костей, — а стужи, брат, еще больше. А вдруг завьюжит да морозы ударят… Тогда как? Не пропадем ли в поле?..

Ярослав был почти ровесник Олегу Курскому, всего лишь несколькими годами млаже. А вот моложе своего брата Святослава был на целых семь лет. Если Святослав Всеволодович за свой век успел побывать не в одной сечи, познав как хмельную радость побед, так и горечь поражений, то Ярослав, прячась за спину брата, многого избежал. Он не был неженкой, но и безрассудным сорвиголовой не бывал. В сечи не стремился, зато хитростью и лукавством был не обделен. Если что и объединяло обоих Всеволодовичей, то дородность тела, доставшаяся от отца, большие, слегка на выкате, черные очи, да нос с горбинкой. Про таких, как Ярослав, говаривали: «нос с горбинкой — душа с хитринкой».

— Бог не выдаст — свинья не съест, — последовал ответ Святослава. — Ты не помнишь — тогда еще совсем мальцом был — а мы со стрыем Святославом Ольговичем, царство ему небесное, — перекрестился небрежно, — не в такой холод да мороз по лесам от Изяслава Мстиславича, моего вуя, скрывались. Ничего — выдюжили, как видишь! А эта зима той не чета, да и на убыль уже идет… Выдюжим! Главное, что Олег сечи не жаждет… А не будет сечи — воинов можно по избам смердов на постой определить, чтобы не мерзли попусту. А за градом малой дружиной надзирать, меняя ее почаще. Так-то.

— Откуда ведаешь, что сечи не будет? Неужели сорока на хвосте принесла? — Был недоверчив Ярослав.

— Сорока не сорока… но догадываюсь, — не стал вдаваться в подробности Святослав Всеволодович.

Сколь долго тянулись бы переговоры, сколь долго Святослав Всеволодович с братом осаждали бы град, не идя на приступ, а Олег Курский бы отсиживался за стенами града, не выходя в поле, трудно сказать. Но случай или же Божий помысел ускорил дело. Наконец-то из Курска прибыл обоз с княгиней Олега, Еленой Юрьевной, о котором князь курский за хлопотами как-то подзабыл. Обоз прибыл и, конечно же, угодил прямо в руки Всеволодовичам, точнее, в руки его ратников, следивших за тем, чтобы ни из города никто не ушел, ни в город не вошел.

Всеволодовичи, пленив Елену Юрьевну, как и стоило ожидать, не замедлили уведомить о том Олега через своих глашатаев. Мало того, плененную княгиню Елену черниговцам да курчанам на обозрение представили: полюбуйтесь, мол, княгинюшкой Олеговой.

— Что станем делать? — Собрал Олег совет. — Негоже моей супружнице быть в полоне. Срамно…

— Знамо, негоже, — согласились все, кроме разве что вдовой княгини.

— И как быть?.. — задал Олег Святославич очередной вопрос думцам.

Но те промолчали: никому не хотелось брякнуть что-нибудь невпопад. Мялись, хмуро переглядывались, не решались, надеясь, что кто-то другой и молвит слово.

— А что с ней станется, — первой отозвалась, нарушив молчание, княгиня Мария Петриловна. — Ну, подержат, подержат да и отпустят… Не обесчестят же. Мало ли подобного на Руси прежде бывало?..

Что и говорить, примеров хватало, и Олег о них знал. Однако они не успокаивали, и он молвил раздраженно:

— Может, и не обесчестят, но мне-то каково? Мне-то каково?… Стыд и срам… К тому же непраздна княгиня-то…

— Ну, не менять же женку на княжеский стол, — держалась своего Мария Петриловна при молчании воеводы и епископа Антония, приглашенных на думу. — Продолжим переговоры, поторгуемся…

— Поторгуемся… — поперечил-передразнил черниговскую княгиню курский князь, словно забыв, что они не вдвоем, а на думе. — Не дай Бог с тобой такое вот… Тогда тоже бы — поторгуемся… или как?

— И, мила-а-й, — усмехнулась Мария Петриловна покровительственно, словно не князю, а младню, — куда как хуже бывало. Помнится, в Новгороде буйном с батюшкой твоим, моим мужем, и под стрелами бывать приходилось, и из монастыря из-под стражи бежать… И по землице ужом ползти, и на комоне скакать. Но, как видишь, жива… Можешь потрогать, если не веришь! — Явно подтрунивала она над князем-пасынком. — Потому сказ мой таков: не дрейфь, тяни переговоры. Удача — баба норовистая: то ликом улыбнется, то задом повернется… Сегодня она подмигнула Всеволодовичам — те радуются, а завтра, глядишь, и нам моргнет — и мы порадуемся.

— Пока что-то все Всеволодовичам подмаргивает, — мрачно констатировал Олег. — А переговоры, что ни говори, вести надо. Только кому?..

— А направь, князь, меня послом, — вставил слово святитель Антоний. — Так поведу дело, что Всеволодовичи и супругу твою освободят, и от стола черниговского откажутся. Где надо — к совести взову, где надо — о любви братской напомню, а где надо — и божьей карой припугну…

— А по сану ли тебе такое, преподобный отче? — разгладил морщины лика своего Олег. — Виданное ли дело духовным да в мирские дела…

— По сану и по чину. Мирить мирян — первая заповедь всех отцов Христовой церкви, — раскраснелся ликом Антоний, даже засопел пуще прежнего; видать, от усердия. — Сам блаженный Феодосий Печерский быть примиренцем у князей не считал зазорным. А мы лишь по стопам его пойдем. Да и в бытность которы между твоим батюшкой, царство ему Небесное, — перекрестился святитель, — и великим князем Изяславом Мстиславичем, ныне также покойным, — вновь перекрестился он, — духовные отцы не единожды выступали послами и примирителями.

— Тогда, как говорится, с Богом!

— С Богом! — напутствовала Антония и княгиня. — И пусть Всевышний не оставит нас своим попечением.

Знать бы им, что Антоний не только супругу Олега из плена не освободит, не только переговоры в пользу князя Олега не поведет, но и сам, переметнувшись на сторону Всеволодовичей, станет их еще больше подталкивать на противостояние. А еще, что печальнее, призовет к себе весь черниговский клир, чтобы горожане, оставшись без священников, зароптали да и откачнулись от князя Олега. Знать бы… Да не дано простым смертным в будущее заглядывать!

И пришлось князю Олегу не затягивать переговоры, а и ускорять их, идя на все новые и новые уступки двоюродным братьям. Вот и оказался он, в конце концов, без черниговского стола, довольствуясь только новгород-северским да курским.

Пообещали Всеволодовичи ему выделить для Игоря и Всеволода уделы из земли Черниговской, однако, овладев черниговским престолом, сразу же «забыли» про все свои обещания. Недаром же на Руси говорится: «Как ног у змеи, так концов у обмана не найти».

Пришлось Олегу, теперь уже князю северскому, нарезать уделы меньшим братьям из своего княжества: Игорю — Путивль, а Всеволоду — Курск порубежный на Семи-реке да Трубчевск среди лесов на Десне.

Что и осталось от тех переговоров с Всеволодовичами у Святославичей, так это глухая обида на них да еще меч у Всеволода, подаренный ему «на радостях» Святославом Всеволодовичем. Меч, конечно, подарок знатный, но не придется он по душе Всеволоду и будет долго праздно висеть на одной из стен Трубчевского детинца, являя собой напоминание не только о смерти батюшки, но и о слабости человеческого духа перед жаждой власти, жадностью и алчностью.