Меч князя Буй-тура

ГЛАВА ПЯТАЯ

Майор Реутов в понедельник пришел на работу, как и положено руководителю его звена, на полчаса раньше начала рабочего дня. Зашел в дежурку. Поздоровавшись, молча выслушал доклад оперативного дежурного, просмотрел сводку происшествий по городу, отписал материалы на исполнение. Потом поднялся в свой кабинет, расположенный, как и кабинет начальника отдела, на втором этаже. Открыл, проветривая помещение, створки окна, вместе с не очень-то свежим воздухам впуская шум улицы: урчание моторов, визг тормозов, перестук трамвайных колес по рельсам, особенно громко на стыках. Здание первого отдела милиции стояло рядом с трамвайными путями, соединяющими Казацкую с Барнышовкой, Стрелецкой и улицей Литовской.

«Хотя бы забор, что ли поставили, как у соседей комитетчиков, — отреагировал он с раздражением на уличный шум. — У них шума постороннего, пожалуй, куда меньше… за забором то».

На улице Добролюбова, где находился первый отдел городской милиции, располагалось и добротное массивное кирпичное здание УФСБ — Управления Федеральной службы безопасности по Курской области. Правда, через два квартала. И было ли там шумно или же нет, Реутов не знал, да и не мог знать. Комитетчики, или эфэсбэшники по новым временам, его к себе, слава богу, не приглашали. Если им нужно было о чем-то переговорить по смежным проблемам, то встречались либо на его территории, либо на нейтральной.

Настроение было ни к черту. С супругой не помирился, раскрыть преступление в областном краеведческом музее «по горячим следам», несмотря на предпринимаемые им и сотрудниками отдела меры, не удалось; выходные дни были бездарно ухлопаны. Голова как болела, так и болит, правда, уже от забот, связанных с разбоем. И начало новой недели не предвещало ничего хорошего: вот-вот начнутся звонки из руководящих кабинетов с одним и тем же вопросом: «Почему до сих пор не раскрыто преступление?» Словно раскрыть неочевидное преступление — это стать за токарный станок и выточить деталь по заданным параметрам. У токаря с железяками и то не всегда получается, порой и брак бывает… А тут дело с тончайшей материей — человеческой психологией, клубком всевозможных отношений, из которого торчит не один конец нити, чтобы, дернув за него, размотать и раскрыть, а множество. И неизвестно, за какой потянуть… Какой приведет к пустышке, а какой хоть к какому-то положительному результату, пусть даже промежуточному.

Это в телесериалах про ментов все делается быстро и четко — за час и убийство раскрывается, и члены организованного преступного сообщества во всем тяжком сознаются. Но жизнь не телесериал. И хотя какой-то криминалист сказал, что не бывает нераскрываемых преступлений, а есть сыскари и следаки, которые не умеют их раскрывать, это далеко от реалий. Возможно, что теоретически и так… Но поставить бы этого умника в условия реальной жизни, когда выходные дни — и никакого руководства в конторах и конторках не отыскать. А без указаний своего руководства ни один работник, даже если конторка или офис работает, никакой справки не даст. Вот попытались было взять «по горячим следам» видеозаписи с камер наружного наблюдения, чтобы, значит, проанализировать — да не тут-то было. «Без разрешения руководства не дадим!» — везде один ответ.

И ничего не поделаешь — демократия, свобода предпринимательства, конфиденциальность коммерческой деятельности и так далее и тому подобное. Это вам не приснопамятные тридцатые годы прошлого столетия, когда опер НКВД ногой открывал любые двери, и все спешили оказать ему помощь, чтобы, ни дай Бог, не оказаться там, где Макар и телят не пас. Так-то…

То же самое и с операторами сотовой связи. «Давайте официальный запрос — через десять суток получите ответ».

Какие, к чертям собачьим, десять суток, когда информация нужна сейчас, сию минуту, сию секунду. А через десять суток она, возможно, настолько устареет, что проку с нее для сыщиков уже не будет. Возможно, следакам и пригодится, как одно из косвенных доказательств, но это следакам… Опера не следаки — им протухший товар уже ни к чему, им все надо с пылу, с жару, чтобы пальчики обжигало.

Да и кадры самих сыскарей, мягко говоря, желают быть лучше. Так называемая «демократия» и здесь отложила свой отпечаток: если в годы Советской власти милиционеры прежде думали «о Родине», о службе и лишь потом «о себе», то теперь менталитет служивых резко изменился: глядя на высшие эшелоны власть предержащих, стали больше промышлять о себе любимых. Да и грех их за это упрекать, если девиз нового времени «умей жить!». За год личный состав уголовного розыска, как, впрочем, и участковых уполномоченных, чуть ли не полностью обновляется. Текучка огромная. Все ищут, где получше. Оно и понятно: рыба — где глубже, а человек — где лучше. А получше где? Где меньше работы и ответственности, но зарплата на порядок выше — в управленческих аппаратах. Там умей только с вышестоящим руководством ладить, контролировать да за горло других брать: «вынь да положь!» И будешь, как сыр в масле, кататься, даже если во лбу не семь пядей, а вполовину меньше. Потому-то «на земле», где надо вкалывать в поте лица от темна и до темна, и не задерживаются. Вот такой коленкор.

Еще в субботу был отработан жилой массив — два многоквартирных дома, расположенных напротив музея. Результат плачевный. Не нашлось дотошных стариков, страдающих бессонницей и оттого глазеющих в окна в сторону музея. Не было установлено и подростков, шатающихся ночной порой возле своего дома, которые могли бы дать хоть какую-то информацию. Не дал результатов и опрос ночных работников завода «Электроаппарат». Как всегда, никто ничего не видел и не слышал.

Сержант Петров после сложнейшей операции находился в реанимации и, по мнению врачей, еще долгое время будет «парить» между небом и землей, а если вернется на земную твердь, то еще не факт, что даст какие-либо показания. После ранений в голову довольно часто наступает амнезия. И дай Бог, чтобы амнезия была временной и краткой, а не на всю оставшуюся жизнь… Такое тоже бывает.

Во время осмотра места происшествия применялась служебная собака-овчарка. Но разве мог курский Мухтар взять след после того, как на месте происшествия прошло стадо бизонов в лице «ответственных работников УВД города и области, после которых остались целые облака всевозможных запахов одеколонов?.. Конечно, не мог. Что и оставалось ему, бедному курскому Мухтару, так, выбежав вместе со своим вожатым-кинологом из помещения музея, отметить ближайшее дерево, что он с видимым облегчением и сделал. А потом только преданно глядел на своего старшего собрата умными и все понимающими глазами.

Словом, за два истекших дня продвинуться вперед в раскрытии преступления не удалось. Что удалось, так это уломать прокуратуру не затягивать с возбуждением уголовного дела. Дежурный следователь прокуратуры, очень недовольный, что его «побеспокоили» в выходной день — «разве нельзя было потерпеть до понедельника» — возбудил по материалам, собранным милицией, дело и дал поручение уголовному розыску на поиск «лица, подлежащего привлечению в качестве обвиняемого». И, посчитав на этом свою роль исполненной полностью, укатил в родные пенаты, по-барски бросив: «В понедельник мой шеф кому-нибудь из наших следователей, возможно и мне, отпишет. Тогда и начнем взаимодействовать. А пока, извините. Сами занимайтесь. Поручение мною дано. Ищите».

Так что, куда ни кинь — сплошной клин.

Вынув из сейфа документы и разложив их перед собой на полированной поверхности стола, Реутов нажал кнопку оперативной связи с дежурной частью:

— Начальника розыска и всех оперов с центральной зоны ко мне! — Помедлив, дополнил: — И участковых этой зоны тоже… Да поживее!

Когда вызванные им сотрудники, оставив за дверьми кабинета разговоры, споры, шутки и прибаутки, так свойственные молодым представителям правоохранительных органов, а начальник уголовного розыска майор Ветров — крепкие словца, без которых он уже не мог обходиться, собрались и, присмирев, расселись у стола, Реутов, усмехнувшись и сверкнув сталью глаз, почти по-гоголевски произнес:

— Я пригласил вас, господа-товарищи, чтобы сообщить вам пренеприятнейшее известие…

Что поделать, любил, любил Реутов блеснуть знанием отечественной классики.

— …К нам едет ревизор, — тут же подхватил с некоторой долей ерничества Ветров, когда остальные состроили кислые мины.

— Не ревизор, а ревизоры, кстати, тоже едут, — чуть поморщившись, что его перебили, продолжил начальник КМ. — Но дело пока что не в них, а в том, что уже идет третий день, а мы все не можем раскрыть разбой. Все топчемся и топчемся на месте, почти ни на йоту не продвинувшись вперед. Должен предупредить — нам никто не позволит это преступление оставить в категории висяков! А потому, уважаемые коллеги, готовьтесь работать дни и ночи, без отдыха и выходных. До тех пор, пока не раскроем. Какие будут соображения?

Соображения, конечно, были, только каждый из собравшихся в кабинете начальника КМ предпочитал держать их при себе, хорошо зная, что в милиции, как нигде в иных учреждениях, любая инициатива наказуема. Сотрудники хмурились, искоса посматривали на засиженный мухами портрет Феликса Дзержинского, висевший за спиной начальника КМ, несмотря на новые демократические веяния в стране, где прежним героям, в том числе революционерам, таким как Дзержинский, уже места не было, и помалкивали. Так что молчание стало ответом Реутову на его последнюю фразу.

— Хорошо, — выдержав паузу, усмехнулся Реутов, — я ценю вашу гипертрофированную скромность. А потому спрошу каждого персонально. И начнем, пожалуй, со старшего опера. Так, каковы ваши соображения, товарищ капитан?

Капитан милиции с тихой для милиционера фамилией Шорохов встал.

— Да ты сиди, сиди… — сделал соответствующий жест рукой Реутов. — Можно и сидя довести свои соображения, если они есть, конечно. Мы поймем… до маразма еще не дожили, — пошутил жестко, на грани цинизма. — Хотя с такой работой и нашими успехами вполне возможно…

— Я по-прежнему считаю, что надо отрабатывать связи сержанта Петрова, — вновь усаживаясь на глухо скрипнувший стул, поделился «своими соображениями» старший оперуполномоченный. — И не только служебные и родственные, что нам в какой-то мере удалось за выходные дни, но и личные, возможно, любовные…

— Ты прямо, как моя жена, — перебил старшего опера Реутов, — где бы что ни случилось с мужиком, сразу же говорит: «Ищите любовницу»…

— Вот-вот, — тут же вклинился начальник уголовного розыска, пользуясь тем, что он не только самый «старый», но и самый опытный «волкодав», — пришла, значит, любимая к нему за сексуальными утехами, а он, находясь на государственной службе, весь поиздержался, поистрепался и не смог предоставить этих утех. Очень уж сложная да напряженная у овошников служба, особенно у тех, которые музеи охраняют — сон, как в песне, «дни и ночи». Видимо, от пересыпа его собственный «ствол» в брюках заржавел, с предохранителя не снимался, чтобы встать на боевую изготовку. Тогда она ему говорит: А давай, любимый, твоим табельным стволом попробуем меня ублажить». Сержант то ли сдуру, то ли от большого ума расстегнул кобуру и подал ей ПМ, на, мол, любимая, занимайся, а я посмотрю, что получится… Она взяла ствол — и бац, то ли не туда сунула, то ли не так сунула — подстрелила любимого из-за большой любви к нему. А чтобы хоть как-то компенсировать крушение сексуальных надежд, прихватила с собой из музея металлома кило так на десять. Не впустую же ей бить ноги туда-сюда…

Начальник уголовного розыска, конечно, ерничал, цинично представляя версию преступления, но в чем-то он был прав: не должен нормальный сотрудник милиции передавать свое табельное оружие в чужие руки. Не должен… Но мало ли было случаев, когда передавали, когда, забыв об осторожности, балуясь с оружием, подстреливали себя или убивали товарищей. Взять хотя бы случай по третьему отделу милиции, когда один опер прострелил ногу другому. Или такой, который случился в опорном пункте милиции поселка резинщиков, когда участковый уполномоченный, балуясь, пристрелил насмерть внештатного сотрудника. Да мало ли еще…

— Ну, Сан Саныч, — сократив имя и отчество начальника ОУР, прервал поток сарказма Реутов, — прямо сочинитель любовно-криминальных романов. С такими данными тебе не жуликов и убийц ловить, а детективы писать. Загнул так, что любой писатель-детективщик тебе позавидует. Если тебя вовремя не остановить, то и Данила Корецкого, и Николая Леонова, и Иванова с Рубиным — авторов знаменитых «Ментов» с улиц разбитых фонарей — за пояс заткнешь. Но если серьезно, то вижу, имеешь иную версию…

— Имею, — тут же отозвался Ветров. — Думаю, что преступника надо искать не только и не столько среди любовниц сержанта, но и среди лиц, ранее судимых за разбои и грабежи, за насильственные действия в отношении сотрудников милиции и кражи артефактов. Еще та, знаете, категория… А еще и среди приверженцев различных исторических клубов и объединений, где холодное оружие и всякие атрибуты средневековья стали модны. Фаны таких клубов, особенно если подвергнуты мистике, как наркоманы, пойдут на что угодно, лишь бы завладеть древним оружием. Этому оружию, насмотревшись всяких фильмов, они приписывают, черт знает, какие магические свойства.

— Верно, фанаты на все способны, — вроде бы соглашаясь с ним, произнес Реутов. — Но как ты объяснишь проникновение фаната на объект? Как?!

— Возможно, знакомый… — неуверенно начал Сан Саныч. — Да мало ли как! — добавил запальчиво. — В жизни такие чудеса случаются, что ахнешь.

— Только чудес нам и не доставало, — усмехнулся со злой иронией Реутов. — Но, как вижу, и твой расклад ситуации, вопреки твоим же утверждениям, указывает на наличие круга знакомых. А потому, участковые проводят дополнительный поквартирный обход: может, по прошествии времени, кто-то что-то да вспомнит… работают с судимыми и по известным связям потерпевшего. Все, можете идти, — отпустил блюстителей общественного порядка.

Участковые уполномоченные, зашумев отодвигаемыми стульями, гуськом тронулись к выходу из кабинета. Проводив их взглядом до двери, пока та не захлопнулась за последним, Реутов продолжил:

— Опера же приналягут на версии Шорохова и твою, Сан Саныч. А чтобы эти версии как следует отработать, необходимо установить операторов связи, услугами которых пользовался Петров — как сотовых, так и его домашнего стационара… На всякий случай.

— Не забыть и музейный вахтенный телефон, с которого он тоже мог звонить, — вставил Сан Саныч. — Да и станции «Скорой помощи»: вдруг да пытался кто-то вызвать потерпевшему медиков.

— Верно, — тут же отреагировал Реутов. — Вполне могли им воспользоваться в ночное время…

— В целях экономии, — ввернул вновь Ветров, по-видимому, не очень-то веря в им же выдвинутую версию.

Ну, не мог начальник уголовного розыска без оперского ухарства даже в такой серьезной ситуации. Так и подмывало его то словечко с подтекстом вставить, то «шпильку» подпустить — наших, мол, знай, да и сам не зевай. Порой это придавало остроту беседе, некоторую пикантность, порой, как в данный момент, раздражало. Не потому ли начальник криминальной милиции, к тому же исполняющий обязанности начальника отдела, язвительно заметил:

— Ты бы, Сан Саныч, вот так шустро, как меня перебиваешь, отношения с администрацией фирм сотовой связи наладил, чтобы не по десять суток ответы от них с распечатками соединений абонентов ждать, а в течение часа, как делается в седьмом отделе. Там и начальник розыска Дремов Алексей Иванович, и старший оперуполномоченный Косьминин Роман такие дела обстряпывают в течение тридцати минут, хоть в будничные дни, хоть в выходные. Косьминин первое место в области по раскрываемости хищений сотовых телефонов держит. Так что поучиться у них не мешает…

— Зато они к нам за помощью при установлении владельцев фирм и фирмушек обращаются, — тут же вывернулся Ветров. — Нельзя, товарищ майор, объять необъятное. Это еще Козьма Прутков полтора века тому назад сказал. А он в своих сентенциях мастер непревзойденный, любого за пояс заткнет. Ибо Прутков даже ныне, как Ленин, живее всех живых.

— Ну и калач же ты тертый, — усмехнулся, стирая до основания возникшее раздражение, Реутов. — Ни с какого боку тебя не зацепить… Может, тебе вместо меня ответ держать перед начальником городского УВД да и областного тоже?..

— Ну, уж нет! — Тут же отбоярился Ветров. — Богу — богово, кесарю — кесарево, а начальничье — начальнику.

— «…И от бабушки ушел, и от дедушки ушел», — увидев улыбку на лице начальника КМ, счел уместным пошутить и старший оперуполномоченный Шорохов.

— От выговора точно не уйдет вместе с тобой и… мной, если не раскроем разбой, — переходя опять на серьезный тон, продолжил Реутов. — Придется тебе, Сан Саныч, — тут же добавил он, — обратиться к коллеге Дремову, пусть пришлет Косьминина, чтобы не только распечатки получить, но и, возможно, некоторых абонентов на «прослушку» поставить. К тому же он и линию борьбы с хищением антиквариата ведет.

— А захотят ли? — послышалась неуверенность в голосе начальника розыска.

— Захотят. Я со своей стороны их начальника КМ Никифорова, Евгения Александровича, попрошу. Мы с ним старые знакомцы — не один пуд соли, работая операми в седьмом отделе милиции, съели.

Ветров хотел добавить, что не только пуд соли съели, но и не один литр водки выпили, однако, увидев холодный блеск в глазах начальника, вовремя прикусил язычок. Понял, что это бы Реутову точно не понравилось.

— Ты же, Сан Саныч, бери ноги в руки — и по секьюрити банков и Знаменского собора. Руководство служб теперь на месте — должны дать видеозаписи телекамер наружного наблюдения. Вместе потом проанализируем.

— Думаешь, что-нибудь полезное найдем?..

— Думаю, что да. Ты же сам сказал, что иногда случаются чудеса…

— Одно дело сказать, а другое поверить и увидеть…

— По крайней мере, эту версию отработаем, чтобы потом «не было мучительно больно», за бездарно потраченное время и упущенные возможности.

— Ты прямо как Павка Корчагин. Скажи еще: «… за бесцельно прожитые годы…»

— Что поделать… Признаюсь, не всегда я читал только уголовный кодекс да комментарии к нему — приходилось почитывать и кое-что иное. Особенно историческое. Правда, давно это было…

— Тогда, может быть, и о мече Буй-тура что-нибудь расскажешь.

— Нет, о мече Буй-тура не расскажу. Информации о нем мало имею, — чуть слукавил Реутов, который, если бы не случился разбой, то о мече курского князя Всеволода Святославича Буй-тура, героя «Слова о полку Игореве», вообще бы не знал. Не его эта сфера интересов. Не его. — Если интересуешься, то о нем, как мне кажется, может поведать специалист музея, Виталий Исаакович Склярик, — посоветовал подчиненному, перебрасывая стрелки, Реутов. — Он, кстати, обещал мне в субботу не только полный список похищенных предметов предоставить, но и цветные фотографии этих предметов — говорит, лично сам снимал — и заключение эксперта об их стоимости. Так что, в добавок к работе с охраной банков и прочим, еще и общение со Скляриком возьми на вооружение. Он и мужик — что надо, и спец в своем деле — что надо! А переживает-то как по поводу разбоя и хищения… страшно. Словно его личное, кровное похитили. Так и по убитым родственникам не переживают… Кстати, возможно, сможет подрассказать и о любителях старинного оружия и клубах современных рыцарей. Тебе подспорье в разработке твоей версии…

— Нам подспорье, — не удержался вновь от шпильки начальник розыска. — Я не жадный. Нам подспорье.

— Хорошо, — на этот раз не стал придираться Реутов к очередному выпаду Сан Саныча, ибо горбатого только могила исправит, — пусть нам. А теперь по коням — и улыбнись, удача, операм. Не отвернись от них.

Капитану милиции Косьминину Роману Вадимовичу, старшему оперуполномоченному уголовного розыска отдела милиции номер семь УВД по городу Курску, ехать в первый отдел на улицу Добролюбова, 21, совсем не хотелось. Своей собственной работы и на Черняховского, 2-а, хватало. А тут на тебе — иди на дядю попаши! Потом, если с его помощью раскроют преступление, то в списках на поощрение его фамилии, хоть под микроскоп рассматривай, не найдешь. А если не раскроют, то большую часть собственных неудач свалят опять же на него — чужую лошадь никто не жалеет, зато погонять все рады. Дай только волю.

Косьминин, дослужившийся уже до капитанского звания и являвшийся чуть ли не «старожилом» отделения уголовного розыска — текучка в отделении, как, впрочем, и в других службах, была высокой — мог позволить себе некоторые вольности, хотя бы пререкания с начальником розыска Дремовым, доведшим «до его сведения» необходимость командировки в первый отдел милиции.

— На хрена попу баян, когда у него кадило имеется, — было первой реакцией Косьминина. Причем самой мягкой из его богатого арсенала. — Пусть сами стараются. За меня мою работу никто не делает…

— Это не моя инициатива, так руководство отдела решило, — дипломатично заметил Дремов, сам большой мастер афоризмов, милицейских баек, вычурных жаргонизмов, крылатых фраз и крепких выражений. — Ты же у нас самый-самый… первый-первый… уже космических высот достигший, — тут же опалил он жаром своих черных циганистых глаз. — Вот и бросают тебя на прорыв… хоть с баяном, хоть с кадилом — мне до лампады все. Главное, что не с гранатой да под танк, как в сорок первом.

Косьминин, возможно, был не самым лучшим сотрудником в отделе, зато, точно, самым высоким. Надо полагать, именно за высокий рост да за звучную фамилию друзья опера приладили ему прозвище «Космос». Хотя фамилия его, скорее всего, возникла от словосочетания «Козьма Минин». Возможно, он был далеким потомком этого национального героя. Не исключено, что вначале детей да внуков, чтобы их отличить от других славных русичей, так и называли: «дети Козьмы Минина» или «внуки Козьмы Минина». Потом появились правнуки «Козьмы Минина» и так далее.

С веками звук «з» поистерся, подутратил прежнюю звонкость и стал произноситься глуше — «с». А два слова слились в единое — и появилась новая фамилия «Косьминины», обозначающая принадлежность ее носителей к роду героя, немало сделавшего вместе с князем Дмитрием Пожарским для освобождения Московской Руси от польско-литовской оккупации. Впрочем, сам Косьминин Роман, над этим задумывался мало — других дум хватало.

Опера, как и их антиподы из противоположного лагеря общественной жизни — жулики разных мастей и окрасов — своего существования без прозвищ не мыслили. Как говорится, с кем поведешься, от того и наберешься… Впрочем, роста своего Косьминин нисколько не стеснялся, ходил всегда прямо, и что такое сутулость — не знал и знать не желал. За полученное прозвище на коллег не обижался — у других «псевдонимы» были куда заковыристее и неудобоваримее. А тут, подумаешь, «Космос». Космос — он и в Африке космос.

Когда-то, в далеком уже, две тысячи втором году, он, как и многие его товарищи по «альма матер», после окончания Курского филиала Орловской высшей школы милиции впервые, возможно, немного робея, — как-то она сложится его милицейская судьба, — переступил порог отдела, а теперь был одним из ведущих оперативных сотрудников уголовного розыска. В отличие от своих коллег по сыскному ремеслу, начинавших карьеру с топтания «земли», так называемых зональников, он сразу же был определен на линейный участок борьбы с преступностью: на розыск лиц, занимающихся хищением мобильных телефонов — последствия технического прогресса — и похитителей антиквариата.

Да, технический прогресс на месте не стоял, но и криминал дремать не собирался: раз был спрос на чудо техники связи, то были и предложения. Закон рынка. Что же касается антиквариата, то с появлением частной собственности в рамках рыночной экономики образовались ломбарды, владельцы и обслуживающий персонал которых в частном порядке занялись скупкой антиквариата. А если есть спрос… то, совершенно верно, есть и предложение. Часто криминального характера. А чтобы хоть как-то криминал в этих сферах человеческой деятельности держать в узде, появились линии работы в оперативных службах правоохранительных органов. Вот на такую линию борьбы с преступностью и «бросили» в свое время Косьминина.

Иногда коллеги, зональные опера, дуреющие от наплыва различных преступлений, сыпавшихся на них, как из «рога изобилия», завидовали ему, работавшему по одной линии преступности и имевшему неплохие показатели раскрываемости. Впрочем, завидовали, возможно, не ему, человеку-сыскарю, а тому обстоятельству, что в раскрытии хищений «мобил» у него был надежный помощник в лице все того же технического прогресса. Напичканные электронными схемами «мобилы», даже находясь в чужих руках, «умудрялись» подавать «свой индивидуальный голос» матке — станции, к которой были «приписаны». Да, это так. Но и тут свои закавыки имелись. Сотовые станции, конечно, могли фиксировать по «имэям» и «симкам» своих разномастных «детенышей», несущих им ежечасно, ежеминутно, ежесекундно денежки, как пчелы мед, кормя владельцев и обслуживающий персонал, Только беда в том, что сотовые компании не входили в систему МВД, а, соответственно, не спешили делиться своей информацией с органами правопорядка. Кроме того, операторы сотовой связи — это тоже люди, и, как все люди, были со своими заморочками и «тараканами» в голове; люди, которым было глубоко плевать не только на потерпевших от рук воров и грабителей, но и на оперов со всеми их заботами и тревогами.

Вот и приходилось вертеться, как белка в колесе, особенно в первый год, чтобы ускорить процесс выслеживания похищенного аппарата. Потом, правда, Косьминин завел «нужные знакомства и связи» в фирмах сотовой связи — как в директорских кабинетах, так и в среде офисного персонала, обходясь, где обаятельной улыбкой, где букетом цветов, а где и коробкой конфет. Что поделаешь, Россия — не подмажешь, не поедешь. Зато потом никаких проблем в получении нужной информации.

Кто-то скажет: «Фи, давал взятку конфетами».

Косьминин мог бы ответить с чистой совестью, что коробка конфет не предмет дачи взятки — а катализатор, ускоряющий процессы служебной деятельности. Всего лишь. Да минус сотня рублей из его зарплаты. Но самое главное, что сам взяток не брал…

Впрочем, даже если удавалось не только отследить, но и обнаружить мобильный телефон, и изъять его у нового владельца, то не так-то просто было докопаться до похитителя. Новый владелец, если это был не сам грабитель, которого легко мог опознать «терпила», заявлял с ухмылкой, что «мобильник» он приобрел у неизвестного ему человека, не зная и не ведая, что «мобила» ворованная, а потому с него «взятки гладки».

Такому «добросовестному приобретателю» можно было верить или не верить, даже сколько угодно не верить, только поделать с ним было ничего нельзя. Не было весомых доказательств его преступной деятельности.

Поспорив для приличия с начальником розыска седьмого отдела милиции, поупражнявшись в словесной, полной острот и подначек, дуэли, вылив на него свое негативное отношение к командировке, Косьминин отправился в первый отдел. Ничего не поделаешь — служба есть служба… Хочешь, не хочешь, а надо подчиняться приказам и распоряжениям старших по должности.

В первом отделе встретили если не с распростертыми объятиями, то вполне радушно. Получив необходимые документы с официальным запросом о предоставлении таких-то и таких-то услуг, Косьминин двинулся к операторам сотовой и стационарной телефонной связи. А уже во второй половине дня он докладывал Реутову, что чаще всего телефонный контакт у потерпевшего Петрова был со Штучкиной Татьяной Юрьевной, 1988 года рождения, проживающей по адресу: город Курск, улица Парковая, дом 12, квартира…

— Кстати, — заметил Косьминин, передавая бумажные носители нужных сведений Реутову, — в ночь происшествия именно Штучкина звонила Петрову со своей «мобилы» на телефон музея. И, вообще, довольно часты ее ночные разговоры с вашим потерпевшим…

— Все?

— Нет, не все.

— Что еще?

— Сегодня, начиная с первой половины дня, наблюдается активный контакт Штучкиной с неким абонентом под номером… — Косьминин заглянул в свой блокнот — под номером…

— Кому принадлежит, выяснил?

— Обижаешь, начальник, — по киношному дурашливо пропел Косьминин. — Некой Луковицкой Александре Васильевне, — возвращаясь вновь к серьезному тону, окончил он. — Впрочем, данные о ее личности и месте работы среди бумаг, что я передал вам. Если по памяти, то, кажется, работает в редакции какой-то городской газеты… журналистом.

— Спасибо, — поблагодарил начальник КМ Косьминина, — теперь моим орлам с куриными перьями есть за что браться, есть за какую ниточку потянуть. Повезет — весь клубок размотают…

— «Спасибо» — оно, конечно, товарищ майор, слово веское и важное, а еще такое объемное, что в карман его не положишь и домой не принесешь. Мне бы, кроме «спасибо», товарищ майор, что-нибудь попроще и поскромнее, но в то же время поосязаемей… Например, премию в случае раскрытия преступления…

— Вижу, — усмехнулся Реутов, — ты из молодых да ранних! Впрочем, если помощь, оказанная тобой, окажет существенное влияние на раскрытие разбоя, и будет приказ о поощрении, то о тебе не забудем.

— Вот теперь и вам спасибо на добром слове, — лукаво улыбнулся Косьминин. — Разрешите отбыть восвояси? Дела ждут.

— Отбывай.

Первому отделу милиции Косьминин, выжатый, как лимон, по всем интересующим направлениям его деятельности, теперь был не нужен. Вполне хватало собственных сил, чтобы начать раскручивать тяжелый маховик оперативно-следственных мероприятий, получивший существенную зацепку. До сей поры этот маховик работал неравномерно, с дерганиями и остановками, с пробуксовкой и пустым, не имевшим КПД, движением.

Вам приходилось наблюдать, как в заболоченной местности буксует гусеничный трактор или бронетранспортер? Нет? Тогда постараемся объяснить как можно популярнее. Так вот, огромная машина, имеющая в своем чреве сотни лошадиных сил, предназначенная для буксировки многотонных агрегатов, придуманная сотнями умнейших инженерно-изобретательных мозгов, попав вдруг в топь или илистую грязь, забуксовав, останавливается, превращается в беспомощную груду металла. Ее гусеницы по-прежнему вращаются, скользя по жиже, разбрасывая эту жижу, но сама махина — ни туда и ни сюда.

Но стоит хотя бы одной гусенице, хотя бы одним своим траком, «нащупать» плотный грунт, какую-либо твердь, как начинается подвижка всей махины — и через минуту этому трактору или бронетранспортеру опять нет удержу. Пошел подминать под себя километры пространства, да и агрегаты, прицепленные к нему, потащил. Вот так и с милицейской машиной: буксовала-буксовала, но раз — и ухватилась за «прочный грунт», и пошло дело!

В этот же самый понедельник, после планерки у редактора, едва войдя в служебную комнатку-пенал, даже не опустив свой зад в кресло-вертушку, Санечка, поигрывая глазами-бесенятами, не спросила, а как станковый пулемет «Максим» выдала целую очередь вопросов:

— И как поездка в музей?.. Много ли чего нарыл-накопал?.. Будет ли журналистское расследование?.. Или только небольшая заметка?.. Может, совсем ничего не клеится?..

Был первый день недели. Работать Санечке, после успешно проведенных выходных, с пользой для тела и дела, явно не хотелось.

От работы, как давно на Святой Руси известно, лошади дохнут, тем паче по понедельникам. Не зря же во время плановой экономики такими продвинутыми, как Санечка, был придуман девиз: «Пусть работает Иван — он выполняет план, а Светлана проживет и без плана».

Теперь же была рыночная экономика, планы отсутствовали, но работать все так же не хотелось. Впрочем, время как-то убить было надо, вот она и выдала очередь вопросов.

— Ну, накопал, не накопал… — довольно неопределенно пожал плечами Тимур, — а кое-что все же накропал. И фотки есть. Думаю, что со временем на приличную статью вполне хватит. Пока же небольшой заметкой в ближайшем номере отметимся…

— Ага, — перебила коллега, не дослушав, — понятно: «если долго мучиться, то что-нибудь получится!»

— Возможно, что и так, — не обиделся Любимов.

— Кстати, — встрепенулась Санечка, по-видимому, вспомнив, что это именно она «навела» криминального хроникера на нужный след, — скажи, что хоть там похитили. Или на криминальном жаргоне — сперли, слямзили, сбондили, свели, стащили, сдули, свистнули, спионерили, скоммуниздили…

— …А еще экспроприировали, приватизировали, увели, утащили, приделали ноги и так далее и тому подобное, — засмеялся Любимов. — Но похитили там как раз меч князя Всеволода Святославича, с легкой руки неизвестного автора «Слова» получившего «погоняло» Буй-тура. Помнишь ли такого?

— Помню ли я Буй-тура? Помню — не дура, — срифмовала ответ Санечка, колыхнув для убедительности бюстом, почти как звезда эстрады и шоу-бизнеса красотка Семинович. Вообще, если Санечке вдруг не хватало слов или аргументов, в дело вступал ее пышный бюст, возможно, одна из главнейших частей ее сущности. — И всё что ли?

— Нет, не все. Похитили по мелочи многое, причем из экспонатов Трубчевского музея. Склярик, ведущий специалист музея и научный работник, шепнул по секрету — ущерб будет в кругленькую сумму… Бедный Склярик! Как он переживает случившееся!..

— Неужели?

— Да.

— Ну и глупо… Нервные клетки, как известно, не восстанавливаются…

— Говорит, что хищение из музея — это такой позор, словно и его, и коллектив музейщиков, и весь город в дерьмо макнули, толстым слоем вонючей грязи обмазали, которую нелегко отмыть будет, — пропустил мимо ушей реплику Санечки Любимов.

— Он бы еще сказал, что «ворота дегтем, как у гулящей девки» обмазали, — блеснув остроумием, ехидно добавила шустрая обозревательница молодежной политики, откровенно насмехаясь над допотопными, если не пещерными, «совковыми» переживаниями сотрудника музея.

— Но главное даже не в самом хищении… — продолжил рассказ Любимов, не отреагировав и на этот выпад коллеги.

— А в чем? — Мазнула собеседника ленивым взглядом Санечка, кукольно хлопнув удлиненными тушью фирмы «Эйвон» ресницами.

— А в том, что при этом там подстрелили сотрудника вневедомственной охраны, — понижая, словно опытный заговорщик, голос, сообщил Тимур коллеге важную подробность криминального происшествия. — Лежит бедный мент в реанимации. Так-то… Вот и выходит, что это не заурядная кража, а, на мой взгляд, дерзкий, спланированный заранее разбой. Совсем другая история, совсем другой коленкор, совсем другая статья. И, естественно, совсем другая реакция общественности и правоохранительных органов, — со знанием знатока уголовного кодекса и уголовно-процессуальных реалий, съевшего не один пуд соли на этом деле, сыпанув скороговоркой, подвел итог Любимов.

— И в какое же место его ранили? — с прежней ленцой в голосе, даже не подумав придать ему некоторую эмоциональность от услышанного, поинтересовалась Санечка, роясь на ощупь в своей дамской сумочке в поисках пачки сигарет и зажигалки. — Где же они, черт их возьми, подевались…

— В голову. Я же сказал, что в реанимации лежит, — с некоторым раздражением на непонятливость, а то и легкомысленное отношение коллеги к беседе и важным фактам криминального происшествия повторил Тимур.

— Ну, если в голову, — цинично оскалилась Санечка, обнажив белый жемчуг зубов, не потускневший еще от никотина, — то будет жить! Главное, что не в зад-седалище, — съязвила-пошутила, — иначе не на чем было бы сидеть, а это в их работе — наипервейшее место.

Выудив, наконец, из «бездонных кладовых» так необходимого женщинам аксессуара сигареты и зажигалку, привычно манипулируя ими, закурила. Сделав глубокую затяжку и сложив губки в трубочку, мастерски пустила дым колечками.

— Почему?

— Что «почему»?

— Почему будет жить… при ранении в голову? — уточнил Любимов вопрос.

— Да потому, что у всех ментов головы деревянные, — усмехнулась с небрежным цинизмом Санечка. — Им такие раны, что укус комара слону. Даже не почувствуют. Мозгов-то нет. Одна кость. Да и та проспиртованная на халяву… А что кости без мозгов будет? Да ничего! Как деревяшке. Вот и твой мент, глядишь, завтра-послезавтра снова будет вахту нести… если не в музее, то в ином каком месте, сидя в кресле. У них важно не служить, а где-нибудь сидеть, а еще — «держать» и «не пущать».

Высказавшись, небрежно сунула сигаретку в напомаженные губки и сделала очередную глубокую затяжку.

— Ну, коллега, не скажи, — неожиданно даже для себя самого вдруг встал на защиту затравленных прессой ментов — их не бранил и не обливал потоками помоев и грязи разве что ленивый — Любимов. — У некоторых не только головы для ношения фуражек имеются, не только извилины от околышей этих фуражек, но еще и мозги в головах, и извилины в мозгах. Да-да! — Подчеркнул твердо. — И серого вещества, отвечающего за мыслительные процессы, не меньше чем у нас будет… Зуб даю! — Шутя, но в то же время вполне по-зэковски проманипулировал он большим пальцем у собственного рта, правда, не касаясь предмета шутки.

— Да брось ты, — прячась за дымовой завесой, выпущенной из недр стройного тела через аккуратный ротик и губки, перебила Санечка, оборвав эмоциональную тираду обозревателя криминальных новостей, словно выстрел полет птицы. — Мозги имеются в головах только у людей творческих, таких как мы… только в головах людей, занятых интеллектуальным трудом. А у тех, кто только и умеет, что догонять да ловить, «держать» и «не пущать», мозгов нет. Одни рефлексы. Как у охотничьих собак. Академик Павлов давно это доказал, — приплела она на всякий случай для пущей убедительности или, чтобы блеснуть лишний раз своей эрудицией, имя великого русского физиолога.

— Крутенько ты, сестричка, с ментами. Крутенько. Словно чем-то они тебе насолили… кого-то из родственников посадили… или, может, того… изнасиловали, как в телефильмах современных показывают. Позариться, на самом деле, есть на что… — плотоядно облапал взором Любимов сочную фигурку коллеги-журналистки, специалиста по современной молодежи и молодежной политике городских и губернских властей.

— Не беспокойся, не изнасиловали. Попробовали бы только, — колыхнула она бюстом, — мало бы не показалось! Нашла бы управу. И ничем не насолили — я держусь от них подальше. И родственники у меня сплошь люди порядочные — от ментов и криминала держатся на расстоянии. Просто, как каждый порядочный человек, проживающий в нашей стране, и как честный журналист не люблю их. Не люблю, как не любят всяких там пауков, комаров, лягушек… и прочих гадов. Не люблю — и все!

— Это еще почему? — Потянулся за сигаретами Любимов.

Беседа принимала острый, дискуссионный характер, следовательно, тут без курева ну, никак нельзя. Была бы под рукой водка — потянулся бы и за водкой. Но водки, к сожалению, не было.

— А потому… — отбросив прежнюю, надо полагать, напускную флегматичность, оживилась Санечка, выпустив из-под внутреннего контроля азартного спорщика, которого так умело прятала в бесконечных глубинах своей женской души. — За что их любить и уважать, если каждый день по телеку одни бяки про них показывают да рассказывают. Там, будучи пьяными за рулем авто, сбили… там, как настоящие бандюганы, убили… там обобрали… там рэкетом занялись… Один майор Евсюков, кстати, курянин наш, чего стоит! Ужас!

— Ну… — пожал плечами Любимов. — Хоть наши коллеги и придумали сленг «евсюковщина», но в милиции не все Евсюковы. Есть, слава Богу, и те, кто преступления раскрывает и преступников ловит да изобличает. Еще остались там Аниськины да Жегловы. Их мало, но все же есть…

— Ой, какой же ты наивный, Любимов, — фыркнула Санечка, уставив чуть сузившиеся глазки в переносицу обозревателя криминальных новостей, словно целясь для решающего выстрела… — Ты, словно девственница, первый раз отдавшаяся… Потеряла девственность и думает, что все само собой рассосется. Надеешься, что раскроют это преступление… с мечом Буй-тура?

Сняв с себя «бронь» флегматичности, Санечка теперь горячилась, раскрывая истинную сущность своей натуры.

— Думаю, что да. Должны… — Несколько стушевался от такого напора Любимов. — Склярик очень надеется на это. Говорит, что тут не только кража из музея раритетов, но и «честь мундира» задета, чего менты оставить без последствий не могут. Еще он шепнул по секрету, что его лично начальник криминальной милиции первого отдела Реутов, с которым, кстати, я лично знаком, заверил, что раскроют.

— А я, уважаемый коллега, думаю, что нет. Они только и могут, что пьяных обирать, взятки брать да дела против честных людей фабриковать. А раскрыть настоящее преступление им не по зубам. Это же элементарно всем известно, даже, признаюсь, оскомину набило…

— Ну, не скажи, не скажи… Ведь кражу Курской Коренной иконы Знамение Божией Матери, имевшей место года три-четыре тому назад, раскрыли же. И не только раскрыли, но и икону нашли, и епархии возвратили.

Аргумент был веский.

Согласно старинной церковной легенде, Курская Коренная икона Знамения Божией Матери была обнаружена 8 сентября 1295 года, в день Рождества Пресвятой Богородицы, на берегу реки Тускари охотниками из Рыльска.

После Мамаева нашествия и козней ордынского баскака Ахмата Курская земля лишилась своих князей и захирела. Где раньше были грады и веси, там остались гари и пустыри. Людей стало мало, зато леса превратились в дебри, а в дебрях развелось зверье.

Рыльск, бывший с 1180 года стольным градом вновь образованного Рыльского княжества, в отличие от Курска, во время монголо-татарского нашествия пострадал не так, и его жители уцелели. Часть их занималась охотничьим промыслом, в том числе и по берегам Тускари. Вот одному из охотников во время погони за зверем и повезло на корнях дерева обнаружить небольшую иконку, лежащую ликом вниз. Он поднял ее — и в тот же миг на этом месте из земли забил источник чистой до хрустальной прозрачности воды. К тому же, как выяснилось вскоре, целебной.

«Чудесное знамение», — понял охотник и стал созывать своих товарищей-охотников. Собравшись и выслушав рассказ побратима, те также пришли к выводу, что это чудо, которое надо сохранить. Они соорудили для иконы небольшую деревянную часовенку, а возвратившись в Рыльск, рассказали об этом чуде всему градскому населению. Кто-то поверил в чудо сразу, несмотря на то, что известие пришло из уст охотников, во все века известных сочинителей сказок и небылиц (как и рыбаки, кстати), а кто-то и нет: ведь во все времена были Фомы неверующие. Но тропка к часовенке с иконой и чудодейственным источником с каждым годом и веком становилась все заметней и известней.

С середины четырнадцатого века курские и рыльские земли из-под власти Золотой Орды и ордынского ига подпали под власть Литвы, а затем и Польши. И снова было иго, уже литовско-польское. А какое лучше, какое хуже, кто теперь знает… Впрочем, хрен редьки не слаще…

Как ни было литовско-польское государство сильно, расширившись за счет русских земель, но Московское государство, сбросившее с себя монголо-татарское иго, словно сказочный русский богатырь, тоже крепло на глазах. И великие московские князья уже не просто мечтали вернуть в лоно Московской Руси все прежние земли Руси, которые находились частично под Литвой, частично под Польшей, частично под Ногайской, Крымской и другими ордами — осколками некогда могущественной державы Чингиз-хана и Батыя — но и много делали для этого.

В 1500 году, при великом князе московском и государе всея Руси Иване Васильевиче III, в ходе русско-литовской войны к Московскому государству были присоединены некоторые города по Сейму, в том числе и Рыльск, в котором княжил Василий Иванович Шемячич, внук Дмитрия Шемяки. Что и было подтверждено мирным договором между Москвой и Литвой от 1503 года. К слову, в 1508 году, при великом князе и государе Василии Ивановиче к Московскому государству был присоединен и Курск, значительно утерявший свое прежнее могущество.

Возвращаясь же к легенде обретения иконы «Знамения», отметим, что рыльский удельный князь Василий Шемячич, прослышав о чудотворной иконе, повелел доставить ее из лесных дебрей в Рыльск. Сказано — сделано. Икона была доставлена до ворот града, куда встретить ее вышли все рыляне с песнопением церковных гимнов. Только сам князь не пожелал встретить, поддавшись гордыне. И, согласно легенде, ослеп!

Струхнув изрядно, князь Василий стал усиленно молиться, прося Божию Мать простить его. А еще дал обет построить для иконы храм. В результате, молитвы дошли до Богородицы: князь Василий Иванович был прощен и прозрел. Прозрев, тут же приказал строить в Рыльске храм во имя Рождества Пресвятой Богородицы. Но когда храм был построен, то Матерь Божия не пожелала, чтобы Ее образ пребывал в новом храме — икона чудесным образом телепартировалась обратно в лесную деревянную часовню.

В 1529 году по доносу недоброжелателей князь Василий Иванович Шемячич был казнен. Но остались храм во имя Рождества Пресвятой Богородицы, выстроенный по его указанию, и икона обретавшаяся в лесной часовне, получившая к этому времени название Курской Коренной. Осталась и народная тропа, проторенная многими поколениями рылян и курчан к этой иконе.

Однажды к часовне с иконой «Знамения» пришел рыльский священник по имени Боголюб. Пришел помолиться. А помолившись, уже не мог ее покинуть. Так и остался жить при часовне и иконе.

Времена были неспокойные. Впрочем, когда же на Руси они были спокойными?.. Московское порубежье то и дело беспокоили вороги: литовцы, поляки, крымские татары. Всем хотелось поживиться за счет русских людей. И вот во время одного из набегов на Русь крымских да ногайских татар, нашли они в лесу на берегу Тускари часовню, а в ней молящегося старика-священника Боголюба. То ли по дурости, присущей большинству людей, то ли по врожденной невежественности да враждебности решили сжечь часовню вместе со священником — чтобы, значит, русским духом тут не пахло, а пахло гарью, как из преисподней. Обложили хворостом, пучками сухой травы, сунули факелы — не загорается хворост, не загорается часовня.

«Колдовство, — решили нечестивые крымцы и ногайцы. — Видать, старик не только священник, но еще и колдун-чародей. Долой его из часовни! Сразу загорится, лишившись ворожбы».

Двое спешившихся степняков быстренько вытащили Боголюба из часовни, скрутили руки веревьем, чтобы не мог креститься — и опять зажженные факелы в хворост-сушняк. Но не загорается хворост, а факелы, словно их водой окатили, зашипев жалобно, погасли один за другим. Только чад от них тонкой струйкой идет, да и тот недолго.

— Чародейство? — спрашивают на ломаном русском священника.

— Нет, не чародейство, — отвечает тот. — Просто Владычица Небесная образ свой, запечатленный на иконе, хранит, а заодно с ним, значит, и часовенку.

И стал растолковывать про чудодейственную икону, надеясь вразумить иноверцев оставить его и часовню с иконой Пресвятой Богоматери с младенцем Иисусом в покое. Только зря растолковывал. Не в коня, как говорится, корм. Те, подверженные диким инстинктам, голосу разума не вняли, а решили изрубить икону, чтобы не мешала осуществляться злу. И изрубили, расколов доску с изображением Богоматери пополам. Одну половину бросили тут же в лесу, а вторую решили отвезти подальше от этого места и там выбросить тоже. Часовню, лишившуюся чудодейственного образа, подожгли, а священника, как повествует легенда, увели с собой рабство, пасти скот.

Точь-в-точь поступили, как в наше время чеченцы-сепаратисты: спустятся с гор, изловят какого-нибудь горемыку — и к себе в зиндан, рабом. Тоже овец пасти да дерьмо за ними убирать.

Но не оставила, как повествует далее легенда, Божия Матерь своим попечением Боголюба — выкупили его послы русские. Вновь пришел он на берега Тускари. Отыскал половинки разрубленной иконы, сложил вместе — те и срослись, словно и не были врозь. Оставив иконку под деревом возле источника, поспешил Боголюб в Рыльск, чтобы поведать рылянам о новом чуде, сотворенном у него на глазах иконкой.

Поверили рыляне священнику. И, посоветовавшись, решили перенести чудодейственную икону в рыльский храм: жаль было оставлять ее под открытым небом на потеху ветрам, дождям, снегам, морозам. Но не успели рыляне установить ее в храме, как она вновь оказалась в лесу на своем месте. И так несколько раз: рыляне ее — во храм, она — на берег Тускари, рыляне — во храм, она — на берег Тускари.

«Видно, ей дано быть там, где она есть», — пришли к выводу рыляне и построили новую часовню на берегу Тускари. Лучше прежней.

В царствование Ивана Васильевича Грозного об иконе этой знали, но о чудесах, совершаемых ею, слухов что-то не было. По-видимому, вполне хватало тех «чудес», которые создавал с избытком сам Грозный.

В 1597 году в царствование Федора Иоановича, сына Ивана Грозного, икона Знамения Божией Матери была перевезена в Москву, где обрела новый оклад из серебра и золота, украшенный драгоценными каменьями. Царица Ирина с благословения патриарха Иова собственноручно изготовила для иконы богато украшенную ризу из красного атласа.

В это же время, по-видимому, московские иконописцы сняли с иконы несколько списков-копий, один из которых, как сообщают некоторые источники, позднее находился у князя Дмитрия Пожарского — полководца и освободителя земли Русской от иноземных захватчиков.

Сама же икона вновь была возвращена в часовню на берегу Тускари. А на пожертвования царя Федора и царицы Ирины в месте обитания иконы была основана Коренная Пустынь, в которой находились два главных храма: в честь Рождества Богородицы и Живоносного Источника, возведенного русскими зодчими над целебным источником.

В 1599 году по указанию царя Бориса Годунова, из-за приближения крымских татар, уже напавших на Белгород, икона с берегов Тускари была перевезена в Курск, в церковь Воскресения, и поставлена там в пределе Рождества Богородицы. Перед самой кончиной Годунова началась на Руси Великая Смута — порождение злого умысла русского боярства. Боярами-изменниками, приверженцами Лжедмитрия I был убит сын Бориса — Федор, процарствовавший всего лишь месяц после смерти своего родителя. Набежали самозванцы, нахлынули завоеватели-иностранцы — поляки, литовцы, шведы. Пошел брат на брата.

Прослышав о чудодейственной иконе, еще в 1604 году потребовал ее себе Лжедмитрий I — главный самозванец и зачинщик смуты, находившийся с войсками в отдавшемся ему Путивле. Икону Лжедмитрию дали, и какое-то время она находилась в Путивле и даже в Москве, но Пресвятая Богоматерь ему не помогла. Как известно, в 1606 году самозванец монах-расстрига Гришка Отрепьев, присвоивший себе имя царевича Дмитрия Иоановича и приведший на Русь поляков, был убит, труп его сожжен, а пепел заряжен в пушку и выстрелен в сторону Польши — туда, откуда прибыл. Да, видно, стрельнули плохо — Великая Смута продолжалась!

В 1611 году крымские и ногайские татары сожгли Коренную Пустынь. Однако икона не пострадала, так как находилась в Москве. В 1612 году поляки осадили Курск, но взять его не смогли. На защиту города-крепости встали все жители, которые перед этим молились Божией Матери и дали обет, что если осилят врага, то построят Рождественско-Богородицкий монастырь.

Если верить легенде, то во время осады над городом Курском появился сияющий образ Богоматери и двух монахов, в одном из которых угадывался сам Феодосий Печерский, так грозно взиравших на неприятеля, что тот — семидесятитысячное войско — оробел и в страхе бежал из-под стен города. Так это было или не так, но поляки, не взяв город, ушли, а куряне, исполняя обет, построили монастырь, получивший позднее название Знаменский. В честь Курской Коренной иконы Знамения Божией Матери, и в качестве ее зимней резиденции.

Со времен царствования Михаила Федоровича Романова икону в 1615 году возвратили в Курск. И во время Крестных ходов переносили летом в Коренную Пустынь, а 13 сентября — из Пустыни — в Курск, в Знаменский монастырь. Впрочем, наличие иконы в Знаменском монастыре не спасло его в 1631 году от пожара. Построенный из дерева, он сгорел от удара молнии. А в 1634 году вновь восстановленный Знаменский монастырь, включавший в себя Троицкую и Божедомскую обители, а также Коренную и Ильпинскую пустыни, подвергся разграблению поляками. Сами же курские Крестные ходы со временем стали столь знамениты, что подвигли художника Ивана Репина к созданию знаменитой картины «Крестный ход в Курской губернии».

С начала царствования Михаила Романова Великая смута на Руси как бы закончилась, зато других смут было немало. Впрочем, они прямого отношения к Коренной Пустыни и иконе Знамения Пресвятой Богородицы не имели. Хотя бы до поры, до времени.

В 1649 году по указу царя Алексея Михайловича в монастыре была заложена каменная церковь Знамения Курской Богоматери — и монастырь с этого времени стал официально называться Знаменским. В это же время на пожертвования курян на территории монастыря были построены еще две каменные церкви — Богоявленская и Петропавловская. А вокруг самого монастыря была возведена каменная стена.

Но вот на авансцену российской жизни, ибо уже давно не было Руси, а была Россия, из-за социального ее неустройства выдвинулись люди, решившие революционным путем устранить вековую социальную несправедливость, чтобы те, «кто был ничем, стали всем». При этом многие из этих людей-революционеров были и нигилистами, и атеистами, ни во что ни ставившими если не саму веру в Бога, то церковь со всеми ее атрибутами. Были такие люди-революционеры и в Курске. А среди них и известный впоследствии изобретатель Анатолий Уфимцев, который не только не верил в чудодейственную силу иконы «Знамения», но и решил радикальным образом развенчать эту веру и у сограждан.

Ночью 8 марта 1898 года в главном храме Знаменского монастыря под киотом с иконой «Знамения» взорвалась адская машина, изготовленная Уфимцевым по заказу курских революционеров-социалистов. Храм от взрыва пострадал, но икона осталась невредимой — даже стекло киота не треснуло. Это обстоятельство тут же было признано курским духовенством новым чудом, явленным иконой, и предано огласке.

Нигилисты-революционеры были посрамлены, повреждения во храме быстро устранены, а слава о чудодейственной иконе только возросла. Что же касается Уфимцева, то он «со товарищами» через год был изобличен «в злоумышлении» полицией и осужден судом к ссылке.

После революции икона «Знамения» вместе с отступающими белогвардейцами оказалась в 1919 году в Сербии — ее «забрал» с собой епископ Курский и Обоянский Феофан (Гавриил), активно сотрудничавший с деникинцами. Кстати, епископ Феофан, начиная с Карловацкого архиерейского собора 1922 года, принял самое непосредственное участие в формировании и деятельности Зарубежной Русской Православной церкви.

Затем, в годы Второй мировой войны, а точнее с 1944 года, икона «Знамения» находилась в Германии, в Мюнхене. После войны, в 50-х годах она появилась в Соединенных Штатах Америки, где и пребывает поныне. Лишь с 2009 года, после примирения Русской Православной церкви (РПЦ) и Зарубежной Русской Православной церкви (ЗРПЦ), стала ненадолго навещать Курск и Коренную Пустынь.

И здесь встает вопрос: курский епископ Феофан совершил благо, увозя чудодейственную икону от «безбожных большевиков», или же совершил преступление — заурядную кражу, похитив «достояние» курян и России?.. Впрочем, бог с ним, с этим вопросом. Иных предостаточно…

Если верить легенде и тому, что об иконе «Знамения» рассказывают курские священнослужители, то она совершила столько чудес, что их и в сотню не уберешь. Среди них — исцеление десятилетнего отрока Прохора Мошнина — впоследствии великого святого земли Русской, преподобного Серафима Саровского.

Но надо помнить и то, что на Руси таких чудотворных икон Божией Матери, согласно перечню месяцеслова, насчитывается более двух сотен. А если учесть и списки-копии с них — то, по-видимому, и в тысячу не вместится. Впрочем, это между прочим…

Тем не менее, один из списков с Курской Коренной иконы Знамения Божией Матери, «после отбытия» оригинала в Сербию, продолжал находиться в Курской епархии. И, к слову сказать, стал не менее почитаем курским духовенством и верующими людьми за свои «чудесные знамения». С возвращением же в 1993 году Курской епархии уцелевших за годы Советской власти храмов, в том числе и Знаменского собора, с 1926 года служившего курянам как кинотеатр «Октябрь», список иконы «Знамения» стал обретаться в стенах этого собора.

И вот этот список Курской Коренной иконы Знамения Божией Матери в ночь на 1 мая 2006 года вместе с прочими драгоценностями был похищен неизвестными злоумышленниками. Общественный резонанс был такой, что всколыхнул весь город, население которого за годы «демократии» из «воинствующих атеистов» советского времени вдруг поголовно стало верующими. И не просто верующими, а православными верующими. Хотя спроси из них любого, что такое православие, вряд ли кто ответит…

Начальник УВД по курской области генерал-майор Булушев Виктор Николаевич, проникнувшись общественной значимостью и резонансом совершенного злыднями деяния, лично возглавил расследование, создав целую следственно-оперативную бригаду, а не группу, как при обычном расследовании. Подключились прокурорские работники, таможенники и даже сотрудники «невидимого фронта» — ФСБэшники.

Все местные СМИ тогда писали и вещали только об этой краже. Да и не только местные, но и мировые. Причем преподносили все своим читателям, телезрителям да радиослушателям, как правило, в негативном для курской милиции плане. Никто не верил, что милиция найдет злоумышленников. Но она нашла.

Через месяц с небольшим вор, уроженец Грузии, Ирицян Жирайры Александри, судимый в Белоруссии за мошенничество в особо крупном размере, но бежавший из мест лишения свободы и скрывающийся от правоохранительных органов под именем Симоняна Владимира Ивановича, был задержан, арестован и предан суду. Похищенное им имущество, в том числе и список иконы «Знамения», было обнаружено и возвращено законному владельцу — Курской епархии, клирики которой, как установило следствие, и «пригрели змею на своей груди». Не разобравшись в личности афериста, приняли его послушником, за хлеб и воду, в Знаменский храм.

Так что аргумент, озвученный Любимовым, был убийственен. Только не для Санечки, жившей в ногу со временем и впитавшей в себя нормы морали этого же времени, где белое — не всегда белое, а черное могло сойти и за белое при желании и наличии некоего количества «гринов».

— Подумаешь, — скривила она губки в скептической гримаске, — повезло. А вот кражу меча Буй-тура им, даю голову на отсечение, не поднять. К тому же, тогда весь ход расследования держал под своим контролем сам начальник УВД. И работали не какие-то лейтенантики из первого отдела милиции, а полковники из областного УВД, зубры сыска, если верить их пресс-службе. Кстати, именно полковники и были награждены УВД и епархией. Лично архиепископом Германом, — блеснула она своей осведомленностью.

— Ты, Санечка, такой красивой головкой не бросайся, — усмехнулся Любимов. — Плохая примета. У тебя она всего одна. Значит, самой, возможно, в дальнейшем пригодится. Вместе с пухленькими губками, курносеньким носиком, глазками-омутами да симпатичными ямочками на щечках, — пошутил безобидно. — Что же касается полковников, награжденных за раскрытие преступления, то знай же: такие чины сами не раскрывают — на это есть лейтенанты да капитаны с майорами. А вот когда получать награды — они всегда в первых рядах. К тому же кто-то из великих, сейчас и не помню, кто именно, да это и не важно, как-то сказал, что «у победы творцов много, а у поражения — только один».

— Поживем — увидим. — Осталась при своем мнении Санечка. — Но я уверена, что этого преступления нашим доморощенным Шерлокам Холмсам не поднять. Даже если мы, честь и совесть современной демократической эпохи, вскрывающие язвы современного общества, в том числе и коррупцию в ментуре, будем их постоянно к тому понуждать и подталкивать, не давая им ни днем, ни ночью покоя…

Санечка искренне считала себя и большинство своих коллег людьми чести и долга, никогда не идущими на сделку с совестью, выводящими при любых обстоятельствах на «чистую воду» всех коррупционеров, воров и жуликов.

«Это мы — настоящие патриоты Родины, это мы — борцы с несправедливостью и криминалом, это мы — свободные люди, уважающие законы своей страны — лишь способны вести молодое поколение вперед», — утверждала она не только в молодежной среде, где часто вращалась по долгу работы, но и на страницах газеты, в которой работала.

— Что ж, поживем — увидим… — не стал спорить далее Любимов.

— Вот именно: поживем — увидим! — Оставила последнее слово за собой раскрасневшаяся от переполнявших ее эмоций и праведного гнева Санечка. — Впрочем, что тут видеть… Не раскроют! Как могут они, тупоголовые, раскрыть, если их собственный министр не верит в их силы! А Президент вообще решил сменить их на полицию.

— От смены вывески суть-то не меняется, — съязвил Любимов, но Санечка даже бровью, почти полностью выщипанной и обозначенной лишь косметическим карандашом, не повела:

— И правильно: ментам не место в нашем обществе! Меньше будет укрытых и заказных преступлений. Чище воздух. И вообще, в этой жизни, если кто и делает что-то полезное, так это мы, честные журналисты. — Санечку понесло, как Остапа Бендера из знаменитых на весь мир произведений Ильфа и Петрова. — Это мы выводим на «свет божий» мошенников и убийц, это мы раскрываем «заказухи», проводя собственное расследование, это мы вора называем вором, коррупционера — коррупционером, «оборотня в погонах» — оборотнем. Это мы… мы… мы…

Высокопарная, словно на молодежном митинге, трескотня Санечки стала надоедать, и Любимов, чтобы сбить спесь и пафос с младшего товарища по перу и персональному копу, задал вопрос:

— Коллега, мне очень интересно знать, имея вот такие установки, какие ты имеешь на сей момент, чтобы ты стала делать, если бы кто-то из близких твоих вдруг, не дай Бог, конечно, да и увяз в криминале? С таким же остервенением, как нелюбимых тобой ментов, стала бы выводить родственничка на «чистую воду» или бы все-таки упрятала его подальше?..

— Знаешь, друг Гораций, родство мне дорого, но истина дороже, — по существу уклонилась Санечка от прямого ответа, сведя все к незамысловатой шутке.

— А все же? — Ехидно прищурился Любимов.

— У меня родственников, связанных с криминалом нет и не может быть априори, — отрубила Санечка. — Это у ментов да у чиновников криминальные связи… хоть родственные, хоть неродственные… А у честного журналиста их быть просто не может. Иначе некому будет очищать общество от скверны. Ясно?

— Ясно, — заверил коллегу Любимов. — Только на Руси давно говорят, что «от сумы и от тюрьмы не зарекайся»…

— Да пошел ты! — отмахнулась Санечка. — Вечно настроение испортишь…

Неизвестно, как бы дальше развивался диалог между корреспондентами «Курского курьера», и сколь долго сами корреспонденты «точили лясы», не приступая к текущей работе, если бы к ним не пришла Танечка, двоюродная сестренка Санечки.

— Разговор есть, — поздоровавшись, сразу же обратилась она к Санечке. — Тет-а-тет. Пойдем, покурим…

— Пойдем, — тут же согласилась Санечка.

Танечка явно была чем-то встревожена. И как ни пыталась скрыть это, тревога сама явственно прорисовывалась не только в мимике ее лица — как говорят, зеркала души, — но и в движении, и в сдерживаемой жестикуляции.

«Наверно, очередные бабьи страхи, — усмехнулся про себя Любимов. — То неразделенная любовь, то боязнь «залететь» или «подловить».

Хоть обозреватель криминальных новостей и не был провидцем, но в чем-то он оказался прав.

Сестер и подруг, покинувших тихий уют здания редакции, с готовностью были рады подхватить и впитать в себя вечно ненасытные артерии города — улицы и переулки, зажатые коробками зданий, утыканные иглами столбов, увешанные проводами. Подхватили, обрушив на них, как и на тысячи, десятки тысяч других двуногих существ — «homo sapiens» — бесконечную гамму шумов, звуков, картин, совокупно и сочетано действующих на все человеческие органы чувств, круша и ломая их индивидуальные свойства, настраивая на общий лад. Словом, все, чем так богата современная жизнь областного города в дневное время.

Ко всему этому, шалый ветер, вырвавшись из всевозможных закоулков и подворотен, сковывающих его движение, обрадовавшись свободе и простору шумных улиц, хулиганисто выбрасывал на разгоряченный солнцем асфальт обрывки бумаг, афиш, объявлений, упаковок, конфетные фантики и скомканные до шарообразных форм целлофановые пакеты и пакетики — издержки современного технического прогресса и человеческого бескультурья.

Иногда, совсем развеселившись, озорно заглядывал под тонкие, легкие до невесомости, юбки женщин и девушек, бесстыдно задирая их вверх, заставляя дам, в зависимости от их характера и воспитания, кого краснеть, кого негромко чертыхаться, кого просто лучисто улыбаться. И — всех без исключения — одергивать подолы, поправлять юбки и платья изящными (или же не очень) жестами рук, приводить себя в порядок.

Налетел ветер своими струями-порывами и на сестер, но «обжегся» — обе были в этот день в джинсах, ничего не задралось, не поднялось, не обескуражило красавиц. Взлохматив им рыжие до огненных оттенков волосы, сделав их похожими на пламя факелов, тут же потерял интерес и оставил сестер в покое, по-видимому, в надежде найти попроще да поподатливее для своих утех.

— Подзалетела я, — нервно прикуривая сигарету, выдала «на гора» Танечка.

Выдала, как только они завернули за угол здания, в котором размещалась редакция, и окунулись в городскую жизнь, переполненную звуками автомобильных моторов, шуршанием шин, отдаленными приглушенными звонками трамваев, визгом тормозов у перекрестков, звуковыми сигналами светофоров, поспешным шарканьем ног, стуком дамских каблучков, броуновским движением людских масс и машин, электрическими разрядами, с треском возникающими между проводами и «усиками» троллейбусов, одновременно дразнящими и раздражающими запахами перегретого лета.

— Забеременела что ли? — переспросила без особого соучастия и любопытства, скорее механически, Санечка, поправляя взъерошенную ветром прическу. — Так это, как в сказках наших говорится, еще не беда. Сделай аборт — и снова займись сексом. Да не будь уже дурой… Деньги, надеюсь, на аборт имеются. А нет, так с того молодчика, что тебя обрюхатил, сдери. Как говорится, любил сладенькое, теперь пусть кисленькое попробует. В конце концов, я что-нибудь подброшу… Так что, подруга, не вешай нос. Выброси все из головы и держи хвост пистолетом! Знаешь ведь, что от переживаний нервные клетки не восстанавливаются.

Как только Санечка оттараторила, ее подружка и сестра по совместительству (или наоборот, что, впрочем, без разницы) пояснила:

— Да не беременная я, чай, не двенадцать лет — знаю, что к чему… где, когда, как и кому…

— А говоришь «залетела»… — откровенно удивилась Санечка.

— Так «залетела» — это не в смысле забеременела, а в смысле «вляпалась»… — пояснила с тоской сестра.

— Во что вляпалась? В дерьмо что ли?.. — вымучила ироническую усмешку Санечка, начиная смутно подозревать, что ее сестренка на самом деле вляпалась во что-то нехорошее, малоприятное.

— В дерьмо… только с криминальным душком, — выдохнула Танечка.

Санечка, вдруг почувствовала, как холодок тревоги, липкий и неприятный, словно пот давно не мытого тела, пополз меж ее лопаток, только не к заднице, а к шее и затылку. И тут же вдруг в памяти всплыли слова Любимова о родственниках, причастных к криминалу.

— Тьфу! — Смачно сплюнула она. — И как сильно?

— По самую макушку!

— По самую макушку? — уже с явной тревогой переспросила Санечка сестру.

— По самую. Больше уже некуда… Остается только захлебнуться… в собственном дерьме.

И оттого, что Танечка стала говорить короткими, злыми, рваными фразами, а не трещать, как детский игрушечный автомат, выпуская очередь за очередью, обозреватель жизни курской молодежи и молодежной политики в городе и области поняла: «Вот она — беда!»

— Ну, рассказывай. Все и по порядку. И не трусь — помни, в жизни нет неразрешимых проблем. — Постаралась приободрить себя и сестру. — Страшен, говорят, черт, да милостив Бог…

— Это как когда… и, видно, не мой случай… — не согласилась Танечка.

Ее ярко накрашенные губки мелко затряслись, а из прекрасных девичьих глаз на пунцовые щечки покатились слезинки. Еще мгновение — и слезинки, окрасившись в туши ресниц, пробороздят мутные полосы на юном личике, делая его неприятным и отталкивающим.

Выбросив недокуренные сигареты, сестры чуть ли не синхронно закурили по новой — так было проще им обеим вести нелегкий разговор.