Мертвая зыбь

15

Утро вторника выдалось серым, ветреным, и для Йерлофа оказалось непосильной задачей самому, без посторонней помощи, добраться до машины. Ему помог персонал. Йерлофу пришлось висеть и на Буэль, и на Линде, когда он брел от приюта к «форду» Джулии через площадку перед домом. Его настроение от этого ничуть не улучшалось.

Йерлоф чувствовал, как тяжело обеим женщинам практически тащить на себе его тяжелое и непослушное тело. Все, на что он сейчас был способен, — так это держать в одной руке трость, а в другой портфель и позволять, чтобы его тянули вперед.

Унизительно, но ничего не поделаешь. В иные дни он ходил безо всяких проблем, а иногда едва мог пошевелиться. А этот осенний день был какой-то особенно пронизывающе-холодный, и от этого ему становилось еще хуже. Но им с Джулией обязательно надо было ехать сегодня, потому что завтра — похороны Эрнста.

Джулия открыла дверцу машины, и Йерлоф рухнул на сиденье.

— Куда вы направляетесь? — спросила Буэль, стоя рядом с машиной. Ей всегда надо было за ним присматривать.

— Туда, — ответил Йерлоф, — в Боргхольм.

— К ужину вернетесь?

— Может быть, — произнес Йерлоф и закрыл дверцу. — Ну, поехали, — сказал он Джулии, надеясь, что она не станет комментировать отвратительное состояние, в котором она увидела его этим утром.

— Она, кажется, действительно за тебя волнуется, — начала Джулия, когда машина покатила прочь от дома. — Я хочу сказать — Буэль.

— Ну да, она главная, ее бы воля, так я бы там как приклеенный сидел, — сказал Йерлоф и добавил: — Я не знаю, слышала ты или нет, но на юге Эланда один пенсионер пропал… полиция его ищет.

— Я в машине по радио слышала, — сказала Джулия. — Но мы же вроде сегодня на пустошь не собираемся.

Йерлоф покачал головой:

— Нет, как я и сказал, мы едем в Боргхольм. Нам с троими людьми встретиться надо, но не со всеми сразу — по очереди. Потому что кто-то из них послал мне сандалию Йенса. О нем ты, наверное, и хотела поговорить?

Джулия молча кивнула.

— А другие?

— Один из них мой приятель, — объяснил Йерлоф, — его зовут Ёста Энгстрём.

— Ну а третий?

— А это особый случай.

Джулия притормозила, когда они подъехали к стоп-сигналу перед шоссе.

— У тебя всегда полный мешок секретов, Йерлоф, — сказала она. — Ты что, от этого удовольствие получаешь?

— Вообще-то нет, — быстро ответил Йерлоф.

— А мне кажется, что да, — упрекнула Джулия, выезжая на главную дорогу к Боргхольму.

«Черт его знает, — подумал Йерлоф, — может, она и права». Он никогда серьезно не задумывался над тем, что им двигало.

— Это не для удовольствия, — сказал он, — и я не стараюсь казаться шибко умным. Но я всегда считал, что если рассказываешь о чем-то стоящем, то рассказывать надо так, как оно есть. У каждого рассказа есть свое время и свой ритм, а не так, как сейчас, — скорей, быстрей. В прежние времена время почему-то всегда находилось.

Джулия молчала. Они проехали мимо поворота на Стэнвик; через несколько сотен метров Йерлоф увидел на горизонте старое станционное здание. Туда в мае сорок пятого, уже после окончания войны, пришел Нильс Кант, пришел для того, чтобы потом застрелить в поезде участкового Хенрикссона.

Йерлоф восстанавливал в памяти последовательность событий. Сначала на пустоши убили двух немецких солдат, потом в поезде — полицейского, и итог: убийца в бегах. Сенсация, которая, если можно так сказать, конкурировала с прочими новостями, хотя события, сопровождавшие окончание Второй мировой войны, были драматичными.

Журналисты приезжали издалека для того, чтобы разнюхать что-нибудь еще о «зверском преступлении на Эланде». В то время сам Йерлоф находился в Стокгольме, занимался формальностями, чтобы вновь начать мирную работу капитана торгового флота, и о «драме на Эланде» читал в «Дагенснюхетер». Были собраны многочисленные отряды полиции со всего юга Швеции для того, чтобы прочесать остров в попытке найти Канта, но казалось, что, выпрыгнув из поезда, он просто растворился в воздухе.

Теперь поезда по Эланду больше не ходили, сняли и сами железнодорожные пути, чтоб не пропадали зря. А Марнесская станция стала жилым домом — разумеется, чьей-то летней дачей.

Йерлоф проводил взглядом станцию и откинулся на сиденье. Прошло несколько минут, и вдруг неожиданно в машине что-то стало настойчиво и противно пищать. Он встревоженно повертел головой, но Джулию пиканье, казалось, ничуть не обеспокоило. Ну, конечно, она достала из сумки телефон, продолжая крутить баранку. Несколько минут она разговаривала, если можно так назвать короткие, односложные ответы, потом выключила телефон.

— Никогда не мог понять, как эти штуковины работают, — сказал Йерлоф.

— Ты о чем?

— Телефоны без проводов. Как их там называют, мобильные.

— Да очень просто: берешь, нажимаешь кнопки, а потом разговариваешь, — объяснила Джулия. Потом, чуть помедлив, добавила: — Лена звонила, привет тебе передает.

— Ага, здорово, ну и что ей было надо?

— Получить обратно машину, — коротко ответила Джулия, — вот эту самую, в которой мы едем. Она про это все время твердит. — Пальцы Джулии крепче сжали руль. — Черт, ведь машина наша общая. Но это ее почему-то не волнует.

— Ага, — протянул Йерлоф.

Взаимоотношения его дочерей сводились к сплошной череде конфликтов, острота которых подчинялась некоей синусоиде, или закономерности, которую Йерлоф не в силах был постичь. Если бы их мать была жива, может быть, она бы сообразила, что тут можно сделать, но что касается его самого, то Йерлоф, к сожалению, не имел ни малейшего понятия, как к этому подступиться.

Если можно рулить мрачно, то этим после телефонного разговора Джулия и занималась, а Йерлофу, как назло, никак не приходило в голову, что бы такое придумать, чтобы прервать это довольно тягостное молчание.

Минут через пятнадцать оживленного рыбьего диалога они подъехали к Боргхольму.

— Куда теперь? — спросила Джулия.

— Попить кофейку, — ответил Йерлоф.

В квартире Энгстрёмов на окраине Боргхольма было тепло и по-домашнему уютно. С балкона недорогого жилья Ёсты и Маргит открывался фантастический вид на руины средневекового замка. В самом низу находилась продолговатая пустая площадка, переходящая в уступчатый склон, густо заросший деревьями, и на самом верху — плато с развалинами. В девятнадцатом веке в Боргхольме было несколько совершенно загадочных пожаров. Эпицентр одного из них находился именно здесь, в замке, поэтому все дерево внутри выгорело, окна остались без рам — просто большие черные дыры.

Выгоревшие окна замка всегда напоминали Йерлофу череп, смотрящий оттуда, с холма, пустыми мертвыми глазницами. Картина и впрямь выглядела мрачноватой, поэтому многие боргхольмцы не очень любили замок. По крайней мере, до того как он перешел в разряд одной из главных местных достопримечательностей, привлекавших туристов. В свое время эландцам пришлось построить этот замок, но, конечно, не для собственного развлечения, а по королевскому приказу. Для жителей острова это оказалась слишком тяжелая повинность — замок воздвигали их потом и кровью. Впрочем, это было довольно обычное дело: материковая Швеция всегда пыталась высосать Эланд насухо, как виноградину.

Джулия молча стояла у балконного окна и рассматривала руины, Йерлоф повернулся к ней и сказал, показывая на вершину скалы с замком:

— В каменный век имелся обычай сбрасывать оттуда, сверху, одряхлевших стариков. Во всяком случае, так говорят, но, конечно, никакого замка тогда и в помине не было. Впрочем, и домов для престарелых тоже…

В комнату вошла Маргит Энгстрём. В руках она несла поднос с кофейными чашками, на ней красовался желтый фартук с надписью: «Лучшая бабушка в мире».

— Летом они устраивают в руинах концерты. Тогда здесь бывает немного шумно, а так, по-моему, здорово жить у подножия замка.

Она поставила поднос на столик перед телевизором, налила всем кофе и потом принесла из кухни корзинку с булочками и пирожные.

Ёста, ее муж, был в белой рубашке, сером костюме и подтяжках и все время улыбался. Сколько Йерлоф его помнил, еще с морских времен, Ёста всегда был такой — радостный и довольный.

— Хорошо, что вы нас навестили, — сказал Ёста, вручая им чашки с дымящимся кофе. — Вы как, завтра в Марнессе будете? Мы-то туда точно поедем.

Ёста говорил о похоронах Эрнста. Йерлоф кивнул:

— Я приеду. Насчет Джулии не знаю. Может быть, ей придется вернуться в Гётеборг.

— А что с его домом станется? — спросил Ёста. — Что говорят-то?

— Ничего не говорят, пока еще до этого руки не дошли, — ответил Йерлоф. — Хотя вообще-то и к гадалке не надо ходить, чтобы узнать, что будет: летняя дача для его смоландских родственников. Не то что я считаю, что на Эланде не нужны дачники, конечно, нужны… Ну вот так — дом Эрнста станет дачей?!

— Я понимаю, о чем ты. Это точно: приезжать — это одно. А тех, кто живет здесь все время, совсем мало осталось, — заметил Ёста и глотнул кофе.

— Нам-то тут, в городе, уютненько, — добавила Маргит, ставя нагруженное с горкой блюдо сладостей на стол, — всегда кто-нибудь есть по соседству. Мы еще и в комитете состоим по строительству Марнесской коммуны.

Ёста посмотрел на жену и ласково улыбнулся.

Джулия и Йерлоф недолго гостили у Энгстрёмов. С полчаса, может, чуть дольше.

— Ну так, — сказал Йерлоф, когда они усаживались в машину, припаркованную на улице перед домом, — теперь поезжай, пожалуйста, на Бадхусгатан. Там мы остановимся у автомастерской Блумберга, кое-что прикупим, потом двинемся дальше, к гавани.

Прежде чем завести автомобиль, Джулия посмотрела на отца и спросила:

— А зачем мы вообще сюда заезжали?

— Кофейку попили, вкусненького погрызли, — ответил Йерлоф. — Чем плохо? Да и потом, всегда приятно повидаться с Ёстой. Он же ведь тоже был капитаном и ходил на шхуне по Балтике — в точности как я. Нас, таких окаменелостей, теперь совсем мало осталось…

Джулия свернула на Бадхусгатан и поехала вдоль пустой улицы; на тротуаре не было ни одного человека, машин попалось тоже совсем немного. Перед ними в самом конце улицы виднелось белое здание гостиницы.

— Сворачивай туда, — приказал Йерлоф и указал налево.

Джулия включила поворотник и свернула на заасфальтированную площадку возле таблички с надписью «Автомастерская Блумберга». За столбиком с надписью было невысокое здание — автомастерская и магазин по продаже подержанных автомобилей. Несколько относительно новых «вольво» удостоились чести красоваться в витрине. Но большинство машин стояли на площадке, у каждой за ветровым стеклом — написанная от руки бумажка с ценой машины и пробегом.

— Собирайся, пошли, — сказал Йерлоф, когда Джулия затормозила.

— Мы что, машину будем покупать? — спросила она.

— Да нет, — ответил Йерлоф, — просто заглянем ненадолго к Роберту Блумбергу.

Промозглая утренняя сырость наконец выползла из него, да и кофе у Энгстрёмов помог согреться. Совсем боль не отпустила Йерлофа, но стала намного легче. Он уже довольно резво шел, опираясь на палку. Но Джулия все же опередила его и открыла дверь в мастерскую.

Брякнул колокольчик, и их окутал специфический запах моторного масла.

Йерлоф знал практически все о парусниках, но почти ничего — о машинах. Тонкие душевные движения двигателей всегда были для него тайной за семью печатями. Первое, что они увидели, войдя в мастерскую, — стоящий на бетонном полу полуразобранный поддомкраченный черный «форд» и разложенные вокруг него инструменты. Но машиной никто не занимался, вокруг не было ни души.

Йерлоф медленно прошел в глубь мастерской, где была маленькая контора, и заглянул внутрь.

— Добрый день, — сказал он парнишке, который сидел за письменным столом, уткнувшись в номер «Эландс-постен». Судя по замызганному синему комбинезону, это был механик. — Мы приехали из Стэнвика, и нам бы хотелось купить немного масла.

— Масла? Вообще-то мы его в другом помещении продаем, но я могу сбегать.

Парнишка поднялся из-за стола, он оказался неожиданно высоким и ширококостным. Наверное, это был сын Роберта Блумберга.

— Мы можем пойти с тобой, посмотрим заодно машины на продажу.

Он кивнул Джулии, и они двинулись следом за юным автолекарем в торговый зал. Здесь маслом не пахло, чистый пол был выкрашен белой краской, рядами стояли блестящие машины. Механик подошел к стеллажу «Предметы ухода за автомобилями», где стояли банки с аэрозолями и разная мелочевка.

— Обычное масло? — спросил он.

— Да, — сказал Йерлоф.

Он заметил, как из конторы торгового зала вышел пожилой и остановился в дверях в нескольких метрах от них. Он был почти такой же длинный и широкоплечий, как и механик, но его лицо расчерчивали багровые линии лопнувших сосудов.

Они были знакомы заочно и, соответственно, прежде никогда не разговаривали. Когда раньше Йерлофу требовалось что-нибудь для машины, он все покупал в Марнессе, но он прекрасно знал, кто такой Роберт Блумберг. Он приехал с материка и открыл мастерскую и автомагазин году примерно в шестьдесят пятом. У Йона Хагмана были какие-то общие дела с Блумбергом, и Йон рассказывал про него Йерлофу.

Блумберг-старший молча кивнул Йерлофу, Йерлоф также молча ответил на приветствие. Он знал, что у Блумберга были раньше довольно серьезные проблемы с зеленым змием, а судя по лицу, может быть, и не только раньше, но, наверное, начинать разговор с этого был не самый лучший вариант для светской беседы.

— Вот, — сказал Блумберг-младший, достав с полки пластиковую канистру с моторным маслом.

Роберт Блумберг пошевелился и медленно пошел обратно в контору, на ногах он держался явно нетвердо, по крайней мере, так показалось Йерлофу.

— Да не нужно мне масло, — возмутилась Джулия, когда они опять оказались в машине.

— Запас карман не тянет. Ну и что ты думаешь про мастерскую?

— Мастерская как мастерская, они все одинаковые, — сказала Джулия, выезжая обратно на Бадхусгатан. — Только вот не похоже, что они там очень парятся.

— Поезжай к гавани, — приказал Йерлоф. — А Блумберги как тебе?

— А что я, по-твоему, должна была увидеть в них особенного?

— Я слышал, Роберт Блумберг много лет ходил в море, — сказал Йерлоф, — как говорится, моряк семи морей. И в Южной Америке тоже был.

— Ну и что?

Оба замолчали.

Гостиница в конце Бадхусгатан становилась все ближе. Йерлоф посмотрел на гавань и почувствовал, как всегда, когда он глядел на море, легкую грусть.

— Этот финал счастливым не назовешь, — произнес он.

— Ты о чем? — спросила Джулия.

— Понимаешь, тут какая вещь: очень многие истории, даже хорошие и интересные, заканчиваются несчастливо.

— Я думаю, самое главное — что они вообще заканчиваются, — сказала Джулия и посмотрела на отца: — А что ты вообще-то хотел этим сказать?

— Ну… Я, например, вот подумал об эландском мореходстве — все могло бы сложиться намного лучше.

Боргхольмская гавань была, естественно, больше, чем Марнесская и Лонгвикская, но все равно не поражала величием. Несколько бетонных, пустых пирсов, ни одной рыбацкой лодки. На асфальтовой площадке поближе к воде лежал здоровый выкрашенный черной краской якорь, может быть в память о прежних временах.

— В пятидесятых годах здесь парусники рядами стояли, — сказал Йерлоф и посмотрел на серую осеннюю воду. — Вот в такие же дни кто грузился, кто разгружался. Народу вокруг полно было, пахло дегтем, олифой, а вот когда день был солнечный, да еще и ветерок, шхуны распускали паруса и выходили в море. Паруса не то что нынешние, не нейлон, а настоящие, из парусины. Синее небо и паруса — вот красотища…

Он замолчал.

— А когда это закончилось? Ну, когда корабли сюда перестали заходить? — спросила Джулия.

— Где-то в шестидесятых. Но дело скорее не в том, что сюда заходить перестали, а в том, что перестали уплывать отсюда. Практически у всех местных капитанов возникла одна и та же проблема: надо было менять парусники на более современные суда. Времена изменились, иначе очень трудно было тягаться с конкурентами с материка, а банки ссуды давать не хотели. Они, дескать, не верили в перспективы эландского судоходства. — Йерлоф помолчал и добавил: — И мне тоже ссуду не дали, как и всем остальным, поэтому я продал мою последнюю шхуну, мою красавицу… Потом я пошел на вечерние курсы, где готовили служащих, чтобы появилась возможность бывать дома зимой.

— А я вообще не помню, чтобы ты зимой бывал дома, — сказала Джулия тихо, — я вообще не помню, как ты дома появлялся.

Йерлоф быстро взглянул на дочь:

— Да нет, я как-то находился дома несколько месяцев. Я тогда подумывал стать океанским капитаном, но мне предложили конторскую работу в коммуне, и я остался. А вот Йон Хагман, он у меня штурманом был, он купил шхуну, когда я на берег сошел, и пару лет еще продержался. Последняя боргхольмская шхуна, она называлась «Прощай» — очень подходящее оказалось имя.

Джулия неторопливо продолжала вести машину. Пирсы оставались позади, рядом с гаванью появились большие деревянные особняки в обрамлении аккуратненьких заборчиков. Ближайшая к гавани вилла оказалась самой большой — длинный, выкрашенный белой краской дом, почти такой же, огромный, как гостиница у пристани.

Йерлоф приподнял руку:

— Останови здесь.

Джулия притормозила у тротуара, Йерлоф осторожно наклонился и открыл свой портфель.

— Эландские владельцы шхун были слишком упертые, — сказал он и вынул из портфеля коричневый конверт и увесистую книгу, которую прихватил с собой с письменного стола. — Мы могли бы скинуться и купить большое судно, но нам это было не по нраву: как же — один, дескать, ты сила, сам себе хозяин, так нам казалось. Вот и получилось, что на большое дело пороху не хватило.

Он протянул книгу дочери, ту самую, юбилейную «Торговые перевозки Мальма. Сорок лет» с символической черно-белой картинкой: большое моторное судно, плывущее прямо на солнце, через бескрайний океан.

— А это вот единственное исключение — «Торговые перевозки Мальма». Мартин Мальм был капитаном, единственным, у которого хватило сил и средств на большое судно. Он создал свою собственную, хотя и небольшую, флотилию, которая вышла в океан. Он заработал денег и на прибыль тоже купил корабли. Так что в конце шестидесятых годов Мартин стал одним из самых богатых людей на Эланде.

— Да ну?! — удивилась Джулия. — Вот здорово.

— Но здесь не все так просто: никто не понимает, откуда он взял стартовый капитал, — сказал Йерлоф. — Я-то ведь знаю, что он был такой же, как все мы, — типичный эландский капитан, ничем не лучше. — Он указал на книгу. — Весной к юбилею компании Мальма напечатали вот это, — добавил он. — Поверни книгу, я хочу тебе кое-что показать.

На задней стороне обложки был короткий текст, который говорил о том, что это юбилейное издание о наиболее процветающей эландской судоходной компании. Под текстом — логотип: «Торговые перевозки Мальма». Над ним — силуэт — три летящие чайки.

— Посмотри на них, — сказал Йерлоф.

— Ну и что? — спросила Джулия. — Три нарисованные чайки, что здесь такого?

— А ты сравни-ка вот с этим, — ответил Йерлоф и протянул ей коричневый конверт. На нем была обыкновенная шведская марка, расплывшийся штемпель и адрес: «Капитану Йерлофу Давидссону, дом престарелых, Марнесс», написанный нетвердой рукой пляшущими буквами синими чернилами. — Кто-то оторвал верхний угол, но все-таки кое-что разглядеть можно. Вот тут осталась такая же чайка, вот, справа… Видишь?

Джулия посмотрела и потом медленно кивнула.

— А что это за конверт?

— В нем мне прислали сандалию, — пояснил Йерлоф, — ту самую.

Джулия быстро повернулась к нему:

— Ты же его выбросил? Ты при мне это сказал Леннарту.

— Ложь бывает черная, бывает серая, а эта, наверное, белая. Мне показалось, с него хватит и того, что он забрал сандалию. — И поспешил добавить: — Главное в том, что этот конверт фирмы «Торговые перевозки Мальма». И именно Мартин Мальм собственной персоной послал сандалию Йенса. Я в этом уверен и считаю, что звонил мне тоже он.

— Что? — удивилась Джулия. — Звонил тебе? Ты ничего об этом не говорил.

— Возможно, он мне звонил. — Йерлоф посмотрел на особняк. — Особенно нечего рассказывать. Просто кто-то звонил мне несколько вечеров подряд, и это началось как раз после того, как я получил сандалию. Звонивший все время молчал.

Джулия повертела конверт и посмотрела на отца.

— И что, мы сейчас его увидим?

— Надеюсь. — Йерлоф указал на большую белую виллу перед ними. — Мартин живет здесь.

Он открыл дверцу и выбрался на тротуар. На несколько секунд Джулия застыла, вцепившись в руль, потом тут же вышла из машины.

— А ты уверен, что он дома?

— Мартин Мальм всегда дома, — как-то странно ответил Йерлоф.

Холодный ветер с пролива обдал их сыростью. Йерлоф через плечо взглянул на море. Он не раз ломал себе голову над тем, каким чудом тогда, почти пятьдесят лет назад, этому черту Нильсу Канту удалось перебраться через пролив.

Нильс Кант засел в кустах на материке и рассматривал через пролив Эланд. Отсюда он казался тонким известняковым обломком на горизонте, которому грустно, наверное, так же, как и ветру, со свистом касающемуся крон деревьев. На другой стороне пролива все было залито солнцем, деревья зеленые, длинные пляжи сверкали, как серебряные нити.

Это его остров, и Нильс обязательно туда вернется. Не сейчас, но очень скоро, при первой же возможности, он был уверен. Он знал, что за содеянное его не простят очень и очень долго, и сейчас Эланд для Нильса, пожалуй, являлся самым опасным местом. И ведь он ни в чем, если разобраться, ни в чем не был виноват. Все произошло само собой, и Нильс просто не смог вмешаться в ход событий.

Толстый полицейский добрался до него в поезде и пытался сцапать, но не на того напал. Нильс оказался быстрее. «Самооборона, — шептал Нильс, глядя на свой родной остров, как будто бы разговаривая с ним. — Да, я застрелил его, но это была самооборона…»

Нильс замолчал и откашлялся. Слезы наворачивались ему на глаза, он с трудом сдержался, чтобы не разрыдаться.

Прошло двадцать часов после того, как он выпрыгнул из поезда на пустошь. Он невидимкой пробирался на юг острова, держась в самой глубине пустоши — здесь он чувствовал себя дома. Нильс старательно обходил подальше дороги, деревушки.

Не доходя километров десяти до Боргхольма, находилось одно место. В нем не было ничего особенно примечательного, кроме одного — это самое узкое место пролива. Пробираясь от дерева к дереву сквозь лес, Нильс подошел к воде. Ему повезло: он нашел порядком потрепанную рассохшуюся бочку из-под дегтя. У бочки была крышка, так что он смог сложить туда свои пожитки. В обнимку с бочкой Нильс сидел в лесу и дожидался темноты, потом он разделся, положил вещи в бочку и дотащил ее до холодной воды. Он вцепился в нее руками, распластавшись поверху, и поплыл, работая ногами, через пролив к черноте на горизонте. Там был материк.

Ему потребовалось не меньше двух часов, чтобы перебраться на другую сторону, но Нильсу опять повезло: поблизости не оказалось ни одной лодки, людей тоже не было, так что Нильса никто не видел. Когда он очутился в Смоланде, голый, с заледеневшими ногами, сил у него хватило только на то, чтобы вытащить вещи из бочки и заползти под ближайшее дерево. Потом он моментально провалился в сон.

Сейчас он проснулся отдохнувшим, хотя времени прошло, наверное, немного — было раннее утро. Нильс поднялся, ноги все еще ломило после заплыва, ну ничего не поделаешь — им опять предстояло поработать. Нильс понял, что он находился недалеко от Кальмара. А это опасно, ему надо держаться подальше от города. Наверняка в Кальмаре сейчас сновала куча полицейских патрулей.

Одежда Нильса высохла, он надел рубашку, свитер и ботинки и запихал бумажник в карман штанов. Деньги, которые дала ему мать, надо было беречь, потому что без денег, Нильс, никуда не спрячешься.

Обреза из «хускварны» при нем больше не было, он лежал на дне пролива. Когда Нильс находился примерно на полпути между Эландом и материком, он вытащил своего стального друга из бочки, подержал в руке обрезанные стволы, а потом бросил в воду. Вода сомкнулась — и «хускварна» исчезла.

Хотя патронов у него больше не оставалось, Нильсу все равно не хватало приятной тяжести оружия.

Он думал о своем растерзанном рюкзаке, сожалея и о нем тоже. Все его пожитки умещались в карманах брюк и маленьком узелке из носового платка — все, что он смог взять с собой.

Ярко светило резковатое утреннее солнце. Нильс двинулся на север. Он знал, куда ему идти, но путь предстоял не близкий и, по-видимому, займет большую часть дня. Нильс держался поближе к берегу, но обходил все поселки. Лесные тропки и тропинки он пересекал как можно быстрее, в один прыжок, — только среди деревьев он чувствовал себя в безопасности. Два раза ему встретились олени, они едва не натолкнулись на Нильса, потому что двигались тихо, почти так же, как он сам. Что касается людей, то их он слышал за несколько сотен метров и легко обходил.

Нильс неплохо себе представлял, где находится Рамнебю: они бывали там с матушкой, последний раз — прошлым летом. Ему не надо было заходить в саму деревню и даже обходить ее кругом: лесопилка, которой управлял и владел его дядя Август, была в глубине леса.

Нильс издалека услышал надрывный визг пил, а потом почувствовал хорошо знакомый запах свежей древесины, перебивающий соленый аромат близкого моря.

Нильс осторожно выбрался из леса и затаился в тени большого сарая с тесом. Хотя Нильс и был здесь несколько раз, он не очень хорошо знал, где контора, а при нынешних обстоятельствах на людях ему лучше было не показываться. В нескольких сотнях метров от лесопилки находился дом дяди Августа, но там Нильс не хотел появляться тоже. В доме были дети, шофер, работники, любой из них мог настучать полиции, что видел Нильса. Поэтому он должен был ждать в сарае, поглядывая сквозь густой, пахучий, усыпанный цветущими гроздями куст сирени, который как магнитом тянул к себе прорву всяких мелких насекомых.

Часы Нильса остановились, когда он переплывал залив, но он был абсолютно уверен, что прошло по меньшей мере минут тридцать прежде, чем он увидел хоть кого-то поблизости. Мимо сарая прошли три здоровых мужика. Наверное, работники лесопилки. Они над чем-то смеялись и не заметили его. Собственно, даже ни разу и не посмотрели в его сторону.

Нильс продолжал ждать.

Прошло еще немного времени, может быть, несколько минут. Наконец кто-то появился — парнишка, лет, наверное, тринадцати-четырнадцати, но почти такой же высокий, как сам Нильс. Его здоровенная кепка была надвинута на самый нос, руки чуть не по локти в карманах заляпанных маслом штанов.

— Эй, ты, — вполголоса позвал Нильс из-за куста. Наверное, у него получилось слишком тихо, потому что парнишка не отреагировал. — Эй, ты, в кепке, — позвал Нильс опять, уже чуть громче. Парнишка остановился и удивленно огляделся. Нильс медленно приподнялся и осторожно высунулся из-за куста. Он помахал рукой: — Я здесь.

Кепка изменил курс и подошел поближе к кусту. Он молчал и глядел на Нильса.

— Ты здесь работаешь, что ли? — спросил Нильс.

Кепка торжественно кивнул и подал голос:

— Ага, первое лето.

Прозвучало это довольно странно: во-первых, парнишка изъяснялся на кондовом смоландском диалекте, во-вторых, у него уже ломался голос.

— Хорошо, — сказал Нильс. Он очень старался выглядеть спокойным и дружелюбным. — Мне тут небольшая помощь нужна. Я хочу, чтобы ты привел сюда Августа Канта. Мне с ним до зарезу поговорить надо.

— Кого-кого, директора? — удивленно ахнул кепка.

— Ну да, директора Канта.

Он посмотрел в глаза парнишке и раскрыл ладонь. Между пальцами была зажата монета в одну крону.

— Ты ему только скажи, что здесь Нильс. Иди прямо в контору к директору, он должен прийти.

Кепка никак не прореагировал на имя Нильса, кивнул и взял монету, потом развернулся и неторопливо удалился. Судя по всему, монета сгинула в недрах его бездонных порток.

Нильс вздохнул и вернулся к прежней диспозиции за кустом сирени. Ну вот, теперь все сделано, сейчас придет дядя и позаботится о нем. А точнее, спрячет, пока все не затихнет. Наверняка ему придется просидеть здесь, в Смоланде, не высовываясь, до конца лета. Но ничего не поделаешь.

Нильс сидел и ждал. Ждать ему пришлось как-то уж слишком долго. Наконец послышались шаги, кто-то подходил к сараю. Нильс выдавил из себя улыбку, довольно дурацкую, поднялся и вышел из-за куста, но… это был не дядя Август, вернулся кепка.

Нильс смотрел на него.

— Что, его в конторе не было… директора Канта? — запинаясь, спросил он.

— Не-а, — мотнул головой парнишка, — сюда канать стрёмно.

— Чего стрёмно? — непонимающе переспросил Нильс.

— Во, от него, — сказал кепка. Он протянул Нильсу белый конверт.

Нильс взял его, повернулся спиной к посланцу с лесопильного олимпа и раскрыл: ни письма, ни записки — три купюры, сложенные пополам сотенные. Нильс закрыл конверт и обернулся.

— И это все? — спросил он.

Кепка кивнул.

— И что, директор ничего не сказал?.. Передать ничего на словах не хотел?

Парнишка покачал головой:

— Не-а, только это.

Нильс посмотрел на конверт. Деньги — все, что он получил. Деньги для того, чтобы он бежал подальше. Намек более чем понятен.

Дяде не хочется с ним связываться.

Нильс вздохнул и поднял голову, но кепка уже уходил. Нильс видел, как он заходит за угол сарая.

Опять один, он должен сам о себе позаботиться.

Значит, надо бежать. Но куда?

Первое и главное — подальше от берега, потом — посмотрим.

Нильс огляделся: жучки жужжали, сирень пахла, все вокруг зеленое, радостное, светлое, — наступало лето. На северо-востоке синими бликами переливалось море.

Он должен вернуться обратно. Да, за ним охотятся. Может быть, они даже считают, что им удастся его выследить. Пускай. Нильс обязательно вернется. Эланд его остров, его владения.

Нильс последний раз посмотрел на море, повернулся к нему спиной и моментально затерялся в зелени леса.