Мертвая зыбь

5

Джулия медленно подошла ближе к Йерлофу, который разворачивал на столе небольшой пакет. Она смотрела на его руки — морщинистые, в пятнах и с синими до черноты венами. Его пальцы дрожали, когда он неловко разматывал тонкую ткань. Джулии показалось, что звук, пока Йерлоф разворачивал сверток, был просто оглушающим.

— Может быть, тебе помочь? — предложила она.

— Да нет, все нормально.

Ему понадобилось несколько минут, чтобы распаковать сверток, или, может быть, Джулии просто так показалось. И вот наконец Йерлоф справился с последним слоем ткани, и Джулия увидела то, что было под ней. Джулия не могла оторвать глаз от сандалии, лежащей в закрытом пластиковом пакете.

«Я не буду плакать, — внушала себе она. — Я не заплачу. Это всего лишь сандалия».

Но тут же женщина почувствовала, как ее глаза начинают гореть, и заморгала, прогоняя застилавшие слезы. Она смотрела на черную резиновую подошву и коричневые ремешки, высохшие и сморщенные от времени.

Сандалия, маленькая сандалия маленького мальчика.

— Я не знаю, это та самая или нет, — сказал Йерлоф. — Как мне помнится, похоже, что она. Но всякое, конечно, может быть…

— Это сандалия Йенса, — перебила его Джулия срывающимся голосом.

— Но как мы можем знать это наверняка? — спросил Йерлоф. — Не очень, по-моему, правильно быть слишком уверенными. Как ты считаешь?

Джулия ничего не ответила, она стояла и смотрела. Слезы текли у нее по щекам, она смахнула их, а потом очень медленно и осторожно подняла пакет.

— Я положил ее сюда, как только мне ее прислали, — объяснил Йерлоф. — Может быть, какие-нибудь отпечатки пальцев…

— Я понимаю, — ответила Джулия.

Как это все легко, как это все просто, когда, к примеру, мать надевает сандалию своему маленькому сыну, такую, скажем, как эта. Сначала ей надо просто дойти до двери, поднять ее с пола, ни минуты не задумываясь о том, что это действие может означать что-то особенное. Потом надо встать перед сыном, наклониться, почувствовать тепло его тела, взять его за ножку. А он в это время крепко возьмется своей ручкой за мать и будет молча стоять или что-нибудь говорить, какую-нибудь детскую чепуху, которую она в общем-то и не слушает. А если и слушает, то вполуха. Потому что она думает о чем-то другом: например, о счетах, которые надо оплатить, что надо купить продуктов или о мужчине.

— Я сама научила Йенса надевать сандалии, — сказала Джулия. — На это ушло почти все лето, но к осени он уже справлялся сам.

Джулия по-прежнему держала в руке маленькую сандалию.

— Поэтому он и сумел в тот день выбраться на улицу… Сам надел эти чертовы сандалии. Если бы я, дура, его не научила, у него бы ничего не вышло…

— Не надо так думать.

— Я хочу сказать, хочу сказать… что я его научила, чтобы сэкономить немного времени, — оправдывалась Джулия, — для себя самой.

— Не надо себя винить, Джулия, — сказал Йерлоф.

— Возможно, — ответила она, не глядя на отца, — но именно этим я и занимаюсь последние двадцать лет.

В комнате стало совсем тихо. Джулия вдруг внезапно поняла, что ее изувеченная психика больше не показывает ее внутреннему зрению маленькие выбеленные кости на берегу у Стэнвика. Она увидела своего сына живым. Как он наклоняется и очень серьезно решает сложную задачу — сам надевает сандалии, пока еще неловкими пальцами, и как для него трудно это сделать.

— Кто ее нашел? — прервала молчание Джулия и посмотрела на Йерлофа.

— Да я не знаю. Просто прислали по почте.

— А кто?

— Адресат не был указан, — ответил Йерлоф. — Обычный конверт из коричневой бумаги и смазанный штемпель, но я так думаю, что послали с Эланда.

— Записки не было?

— Нет, ничего, — пожал плечами Йерлоф.

— И ты понятия не имеешь, кто ее послал?

— Нет, — сказал Йерлоф, но отвел взгляд и старался не смотреть на Джулию. Он упорно разглядывал стол и, похоже, не собирался продолжать. Создавалось впечатление, что Йерлоф знал что-то еще, но не хотел говорить.

Джулия вздохнула.

— Но нам надо кое-что сделать, — выпалил Йерлоф и опять замолчал.

— Например? — спросила Джулия.

— Ну…

Йерлоф замолчал, моргнул и с растерянным видом посмотрел на Джулию. Можно было подумать, что он забыл, зачем вообще ее сюда позвал.

А Джулия тем более не имела ни малейшего представления относительно того, чем им предстоит заняться, и поэтому тоже молчала. Неожиданно она осознала, что даже толком и не разглядела комнату своего отца. До этого ее слишком занимал пакет с сандалией, который она по-прежнему держала в руке.

Теперь женщина осмотрелась. Как медсестра, она быстро приметила, где вмонтированы в стены кнопки экстренного вызова персонала, а как дочь, обратила внимание, что Йерлоф привез сюда из дома свои морские воспоминания. Три таблички лакированного дерева с названиями «Морской рыцарь», «Ветер» и «Северный» висели над черно-белыми фотографиями этих кораблей. На другой стене в рамке под стеклом висел капитанский диплом со штампами и печатями. На книжной полке рядом с письменным столом стояли переплетенные в кожу судовые журналы Йерлофа. И тут же находились две модели парусников сантиметров по десять в длину, каждый из них гордо плыл на всех парусах в своей бутылке.

Все было в полном порядке, аккуратно, как в каком-нибудь морском музее, ни пылинки. Джулия поняла, что она завидует отцу, потому что он мог оставаться в своей комнате, со своими воспоминаниями. И ему не надо было выходить в этот так называемый настоящий мир, где ты обязан дергаться и суетиться, убеждать всех и каждого, что ты чего-то стоишь, притворяться.

На прикроватной тумбочке лежала черная Библия Йерлофа и стояло с полдюжины пузырьков с таблетками. Джулия опять повернулась к отцу.

— Ты так и не спросил, как я себя чувствую, Йерлоф, — тихо сказала она.

Он кивнул.

— А ты так и не назвала меня папой, — ответил Йерлоф.

Оба немного помолчали.

— Так как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Хорошо, — коротко ответила Джулия.

— Ты, как и раньше, работаешь в больнице?

— Ну да, — почти солгала Джулия, не упоминая, сколько времени она уже на бюллетене. Вместо этого она сказала: — Я была в Стэнвике до того, как приехать сюда. Посмотрела на дом.

— Хорошо. Ну и как там все вообще?

— Как обычно, тихо и безлюдно.

— А окна все целы?

— Да, окна целы, — ответила Джулия. — Вообще-то там кое-кто был, точнее, появился, когда я находилась около дома.

— Скорее всего — Йон, — сказал Йерлоф. — А может быть, Эрнст.

— Мне он представился как Эрнст Адольфссон. Вы что, хорошо знакомы?

Йерлоф кивнул:

— Он хороший скульптор, а всю жизнь проработал каменотесом. Вообще-то он родился в Смоланде, но…

— Ты хочешь сказать, что, несмотря на это, он хороший человек? — быстро бросила Джулия.

— Я хочу сказать, что он давно здесь живет, — ответил Йерлоф.

— Да, я немножко припоминаю… Он сказал что-то очень странное после того, как вдруг вспомнил одну историю военных времен. Он имел в виду Вторую мировую войну?

— Он приглядывает за домом, — объяснил Йерлоф. — Эрнст живет недалеко, у каменоломни. Он берет там камень. В прежние времена в каменоломне работало человек пятьдесят, а теперь остался только Эрнст… Кстати, он мне помог кое-что разузнать насчет этого.

— Насчет чего? Ты хочешь сказать про Йенса?

— Ну да, мы разговаривали на днях, прикидывали так и эдак, — сказал Йерлоф и потом вдруг спросил: — Ты надолго приехала?

— Ну… — Джулия была совершенно не готова к этому вопросу. — Я вообще-то не знаю.

— Хорошо бы тебе остаться недели на две.

— Это слишком долго, — выпалила Джулия. — Мне надо домой.

— Так сильно надо? — спросил Йерлоф так, будто бы это было для него какой-то неожиданностью.

Он посмотрел на сандалию, которая лежала уже на письменном столе. Джулия проследила за его взглядом.

— Ну, я побуду здесь какое-то время, — сказала она быстро, — я, конечно, помогу.

— Чем именно поможешь?

— Ну… Сделаю, что потребуется, чтобы продвинуться дальше.

— Хорошо, — сказал Йерлоф.

— А что именно мы должны сделать? — спросила Джулия.

— Мы будем беседовать с людьми и слушать их истории о том, что они делали в тот день.

— Ты хочешь сказать… их будет много? — удивилась Джулия. — Что это дело рук не одного человека?

Йерлоф посмотрел на сандалию.

— Я хочу поговорить с определенными людьми здесь, на Эланде, — объяснил он. — И я считаю, им есть что рассказать.

В очередной раз он не дал прямого ответа на вопрос Джулии. Она начала уставать от всего происходящего здесь, ей захотелось просто повернуться и уйти, но она вовремя вспомнила, что у нее с собой выпечка.

«Я останусь, Йенс, — подумала Джулия. — На несколько дней, ради тебя».

— Как здесь насчет кофе? — поинтересовалась она.

— Без проблем, — ответил Йерлоф.

— Тогда мы попьем кофе и поедим вкусненького, — сказала Джулия и, хотя ей совершенно не хотелось походить на свою благополучную предусмотрительную сестру, все же спросила: — А где я буду ночевать? У тебя есть какие-нибудь идеи на этот счет?

Йерлоф медленно опустил руку в ящик письменного стола, вынул небольшую шкатулку и покопался в ней. Послышался звон, и Йерлоф достал брелок с ключами.

— Вот, — сказал он, протягивая ключи Джулии, — переночуй в береговом доме, электричество там есть.

— Но я не могу…

Джулия стояла у письменного стола и смотрела на Йерлофа. Было похоже, что он все распланировал заранее.

— Там, наверное, куча рыболовных сетей и все такое прочее? — спросила она потом. — Всякие поплавки, грузила, банки со смолой?

— Ничего такого там нет, я больше не рыбачу, — ответил Йерлоф. — В Стэнвике теперь вообще никто не рыбачит.

Джулия взяла ключи.

— Раньше туда и войти нельзя было: все битком забито, — сказала Джулия. — Я помню, что…

— Все давно убрано, — прервал ее Йерлоф. — Твоя сестра все вычистила.

— Значит, я буду ночевать в Стэнвике? — спросила Джулия. — Одна во всем поселке?

Нет, не одна, так только кажется. Там есть люди.

Полчаса спустя после того, как Джулия вышла от Йерлофа, она уже была в Стэнвике на берегу и глядела на темную воду. Небо было таким же облачным, как и днем. Казалось, что по нему проплывают тени кого-то или чего-то. Уже наступали сумерки, и Джулии жутко хотелось пропустить стаканчик красного вина, — но если не вина, то хотя бы выпить таблетку.

Это все из-за волн, которые медленно плескались о землю и перебирали маленькие камешки у обреза берега. Обычно волны здесь достигали метров двух и накатывались на берег с настоящим грохотом, вытаскивая со дна моря обломки кораблей, дохлую рыбу или человеческие останки.

Джулии хотелось закрыть глаза для того, чтобы, не дай бог, не увидеть то, что может лежать между камнями на берегу. Она ни разу не вошла здесь в воду после того дня. Женщина обернулась и посмотрела на маленький прибрежный домик. Он казался крохотным и одиноким.

«Я так близко от тебя, Йенс».

Джулия и сама не понимала, почему она все же взяла ключи и согласилась ночевать здесь. Но всего одну ночь в общем-то можно пережить. Она никогда особенно не боялась темноты и привыкла быть одна. Сутки, возможно, двое, пожалуй, сойдет. А потом она опять поедет домой.

Она отперла висячий замок. Поток холодного воздуха прилетел с пролива и подтолкнул ее в спину.

Когда Джулия закрыла за собой дверь, ветра не стало слышно. Внутри была абсолютная тишина. Она зажгла верхний свет, по-прежнему стоя возле двери. Йерлоф оказался прав: прибрежный домик стал другим, совсем не таким, каким она его помнила.

Он уже не был обиталищем рыбака, переполненным пахучими сетями, грузилами, поплавками и пожелтевшими экземплярами «Эландс-постен», кучами лежащими на полу. После того как Джулия находилась тут в последний раз, ее старшая сестра полностью здесь все обустроила. Здесь имелся маленький холодильник, обогреватель, электроплитка. На столе стоял большой корабельный компас из бронзы и полированной меди — память о годах, проведенных Йерлофом в море.

Воздух в доме был сухим, лишь немного пахло дегтем. Это стало совсем незаметно, когда Джулия подняла жалюзи и открыла маленькие окна. Да, здесь вполне можно было жить, тем более что одиночество тоже не являлось для Джулии проблемой.

Ближайший сосед, Эрнст Адольфссон, обитал около каменоломни. У Эрнста был старый «вольво», и Джулии было приятно услышать, что он сейчас едет по деревенской дороге. Но когда она выглянула из окна, она ничего не увидела — только ветер, перебирающий густую траву. Даже чайки куда-то исчезли.

В домике было две узких кровати. На одной из них Джулия распаковала свои сумки. Достала одежду, несессер, запасные туфли и стопку романтических романов серии «Роза», которые она засунула на дно сумки и время от времени почитывала. Джулия положила книги на столик возле кровати.

На стене возле двери висело маленькое зеркало в лакированной деревянной рамке, Джулия взялась изучать свое лицо. Лицо было морщинистым, усталым, но кожа все же не казалась такой серой, как в Гётеборге. Резкий эландский ветер уже умудрился подкрасить ее щеки.

Чем бы ей теперь заняться? Есть Джулии не хотелось, потому что в небольшом киоске рядом с домом престарелых она немного перекусила.

Может, почитать? Да нет, не хочется.

Выпить вина — благо, оно у нее с собой? Нет, пока нет.

Пожалуй, надо посмотреть, что творится вокруг.

Джулия вышла из дома, медленно спустилась к берегу и пошла вдоль воды. Сейчас это стало для нее намного легче, потому что к ней вернулась часть того внутреннего баланса, который она обретала здесь, в Стэнвике. Когда она была девчонкой, когда носилась вдоль моря дни напролет, совершенно ни о чем не заботясь. Тогда она была счастлива.

Недалеко от прибрежного дома по-прежнему лежал Серый глаз, но казалось, что он медленно сползает ближе к морю, что волны и ветер затягивают его туда. Серый глаз — это был длинный округлый камень примерно в метр высотой, который больше всего походил на лошадиную спину. Когда-то давным-давно Джулия считала, что это ее собственный камень, и сейчас, когда она проходила мимо, она дружески хлопнула по нему ладонью. За прошедшие годы он еще глубже врос в землю и, наверное, оттого казался меньше.

Ветряная мельница тоже стала ниже, хотя это была самая высокая постройка в Стэнвике. Старая ветряная мельница находилась на самом краю обрыва, метрах в двухстах от прибрежного домика. Но когда Джулия подошла поближе, она поняла, что обрыв слишком крутой и здесь она подняться наверх не сможет.

Южнее мельницы стояло несколько прибрежных домиков — внутренняя часть бухты Стэнвика. Летом она превращалась в самый длинный на острове пляж. А сейчас там было совершенно пусто, не наблюдалось ни малейшего движения.

Джулия поднялась наверх к дороге в деревню и пошла дальше, мимо прибрежного дома Йерлофа. Она остановилась и посмотрела сверху на воду, туда вдаль, в сторону материка. Смоланд было видно, но он казался всего лишь маленькой серой полоской вдоль линии горизонта. В море ни одного корабля.

Джулия неторопливо огляделась вокруг, как будто бы береговой пейзаж был ключом, способным раскрыть любую загадку, если только она найдет и не упустит нужные детали.

Если то, чего все так боялись, все же случилось, если Йенс смог спуститься вниз к воде, то тогда он шел здесь, в тумане, тем вечером. Конечно, она и сейчас могла бы попытаться найти его следы, но это уже проделывали много раз. Она, полиция, да и, пожалуй, весь Стэнвик.

Джулия пошла дальше, через несколько сотен метров она подошла к каменоломне. Она была закрыта: камень здесь больше не добывали. Хотя по-прежнему на покосившейся деревянной табличке возле дороги виднелись выцветшие буквы: «Компания по добыче камня». В глубь острова на пустошь от дороги отходило ответвление. Но и дорогу, и пустошь, казалось, поглотила каменоломня. Джулия подошла ближе к краю обрыва, который почти под прямым углом устремлялся вниз, к самому дну.

Сама каменоломня была не особенно глубокой: четыре, может быть, пять метров, — пожалуй, не больше. Но очень широкая. Шире, чем несколько футбольных полей. Эландцы добывали здесь камень столетиями, вгрызаясь в береговые скалы. Но для Джулии здесь сейчас все выглядело так, как будто бы однажды все вдруг решили бросить работу и пойти домой, и оказалось, что навсегда. Готовые каменные блоки по-прежнему рядами лежали на дне.

На другой стороне каменоломни вдоль пустоши виднелись светлые фигуры. Было слишком темно и слишком далеко, чтобы Джулия могла рассмотреть какие-нибудь детали, но через пару секунд Джулия поняла, что это статуи всевозможных размеров. У самого края каменоломни стояло что-то остроконечное, высотой в человеческий рост. Больше всего это походило на средневековую церковь. Ну да, наверное, копия колокольни Марнесской церкви. Джулия поняла, что она смотрит на творение Эрнста Адольфссона.

Позади фигур стоял деревянный темно-красный прямоугольный дом, окруженный низкими деревьями и можжевеловыми кустами. Рядом с домом примостился массивный округлый «вольво» Эрнста. В домах горел свет.

Джулия решила, что следующим утром, пока она не уехала из Стэнвика, обязательно посмотрит на работы Эрнста.

Отсюда она также видела Синюю деву, которая на фоне горизонта выглядела как маленький серо-голубой бугор. У этого острова было и другое название — Блокула.[27] На том острове, согласно поверьям, собирались ведьмы и на их праздниках появляется Сатана. Остров был необитаем, он являлся национальным парком, куда днем на катерах возили туристов. Джулия тоже бывала там. Одним на редкость солнечным днем Лена, Йерлоф и Элла возили ее на остров.

Там имелась масса на редкость красивых круглых камешков, но Йерлоф заранее предупредил Джулию, что ничего оттуда брать нельзя. Есть поверье: если взять хоть что-нибудь с Блокулы, то это принесет несчастье. Джулия так и сделала, но почему-то с неудачами в жизни у нее тем не менее все оказалось в полном порядке.

Джулия повернулась спиной к острову ведьм и пошла обратно к прибрежному домику.

Через двадцать минут она уже сидела на кровати, не чувствуя ни малейшей усталости, и слушала ветер. В очередной раз она безуспешно пыталась начать один из прихваченных с собой любовных романов, но дальше заголовка «Тайна поместья» дело не пошло. Джулия закрыла книгу и уставилась на старый компас.

Сейчас она могла бы сидеть в Гётеборге за кухонным столом с бокалом красного вина и смотреть в окно, на освещенную пустую улицу.

А в Стэнвике было темно. Джулия выбралась наружу, в туалет. Спотыкаясь, она помыкалась между камнями и едва не заблудилась всего лишь в нескольких метрах от дома. Сейчас она даже не видела воды там, внизу, и лишь слышала, как шумят волны, наталкиваясь на берег. В небе тоже что-то творилось: черные жирные дождевые облака надвигались на остров, как стая злобных призраков.

Когда Джулия наконец нашла место, она против своей воли начала вспоминать о привидении, которое появилось здесь, на берегу, однажды ночью в начале века. Одна из ее бабушек, Сара, рассказывала как-то раз в сумерках о том, как ее муж со своими братьями ветреным вечером спустились к морю, повыше затащить свои лодки, чтобы их не унесло волной. И вот когда они стояли возле бурлящей воды и тянули лодки на берег, внезапно из темноты появился призрак, одетый в штормовку, и начал утаскивать одну из лодок в другую сторону, прочь от берега, в море. Дедушка стал кричать на него, призрак ответил ему на ломаном шведском, все время повторяя одно слово, которое можно было разобрать.

— Эзель, — повторял призрак, — Эзель.

Дедушка с братьями крепко держали лодку, и также внезапно, как и появился, призрак развернулся, бросился в клокочущие волны и исчез.

Джулия быстренько все сделала и тотчас рванула назад в тепло и заперла за собой дверь. Только сейчас она вспомнила, что здесь нет водопровода и что ей надо подняться на холм, чтобы набрать ведерко.

Тот сильный шторм продолжался три дня, и потом пришла новость с северной оконечности Эланда: судно село на мель возле Бёда,[28] и три дня назад волны раскололи его на части. Судно плыло с эстонского острова Эзель, весь экипаж погиб, так что тот моряк в штормовке, которого видели рыбаки в Стэнвике и с которым они говорили, был тогда уже мертв. Утопленник.

Бабушка глядела на Джулию и кивала.

Сумерки.

Призрак на берегу.

Джулия поверила этому рассказу, как, впрочем, и всем старым историям, которые ей довелось слышать в сумерках. Время от времени по берегу наверняка бродили утонувшие моряки — одинокие, заблудившиеся, мечущиеся.

Джулии больше не хотелось выходить на улицу этим вечером, и она решила, что можно позволить себе не мыться и не чистить зубы.

На подоконнике стояли толстые красные стеариновые свечи. Прежде чем лечь, Джулия зажигалкой зажгла одну из них — пусть погорит чуть-чуть.

Поминальная свеча для Йенса и для его мамы. Глядя на отблески пламени, она решила: сегодня вечером никакого вина и снотворного. Она будет бороться, бороться с болью, которая присутствовала повсюду, а не только здесь, в Стэнвике. Стоило Джулии встретить маленького мальчика на улице, как ее тотчас переполняли боль и скорбь.

Джулия посмотрела на свою записную книжку, лежащую на кровати рядом с мобильником Лены. Совершенно неожиданно для себя она взяла ее в руки, перелистала несколько страниц и набрала номер.

Да, телефон работал. Два гудка, потом три, четыре.

Затем глуховатый мужской голос ответил:

— Алло.

Было уже половина одиннадцатого. Будний день. Конечно, Джулия позвонила слишком поздно, но ей пришлось сказать:

— Микаэль.

— Да.

— Это Джулия.

— А-а, привет, Джулия.

В его голосе скорее слышалась усталость, чем удивление. Джулия попыталась представить, как Микаэль выглядит сейчас, но никакой картинки в голове не сложилось.

— Я на Эланде, в Стэнвике.

— Ага. А я в Чёпенгхамне, как обычно. Я уже спал.

— Я знаю, что поздно. Я только хотела рассказать, что здесь появился новый след.

— Какой след?

— Нашего сына, след Йенса.

Микаэль несколько секунд помолчал.

— Ага, — снова сказал он.

— Но вот я и приехала сюда… Я подумала, что ты захочешь это знать. Конечно, не бог весть какой след, но может быть, можно…

— Как ты себя чувствуешь, Джулия?

— Хорошо, я дам знать, если будут еще новости.

— Ну да. Как я понимаю, мой номер у тебя есть, но, ради бога, в следующий раз звони не так поздно.

— О'кей.

— Ну тогда пока. — Микаэль повесил трубку.

Джулия сидела на кровати, по-прежнему сжимая в руке мобильник. Сейчас она окончательно убедилась, что телефон работает, но явно ошиблась с тем, кому позвонить.

Микаэль отдалился от нее давным-давно, еще до того, как они расстались. С самого начала он был совершенно уверен, что Йенс спустился к морю и утонул. Иногда Джулия ненавидела Микаэля за эту уверенность, а иногда завидовала.

Когда через несколько минут Джулия легла прямо в брюках и свитере, грянул проливной дождь, который собирался весь вечер.

Небеса разверзлись в долю секунды, и капли застучали по крыше. Джулия лежала в темноте и слушала, как вода ручьями стекает на землю. Она понимала, что дом построен на совесть, потому что выдержал не один сильный шторм, поэтому спокойно закрыла глаза и заснула.

Джулия уже не слышала, когда полчаса спустя дождь так же неожиданно, как и начался, прекратился. И не слышала шагов там, снаружи, возле каменоломни.

Нильсу уже принадлежал берег, он владел Стэнвиком, а теперь всеми окрестностями деревни. Когда его матушке не надо было помогать по дому или в поместье, он бродил по окрестностям, как будто измеряя свои владения, длинными уверенными шагами. Залитый золотистым солнечным светом, он шагал по эландскому бездорожью с рюкзаком за плечами и дробовиком в руках.

Дикие кролики обычно до последнего, замерев, сидели прижавшись к земле, надеясь, что их не заметят, и, только когда понимали, что это последнее наступило, неслись прочь. Да так, что едва хватало времени вскинуть дробовик. Поэтому каждую секунду, когда охотился, Нильс был наготове.

Дом и пустошь являлись теми двумя мирами, которые остались у Нильса после того, как матушка объяснила, что он больше не может работать в каменоломне после драки с Ласс-Яном. С тех пор прошло уже несколько лет, но и другие каменотесы не хотели видеть там Нильса. Нильсу на это было совершенно наплевать, поэтому он больше ни разу не появлялся в каменоломне и тем более не стал ни перед кем извиняться. Единственное, что было неприятно, — так это то, что его матушке пришлось заплатить Ласс-Яну жалованье за все то время, пока срастались его сломанные пальцы и он не мог работать.

Хотя во всем виноват сам Ласс-Ян.

У Нильса от этой истории тоже осталась память — два сломанных пальца на левой руке. Он не захотел ехать к доктору в Марнесс, хотя болело зверски, поэтому пальцы срослись неправильно, остались скрюченными и с трудом сгибались. Но Нильсу было все равно: ведь он правша, и это не мешает ему держать дробовик.

Народ в деревне теперь избегал Нильса, но это тоже не имело для него никакого значения. Майя Нюман несколько раз останавливалась на дороге, когда он шел к пустоши, но лишь молча смотрела на него, как и все остальные. Майя, конечно, была красивая, но Нильс обходился и без нее.

Матушка Нильса дала ему двуствольный дробовик «хускварна»,[29] и с тех пор он стал его единственным другом. Нильс отдавал матери всех кроликов, которых ему удавалось подстрелить, так что местные скупердяи крестьяне больше не дурили ее, заламывая за мясо непомерные цены.

На востоке, прочерчивая горизонт, виднелась белая колокольня Марнесской церкви. Но Нильс ни в каких ориентирах не нуждался: он давно изучил пустошь, с ее лабиринтами длинных каменных стен, скал, бесконечных зарослей кустов и травы.

Прямо перед ним, немного наискосок, лежал жертвенный камень, невысокий холмик в память о том, как какой-то полоумный псих укокошил на этом месте священника, а может, даже епископа. Все это случилось много сотен лет назад, когда Нильса еще и в помине не было.

Но люди, которые проходили мимо этого места, не все, конечно, но некоторые, рядом в память клали камень. Сам Нильс никогда этого не делал: для него жертвенный камень был всего лишь хорошим местом, чтобы посидеть и перекусить.

Вот и сейчас он остановился, потому что почувствовал, что слегка проголодался. Нильс подошел к жертвенному камню, расчистил себе место, устроился поудобнее, положил дробовик поближе, чтобы был под рукой, снял рюкзак и поставил себе на колени. Он открыл рюкзак и начал изучать, что ему приготовила матушка. Нильс обнаружил два бутерброда с сыром и два с колбасой, завернутые в промасленную бумагу, и небольшую запотевшую бутылочку молока. Матушка сама уложила все это в рюкзак, пока Нильс, не спрашивая ее, наливал в плоскую фляжку коньяк, который мать держала в самом дальнем ряду на нижней полке шкафа.

Нильс начал трапезу с того, что открыл фляжку и сделал большой глоток. По всему горлу растеклось приятное тепло, и только потом неторопливо взялся за пакет с бутербродами. Также неспешно, пока он со вкусом ел и пил, закрыв глаза от удовольствия, его мысли нанизывались одна на другую.

Нильс думал об охоте. Сегодня ему еще не попался ни один кролик, но у него впереди была еще вся вторая половина дня, так что шансы имелись. Потом он подумал о войне, о которой все время говорили дикторы, стоило только включить радио.

Швецию пока не оккупировали. Хотя три немецких эсминца по ошибке налетели на минное поле возле южного побережья Эланда летом сорок первого года. Их разнесло в клочья, сотни гитлеровских моряков оказались в воде; кому повезло — те просто утонули, а остальные сгорели заживо в разлившемся по воде топливе. А позже, летом сорок второго, очень многие эландцы были совершенно убеждены в том, что война добралась и до них. Непонятно почему, немецкий бомбардировщик сбросил целых восемь бомб на лес у подножия руин Боргхольмского замка.

Громыхало так, что было слышно аж в Стэнвике. Нильс тогда спал, его разбудили звуки взрывов. Он стоял перед темным окном, сердце бешено колотилось, потому что, и он готов был в этом поклясться, Нильс слышал шум двигателей самолета, улетающего от острова. Может, какой-нибудь «мессершмитт». Он изо всех сил вслушивался в наступившую тишину и хотел лишь одного — еще бомб, еще взрывов здесь, вокруг Стэнвика.

Но никакого немецкого вторжения так и не произошло. А сейчас, похоже, Гитлер оставил эту идею. Нильс почитывал «Эландс-постен» и поэтому знал о большом поражении немецких войск под Сталинградом, которое случилось на редкость холодной зимой этого года. Похоже было, что Гитлер проигрывает.

У себя за спиной Нильс услышал лошадиное ржание.

Он открыл глаза и обернулся. Позади него показались несколько лошадей. Молодняк. Четыре пегие в бело-коричневых пятнах неторопливо трусили мимо жертвенного камня. И вот они уже, выстроившись в рядок, двигались мимо Нильса, наклонив голову и поднимая плотные клубы пыли. Земля тут мягкая, и копыта ударяются о нее почти неслышно.

Лошади. Шляются, где хотят, своим табунком по пустоши. Пару раз, когда Нильс выслеживал кроликов, он вляпался в лошадиное дерьмо, которое они оставляли в память о себе.

Скорее всего, что этот табунок возвращался домой. Но когда Нильс набрал воздуху и коротко свистнул, а потом сунул левую руку в рюкзак, передняя лошадь, наверное вожак, остановилась и повернула к нему голову.

Остальные последовали его примеру и также смотрели на Нильса. Одна из них наклонилась, чтобы попробовать найти что-нибудь вкусное в желтой траве пустоши, но ничего не обнаружила. Лошади ждали: может быть, им перепадет что-нибудь повкуснее.

Нильс по-прежнему держал руку в рюкзаке и шуршал пустым пакетом из-под бутербродов, а правой рукой медленно шарил среди булыжников на жертвенном камне.

Лошади ждали, мотали головой и перебирали копытами. Нильс опять пошуршал бумагой, и тогда вожак осторожно шагнул в его сторону. Другие, легонько всхрапывая, также неторопливо двинулись к жертвенному камню.

Вожак табунка опять остановился поодаль, метрах в пяти.

— Ну, иди к папочке, — сказал Нильс и широко улыбнулся.

С кроликами такая штука не пройдет — они не лошади, их фиг подманишь.

Вожак помотал своей большой головой и легонько заржал.

Потом он сделал еще пару шагов, и только тогда Нильс моментально вскинул правую руку, швырнул первый камень.

Прямое попадание — круглый камень стукнул зверюге прямо по голове, она, как ошпаренная, в полной панике рванула назад к остальным лошадям. Нильс быстро поднялся и бросил второй камень, он был плоским и летел по воздуху, как клинок.

Еще одно попадание — на этот раз в бок вожаку. Тот громко и испуганно заржал, и только теперь все лошади осознали опасность. Галопом, быстро набирая скорость, они поскакали прочь. Было слышно, как их копыта ударяются о землю. Вот-вот они исчезнут среди кустов.

Нильса трясло от возбуждения, и его третий камень ушел в молоко. Он слишком сильно взял влево. Он быстро нагнулся за очередным камнем, но четвертый не долетел.

Но ничего: последний камень, которым он наградил вожака, во всяком случае, оставил блестящую кровяную полосу на его правом боку. Рана глубокая, не затянется по крайней мере несколько дней. Нильс подумал, что ему надо найти камень и избавиться от него, прежде чем лошадь вернется домой и увидят, что она ранена.

Перестук копыт уже не был слышен — на пустоши опять стало тихо. Нильс вздохнул и поднялся с жертвенного камня. Он улыбался, потому что вспоминал, как по-идиотски выглядела та лошадь, когда первый камень попал ей в лоб.

Чертовы лошади.

Нильс показал, кто тут главный, кто заправляет всем вокруг Стэнвика. По-прежнему улыбаясь, он поднял рюкзак: может, матушка положила на дно кула?