Мифы и легенды Беларуси

Глава 3. Персонажи, происходящие из покойников

Деды — это предки, души всех умерших родственников одного рода, которые в поминальные дни возвращаются с того света в свои дома, чтобы участвовать в поминальной трапезе. В отличие от демонических «нечистых» покойников, опасных для живых, деды в рамках культа предков воспринимаются как ассоциированные члены своей семьи, а общение с ними урегулировано правилами поминальной обрядности. Живые обязаны почитать и поминать своих предков, а главное — кормить их в поминальные периоды. Нарушение этих обязательств по отношению к дедам приводит к тому, что они начинают мстить своим живым родственникам: пугать, шуметь, сниться, вредить здоровью.

^{Ю. Крашевский «Дед и баба». Иллюстрация Ю. Ломочинского, XIX в.}

^{Biblioteka Narodowa Digital Collections}

Души умерших приходят домой в поминальные дни

В ночь между Днем Всех Святых[49] и Задушным днем[50] души умерших из рая, из пекла, из чистилища приходят домой посмотреть на своих детей, живность, хозяйство, но их никто не видит, а они всех и всё видят, над добрым радуются, от плохого плачут. Перед самым рассветом [они] идут в костел, и им их ксендз служит литургию, а после литургии уже идут на свое место. А которые души живут в пекле, им только можно через окна в хату и в костел посмотреть.

Поминальная трапеза на деды

На деды хозяин крепко-накрепко приказывает не браться за веретено, иначе умершие сделают так, что пряжа будет волочиться по всем горшкам. Ставят к огню двенадцать горшков, и каждый с особым кушаньем. В большинстве местностей приготавливают обыкновенно нечетное число блюд. Замесив хлеб и пироги, хозяйка кладет дрова в печку, но сама не зажигает их, для этого приглашает какого-нибудь мужчину из семьи; потому никому не позволительно теперь ставить в печку горшки и распоряжаться ими, иначе умершие рассердятся и могут задать горшкам страшную потасовку.

К дедам, кроме обыкновенного хлеба, иногда еще пекут особую булку — курец. Этот курец отдают нищему, который почти всегда является в дом после обеда. Когда он придет, перед ним кладут курец, насыпают соли. Нищий между тем читает молитвы. Возле него садится хозяйка, иногда хозяин и говорят ему поименно для поминовения всех своих умерших родственников, также и хозяев, которые до них жили в этом месте. <…> Некоторые нищие прямо говорят: «Вспомни, Боже, душечку (перечисление имен) в Царствии Небесном!» Помянув всех умерших, более опытный нищий прибавляет: «Пусть они на том свете со всеми святыми почивают, нам благоволят и нас долго к себе ждут». Курец служит ему наградой.

Доля поминальной еды отдается дедам

Перед ужином при всеобщем молчании хозяин, налив рюмку водки, выливает ее за окно, говоря: «Будь здоров, деду!» Каждый член семейства пьет три раза и закусывает пирогом, кнышом или блином. Начиная кушать, первую ложку тоже выливают за окно, приговаривая: «Деду, иди до обеду!» Потом поминают умерших. Сначала вызывают отца и мать, что называется «становить стол за матку и батьку». После произнесения каждого имени бросают еще блин под стол и говорят: «Хавтуры!»[51] После обеда хозяин обмахивает комнату метелкой, говоря: «А кыш, кыш, душечки! Которая старшая и большая, та дверями, а которая меньшая — окнами!»

^{День поминовения усопших, или дзяды, у церкви Святого Креста в Варшаве. Гравюра неизвестного автора, 1839 г.}

^{National Museum in Warsaw}

Деды выражают недовольство, мстят, если родственники не приготовили поминальную трапезу[52]

Как в Лыскове на деды что-то пугало. Не очень давно был случай в Лыскове. [Деды] вошли в хату, где долго поминальные дни не справляли, так после нескольких лет и они справляли как надо. Один раз хозяин поехал в дорогу, так женка думает себе: «Вот, не с кем справлять тот ужин, пусть так обойдется». Так поужинала себе как обычно и легла спать с детьми. Потом слышит: аж грохот! Горшки с полки, с печи, ухваты, кочерги, где что стояло, падают на землю, как будто кто умышленно сбрасывает! Так эта хозяйка, испугавшись, да быстрее схватилась, да побежала к соседу, посоветовалась, принесла водки, приготовила ужин. Поужинав, прочитали молитвы и всё сделали как нужно, так все утихло, и больше ничего не показывалось.

Души приходящих дедов могут видеть особые люди[53]

Один хозяин убрал со стола остатки кушаний [приготовленных на поминальную трапезу], так деды ночью пришли с того света и, не найдя ничего на столе, перекидали все лавки в хате и стукали всю ночь. <…> Прежде еще так делали: садясь за стол, оставляли отворенную дверь, чтобы деды могли свободно войти в хату на ужин. В одном селе была такая баба, которая могла видеть души входящих на деды на ужин. Кто желал знать, будут ли какие деды на ужине, то приглашал обыкновенно к себе эту бабу на деды. Вот что еще на деды делали: вешали на покути рушник чистый и хороший для дедов. Позванная одним хозяином вышеупомянутая баба видела, как входили в хату деды, умывали руки, утирали рушником и ужинали. При этом каждый из них нес на себе ту вещь, которую кому случилось при жизни уворовать. Один из них нес на себе борону и, зацепившись ею в дверях, не мог войти. Баба увидела его напрасные усилия, засмеялась, и видение сразу прекратилось. И с той поры баба эта утратила способность видеть умерших дедов. Когда баба эта рассказала про виденного ею деда с бороной, то сейчас и вспомнили, что умерший отец хозяина при жизни своей действительно украл борону, и решили, что это он таскается и будет таскаться с бороной.

^{Белорусская полесская вышивка, XIX в.}

^{Biblioteka Narodowa Digital Collections}

В одном семействе был глухонемой семилетний мальчик. Он не ходил, его носили на руках и кормили, как маленького ребенка. Он к окружающим относился безразлично, апатично, никто не видел даже улыбки на его устах. <…> На деды баба посадила его на припечке, а сама тут же сажала в печь пироги. Вдруг мальчик громко рассмеялся. Всех домашних это очень удивило. Заметив чрезвычайно веселое и оживленное лицо, они начали расспрашивать мальчика о причине смеха, и он рассказал, что видел много людей, входящих в дом. Дети входили веселыми, а пожилые по большей части угрюмыми, а один старик держал в зубах раскрашенную русскую дугу[54]. Это и послужило поводом к его смеху. Через три дня мальчик умер. Стали припоминать хозяева своих дедов, и оказалось, что дед хозяина при жизни украл в Слониме такую же дугу, какую мальчик видел в зубах старика. Ну и порешили, что с дугой в зубах был не кто иной, как дед хозяина.

Ходячий покойник (упырь, вупор) — это умерший человек, по разным причинам не получивший успокоения на том свете и возвращающийся в мир живых в качестве опасного потустороннего существа. Это один из центральных персонажей белорусской мифологии, с которым связано большое количество мотивов и сюжетов, частично пересекающихся с образом черта. Чаще всего к этой категории относятся умершие люди, при жизни знавшиеся с нечистой силой (ведьмы и колдуны); те, кто по разным причинам до конца не изжил своего века: самоубийцы; умершие от несчастного случая; те, кто оставил на земле какое-то незавершенное дело, не дающее им покоя на том свете; а также покойники, по которым слишком тоскуют их родственники, своими слезами вызывая их из мира мертвых. Чтобы прекратить «хождение» такого покойника, применяют специальные магические средства — упырю, например, отрубают голову, втыкают в спину осиновый кол и хоронят, повернув его ничком.

^{Сцена из «Басен и рассказов» Х. Геллерта. Гравюра Д. Н. Ходовецкого, 1775 г.}

^{The Rijksmuseum}

В западнобелорусской традиции под влиянием польской мифологии и католических представлений известна особая категория ходячих покойников, отличающаяся от упырей, — покутники, души, избывающие покуту, то есть временное посмертное наказание за земные грехи. Такие покойники не приносят намеренного вреда людям, а лишь пугают их своим появлением.

Души, отбывающие посмертное наказание, ходят после смерти

Души, отбывающие посмертное наказание[55], ходят после смерти в теле и без тела. Такие души имеют предназначение от Бога, время и даже пути, по которым могут ходить. Они никому не вредят, а показываются исключительно только для того, чтобы кто-нибудь оказался таким сообразительным и спросил: «Душечка набожная, что тебе требуется?» Тогда покойник все расскажет, чего ему нужно, а если это все ему сделать, то душа больше уже ходить не будет, потому что уже будет избавлена. И говорят, что тот [, кто так поступит], будет очень счастливым, потому что покойник с того света будет помогать. Эти души не боятся пения петухов, потому что они ходят по Божьей воле, а не по чертовой.

Проклятый родителями человек после смерти избывает наказание за грехи

В одной хате все нечто пугало, и никто там не мог жить. Один раз пришел путник и просится переночевать. А они говорят: так и так. «Мы сами не можем в хате ночевать, а где попало, потому что там нечто все страшит». «А мне, бедному человеку, все равно — страх, не страх». — «Добро!» Пошел он там, лег спать, вдруг вылезает нечто бородатое из печи, да и говорит: «Будем бриться. Если ты наклонишь голову [во время бритья], то я тебе три раза кулаком дам, а если я, то ты мне». — «Хорошо». Тот взял бритву и стал брить этого человека, а он все молчит и не шевелится. Наконец [человек] говорит: «Ну, хватит уже, теперь я тебя». Тот сразу сел, а человек взял бритву, бреет его, бреет, а под конец взял да и бороду ему немножко разрезал, так тот и отклонил голову. А человек, когда двинул ему три раза в ухо, так из того сделался хороший паныч и стал его благодарить и говорит: «Это меня родители закляли за то, что я их три раза ударил, так мне Бог дал наказание, чтобы я ходил сюда, пока кто-нибудь меня три раза не ударит. Теперь уже я пойду прямо на небо».

Землемер после смерти избывает наказание за грехи

Рассказывают старые люди, что около Свислочи с того света землемер ходил несколько лет, целыми ночами зимой и летом цепью перемерял поле, забивая колышки в землю и обозначая границы. А это он при жизни брал взятки и измерял не по правде, за это Бог дал кару, чтобы он с того света ходил и исправлял то, что плохо сделал. В некоторых селах признавали не те границы, которые он мерил при жизни, а те, которые он мерил после смерти.

Упырем становится человек, продавший душу черту

Наистрашнейшие те души, что ходят по чертовой воле; они при жизни свои души запродали черту и после смерти должны делать то, что им черт говорит. Они ходят в своих телах и без тел, а временами в их телах черт ходит. Они душат, жгут, устрашают людей, превращаются в животных и на злое наговаривают. Такие мертвецы ходят, пока первые петухи не запоют.

Самоубийца становится после смерти ходячим покойником

Верно, вы знаете Данилу Канцавейко из Пирачичей? Так вот, с этим самым Данилой мы набрались такого страху, что и теперь волосы поднимаются, когда подумаю. Это было весной, вот где-то после Миколы[56]. Был я в Лютавичах, холостил там бычков, да после того заговорился с добрыми людьми. Знамо дело, немного выпили… другие не пускали меня на ночь идти домой. Знаете же, что мне нужно идти летней дорогой через плотину, да около кладбища через лесок, а там, говорят, всегда пугает висельник, потому что как раз за плотиной раньше тут повесился один человек. Там его и закопали почти при самой дороге. Еще и теперь есть холмик. На него накидали ломаных веток, потому что кто идет тут, да что-нибудь и кинет на холмик. Говорят, что тогда висельник не будет пугать[57]. Днем можно обойти это место. Там через болото положены жерди. Но полночью по жердям нельзя пройти, вот так и попадешь в топкое место по самые уши, а то и вообще в грязи сгинешь. Вот солнце уже заходит. Я собираюсь идти. А молодежь меня не пускает: «Дедушка, ночуй у нас. Неужели ты не боишься висельника?» Говорю: «Не боюсь!» Я-то немного побаивался, но тогда стыдно было сказать. «Так это он храбрится», — говорят про меня молодые люди. От этих слов меня злость взяла. «Вот же, — думаю, — я вам покажу, что не храбрюсь, а и вправду пойду и не боюсь висельника». Вот надел я на плечи сумку, взял посох да и вышел из корчмы, как будто хочу идти, а самого страх берет, да стыдно признаться. Посмотрел я на дорогу — кто-то едет — подожду, может, подвезет. Вот подъезжает к корчме Данило Канцавейко… «Подвези, — говорю, — меня. Я вот собирался один идти». — «Хорошо, дедушка. Вдвоем смелей». Рад я, что так повезло… Тем временем уже хорошо стемнело. Вот едем мы потихоньку, трубки покуриваем да беседуем. Только вдруг кобыла зафыркала и ни с места. Стегнул ее Данило кнутом, да куда там: брыкается, храпит, поворачивает вбок с дороги. Что там за лихо! Начали мы приглядываться: аж впереди стоит на дороге белый баран. Он блеет да головой мотает. Слезли мы с воза. Только чувствую, что у меня инструменты сами выскочили из сумки на землю. «Что за диво!» — я думаю. Поднял я инструменты, положил их в сумку и зашел впереди кобылы. Стегнул Данило барана кнутом, так от него аж искры посыпались! Испугался Данило и руки опустил, не может сказать ни слова. А у меня посох обожжен с обоих концов. Такого посоха любая нечистая сила боится. Взял я посох да как огрел этого барана, он и рассыпался на мелкие кусочки. Только на дороге словно угли насыпаны. Сели мы на воз, стеганул Данило кобылу, а она как рванет вперед, так чуть мы с воза не попадали. Вот миновали мы кладбище, въехали на плотину. Посмотрел я в сторону и обмер. По болоту, где и сам черт не сможет пробраться, идет огромный человек — размером с елку, идет и болота не касается. Идет он вот как бы нам наперерез. Толкнул я Данилу под бок и говорю: «Ты ничего не видишь?» — «Ничего». — «А что это там? — показываю ему… — Видишь, по болоту идет какой-то огромный человек». — «Ой, вижу», — прошептал Данило. Мы давай погонять кобылку, да, известно, по плотине не побежишь. Да и куда там обгонять висельника, он быстрей нас взобрался на плотину да и тащится перед нами. Вот въехали мы на мосток, скоро уже и могила висельника. Видим мы, что огромный человек свернул с дороги и пошел на свою могилу. «Ну, — думаю, — отвязался». Да где там! Только мы поравнялись с холмиком, так оттуда выскочил висельник и просто на нас идет. Мы хлестнули кобылу, а он за нами следом и прет. Вот уже совсем близко. Голова болтается, язык высунут, как лопата, глаза повылезали. Сидим мы чуть живы, только за оглоблю держимся, чтобы с воза не свалиться. А кобылка несется, только пена с нее валится. Но кобылка пробежала по ровной дороге, а дальше пошли колдобины да колеи. Оглядываемся мы — висельник прет за нами со всех ног. В этот момент повыскакивали колеса и скатились в середину колеи. Кобыла стала хрипеть и рваться. «Ну, — думаю, — что Бог даст, возьму огниво и высеку огонь. Насилу высек. На возу было немного соломы. Я запалил пучок. Смотрю назад — аж висельник черт знает куда делся. Нашли мы колеса, вставили и переехали брод. Я все не гашу огонь — и нам, и лошади веселей. Подъехали мы к завалам и разложили костер. Сидим, кобыла стоит, жует сено да комаров отгоняет. Мы уже подумали, что прошло все страшное, и хотели ехать дальше. Только вдруг слышим — кто-то идет по лесу, аж земля стонет. Идет, свистит, ломает молодые деревья и прямо на нас и прет. <…> Взял я головешку да и очертил вокруг костра. «Теперь, — говорю Даниле, — черта с два проберется какая-либо нечисть». Вот подошла та нечисть, скрежещет да ляскает зубами, аж эхо идет по лесу, но не может переступить на сторону костра. Вот свистала она, свистала, ревела-ревела глухим голосом да и пошла дальше, только лес трещит. Так и пересидели мы всю ночь около огня. А как дал Бог день да взошло солнце, поехали дальше. Так вот как меня пугал висельник.

^{Полесское кладбище. Фотография Я. Булгака, XX в.}

^{Biblioteka Narodowa Digital Collections}

Колдун после смерти становится ходячим покойником

А то раньше вот за деревней Прибором новая мельница была. И там был такой человек, что не унесет от него, бывало, никто ничего: как кто что украдет, так и стоит. Раз он рубил дрова в лесу и забыл рукавицы. Пришел домой — нет рукавиц. Он назад в лес. А те рукавицы нашел, значит, другой человек. Приходит он к пню — мельник-то, а тот человек ни с места и стоит. Вот знаток был! Так он как помер, так и ходил. И в Борхови ведьмак помер. Так ходил и народ убивал. Так повелел поп откопать, а он ничком лежит. Так его осиновым колом и пробили. Это в ведьмакову шкуру он [черт] влезает, пусть он со двора ветром, из хаты дымом. Теперь уже что-то не слыхать. Это ходили, когда земля незаклятая была. А теперь она, видишь, перекрещена. И цепями, и дорогами, и железными дорогами перекрещена. Теперь мертвецы встают только в четверг после Пасхи.

Жил себе на свете пан. И был очень большой чернокнижник. И он перед смертью сказал, что даст тому двести целковых, кто его повезет хоронить в ночи. Ну, как он помер, так пани подумала и послала работников отвезти его. Везли они его, везли, аж настала полночь. Сейчас же гроб открылся, пан вылез и задушил их. А сам снова лег в гроб. Кони возили, возили его и снова привезли домой. С утра пани его увидела и подумала, что работники его обобрали, а сами убежали. Так она скорее поехала той дорогой догонять их. Приезжает она на то место, а они там лежат задушенные. Вернулась она домой и стала давать триста целковых тому, кто его отвезет. Тут нашелся один парень: «Я, — говорит, — отвезу. Только нужно оковать гроб, запрячь вороных коней, купить черную сермягу и взять с собой черную собаку, черного петуха и черного кота». Ну, ему это все доставили. Тогда он, как только солнце зашло, и повез. Ехал, ехал до полуночи. Как настала полночь, обручи полопались, и пан вылез. Тот парень на елку. Пан стал лезть за ним. Лез, лез, чуть не достал, а тот ему бот с ноги скинул. Пан слез, бот порвал и снова лезет. Парень кинул ему другой бот. Пан снова слез, бот порвал и снова за парнем лезет. Тот парень кинул ему сермягу, а потом собаку, а потом кота. Пан порвал и снова лезет. Тогда [залез] — только уже его [парня] взять! А парень петуха стиснул, а петух: кукареку! Пан и свалился с елки, и разбился. А парень его за ноги, да в гроб, да завез, похоронил.

Ходячий покойник убивает людей — знахарь их оживляет

Ехал зимой пан на тройке коней с кучером. Ехали, ехали и приезжают к кладбищу. А дело это было вечером, поздно, в деревне все легли [спать]. Тогда брат говорит кучеру: «Стой, брат, давай тут ночевать, а то там, в деревне, легли и не пустят нас на ночь». А кучер говорит: «Не, пан, я боюсь!» — «Ну, — говорит, — дурень, ты не бойся, ты ложись на повозке, а я лягу на этой могиле, что сегодня вырыта». Ну и заночевали. Кучер как лег, так и заснул, а пан пошел, сбоку могилы лег. Лег и не спит. Через некоторое время вылезает из могилы мертвец. Как вылез, так и пошел прямо в деревню. А пан все не спит. Часа через два идет тот мертвец назад. Пан этого дела не боялся и влез в могилу. Только [мертвец] хотел лезть в яму свою, а тот ему говорит: «Стой, не пущу! Куда лезешь? Где был?» Он молчит. «Что молчишь? Отвечай!» Он говорит: «Ходил к отцу». — «Зачем?» — «Заморил брата с его женой». — «Э, — говорит, — худо ты сделал, отца обидел. Скажи, как их оживить». Он молчит. «Что молчишь, отвечай!» — «Там, — говорит, — где они спали, под полом лежат два пузырька с живой водой и с мертвой. Так их нужно мертвой водой сбрызнуть вперед, а тогда живой. Они и оживут. Да пусти, — говорит, — а то петухи скоро запоют». Пан вылез из ямы, а он туда. Только полез, а петухи в деревне: кукареку! Он и не успел залезть, ноги остались снаружи. Тогда пан разбудил кучера и поехал в деревню. Приехали к крайней хате: «Где тот человек, у которого вчера сын умер?» Ну, их довели до мужика до того. Вошел пан в хату: «Здравствуйте!» — «Здоров!» — «Я слышал, что тут мужик с женкой померли этой ночью. Я могу оживить их. Ведите меня туда, где их пол». Привели его к полу, он поднял пол, вытащил два пузырька с водой. Он сначала одной побрызгал на них, потом другой, они и поднялись. Тогда отец с матерью собрали судей, пошли на кладбище, а у него [покойника] ноги торчат. Ну, ему кол осиновый вбили, он и перестал ходить.

Умершая мать кормит ребенка грудью[58]

У одного человека умерла жена и осталось дитя малое, так каждую ночь около полночи она приходила и давала ребенку грудь. Мужик ее не мог увидеть, но слышал, ребенок сосет и причмокивает, так давай у людей советоваться, что тут делать. Так ему говорят: возьми ты громничную свечку, зажги, поставь и накрой мялкой[59], и как она придет, так подними мялку и увидишь. Он так и сделал. В полночь слышит, что дитя стало шевелиться, так он поднимает мялку: а она сидит около колыбели, кормит свое дитя! Он сильно испугался, а она и говорит: «Что я тебе, миленький, плохого сделала, что ты меня так мучишь?» И пошла. Так он снова пошел у людей совета спрашивать. Так ему говорят: «Возьми освященным маком обсыпь вокруг ее могилы и вокруг своего дома». Он так и сделал, так она больше ни разу не показывалась.

^{Женщины с детьми из деревни Дражин Бобруйского уезда. Фотография И. Сербова, 1912 г.}

^{Vilnius University Library Digital Collections}

Померла одна женка и оставила дитя еще в колыбели. Вот, бывало, придет она в хату, поколышет дитя, даст ему грудь, а как только петухи запоют, повернется да и пойдет из хаты. Несколько раз муж ее встречал, когда она шла и в хату, и из хаты. Бывало, он станет спрашивать ее о чем-то, она ни словечка ему не скажет, развернется и пойдет. Не раз бывало, что эта женщина и горшки, и миски помоет, да и в хате приберет, старается, как хорошая хозяйка, да и все тут. Мужик смотрит на это и не знает, что ему делать. Стал он спрашивать совета у баб, как бы ему сделать, чтобы жена не ходила с того света. Посоветовали так ему, чтобы он попросил попа, сходил с ним на кладбище, откопал гроб жены и отсек жене голову. Вот тот мужик и сделал этак. Как откопали гроб его жены, так она лежит глаза вытаращив, совсем как живая. Так ей взяли да отсекли голову. Поехал тот человек в ту ночь в ночное. По дороге все ехавшие в ночное увидели, что некто запускает в него как будто горшком. Разглядели они хорошенько, а за их конями идет жена того человека и несет в руках голову. Пройдет, пройдет немного, да как запустит головой в своего мужика, и так всю дорогу. Все ехавшие в ночное испугались насмерть. Назавтра пошли снова на кладбище, откопали гроб его жены и вбили в спину осиновый кол. И с тех пор она больше не ходила упырем.

Покойнику тяжело на том свете, если родные слишком по нему скорбят

Умерла у одной женщины дочь. Она по ней очень сильно плакала, и так ей хотелось увидеть свою дочку. Вот посоветовали ей, чтобы она на [праздник] Всех Святых[60] пошла в церковь и стала в притворе[61]. Она так и сделала. В самую полночь начали идти покойники. Увидела эта женщина впереди всех свою крестную. Крестная сказала ей, чтобы она встала в уголочке и спряталась там, ибо если покойники углядят ее, то будут готовы съесть. Спряталась эта женщина в уголочек, видит: идет ее дочка и волочет за собой большое ведро слез, что выплакала мать по ней. Замучилась бедная, аж пот по ней течет. Стало матери ее очень жалко, и она перестала плакать.

Умерший муж ходит к своей жене

Еще я была молодой, когда умер мой первый муж, а был он очень добрым. Я по нему, бывало, все плакала, хотя меня соседи предостерегали. Один раз пошли мы с Левкиевичихой [на поле] около леса копать картошку. Так мне, как вспомнила свое несчастье, так тяжело на сердце стало, и давай причитать. И вот со стороны кладбища идет нечто. Подходит ближе, я как гляну — аж это мой муж, даже в той самой одежде, что его похоронили. Я сильно испугалась! Аж Левкиевичиха упала на колени и стала говорить: «Ангел Божий» — за него, так и я начала говорить. Так он постоял немножко, потом развернулся и назад на кладбище пошел. В ту самую ночь приснился мне и говорит, чтобы я не вытягивала его плачем из могилы, а лучше за хозяйством бы глядела. И говорит мне: «Твоя работница крадет у тебя то-то и то-то». Я это проверила — оказалось правда.

Под видом умершего мужа к жене ходит черт

Были две сестры замужние, и уже у них и дети были. Как их мужья поумирали, так они день и ночь все по ним плакали. Одним вечером приходят они [их мужья] вместе. Женщины так рады, посадили их за стол, подают еду и питье. Аж одна пригляделась — а у ее мужа железные зубы! И никак ей не получается сестре знак подать. Так уже после ужина мертвецы пошли себе, а она говорит сестре: «Знаешь, сестренка, это не наши мужики, должно быть, нечистые, поскольку зубы железные; как придут, делай то, что я буду делать». На другой день приходят они [мужья]. Снова посадили их за стол, а одна моргнула сестре и сама наутек. Сестра за ней. Выбежали они в сени — хлоп дверями — и освященным мелом начертили кресты на дверях. Тут мертвецам нельзя никак вылезти, поскольку кресты на дверях, так они разодрали своих детей и говорят: «Счастье вам, мы бы и вам этак сделали! И не вытягивайте с того свету умерших». И сгинули неведомо где. Наутро, как донесли ксендзу, так откопали их могилы: так они лежат оба ничком, а около них отверстия, через которые они вылезали и влезали. Тогда им головы между ног положили и запретили женам плакать по ним.

^{Пара из Полесья в народных костюмах. Открытка по рисунку В. Боратынского, XX в.}

^{Biblioteka Narodowa Digital Collections}

Раз жили две женщины, они сначала были замужем, а потом овдовели, мужики их поумирали. И им каждый день нужно было на барщину служить идти. Так они днем на барщине работают, а, придя с барщины, ночью к себе на ниву идут, жать при месяце. Вот они жнут, жнут, а снопы некому носить. А как были мужья живы, так они, бывало, носили. Вот они и говорят: «Боже, боже, как бы мужья были, они бы нам снопы поносили». Как посмотрели: идут к ним мужья вдвоем. Пришли и стали снопы носить и говорить с ними. Женщины очень рады были, что они им помогают и что с ними разговаривают. Так они жали, а те снопы носили чуть не до утра. Тогда пошли, поужинали и легли спать. Назавтра они [мужья] пошли на свое место, женщины пошли на барщину. Пришли с барщины — и снова жать под месяцем. И мужья приходят. Те жнут, а они снопы носят. И ходили они каждую ночь, пока жито не пожали. В последнюю ночь они стали гулять дожинки[62]. Сели ужинать, тогда у одной свалилась ложка под стол. Полезла она доставать ложку, посмотрела, а у них [у мужей] ноги коровьи. Ну, она скорей из-за стола, да на улицу, стала соседей звать. Пришли соседи в хату, а хата открыта, и нет никого. А от той женщины только кожа висит на печи.

Жених-мертвец (Мертвый жених приходит ночью к девушке)[63]

Одна девушка сильно любила парня, и они договорились между собой, что поженятся, и та девушка сказала: «Когда я выйду за другого, пусть меня черт возьмет!» Вот через год приезжает к ней другой кавалер, более богатый и красивый, и уже она за него идет замуж. Собрались на свадьбу, а уже вечером приходит в хату в виде того, первого хлопца упырь и говорит: «Идем со мной, что-то скажу». Она вышла — вот стоит конь оседланный, он ее схватил на коня, и едут. А потом спрашивает ее: «Упырь летит, месяц светит, страшно тебе или нет?» Она говорит: «Нет!» Потом он снова спрашивает: «Упырь летит, месяц светит, страшно тебе или нет?» Она говорит: «Нет!» Приезжают на кладбище, стоит открытая могила. Он говорит: «Ну, влезай туда! Ты помнишь, как ты сказала, что если не выйду за него, то пускай меня черт возьмет? Вот я и черт, вот я тебя и забрал за то, что не сдержала слово». Открутил ей голову и забрал с собой и пошел в землю.

^{Полесская молодежь в национальных костюмах. Фотография Г. Поддембского, 1939 г.}

^{Biblioteka Narodowa Digital Collections}

Служили у одного пана хлопец и девушка, и они сильно любили друг друга, так тот пан его за то прогнал. Уходя, он ей приказал, чтобы она ни за кого не шла замуж, потому что он сам с ней поженится. Через недолгое время случилось этому парню умереть, о чем она не знала. Одной ночью прилетает этот парень с двумя другими мертвецами к этой девушке, а они уже были в чертей перемененные. Прилетев во двор, он уже стал молодцем, а те двое — конями. Вошел он в хату, разбудил девушку и стал уговаривать, чтобы она к нему в хату поехала. Она и не отказывалась. Набрала одежды, взяла книгу [Библию] и образок с ладанкой, села на одного коня, он на другого коня, и помчались. Как выехали в чистое поле, так кони стали белыми от пят до головы. Месяц светит, едут, едут, вот он ее спрашивает: «Месяц светит, Бог с тобою летит! Боишься, любимая, или нет?» А она со страху отвечает: «Нет, не боюсь!» Едут, едут, а он снова ее спрашивает: «Месяц светит, Бог с тобою летит! Боишься, любимая, или нет?» Она: «Нет!» Приехали на кладбище, вот эти кони переменились в мертвецов и пошли к своим могилам. А он с ней пошел к своей. Как пришли на то место, он говорит ей: «Лезь ты!» А она: «Нет, лезь ты!» Спорили, спорили, наконец он влез, а она ту одежду на него навалила, а сама бежать. Бежала, бежала, аж добежала до села, в одной хате горит огонь, она туда вбежала без духу, а там покойник лежит! Вот она быстрей ладанку с образком повесила на двери, а книжку мертвецу на грудь положила. Вскоре прибегает тот [жених-мертвец] и говорит покойнику: «Открой!» А тот: «Не могу, тяжкий крест на груди лежит!» Покойник не может встать из-за книжки, а тот не может влезть через двери из-за ладанки. Стоял, стоял, вот и петухи запели, он так и сгинул, а она на следующий день от страха умерла.

Покойник приходит за своей вещью, взятой с его могилы[64]

В одной деревне собрались девчата на гулянье, так послали одну девушку, чтобы она принесла песок, чтобы посыпать [пол] в хате. Она, не подумав, пошла на старое кладбище и, как раз набирая песку, дотронулась до покойника. И как дотронулась, так [его] сорочка и прилипла к ее ладони. Она без памяти убежала. Прибежала в хату и давай отдирать сорочку от тела, вдруг приходит покойник под окно и говорит: «Девка, девка, отдай мою сорочку!» Так ему ее отец выносил, мать, брат, но он ни от кого брать не хочет. Что тут делать? Идет она к ксендзу, говорит: так и так. Так ксендз говорит: «Возьми мялкой накрой голову и вынеси». Она так и сделала. Выносит, а ей как двинет по голове, аж мялка рассыпалась. «Счастье твое, — говорит он, — иначе твоя голова вот так бы рассыпалась!»

Человек ночует в церкви с мертвецами

^{Старая церковь в окружении могил. Фотография И. Сербова, 1914 г.}

^{Vilnius University Library Digital Collections}

В деревне жила ведьма, баба. Как померла она, так ее похоронили в церкви. Она, умерев, не давала покоя, каждый день делала убытки в церкви: иконы побьет, свечи погрызет, сколько ни ставили сторожей, всех поест и косточки не оставит. Беда с бабой-ведьмой. Они стали докладывать начальству. Начальство поставило караулить солдат, а ведьма и тех поела. Стали тогда искать смельчака, чтобы тот переночевал в церкви. Ну и нашли в шинке сапожника-пьяницу, он всем мужикам надоел пьяный, вот они и стали его уговаривать идти ночью дежурить в церковь. «А что, — говорит, — можно, только дайте мне на ночь кувшин водки и кувшин маку, плетеную веревку, и крест, и петуха. Ну, ему, известно, все это дали. Он вбил кольцо в купол, привязал веревку, взял с собой свои кувшины и пошел. Подняли его под купол. Он поставил перед собой водку: выпьет ее и поет. Среди ночи приходит ведьма и давай своим порядком: «Ага, кто тут есть?» — «Сапожник-пьяница!» — «А, сейчас и косточки не оставлю!» А сапожник не испугался, поет да частенько водку пьет. Ведьма закричала: «Старые и малые, ко мне на подмогу!» Тут мертвецы идут, гробы свои несут и надгробия. Ведьма велела им ставить гробы и надгробия один на один и полезла по ним вверх. Только хотела взять сапожника, а он сыплет мак. Так все и завалилось, и ведьма свалилась. «Погоди ж, — говорит. — Ставьте снова!» И полезла. Только хотела взять сапожника, а он ей по лбу крестом, она и свалилась. «Погоди ж ты, пьяница дурной! Ребята, снова начинайте складывать!» Полезла ведьма снова за ним, а он петуха толкнул. Петух: кукареку! Ведьма упала и забилась, а мертвецы померли. Один сапожник остался жив, сидит под куполом, поет да водку пьет. Пришли люди, церковь открыли, а там полна церковь мертвецов и ведьма лежит неживая. Тогда люди сняли сапожника, похоронили всех мертвецов, ведьму пробили осиновым колом и спалили на осиновых дровах. После этого все в церкви стало мирно, а сапожник за это ничего не взял.

Чтобы прекратить хождение покойника, его надо ударить тележной осью

К одному молодому хозяину приходил отец с того света, но никакого зла не делал, а только посидит, поговорит, поговорит, да и перед первыми петухами идет себе на кладбище. Сын думал, что как справят поминки, да поставят крест на отцовой могиле, то и эти хождения прекратятся, так нет же: день, два его нет, а на третий день так навестит. Соседи об этом узнали, да и говорят: «Ты ему не верь, он зла не делает, потому что еще пора не пришла, то к чему-нибудь прицепится и всех вас передушит. Да, кроме того, не годится, чтобы мертвец беспрестанно сновал по хозяйству. Возьми сломанную ось да, как придет, «угости» его хорошенько по лбу раза три, то и перестанет ходить». — «Как же я родного отца по лбу?» — «Отца не отца, а если мертвец, то не нужно, чтобы ходил по этому свету, потому что не от Бога [ходит], а от черта. Кроме того, смотри: твой отец, говорят, был немного знахарем, а кто ж его знает, не знался ли он с нечистой силой?» Он немного подумал да и согласился показать отцу дорогу на тот свет. Принес ось, поставил за столом там, где две лавки сходятся, да сам сел так, чтобы было сподручней схватить ось, когда нужно будет. Вскоре подошел мертвец, сел да, может быть, почувствовал что-то недоброе, потому что, не говоря долго, встал, протянул сыну правую руку и говорит: «Ну, бывай здоров, сынок, пора уже мне… Э! Ты, мой сынок, — говорит, видя, что сын протягивает левую, а правую руку прячет за спину, — стал, значит, жить с людьми не по правде, поскольку прячешь правую руку». — «На тебе, — врезав отцу в лоб дубовой осью, — и правую!» Так в один миг мертвец исчез, как будто в воду канул, и перестал ходить.

^{У придорожного креста. Рисунок К. Пилати, XIX в.}

^{Museum in Nieborów and Arkadia}

Чтобы покойник не ходил, его хоронят с отрезанной головой

Был Дрыгил в Нивках, так он сколько раз после смерти приходил домой, ходит по дому, ворочает все, аж покуда не подметили, что это он. Тогда пришли односельчане на кладбище, выкопали его, отсекли голову, положили между ног ему, а могилу снова закопали, так с тех пор он и перестал ходить. А вот еще правда: на Загорном, где теперь огород священника, раньше, лет сорок назад, стояла там хата. В ней жил старый Михась, так он после смерти ночью придет домой, стук, стук в двери и кричит: «Ты дома, Михасиха?» А она одна там жила. Ну, она, известно, затаится и молчит. Он отопрет сени, давай молоть, пока петух не запоет. И которую ночь так ходил, так Михасиха попросила соседа. Тот пришел и заночевал у нее, и, как только мертвец стал молоть в сенях на жерновах, он туда, да давай крестить всюду. Тот пропал и уже больше не ходил, потому что в сенях вырезали крестики топором.

Ходячий покойник не может вредить после пения петуха

В селе умер крестьянин, у которого не было ни одного родственника, так что и похоронить его было некому. У крестьянина этого осталась корова. Когда никто не захотел прийти обмыть, приодеть мертвеца и переночевать при нем, тогда посулили тому, кто согласится на это, оставшуюся корову. Один человек согласился. Отправившись с женой к умершему, он омыл, приодел его, уложил в гроб и остался ночевать. Долго он сидел при огне. Вдруг слышит, как будто что-то шевелится, посмотрел на гроб и видит: мертвец медленно встает из гроба. Крестьянин так и остался на месте. Мертвец между тем вылез из гроба и спрашивает у крестьянина: «Что ты взял, что ты при мне сидишь?» Крестьянин отвечает: «Черную корову». — «Черную корову мою, говоришь, взял». И подвинулся немного к крестьянину. «Ну, так что ты взял, что при мне сидишь?» — «Твою черную корову», — ответил опять крестьянин. «Мою черную корову», — повторил мертвец и опять подвинулся к крестьянину. Так мертвец спрашивал несколько раз и все ближе подвигался к крестьянину. Расстояние между тем и другим было уже совсем небольшое. Мертвецу оставался еще только шаг, и неизвестно, что бы было. Но вот когда крестьянин ответил: «Твою черную корову», послышалось пение петуха, мертвец сказал: «Твое счастье» — и упал на землю.

Дети, умершие некрещеными, считаются «нечистыми»: они не попадают в рай, а их души не имеют успокоения и носятся в воздухе, прося креста. Из душ таких детей происходят различные зловредные существа, находящиеся в ведении черта. Душу такого ребенка можно окрестить, если наречь ему имя и набросить на него крест.

^{Ребенок в образе Купидона. Фотография Р. Гаско, к XIX — н. XX в.}

^{Museum in Nieborów and Arkadia}

Душа некрещеного ребенка просит креста[66]

Ехал ночью по дороге доктор. Видит он: идет к нему по дороге маленькое дитя и заграждает ему дорогу. Доктор догадался, что это дитя есть некрещеное дитя, и, остановившись, спросил: «Чего душа требует?» — «Креста!» — ответило дитя. Доктор опять спросил: «На какой дороге стоишь? На простой или на мученической?» — «На простой», — был ответ. Тогда доктор осенил дитя крестным знамением и дал ему имя Евы, и оно отошло от доктора, произнеся слова: «Свят! Свят! Свят Господь, наш заступник, земля полна славы Его!»

Некрещеные дети мстят хозяину корчмы

^{Жидовская корчма, или Малороссийский шинок. Литография Е. Яковлева, XIX в.}

^{The New York Public Library Digital Collections}

Если во время Святых вечеров придется оставить в сундуке одежду, ее непременно перекрещивают, иначе она будет похищена некрещеными детьми. Рассказывают при этом, что на Святые вечера некрещеные дети распускаются из ада на гулянье: они заходят к тому, кто оставил в сундуке свое платье неперекрещенным, отворяют сундук и забирают, что им нужно. Жил один корчмарь недалеко от села. Однажды во время Святых вечеров зашли к нему в корчму четыре человека в белых тулупах и спросили водки. На вопрос корчмаря «Сколько нужно?» они ответили: «Четыре ведра». Желание было исполнено. Незнакомцы выпили, расплатились и ушли. На второй и третий вечер повторилась та же история. В третий раз при расплате с незнакомцами корчмарь спросил у них, что они за люди. «Мы люди недобрые», — был ответ. «Кто же вы такие?» — «Мы дети некрещеные». Корчмарь сильно испугался, однако продолжил свои расспросы: «Почему же вы теперь ходите?» Дети отвечали, что им дано право ходить в течение этих двенадцати дней. «Где же вы взяли тулупы, которые на вас?» — «Мы взяли их у тех людей, которые оставляют свое платье, не перекрестивши его. Как только мы придем туда, где оставлено что-нибудь неперекрещенным, так оно само дается безо всякого труда». — «Постойте же, — подумал себе хозяин, — я вас больше не пущу, чтобы вы и мне чего худого не сделали». Когда гости ушли, хозяин сказал жене везде, при всяком входе начертить кресты, чтобы некрещеные дети не могли прийти к ним более. По обычаю гости приходят между тем и на четвертый день, в корчме огня нет, а при входах везде кресты. Напрасно они ходили кругом корчмы, кричали под окном, просили хозяина отпереть, пустить их повеселиться в эти остальные вечера, обещали не делать ему никакого зла, в корчме по-прежнему было тихо, темно, хозяин все слышал, но ничего не отвечал, огня не зажигая. Огорчились таким приемом некрещеные дети, догадались, что сделал хозяин, и отправились обратно, обещая во всяком случае показать ему, что значит не отпереть им дверей. Кончились Святые вечера, у корчмаря вышла вся водка, и ему было необходимо отправиться за новой. Взяв денег, он поехал за водкой. Уже вез он целую бочку, но, когда въехал на крестовые дороги (перекресток, где иногда погребают детей, умерших без крещения, и ставят кресты), бочка — трах! Обручи сразу лопнули, и водка вылилась. Смекнул корчмарь, в чем дело: он понял, что это мстят ему некрещеные дети, которых он не пустил в корчму. «Нет, — сказал он, — я вас все-таки перемогу!» И снова возвратился за водкой. Но напрасно он старался победить некрещеных и покупал бочку за бочкой — каждый раз, как только он въезжал на крестовые дороги, бочка распадалась, и вся водка пропадала. Таким образом он истратил на водку все деньги и наконец пришел к такому положению, что принужден был идти по миру.

Некрещеный ребенок после смерти находится в услужении у черта

Это не сказка, про это все старики говорят, что где-то жили два брата с матерью. Братья построили гумно и овин, поставили на ночь снопы в овин, а придя назавтра утром молотить, видят: все снопы в овине выкинуты на гумно. Они и говорят: «Что это за черт со снопами делает?» Вдруг слышат, кто-то говорит: «Я не черт, а ваш брат, спросите себе у матери». Они поглядели, поглядели: никого нет, удивляются. Пришли домой и говорят матери об этом, видят: у матери что-то дрогнуло! Тогда они к ней пристали: «Скажи да скажи, мать, правду — был ли у тебя кроме нас еще сын или нет?» Мать все таилась, а потом созналась и сказала им, что правда, был у нее еще один сын, незаконнорожденный, так она из-за стыда задушила его и похоронила. Назавтра пошли братья в овин караулить свои снопы. Пришли и видят: снопы из овина снова выкидываются. Они — туда и поймали некоего человечка. Он стал просить: «Не бейте меня, не губите меня, я ваш брат, я тут караулю идолов клад. Я идолу[67] служу! Ваш овин как раз стоит на этом кладе». Братья спрашивают: «А ты дашь нам денег и сколько?» — «Дам вам три меры золота, хоть и получу за это от Антихриста три воза лозы, но дам, только прошу вас, чтобы вы пожертвовали в церковь на сорок литургий». Сказав это, он насыпал им денег. Они и пошли себе домой. Пришли и пошли — один в одну сторону, другой в другую — и, пожертвовав на сорок литургий, пришли домой и легли спать. Вот ночью приходит брат и говорит: «Спасибо вам, братья и мать, что вы очистили мою душеньку! Я теперь в раю, в христианской вере, освободился от поганца!» Сказав это, он исчез, а братья, говорят, и теперь живут хорошо и богато.

Русалки (казытки[69]) принадлежат к категории «нечистых» покойников, потому что ими обычно становились люди, не изжившие до конца предназначенный им срок жизни: самоубийцы, девушки, умершие до брака, особенно умершие на Троицкой неделе (Русальной, Граной неделе), а также дети, умершие некрещеными. Характерная черта русалок в белорусской традиции — цикличность их возвращения на землю, где они появляются преимущественно на Троицкой неделе (иногда на Ивана Купалу), когда цветет жито. В это время они бегают по полям, водят хороводы, качаются на ветвях деревьев, а по окончании этой недели снова уходят в иной мир. Русалки опасны для человека, потому что могут защекотать до смерти и задушить его, поэтому, чтобы избежать встречи с ними, существует запрет ходить на Троицкой неделе в поле. В конце этого периода совершали обряд проводов русалки: чучело русалки или изображавшую ее девушку выпроваживали за границы села с пением русальных песен.

Девушка, умершая на Троицкой неделе, становится русалкой

Каждая девушка, что умрет на Русальной неделе, на том свете живет русалкою, а ходит с венком на голове голая, чтобы видно было, что она еще не согрешила[70]. Русалки сидят в жите, когда оно цветет, это Бог их посылает караулить, чтобы никто не толокся да не тряс колосков, иначе они не нальются. Так и неудивительно, что некий раззява попрется в поле, так его защекочут. Хлопца защекочут, потому что раззява, а девушку — чтобы было больше русалок. Русалки беспричинно никому не делают зла; они сидят в воде, в самых водоворотах, чтобы люди знали, что туда не [нужно] лезть, иначе утопишься. Сидят они в лесу поблизости от всяких трясин, всяких дебрей, предупреждая всех, что там больше всего чертей.

^{Русалки. Гравюра неизвестного художника, к. XIX — н. XX в.}

^{The Rijksmuseum}

Русалки — это дети, умершие некрещеными

Русалки из некрещеных детей. Когда они помрут, их хоронят не на меже, а на непотребном[71], очень старом кладбище. <…> У одной женщины были выкидыши, так уже третьего хоронила посреди этого кладбища. А дают имя такому ребенку или отца, или матери — смотря какое дитя. Так сказал сделать священник. Он говорит: это тоже душа человеческая. В первый четверг после Духа[72] бывает Пасха у тех [женщин], у кого были выкидыши. Они тогда ничего не делают, только яйца красят и обед готовят. Теперь русалок уже нет, они закляты, а раньше были.

Русалки происходят оттого, что мать приспит[73] ребенка, или оттого, что ребенок умрет некрещеным. <…> В Духов день и теперь еще девушки собираются в конце села, набрав клену и веток берез, и поют:

Русалочка Наталочка,

Где твоя дочь Ульяночка?

На огороде чабор полет,

Чабор полет, перебирает.

Русалки появляются на земле на Троицкой неделе

Русалки через межу не могут перейти, оттого и вывелись, видишь, теперь земля вся перемерена. А раньше, как земля была не мерена, так их много было. Бывало, выйти нельзя — защекочут. А в лесу так ночью только и слышно: «Гу-гу-гу-гу!» Аж тоскливо. Давно когда-то, старики говорили, двух приводили к нам в деревню. Так у них женское все, только груди большие-большие, аж страшно, и волосы длинные. И ничего не говорят, только плачут и плачут, рекой [слезы] льются, пока не отпустят. А когда отпустят, так запоет, заиграет да в лес. Много было. Ну и неделя Граная, что они на этой неделе катались, играли в лесу. «Гу-та-та — гу-ля-ля! Гу-та-та — гу-ля-ля!» — только, бывало, и слышно.

^{Блуждающие огоньки. Гравюра Я. Конопацкого, 1884 г.}

^{National Museum in Warsaw}

Русалки на Граной неделе катаются. Поэтому в эту неделю никто не ходит в лес — видишь, опасаются. Раз одна молодица шла на этой неделе из Царковища в Прибор [названия сел] из гостей от матери. Ну, мать ее и проводила. Вышли в лес, а она [русалка] из лесу на дорогу и выбежала, и скачет-скачет. А тогда на березу вскочила и давай гутатахтаться[74]: «Гу-та-та — гу-ля-ля! Гу-та-та — гу-ля-ля!» Они [мать с дочерью] как испугаются, да назад. Да переночевали, а назавтра уже утром пошли — и отец с матерью, и молодица. Так ничегошеньки не видели — ни-ни. А волосы, говорят, до низу до самого. И все у нее женское. Страхота, не приведи бог! Это лет сорок тому было. А то вот в Угольщине, откуда мать моя, покойница, была выдана замуж. Так они раз ехали с конюшни рано, много ехало, верхом, а она [русалка] к ним! Они как кинулись убегать все, одна девушка и упала с коня, известно, говорят: «Страх какой!» — испугалась и упала. Так она на нее наскочила, развернула и защекотала. Назавтра и нашли мертвую.

Это дед наш рассказывал. С исстари были леса все. <…> А были еще и русалки. Бог ведает, что это за русалки такие? Говорят: женщины. Сама голая, страшная, волосы долгие у нее, тянутся до земли. У нее, говорят, все как у человека, только не знаю — мужчина или женщина — все равны. Вот тут, говорят, на Ковпитой [речка] на кургане роща была, так у них тут самое гульбище было. Гуляли они больше на Граной неделе. Так возьмет и на березу влезет, волосьями к ветке привяжется, да вниз опустится, да и колышется, и кричит: «У-угу! У-угу!» А то бывало, пойдем с дедом пчел вынимать, так он и показывает: вот тут, вокруг сосны, трава не растет, это тут русалки скакали. Танцуют, говорит, кружатся, за руки взявшись. И так хоровод сделают большой вокруг сосны! Слава богу, теперь народу размножилось, а тогда мало было. А тогда как пойдет человек в лес один, так она попадется, да возьмет за конец топорища, что за обушком, да как начнет бить, как начнет бить — так всмятку собьет человека. Страху задает! Русалок раньше много было по лесам! Мы, бывало, и коней не водили на Разгары — в понедельник после заговин на Петровку[75]. На Граной неделе, значит, русалки сильно пугали. А если случится, так и человека защекочут. До тех пор, говорят, будут щекотать, пока человек не зайдется уже со смеху.

Правда, правда, были [русалки]. Я сама слышала: в неделю после Духа они собираются в лесу, вешают качели и созывают девушек, парней по имени: «Приходите качаться!» Тогда все убегают поперек межи — через межу они не перескочут, потому что высоко, а вдоль межи догонят. Зовут качаться в полдень и ночью. Вот была у нас Катерина, она понесла щавель в Шклов, так ее звали [русалки] очень рано, так она убегать назад, да встретила других баб, так она уже вместе с ними пошла. И ночью, как поедут в ночное, так очертят вокруг себя круг — через круг не перейдет; еще ее головешками пугают — гоняются за ней, а она за ними — большие груди перекинет назад, потому что очень великие, а волосы у нее длинные, вся в волосах, она голая. Если хлопчик умрет некрещеный, то и он тем же занимается. Если б русалка догнала, она бы глаза [тебе] назад переставила, голову перевернула бы. Так раньше, когда русалки были не закляты, так, бывало, в этот день собираются парни, девушки, красят яйца, берут водку, вьют венки и идут на перекресток, что в конце деревни. Там готовую едят яичницу, венки разовьют и раскидают. Так проводят русалок, что [происходят] из их детей. За три ночи перед Малой Пречистой[76] не молотят [зерно], не топят овин, русалки по болоту перекликаются на ночь, сядут в гумне. <…> Русалки, как говорят, из похороненных некрещеных детей, а может, из ведьм. Теперь их нет; верно, молиться лучше умеют.

Русалки появляются на Ивана Купалу

^{Иллюстрация к песне «Ай во поле! Ай во поле…». Литография В. Васильева. 1887–1889 гг.}

^{The New York Public Library Digital Collections}

Русалок можно видеть ночью перед днем Ивана Купалы. Повели парни на ночлег лошадей, развели костер, начали греться и говорить между собой о том, что в сегодняшнюю ночь (накануне Ивана Купалы) ходят русалки. Один парень посоветовал вырезать по хорошей дубине. Парни согласились. Вырезав каждый по дубине, они уселись вокруг огня. Только что уселись парни, как невдалеке от себя увидели приближающуюся нагую женщину. Это была русалка. Подойдя к огню, она остановилась, посмотрела на парней и ушла к недалеко находящейся реке. Окунувшись в ней, она пришла опять к парням, встала на костер, затушила огонь и ушла. Парни снова развели его. Русалка не замедлила снова явиться. Но на этот раз парни встретили ее дубинами. Русалка ушла. Водворилась тишина. Вскоре в глубине леса парни услышали: «Пошла себе, нашла себе!» Спустя некоторое время слова повторились. Наконец парни услышали: «Пошла себе, нашла себе, пойду себе, найду себе!» Последние слова их так испугали, что они сели на коней и поехали домой.

Русалки губят, щекочут людей

Казытки — это белые как снег панночки и очень красивые. Они больше всего бывают в жите, когда жито цветет. Казытка насмерть защекотала девушку. Один раз девушка полола пшеницу, вдруг приходит казытка, начала с ней говорить, помогала пшеницу полоть, а потом говорит: «Отдохнем немного». Сели, казытка к ней притулилась и стала щекотать — и защекотала до смерти.

^{Водницы. Гравюра К. Мирецкого, 1880 г.}

^{National Museum in Warsaw}

Русалка щекочет детей железной грудью

[Детям говорят: ] «Не ходи в жито, иначе русалка защекочет». — «А чем она, мамочка, защекочет?» — «О, у нее груди железные, шиловатые, то ими детей насмерть защекочет!»

Русалка награждает человека, присмотревшего за ее ребенком[77]

Русалки — это дети, которые умерли прежде, чем их успели окрестить. Они обладают большой силой. Ходят нагими, с распущенными волосами. Живут они по лесам, нападают на людей и щекочут их, отчего те и умирают. Женщина пошла в лес собирать грибы. Видит: на дереве висит большой кусок березовой коры. Она подошла к этому куску и заглянула в середину его. Видит: лежит нагой спящий ребенок. Женщине жаль стало ребенка, отвязала свой передник, накрыла им ребенка и отошла, недоумевая, чье это дитя и как оно сюда попало. Недоумение ее, однако, скоро разрешилось. Не успела она отойти от ребенка и двадцати шагов, как услышала слова: «Подожди, женщина!» Она обернулась, видит: бежит к ней навстречу нагая женщина с распущенными волосами. Это была русалка. Женщина испугалась и хотела бежать, но русалка закричала: «Постой, женщина, спор тебе в руки!» С этими словами она прикоснулась к рукам женщины и исчезла. Опомнившись от испуга, женщина вернулась домой. С этого времени она начала так трудиться, что все удивлялись, откуда у нее берутся силы.

Места обитания русалок — лес, поле, кладбище

Русалки появляются из воды весной около Великого четверга[78] и живут на земле до поздней осени. Живя в лесу, они обитают на высоких деревьях, на дубе, липе и прочих. <…> Русалки, сидя на сучьях дерева, разматывают нитки, утащенные ими у тех же крестьянок, которые ложатся спать без молитвы. После заката солнца можно иногда заметить на кладбищах огонь. Это значит, что русалки вышли для своих забав, и горе тому, кто в это время осмелится пойти туда: они тотчас примутся его щекотать и защекочут до смерти. Живут русалки в густой ржи и в горохах, и поэтому ими стращают детей, чтобы они туда не ходили. Чтобы избавиться от русалок, нужно иметь при себе особого рода зелье, при виде которого русалки убегают, оставляя прохожего в покое. В честь русалок устраивают особые праздники, как, например, Семик[79], Купало. В эти дни, особенно в Семик, не должно работать, и кто нарушит это требование древнего обычая, в доме того хозяина русалки непременно передавят всю скотину.

Человек привозит русалку домой, где она живет до следующей Русальной недели[80]

А то вот мой батька работал в лесу на Гряной [неделе] и поставил борону в березнике. Так она [русалка] слезла с березы и с бороной стала играть. Играла-играла да и защемилась [застряла в бороне]. И никак. Тянет борону, а пойти нельзя. Приходит батька, а она уже сидит. Ну, он ее во двор привез. Она чистая, пригожая, и пряжа у нее хорошая. Она ему целый год служила. И что она ела? Как горшки вот выставят из печи, так она пар нахватает, нахватает ртом, вот этим и сыта. И все чисто делала. Раз только покажи ей, больше уже не надо. И пряла, и ткала, и за скотиной ухаживала, хату топила, все. Тогда как год отслужила, снова пришла Гряная неделя, тогда она говорит: «Ну, мне пора идти. Гости, — говорит, — мои уже приехали». Заиграла, заскакала да и в лес. И целый год ничего не говорила. Только это и сказала.

^{А. Пушкин «Русалка». Иллюстрация К. Трутовского, XIX в.}

^{National Museum in Warsaw}