Мир накануне раннего Нового времени

Ex oriente lux Перемены на Дальнем Востоке

Очевидное оживление, которое охватило воды Тихого океана, омывающие берега Азии южнее 40-й параллели, было вызвано импульсами, давно уже исходившими из Китая. Еще во времена династии Сун в Срединной империи началось бурное развитие товарно-денежных отношений, замедленное и осложненное, но не остановленное монгольским завоеванием. Но после прихода к власти династии Мин и частичного восстановления страны в конце концов возобладало стремление «обрубать ветви, чтобы лучше рос ствол». Главной целью было достижение стабильности, подражание великим династиям древности — Хань и Тан, а для этого надо было по возможности ограничить воздействие денежной экономики на общество. После некоторых колебаний, проявившихся в «эру Юнлэ» (1402–1424 — правление императора Чжу Ди) в экспедициях «Золотого флота», Китай отказывается от морской, да и сухопутной экспансии, перейдя к оборонительным войнам с кочевниками. Перенос столицы из Нанкина в Пекин служил зримым доказательством того, что страна «отворачивалась от моря». Введение «морских запретов» и, что важнее, стремление добиться их исполнения приводили к тому, что подданным империи ни под каким видом не разрешалось покидать страну. Даже внутренняя торговля усиленно контролировалась. На дорогах стояли заставы, запрещавшие крестьянам уходить из своих деревень на более чем 12 километров. Купцы считались подлым людом, не вызывающим доверия. Ремесло строго регламентировалось, предпочтительной формой считалась работа на государственный заказ. Продолжая укреплять систему должностных экзаменов, власти, особенно поначалу, облегчали возможность социального продвижения талантливым простолюдинам, что отвращало амбициозных людей от купеческой карьеры. Падение интереса к навигации, отказ от сложных форм налогообложения и изощренных инструментов кредитно-денежной сферы имели косвенным следствием упадок великолепной китайской математической школы. Для сбора налогов и их распределения чиновникам вполне хватало четырех арифметических действий.

Конечно, полностью «подморозить» страну не удалось. Вывоз из Китая товаров увеличивался, казенные мануфактуры производили все больше фарфора и других товаров, пользовавшихся спросом по всему миру, росло число частных мастерских. Минуя заставы на дорогах, по окольным тропам сновали бесчисленные китайские коробейники. Усиливающаяся коррупция — теневая сторона бюрократии — позволяла более спокойно обходить таможенные запреты. Официальная морская торговля с иностранными купцами сопровождалась все более развивавшейся контрабандой. Южные моря изобиловали китайскими купцами, пиратами и контрабандистами, которых власти иногда называли разбойниками, но когда им было выгодно — «потерпевшими кораблекрушение рыбаками» (так объяснялось их появление за границами империи в нарушение «морских запретов»). Не получалось удержать культуру в ее канонических формах. Предписываемое властями строгое следование неоконфуцианскому учению не помешало популярности даосских и буддийских сект, в том числе грозной секты Белого лотоса. Предписание следовать официальным канонам в культуре не остановило развитие новых литературных жанров на народном языке и появление самых главных для китайцев романов — «Троецарствие» и «Речные заводи».

И все же утверждение о некоей самоизоляции Китая эпохи Мин и о самодостаточности китайской цивилизации, несмотря на все оговорки, остается справедливым. Но это ни в коем случае не относится ко всему дальневосточному региону. Однако важно, что, добровольно отказавшись от морской экспансии, Китай передал инициативу в другие руки.

Наиболее показателен здесь пример островов Рюкю, где на Окинаве в начале XV века один из враждующих кланов сумел объединить весь остров, создав государство под властью династии Сё. «Королевство Рюкю» признавало суверенитет Китая, за что его правители получили титул вана (князя), сохраняя неизменную лояльность империи. Природные условия на этом сотрясаемом землетрясениями острове были не слишком благоприятны для хозяйства: часто обрушивались тайфуны, разрушавшие ирригационные сооружения рисовых полей, практически не было полезных ископаемых. Единственным предметом вывоза была сера, в изобилии имевшаяся в кратерах вулканов архипелага. Только в следующих столетиях, когда на остров будут завезены культуры батата и сахарного тростника, они станут основой сельского хозяйства. Но лояльность по отношению к Срединной империи делала Окинаву ее эмпориумом или даже «офшором». После «морского запрета» купцы с Окинавы допускались в китайские порты. В свою очередь, на Окинаве образовалась колония китайских купцов, торговавших под видом подданных династии Сё. Китайские специалисты помогали спускать на воду джонки, уходившие на юг за пряностями и сандаловым деревом, слоновой костью, и доставлявшие туда неизменно востребованные предметы китайского экспорта — шелк и фарфор. Но вскоре купцы королевства Рюкю поняли выгоды торговли в северном направлении: Китай ценил японские мечи и японскую медь. Все большую славу приобретали корейские хлопковые ткани.

С середины XV века окинавские купцы, как сильные коммерсанты, выстроили устойчивый треугольник, по которому курсировали их корабли: Юг (Аннам, Сиам, Ява, Суматра, Бирма) — Срединная империя — Север (Япония и Корея). Прибыли таких операций доходили до 1000 %. Это был «золотой век» Второй династии Сё, установившей к 1470 г. свою власть над всем архипелагом Рюкю и переселившей местных владельцев замков в свою столицу. В порту Наха можно было видеть суда местного производства для каботажного плаванья, но и китайские, японские и малайские джонки с международными экипажами. Китайцы (управляющие, казначеи, шкиперы кораблей) жили в отдельных кварталах, японцы предпочитали свободно расселяться по всему городу, но имели собственные буддийские и синтоистские храмы с японскими священниками.

Но постепенно процветание Окинавы стало клониться к упадку. Правители слишком надеялись на покровительство Китая, не заботясь ни о военном укреплении страны, ни о военном флоте. Рюкюсцев начали теснить китайские пираты, по мере дряхления китайского государства все более смело нарушая «морские запреты», и корабли японцев, осознавших все выгоды морской торговли. После того как в регионе укоренятся португальцы, королевство Рюкю вступит в полосу бедствий, закончившихся японским завоеванием в начале XVII века.

На другом конце «дальневосточного Средиземноморья» — Восточно-Китайского моря — иной пример демонстрировала Корея. Новой династии Ли, создавшей государство Чосон, удалось справиться с тяжелейшими испытаниями: войнами с наследниками Монгольской империи на востоке, набегами чжурчженей на севере, грабительскими рейдами японских пиратов. Несколько успешных экспедиций корейского флота против пиратских баз на Цусиме убедили уцелевших разбойников в том, что им выгоднее стать скорее купцами, чем пиратами. Военные успехи чосонцев во многом основывались на применении огнестрельного оружия, в особенности «огненных повозок» (хванчха), позволяющих производить единовременный залп боевыми ракетами. С новой династией Мин удалось нормализовать отношения, и в 1401 году корейский монарх получил титул Чосонского вана. Формальный вассалитет по отношению к Китаю облегчал торговые связи.

Пересмотр системы наделов, конфискации имущества знати и буддийских монастырей помогли перераспределить земли в пользу янбанов, ставших социальной опорой династии Ли. Янбаны были одновременно и чиновниками, и помещиками, получали образование конфуцианского толка, чтобы сдать экзамены на чин. В отличие от старой аристократии, обитавшей в столице, янбаны в свободное от службы время проживали в своих землях, проявляя себя настолько рачительными и предприимчивыми хозяевами, что некоторые историки называют их «корейскими джентри» по аналогии с предприимчивыми английскими «новыми дворянами».

Чосонским ванам при помощи обновленного государственного аппарата удалось составить новые кадастры, провести переписи населения, поставить на учет налогоплательщиков и, что самое главное, создать стабильные политические институты, которым суждено будет пережить века. Привлекательность конфуцианской модели социальной организации способствовала подъему культуры, коль скоро для получения соответствующих рангов и должностей требовалось сдать экзамен. В столице (совр. Сеул) изобиловали частные и государственные школы. Растущий спрос на литературу привел к важным усовершенствованиям в книжном деле. С самого начала XV века корейские печатники переходят от ксилографии к использованию металлических наборных шрифтов. В 1443 году ученые, созванные Седжоном Великим, работали над новой системой фонематического письма (хангыль), принципиально отличавшегося от китайского иероглифического письма. Эта система была лучше приспособлена для корейского языка и несравненно более легка для усвоения и тиражирования, чем традиционная ханча (корейская письменность, полностью основанная на китайском алфавите). Несмотря на сопротивление придворных конфуцианцев, Седжон настоял на языковой реформе, открывая доступ к грамотности для широких слоев населения.

Ориентация на китайские государственные образцы диктовала определенные константы социально-политического устройства. Гражданские должности считались более престижными, чем военные. Ремесленники были объединены в «цехи» (ке), находившиеся под строгим контролем и обязанные большую часть времени работать на казну. Купцы считались наименее уважаемой группой. Главной целью властей была стабильность сельского населения. Крестьяне объединялись в общины-пятидворки, связанные круговой порукой для несения денежной и трудовой повинности. Им запрещалось покидать свою территорию без специальных пропусков. Это, впрочем, не могло остановить миграции населения; разорившиеся крестьяне, оказавшиеся не в силах нести повинности, покидали свои деревни, становясь коробейниками, или уходили в город, или добровольно отдавали себя в рабство. Некоторые, впрочем, делали это из очевидного расчета: встречались рабы (ноби), обладавшие немалым состоянием и сами владевшие рабами, но не платившие налогов. В любом случае, налоговый гнет и начинавшийся земельный голод способствовали дешевизне рабочей силы, поглощаемой ремеслами и промыслами.

Завезенный в конце XIV века из Китая хлопчатник прижился на юге полуострова, и хлопчатобумажные ткани быстро получили большое распространение, вытесняя традиционную конопляную одежду, удобную в жарком климате, но не греющую в стужу. «Хлопковый бум» стимулировал внешнюю торговлю, а хлопок-сырец превратился в своеобразную корейскую «валюту».

Сословие янбанов постепенно превращалось в наследственную закрытую группу. Ученые селились в отдельных кварталах столицы или в отдельных деревнях в провинции. Возможности держать экзамен на должность сначала были закрыты для «подлых сословий» и внебрачных детей, затем для детей от второго и последующих браков янбанов. Для выходцев из северных областей был закрыт доступ к престижным должностям. Янбаны все чаще считали, что единственной достойной обязанностью является высшая административная деятельность, и потому не хотели быть ни медиками, ни переводчиками, ни писцами.

К концу века высшие сановники уже нередко рассматривали правителей как объект критики, в лучшем случае как «первого среди равных». Ваны даже вернулись к покровительству буддизму, пытаясь противопоставить монахов амбициозным ученым чиновникам. Вместе с тем борьба кланов среди «старых» и «новых» конфуцианцев, придерживавшихся разных взглядов на некоторые философские проблемы и, что немаловажно, расходившихся во взглядах на трактовку исторических событий, выливалась в кровавые репрессии. Все вместе приводило к ослаблению страны, что проявится в конце следующего столетия, во время высадки на полуостров японцев.

Если при всей своей специфике Корея ориентировалась на китайские образцы — корейцы не без гордости называли свою страну «маленькой Поднебесной», то Япония шла совсем иным путем. Она не испытывала необходимости поддерживать сильное государство, ввиду отсутствия серьезной внешней угрозы. Поэтому периоды политической децентрализации не вели к катастрофам и потере государственности, но могли оказаться весьма плодотворными для развития хозяйства и культуры. Именно это и наблюдалось в XV веке, когда сёгунат Асикага иногда пытался укрепить центральную власть, но чаще отступал под натиском местных князей — даймё.

Частые гражданские войны и прочие неурядицы отрезали многих аристократов от земельной ренты с поместий, разбросанных по всей стране. Придворное дворянство и монастыри, стремясь избежать полного падения доходов, покровительствовали ремеслам или даже сами принимали участие в деятельности коммерческих и финансовых объединений. Чаще других под покровительство магнатов и монастырей попадали гильдии, связанные с транспортировкой товаров и перемещениями: перевозчики, коробейники, бурлаки, купцы, ведущие дальнюю торговлю. Получение торговых пошлин было более выгодным и менее хлопотным делом, чем попытки увеличения ренты с крестьян, которые не раз отвечали восстаниями на усиление налогового гнета. Часто монастыри сами превращались в настоящие ссудные кассы и ломбарды. Объединение в гильдии было выгодно не только монастырям и магнатам, но и самим купцам и ремесленникам. В обмен на выплату определенного оброка они получали от покровителя помощь в обеспечении своих монопольных прав и в освобождении от налогообложения. Так, например, буддийский храм Кофукудзи в Наре контролировал 90 таких гильдий.

Сёгуны Ёсимицу и Ёсимори, жившие в первой половине XV века, старались установить дипломатические отношения с династией Мин, что осложнялось действиями японских пиратов. Прибытие японского посольства ко двору императора расценивалось как признание китайского суверенитета, что вызвало резкое недовольство у противников сёгуна. Но таким образом японским кораблям и товарам разрешался доступ в порты Срединной империи, а доходы от внешней торговли были очень нужны сёгунам для борьбы с непокорными князьями.

Города Сакаи и Хаката, игравшие основную роль в заморской торговле, историки сравнивают с европейскими «вольными городами», настолько сильна была в них роль крупных купцов. Расцвет торговли, рост числа сделок и их усложнение вели к появлению бумаг, аналогичных векселям и чекам. Все более развитой становилась кредитная сфера. Когда сёгун Ёсимицу попытался обложить налогом доходы ростовщиков и менял, то только в Киото насчиталось свыше 350 таких контор. Купцы, ростовщики, менялы, изготовители сакэ, монахи, управляющие делами своих общин, собирали солидные состояния. Они были объектом ненависти для обремененных долгами крестьян и воинов, но вели экономную жизнь, не гонясь за яркой роскошью. Многие из них входили в секту Лотоса, с ее позитивным отношением к накоплению богатств. Скромность в сочетании с достатком развивала хороший вкус, элегантность, умение ценить неброское, но подлинное искусство.

При авторитете традиции в Японии XV века жесткие каноны, регламентирующие искусство, оставались достоянием узкой группы столичной (киотской) аристократии, тогда как провинции жили своей насыщенной культурной жизнью.

Несмотря на то что в начавшуюся с середины XV века «эпоху воюющих провинций» центральное правительство де-факто отсутствовало на протяжении более чем ста лет, в Японии продолжался экономический рост и культурный подъем, достигшей своего апогея в эпоху Эдо.

Таким образом, мы можем констатировать, что в регионе наблюдался бурный рост товарно-денежных отношений, оживленных морской торговлей и в свою очередь стимулировавших ее. Хотя центральная власть в определенный период могла поддерживать подобный рост, конфуцианская модель бюрократического государства («этатизм») содержала немалые возможности для его сдерживания или даже блокирования, исходя из того, что процессы, порождавшиеся экономическим ростом, таили в себе угрозу для существовавшего социально-политического порядка. Поэтому прогресс особо очевиден был там, где по каким-то причинам воздействие государства было ослаблено, но отсутствовала видимая внешняя угроза.