Мир накануне раннего Нового времени

Сила слабой Европы

Несмотря на катастрофическую убыль населения в результате пандемий XIV–XV веков Латинская Европа была по сравнению с соседними регионами плотно заселена, уступая по численности населения лишь Китаю и Индии. Но Запад менее, чем когда-либо был способен к сплочению ради общей цели. Один за другим терпели фиаско крестовые походы против чешских таборитов. Напрасно взывал к крестовому походу против схизматиков-московитов магистр Ливонского ордена Вальтер фон Плеттенбрег, чьим владениям угрожали войска Ивана III. Швейцарские кантоны, отказавшиеся вносить деньги на войну с турками, что означало де-факто выход из Священной Римской империи, оставались неуязвимыми, громя посылавшиеся против нее рыцарские армии.

Стоит ли удивляться конечному провалу крестовых походов против османов? Даже блестящие победы, одержанные Яношем Хуньяди, Георгием Скандебергом, Стефаном Великим или зловещим Владом Цепешем, оказывались лишь тактическими успехами, поражения же носили, как правило, стратегический характер. Постепенно Восточное Средиземноморье уходило из-под власти вечно враждующих друг с другом христиан. Остатки владений крестоносцев, осколки империи ромеев, герцогства бывшей Латинской Романии, земли, захваченные каталонскими или наваррскими наемниками, многочисленные фактории и колонии генуэзцев и венецианцев на Черном и Эгейском морях — от всего этого разнообразия почти ничего не осталось к концу столетия. Недолго еще продержится твердыня рыцарей-иоаннитов на Родосе, под упорядоченной властью Венецианской республики некоторое время простоит Кипр, отобранный у Лузиньянов, еще дольше — Крит. Извечные антагонисты венецианцев — генуэзцы — сохранят пока свои владения на Хиосе, управляемые частной компанией пайщиков, которая, предвосхищая деятельность Вести Ост-Индских компаний будущего, насаждала плантационную систему, призванную обеспечить поставки драгоценной мастики.

Венецианцы и генуэзцы, воздействуя на Османскую империю силой военного флота, дипломатическими комбинациями и подкупом, добились у новых хозяев региона сохранения некоторых торговых привилегий, но в целом Левант оказался потерян. Возможно, генуэзцы поняли это раньше, перенеся свою предпринимательскую активность в Западное Средиземноморье и Атлантику, где дела христиан шли лучше. Гранадский эмират, отрезанный от Африки после взятия португальцами Сеуты, был обречен. Арагонские и кастильские корабли громили пиратские базы Магриба и пытались завладеть форпостами на африканском берегу. Арагонские короли вынашивали планы завоевания земель современного Туниса, однако каталонские и генуэзские купцы были против — государство Хафситов оставалось сильным противником, и дорогостоящая война могла нарушить сложившееся равновесие. А арагонская корона обычно прислушивалась к мнению «денежных людей».

Но если на протяжении большей части XV века Запад сохранял бесспорное морское превосходство, то к концу столетия с этой иллюзией пришлось распрощаться. В 1480 году громадный турецкий флот доставил в Калабрию 18 тысяч воинов, взявших штурмом Отранто и учинивших расправу над жителями. Только скоропостижная смерть султана Мехмеда II и начавшаяся борьба между его наследниками не дала туркам развить свой успех.

Спустя несколько лет турецкий флот под командованием адмирала Кемаля Рейса пришел на помощь гибнущему Гранадскому эмирату. Разорив порты Балеарских островов и Корсики, турки заняли Малагу и занимались вывозом исламских и иудейских беженцев. Позже великолепно оснащенная артиллерией турецкая эскадра курсировала в Тиреннском море, а затем, выйдя в Атлантику, разграбила Канары. Тогда же туркам удалось захватить одного из спутников Колумба, получив достоверную информацию об открытиях в Новом Свете.

Очень долго средневековый Запад в силу сочетания географического фактора с игрой исторического случая не имел перед собой по-настоящему грозного противника. Поэтому и не было жизненно важной потребности иметь сильное государство, настоящую, а не эфемерную империю. Это и дало возможность удивительного расцвета Западной Европы, к чему мы еще вернемся в следующей главе. Но теперь, когда такой противник появился, могло ли порожденное роскошью богатство помочь в противостоянии турецкой силе?

Ответ на этот вопрос достаточно иллюстрирует пример флота. Османы могли набрать лучших корабелов, инженеров и опытных мореходов, но у них не было инфраструктуры для постоянной концентрации капитала. Европейцы же, проиграв сражение, могли быстро закупить новые корабли и набрать новых воинов, благо в наемниках недостатка не было. На Латинском Западе для этого имелись отработанные институты торговли и кредита: система морского страхования, привычные формы кооперации ресурсов (комменда, коллеганца, общество, компания), отлаженная банковская структура, институт «государственного» (чаще всего городского) долга, государственные (городские) банки, вексельная система обращения, двойная бухгалтерия и многое другое, что складывалось веками и что нельзя было ввести султанским фирманом или великокняжеским указом. Как результат — не мусульманские купцы везли свои товары в европейские порты, но корабли европейцев осуществляли внешнюю торговлю Египта, Туниса и Османской империи. Европейские купцы имели свои многочисленные подворья — фондако — в городах Леванта и Магриба, откуда они при помощи местных торговцев осваивали страну.

Общеизвестно, что географическое положение Западной Европы было исключительно благоприятным для морской торговли: разветвленная речная сеть позволяла быстро достичь морских просторов, высокий коэффициент изрезанности морского берега предоставлял множество удобных гаваней. Но для того, чтобы эти преимущества были реализованы, требовалось подкрепить их соответствующими институтами. Экономическая сила Европы основывалась на возможностях свободного обращения капиталов, подкрепленных надежными гарантиями собственности. Политическая история Генуи изобиловала борьбой кланов, заговорами и мятежами, но генуэзский банк Сан-Джорджо (Св. Георгий был патроном Генуи) оставался оплотом стабильности, управляя заморскими владениями и регулярно выплачивая доходы пайщикам. Макиавелли предрекал, что под власть банка в будущем попадет вся Генуя. Конечно, в Европе ситуация, когда купцы-банкиры управляли страной, была редкой. Многие правители не считали бюргеров достойными людьми, а некоторые из властителей и вовсе были тиранами, но если кто-нибудь заходил слишком далеко в своих притязаниях на имущество подданных, особенно подданных богатых, то он рисковал остаться без денег, а значит, без солдат и, как следствие, без власти. Рядом всегда были соперники, готовые воспользоваться его ошибкой.

Даже самые сильные из европейских правителей располагали в ту пору скромными возможностями для изъятия прибавочного продукта (во всяком случае по сравнению с последующими столетиями). У них не было развитого фискального аппарата, учреждение новых налогов предполагало согласие сословий, что вело к длительному торгу. Более верный доход давали пошлины от экспортной торговли и потому власти делали многое для поощрения производства и вывоза товаров (классический пример дает законодательство английских королей), но «быстрые деньги» проще было взять у банкиров. С банкирами случались конфликты, но власти старались загладить их последствия. И если Жак Кёр, главный кредитор и казначей французского короля Карла VII, финансировавший его победу в Столетней войне, умер в изгнании, то Людовик XI его реабилитировал, возместив семье понесенный ущерб. Этот монарх имел заслуженную репутацию «короля-паука», раскинувшего свои сети и не знавшего жалости, но он показывал денежным людям, что им в королевстве ничего не угрожает. Тот же Людовик XI, обеспокоенный бесконтрольным вывозом золота из страны в виде платежей в папскую курию, попытался создать для этих расчетов банк под королевской эгидой. Но для его доверенных лиц эта задача оказалась слишком сложной, и дела вновь были переданы итальянским банкирам. Надо отметить эффективность папской финансовой системы, обеспечивавшей бесперебойное поступление средств со всей Европы, и ее тесную связь с развитием банковского дела. А Великая схизма, когда один папа сидел в Риме, а другой — в Авиньоне, и Соборное движение, создававшее альтернативные центры церковного управления, способствовали еще большему усложнению и совершенствованию системы клиринговых банков.

На Западе помнили, что «легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богачу войти в Царствие Небесное», однако богатство становилось все более легитимным в глазах общества. Теологи и доктора канонического права ослабляли запреты на коммерческий процент. Юридическая защита имущественных прав становилась все крепче, на их страже находилось все большее число юристов, выходивших из стен многочисленных факультетов права: только в XV веке было открыто три десятка новых университетов. Можно спорить о степени правовой защищенности человека в Европе того времени. Процесс над Жанной д'Арк не без основания считается символом несправедливости, однако где еще в мире, заполучив в свои руки опаснейшего врага, от которого надо было избавиться любой ценой, власти бы три месяца вели полноценное судебное разбирательство с опросом свидетелей и проведением экспертиз, выслушивали аргументы защиты, категорически отказавшись от применения пыток?

Как бы то ни было, в Европе на протяжении многих поколений оказалось возможным аккумулировать капиталы в руках одной семьи. И в этом была уникальность Запада, обеспеченная и правовой традицией, и самим фактом политического плюрализма в отсутствие единого сильного государства.

«Политической лабораторией»[14] называют Италию XV века, где одновременно соперничало несколько типов государственного устройства и несколько альтернативных путей консолидации страны. Но ведь то же самое относилось и ко всему Западу. Если взять лишь германский мир, то здесь императорская власть (на которую по-прежнему возлагались надежды в объединении страны) сосуществовала с владениями князей, многие из которых превращались в альтернативные очаги централизации, особый случай являли собой орденские земли, большую роль играли союзы городов и земель: Ганза, Швабский союз, но также и эльзасский Декаполис, союз шести лужицких городов, тирольское Трехградье и проч. «Мужицкую» альтернативу представляла собой разраставшаяся швейцарская конфедерация, бывшая привлекательной моделью власти для многих, например, для крестьянско-плебейских тайных объединений наподобие «союза Башмака», много веков существовала «крестьянская республика» в Дитмаршерне. Наблюдая удивительную пестроту политического устройства Запада, мы можем сказать, что из множества вариантов выбирались наиболее жизнестойкие или, несколько иначе, неудача одних форм не вызывала крах всей системы.

Политическому многообразию соответствовало многообразие экономических форм. Деньги неизменно «искали, где лучше», выбирая более удобную в данный момент область приложения. Если возникали трудности в кредитной сфере или в дальней торговле, то капиталы вкладывались в производство, что было более надежно, или в землю, что было более престижно. Препятствие редко преодолевалось лобовой атакой, торговые и денежные потоки предпочитали искать обходной вариант. С обмелением Звина порты Брюгге не могли принимать должного количества кораблей, и полюс европейской торговли и кредита был перенесен в Антверпен; заиливание русла реки у Эг-Морта на Роне обеспечило успех соседнего Марселя. Ужесточение цеховых регламентов в городах толкало купцов к переносу производства в сельскую местность или к освоению новых технологий, еще не охваченных корпоративной регламентацией. В итоге европейская экономика была открыта техническим инновациям в масштабах, которые историки, как правило, не склонны осознавать.

Европейская техническая мысль изобиловала проектами, зачастую предвосхищавшими будущие (наподобие летательных аппаратов Леонардо да Винчи), но XV век отнюдь не был эпохой непризнанных гениев. Европейские специалисты, востребованные всеми правителями, в том числе и за пределами Латинского мира (достаточно взглянуть на московский Кремль), обладали необычайно широким кругозором. Георгий Агрикола, обращаясь далеко не к гениям, перечислял, что должен знать горный мастер: помимо прикладного знания о горных породах, рудных жилах и растворах, необходимых для получения металлов, назывались философия («естественная история»), медицина, астрономия, «наука измерений» и «наука чисел», архитектура, рисование («чтобы уметь изобразить модели машин»), юриспруденция, особенно горное право. Изобретения и усовершенствования влекли за собой шлейф последующих изменений: от металлического чесального гребня, бумажных мельниц и сахароваренных заводов до валлонских доменных печей, использующих коксующийся уголь, металлических наборных шрифтов и колесного замка для аркебузы.

Мотивы изобретений были разными. Иногда важно было экономить время, например, при разгрузке кораблей в порту. Брунеллески за разработку портовых кранов для пизанского порта получил монопольное право на доходы от их эксплуатации. Солидные премии назначались Венецианской республикой за аналогичные изобретения. Иногда надо было удешевить процесс производства и обеспечить точность в работе — так мотивировали преимущества «ангельского искусства книжного теснения». Но чаще всего изобретения должны были обеспечить экономию рабочей силы.

В XV век Европа вступила в состоянии острого демографического кризиса, вызванного пандемиями, и начала выходить из него лишь к концу столетия. Дороговизна рабочих рук имела ряд важнейших последствий и для ремесла, и для сельского хозяйства. В городах власти пытались ограничить рост заработной платы и бороться с праздностью «здоровых нищих». Сельские жители — наследственные держатели земель под властью сеньора, арендаторы, поденщики — пытались улучшить свое положение, используя демографическую конъюнктуру. Сеньориальные доходы, напротив, снижались. В этих условиях феодальные землевладельцы иногда пытались пойти по пути сеньориальной реакции — усилить личную зависимость крестьян, чтобы заставить их больше трудиться или больше платить. Но это было чревато социальным взрывом и даже крестьянскими войнами. Где-то сеньоры попытались компенсировать падение доходов участием в войнах и особенно в борьбе феодальных клик за власть. Войны Бургиньонов и Арманьяков, Йорков и Ланкастеров были настолько типичным явлением для XV века, что даже борьбу Василия Темного с Юрием Звенигородским и его сыновьями (1425–1453) долгое время историки тоже называли «феодальной войной». Но более перспективным для землевладельцев был переход к более рентабельным формам хозяйства, требующим меньших трудовых затрат. Отсюда — распространение пастбищного скотоводства, разведение технических культур (вайды, хмеля, тутовника и других), успехи пригородного огородничества. Конечно, речь шла лишь о тенденции, и большинство крестьян по-прежнему выращивали рожь, ячмень и пшеницу (разве что в большей степени ориентируясь теперь на рынок). Однако тенденция эта была выражена достаточно для того, чтобы Запад начинал по морю ввозить недостающее зерно из Центральной и Восточной Европы. В дальнейшем вывоз хлеба на Запад станет определять путь развития тех земель, где основными поставщиками хлеба станут помещики, усилившие зависимость крестьян. Пока же XV век еще вполне можно назвать «золотым веком европейского крестьянства» (кстати, так говорят и о России того же периода). К востоку от Эльбы еще не успело развернуться «второе издание крепостничества», а к западу процесс огораживания общинных пастбищ лордами только начался, каталонские крестьяне-ременсы (ранее не имевшие права уходить от сеньора без выкупа) уже добились свободы. Крестьяне повсюду активно встраивались в рыночные отношения и имели возможность дополнительного заработка за счет промыслов и надомной работы. Перед крестьянами не были закрыты пути социального возвышения. Сельский ткач Ганс Фуггер пришел в Аугсбург продавать свои ткани, да так и остался в городе. Женился, приобрел дом, развернул торговлю бумазеей. Его дети занимались поставками сырья из Венеции (хлопка и шелка) для ткачей Аугсбурга и Ульма, его внуки в трудную минуту ссужали деньгами и нарядами императора Фридриха III и его сына Максимилиана, а его правнук, обретя гербы и дворянство, получил монополию на продажу серебра тирольских копий, владея множеством шахт по всей Германии, он стал богатейшим банкиром Европы, оплатившим избрание императором Карла V Габсбурга. Сулейман Великолепный удивлялся, что «султан Рума» столь зависел от денег какого-то купца.

Писать общую историю Западной Европы того времени значит утверждать взаимоисключающие вещи. Несомненно, что распространение огнестрельного оружия и успехи сомкнутого строя швейцарцев подрывали позиции рыцарства как военной и социальной силы. Но это был век наивысшего расцвета рыцарской культуры и максимального престижа рыцарства, великолепия турниров и расцвета геральдики. Новые рыцарские доспехи обеспечивали гибкость движений и хорошо защищали от пуль. Атака рыцарской конницы на поле боя еще долго считалась решающим фактором победы.

Справедливо много говорят об успехах централизованных «национальных» монархий, видя за этой силой будущее. Но ведь XV век был еще и «эпохой уний», временем расцвета различного рода «композитарных монархий». Могущество городских республик, вольных городов и городских союзов достигло тогда апогея. Города (более эффективно, чем национальные монархии) проводили социальную, экономическую и даже «экологическую» политику. Красноречивым примером последнего является рачительное отношение Нюрнберга, центра металлургии, к своим лесным угодьям — лесам Св. Себальда и Св. Лаврентия.

Трудно не отметить успехи ренессансного индивидуализма, накопление естественно-научных знаний, нарастающую секуляризацию общественного сознания, всеобщее недовольство церковью. Но это был также период религиозного подъема, духовных исканий, время расцвета религиозных братств, создания новых орденов. Когда с негодованием пишут о беспрецедентных масштабах торговли реликвиями и индульгенциями, забывают о том, что без спроса не бывает предложения и люди того времени остро нуждались как в реальном обладании святыми мощами, так и в гарантиях облегчения мук Чистилища.

Не стоит идеализировать европейское общество XV века. Эпоха Ренессанса и «Осень Средневековья» — это не только время высочайшего взлета европейского искусства и духовных исканий, но и время нарастания религиозной нетерпимости, «охоты на ведьм», время опустошительных войн, мятежей, жестокости, массовых фобий и суеверий. Тем не менее, Запад демонстрировал удивительный запас прочности, гибкость и способность решать сложнейшие задачи, не прибегая к политической консолидации.

Если Европа была столь сильна, то не являются ли утверждения о подвиге балканских народов, заслонивших собой Запад от турок, не более чем удобным мифом национальной историографии — сербской, болгарской, румынской? Думается, что фактор времени был важен — время работало не в пользу Османской империи. Конечно, армия Сулеймана Великолепного, осаждавшего Вену в 1529 году, была сильна как никогда. Но и противостоявшая ему Европа была сильнее, чем сто лет назад. Она не стала единой: в союзе с султаном были французский король и венецианский дож, а Лютер писал: «Сражаться против турок — все равно, что выступать против Господа, который уготовил нам розги за грехи». Но Европа опиралась на богатство складывавшегося мирового рынка. Португальцы все же добились того, чтобы пряности и другие восточные товары доставлялись в Европу, минуя Османскую империю, чем сокращали доходы последней и оттягивали ее морские силы на юг. Туркам приходилось воевать и на востоке, где Запад пытался вооружить сефевидов современными пушками. У европейцев в Австрии оказалась неплохая артиллерия, современная фортификация и новые виды вооружения (военачальники Сулеймана с удивлением созерцали трофейные доспехи нового образца, не сковывавшие движений рыцаря). Смелые действия дисциплинированной армии эрцгерцога также впечатлили султана. Но главным было то, что неумолимые законы денежной экономики, действие которых ускорялось прямым и косвенным влиянием Запада, уже начали незаметно подтачивать устои железного османского порядка.