Мир накануне раннего Нового времени

Новые рубежи ислама

XV столетие — время быстрого распространения ислама на новые территории. Лишь иногда дело сводилось к прямому завоеванию мусульманами «страны неверных», понимаемой как «территория войны» (дар-ал-харб). Чаще ислам шел иными путями, как, например, в африканском Сахеле (Судане). Мусульманские купцы, занятые в транссахарской торговле, а иногда и сопутствовавшие им проповедники, селились в городах, занимая отдельные кварталы, мало общаясь с другими горожанами и совсем не контактируя с сельскими жителями. Однако правители быстро осознавали, что ислам может значительно укрепить их власть, перестроив все управление страной. Приняв ислам, они придавали старому соперничеству характер «священной войны» и успешно теснили соседей. Последние либо покорялись, либо сами переходили в новую веру, либо же иногда оказывались способны на эффективное сопротивление, при этом значительно модифицировав свои конфессиональные и административные основы. Так, в Западной Африке, если народы хауса к XV веку в большинстве своем приняли ислам, то племена моси (совр. Буркина-Фасо) создали воинские сообщества, настолько успешно противостоявшие исламскому окружению, в частности могучей империи Сонгай, что, прослышав о них, португальцы предположили в них воинов пресловутого «царства пресвитера Иоанна». Более известный пример успешного сопротивления исламскому наступлению представляла собой Эфиопия.

Второй путь исламизации предполагал относительно мирную постепенную интеграцию мусульманских купцов в местные сообщества. Зона арабо-африканского синтеза протянулась полосой вдоль Индийского океана — от Африканского рога до современного Мозамбика. Пришельцы из Аравии и Персии (Шираза) селились среди африканцев, активно смешиваясь с ними. В итоге образовалась «береговая» культура — суахили (от арабского сахель — берег), основу которой составляли самоуправляющиеся города, ведущие интенсивную торговлю с Южной Азией. К XV веку таких городов насчитывалось около трех десятков, самым процветающим из них был Занзибар.

В XV веке в Юго-Восточной Азии можно было наблюдать оба варианта распространения ислама, хотя первый путь все же был более характерен. К началу этого столетия гуджаратские купцы-мусульмане, все более оттеснявшие индуистов с торговых путей Индийского океана, усилили свое присутствие на Суматре и на Малаккском полуострове, обращая в новую веру своих местных контрагентов. Опираясь на мусульманских купцов, яванский принц Парамешвара в начале столетия принял ислам и встал во главе созданного им Малаккского султаната под именем Искандер-шаха. Султанат быстро разрастался, борьба с индийско-яванскими традициями, еще достаточно сильными в среде знати, закончилась кровавым дворцовым переворотом Музаффар-шаха в 1444 году, когда мусульмане окончательно устранили от власти своих соперников. Ислам способствовал установлению сильной центральной власти султана, что привело к быстрому территориальному росту Малаккского султаната и способствовало переходу в новую веру многочисленных княжеств на Суматре и других островах. Вскоре малайские купцы и проповедники распространили ислам на острове Борнео, Молуккских островах, на Южных Филиппинах и на юге современной Камбоджи. Культура, основанная на индийском влиянии, отступала под натиском молодой малайско-мусульманской культуры, перешедшей на арабо-персидскую письменность и предлагавшей малайский язык как средство межэтнического общения.

Произошла бы полная исламизация всего обширного региона Юго-Восточной Азии, если бы в XVI–XVII вв. сюда не пришли европейцы, радикально изменившие конфессиональный ландшафт?

На пути ислама здесь встречались общины китайских колонистов, прибывавших сюда вопреки «морским запретам». Но, насколько известно, конфессиональных конфликтов между ними и малайскими мусульманами не возникало, возможно, потому, что среди осевших здесь выходцев из Поднебесной было немало хуэцзу — китайских мусульман. Вспомним, что и «Золотым флотом» командовали в основном мусульмане. Однако конфуцианская государственная традиция представляла собой вполне действенную альтернативу политической исламизации. Традиционно сильным было конфуцианское наследие в Северном Вьетнаме. Несмотря на тяжести неравной борьбы с династией Мин, Дайвьет укрепил свое влияние в регионе. Ле Лой, восстановивший независимость страны, осуществил преобразования, вполне созвучные китайскому образцу государственности. Проводились конфискации земель нелояльных аристократов, регулярное составление кадастров, раздача земель чиновникам в зависимости от их рангов, организовывались экзамены на чин и т. д. Весьма успешное государство Аютия придерживалось скорее буддийской, чем конфуцианской традиции. Но оно было основано тайцами, постоянно подпитываемыми потоками беженцев с территории Нанчжао, завоеванной сначала монголами, а затем и династией Мин. За века соседства с Поднебесной тайцы впитали некоторые китайские политические традиции. По сравнению с конкурирующим государствами Индокитая, носившими либо патриархальный, либо деспотический характер (например, как Камбуджадеша), Аютию отличало существование бюрократической прослойки, придающей отношениям между правителем и подданными более обезличенный характер, что делало власть более устойчивой.

Некоторое время растущей мощи мусульманских государств противостояла империя Маджапахит, господствующая на Яве и других островах Нунсантары (Индонезии). Местные махараджи пытались консолидировать общество, способствуя индуистско-буддийскому симбиозу. Шива и Будда «различны, но едины» — гласил «девиз» этой империи, парадоксальным образом сохранившийся в гербе современной, полностью мусульманской Индонезии.

В Индии в XIV–XV веках расширению исламских государств достаточно долго сопротивлялась империя Виджаянагар, объединившая большую часть Южной Индии, населенной дравидийскими народами. Но при этом политическое устройство «империи» представляло собой качественный разрыв со всей предшествующей традицией общинного строя Южной Индии. Внешняя угроза — со стороны сначала Делийского султаната, затем сменившего его государства Бахманидов — способствовала консолидации земель юга, и махараджи последней индуистской империи многое заимствовали у своих северных противников, пытаясь утвердить систему служилых наделов, укоренить бюрократию, создать оригинальную фискальную систему. Доходы от морской торговли через порт Гоа позволяли Виджаянагару закупать арабских скакунов для своей кавалерии и собирать наемные войска. Но до XVI века войны с бахманидами не носили характер священной войны. В войсках махараджей служило немало кавалеристов-мусульман.

Бахманидские султаны, в свою очередь, отличались веротерпимостью, ведь на территории их государства, ядром которого было плоскогорье Декан, мусульмане составляли незначительное меньшинство. Султан не мог ссориться с подвластными индусскими князьями и, вопреки заветам пророка, не взимал джизью — налог с «неверных». Вместе с тем, ведя происхождение от иранских шиитов, бахманиды поощряли переселение мусульман из Персии. Это вызвало соперничество между местными мусульманами декани и чужеземцами афаки. Одним из таких успешных афаки был Махмуд Гаван, персидский купец, поступивший на службу султану, ставший визирем и носивший титул «господина купцов». При нем могущество султаната достигло своего апогея, на некоторое время был захвачен порт Гоа, султанат раскинулся от Малабарского до Коромандельского берегов, была проведена важная административная реформа с целью сделать более эффективной систему военных держаний. Но султанат пал жертвой интриг декани, после чего лишился большинства своих завоеваний.

Традиционно сильным было персидское влияние в Гуджарате. Отделившиеся от Делийского султаната гуджаратские султаны пытались бороться с независимыми кланами воинов-раджпутов. Иногда они одерживали победы и брали неприступные раджпутские замки, но попыток насильственной исламизации не предпринимали, предоставив значительную свободу раджпутским вотчинникам-заминдарам. Попытки собирать с них налоги были не очень успешны, но султаны обладали значительными доходами от торговли и ремесла, позволяющими им оберегать свою независимость от делийских султанов и от их преемников вплоть до второй половины XVI столетия. Гуджаратский султанат был не только центром всей торговли в Индийском океане, но становился также «мастерской Индии». Многочисленные ремесленники и еще более многочисленные крестьяне-надомники изготовляли ситцы и шелковые ткани, расходившиеся по всему миру.

Тимур обрушился на Делийский султанат, полностью разгромив его, именно как «страну плохих мусульман». В этом была грустная ирония истории, поскольку в свое время именно Северная Индия приютила мусульманских беженцев со Среднего Востока, спасавшихся от монгольского разорения исламского мира. Делийские султаны гордились тем, что им удалось сохранить ислам в чистоте, проявляли рвение в утверждении мусульманства и добились в этом успехов. Но как только они пытались обратить всех неверных или хотя бы установить жесткую дисциплину, как встречали упорное сопротивление индусского большинства, а порой и мусульманской знати и рисковали потерять власть, проиграв какому-нибудь из своих более толерантных соперников.

В политике и в культуре подавляющего большинства государств Индии шел синтез мусульманской и индийской традиций, о каждой из которых, впрочем, следовало говорить во множественном числе. О том, насколько расколоты могли быть мусульмане, мы убедились на примере султаната Бахманидов. В Южной Индии, в Керале, мусульмане в большей степени были связаны с Аравийским полуостровом, в Гуджарате и Декане — с Персией, в Северной Индии — с афганскими и тюркскими среднеазиатскими государствами, с их сильными кочевыми традициями и «жестким» вариантом распространения ислама. Определенную роль играли конфликты между суннитами и шиитами, активны были различные секты: в Гуджарате, например, махдисты, ожидавшие скорого прихода мессии-Махди, пытались в преддверии этого перейти к уравнительному перераспределению имущества. Ислам в Индии настолько видоизменился, что достаточно быстро стал делить общину правоверных — умму — на иерархически организованные касты. В противоположном стане сторонники Шивы, почитатели Вишну, адепты буддизма, джайнизма, мистической йоги, давно бежавшие из Ирана огнепоклонники-парсы и представители прочих вероучений находились между собой в неоднозначных отношениях. Но именно XV век с его политической раздробленностью, ввиду отсутствия явного гегемона, каким ранее был Делийский султанат, а позже будет империя Великих Моголов, принес Индии экономическое и культурное процветание. Правители состязались друг с другом в меценатстве и строительстве. Брахманы, отстраненные от власти в мусульманских султанатах, стремились реализовать свои социально-политические притязания в возведении и украшении храмов, в которых скульптура порой доминировала над архитектурой. В торговых городах Кералы продолжали развиваться математические школы, добивавшиеся невиданной точности вычислений, вплоть до дифференциальных уравнений.

Но главной чертой культуры XV века были напряженные поиски духовного синтеза. В Раджастане на основе вишнаизма и джайнизма сформировалась удивительная система взглядов бишноев, проповедующих своеобразную «экологическую» религию, настаивая на родстве человека с окружающей природой. В Гуджарате, Синде, Пенджабе и Бенгалии в конце XV века распространилось учение, представлявшее собой синтез исламских и индуистских представлений. Синкретические учения, такие как сатпантх («истинный путь») или бхакти («любовь к Богу»), провозглашали равенство людей перед Богом, ставили под сомнение кастовый строй, отвергая нетерпимость и формализм традиционных учений, сомневаясь в роли мулл и брахманов. Новые идеи в первую очередь были порождением городской среды, откуда выходили основные учителя (гуру), творцы новых религиозных систем, почитаемых людьми разных конфессий. Так, могила ткача-поэта Кабира, учившего, что любовь и правда не в святых местах, но в повседневных делах человека, стала местом паломничества и мусульман, и индуистов разных толков, а затем и представителей новой религии — сикхов. Основоположник сикхской общины, гуру Нанак, в конце XV — начале XVI века призывал прославлять Бога-Абсолюта, невидимого, бесконечного и недосягаемого. Рассказывают, что во время своих странствий Нанак заночевал в мечети, вытянув ноги в сторону Каабы. Служителю, возмущенному тем, что нечестивец осмелился спать ногами к дому Господа, Нанак ответил: «Ты думаешь, что если я сплю ногами к дому Бога, то проявляю непочтительность?

Но попробуй повернуть их в ту сторону, где бы не обитал Бог...» Считая, что за благочестием не надо идти ни в храм, ни в мечеть, гуру осуждал аскетизм и отрешенность от земных дел, призывая к активной деятельности на благо людей.

По интенсивности духовных исканий Индию этого периода сравнивают с Европой эпохи Реформации. Помимо внешнего сходства (отрицание ритуализма и посреднической функции духовенства, утверждение личной ответственности человека за свое спасение) общей чертой можно считать роль этих явлений в развитии новых языков. Подобно тому значению, которое имел перевод псалмов Давида на вернакулярные языки Европы, религиозно-философские песнопения индийских гуру творили литературный язык из диалектов Северной Индии — гуджарати, фарси, панджаби, бенгали.

Если рассматривать регион в целом, XV век видится временем преобладания морских держав над сухопутными («талассократий» над «теллурократиями»). Провал попыток восстановления Делийского султаната был особенно очевиден на фоне успеха Гуджарата и Виджаянагара, ориентированного на морскую торговлю. В Юго-Восточной Азии пример триумфа талассократий демонстрировали Малаккский султанат и малайские мусульманские купцы. В Африке процветали независимые города океанского побережья во главе с Занзибаром, которые вполне уместно сопоставить с независимыми политиями Малабарского берега. Доходы от торговли и выращивания пряностей помогали им отстоять свою независимость не только в XV веке, но и во времена господства Великих Моголов.