Мир накануне раннего Нового времени

Мировое Средневековье, номады и «роскошь феодализма» Отступление в прошлое, полезное для понимания прочитанного...

Мы рассмотрели ойкумену в тот момент ее развития, который принято называть концом Средневековья. Но имеет ли период «мирового Средневековья» какое-то онтологическое содержание или же он был искусственно выделен, став проекцией западной хронологии на большую часть мира? В данном издании предпринята была попытка показать, что рассмотренные регионы в XV веке во многом демонстрировали схожую динамику. Нетрудно заметить, что при этом почти не использовался термин «феодализм» за пределами Латинского Запада. Значит ли это, что он ничего не объясняет в развитии Старого Света? Можно ли сказать, что «окончание феодализма» и стало общим знаменателем, позволяющим эту динамику описать, или же сей термин давно пора списать в утиль? Прежде чем искать ответ на этот вопрос и рассуждать о том, что такое феодализм, стоит посмотреть на иные общие черты, объединяющие различные регионы мир-системы в первые пятнадцать веков эры, которая, как принято считать у христиан, началась от Воплощения сына Божия. Причем было бы желательно ухватить такие черты, которые были бы видны невооруженным глазом, без применения абстрактных понятий вроде «общественно-экономических формаций». Последние являются постулатами, на основе которых можно строить теории, но их самих нельзя ни доказать, ни опровергнуть, а только принять на веру.

Прежде всего обращает на себя внимание качественно новая роль «мировых религий» (или «квази-религий», если говорить, например, о конфуцианстве). За исключением ислама, они возникли задолго до общепринятой даты начала Средневековья, но их последующее распространение придавало отдельным регионам гораздо большую связанность, чем прежде, открывая новые возможности для взаимодействия на глобальном уровне. Но об этом пишет множество историков.

Однако гораздо реже упоминают о такой «визитной карточке» этого периода, как исключительно высокая роль номадов в Средние века, а в особенности роль «кочевых империй». Исчезновение этих империй (точнее исчезновение в качестве надрегионального фактора) примерно совпадает с началом Нового времени.

Античные цивилизации лишь в самом конце своего существования столкнулись с чем-то подобным кочевым империям. Скифы и сарматы не образовывали относительно устойчивых объединений, далеко выходящих за привычный ареал обитания, и не стали для оседлых соседей такой угрозой, которая требовала мобилизации всех ресурсов[15]. И только хунну заявили о себе настолько весомо, что вынудили молодую империю Цинь, лишь недавно объединившую китайские царства, приступить к возведению Великой стены. С этой поры дуализм империи кочевой и империи оседлой будет приводить в движение этнополитические качели Евразии. Ответом на вызов со стороны кочевников станет укрепление оседлых империй, на что, в свою очередь, номады порой будут отвечать созданием «теневых империй» по терминологии Т. Дж. Бартфилда[16]. Круги от этой пульсации, зарождавшейся в Центральной Азии, будут расходиться все шире по всей ойкумене средневекового мира. Кочевые империи сменяли друг друга, трансформировался и способ их взаимодействия с оседлыми соседями — от «дистанционной» эксплуатации и торгово-даннических отношений до завоевания и различных форм симбиоза с покоренным населением. Главное, что степной пояс, протянувшийся от Подунавья до Большого Хингана, стал осью, вокруг которой вращалось колесо истории средневековой Евразии.

Кочевое хозяйство сочетало в себе высокую производительность с хрупкостью. Для выпаса скота и переработки продукции хватало меньшинства трудоспособного (и боеспособного) населения, остальные номады обладали достаточным временем, чтобы пить кумыс, охотиться в степи, слушать песни о подвигах предков. Но достаточно засухи, слишком суровой зимы, эпизоотии или иных напастей, как кочевники, неспособные делать запасы, оказывались на грани голодной смерти. Отсюда повышенная воинственность степняков, сочетавшаяся с их боеспособностью прирожденных всадников. Без оседлых соседей выживание, а тем более развитие кочевых племен было крайне затруднено.

Доступ к внешним ресурсам создавал у кочевников условия для политогенеза. У их оседлых соседей «кочевой вызов» также сильно влиял на формы политической эволюции.

Соседство с воинственными номадами формировало ритмы существования оседлых народов не только в Евразии. Воздействие кочевого фактора на жителей Магриба и Леванта обычно иллюстрируется пассажами из Ибн Халдуна, ставшего столь популярным у политических антропологов и макросоциологов[17]. Ибн Халдун, конечно, знал об успехах тюрок и монголов, но в первую очередь опирался на пример арабо-бедуинских завоевателей: хилалитов, альморавидов, альмохадов, волнами накатывавших на Магриб и Аль-Андалус. Но кочевники Аравийской пустыни и Сахары не основывали империй. То ли потому, что не позволяли природные условия, то ли потому, что средством эффективной надплеменной консолидации вместо имперской политической системы успешно служили разные течения ислама, а может быть, средневековым бедуинам и берберам не требовалось создавать свои «теневые империи» за неимением достойного противника в виде империи «настоящей»[18]. Во всяком случае, Ибн Халдун не рассматривал вариант, при котором на вызов кочевников оседлые жители находили достойный имперский ответ.

Тем не менее, империям, созданным оседлыми жителями, удавалось, хоть и с переменным успехом, противостоять кочевникам Великой Степи. Но они нуждались в ресурсах: нужно было строить укрепления, содержать сильную армию, предпринимать эффективные, но затратные дипломатические усилия. Империям важно было сохранить свободное крестьянство в качестве основного налогоплательщика и резерва для пополнения войска. А значит, надо было следить за регулярным сбором налогов, составлять кадастры, препятствовать закабалению крестьян крупными землевладельцами. Для всего этого требовалась сильная бюрократия, порождавшая особую политическую культуру. Старые империи, чья традиция уходила в далекое прошлое — Китай, Византия, Иран, демонстрировали на удивление много общего в своем развитии. Они сохраняли и развивали высочайшую культуру, помогавшую возродить страну после упадка или даже временной утраты независимости.

У «имперского чуда» была своя цена. Империя слишком дорого обходилась населению, что было чревато мощными народными восстаниями, она постоянно вела войны и не была гарантирована от военных неудач и вторжений неприятеля. В случае максимального успеха, когда непосредственная угроза ее существованию казалась ликвидированной, империя могла приостановить развитие с целью «заморозить» общество, сохраняя стабильность. Знакомая нам китайская политическая максима, предписывавшая «обрубать ветви, чтобы лучше рос ствол» (или, как вариант, «угнетать корни, чтобы лучше рос стебель»), предполагала отказ от «излишеств», тем более таких, которые угрожали сохранению внутреннего равновесия сил в империи. Этим мотивировался отказ от экспедиций в Индийский океан, введение «морских запретов».

Каким бы тяжким ни было бремя империи, отсутствие имперской традиции или отказ от нее оборачивались еще более тяжелыми последствиями при контактах с номадами. Некоторые из стран, лишенных сильной центральной власти, превратились в пустыню, другие напрямую управлялись завоевателями, третьи эксплуатировались дистанционно — как, например, русские земли в составе улуса Джучи. Часто кочевники, проникая в страну, занимали в ней место военной элиты. В странах Ближнего, да и Среднего Востока военная элита была в целом тюркоязычной, а основное население и уцелевшая часть старой элиты говорили на арабском, фарси и других языках.

Важно, что взаимодействие с кочевым миром и его традициями не было уделом лишь стран, непосредственно окаймлявших Великую Степь. Импульсы, порождавшиеся взаимодействием кочевой и оседлой культур, распространялись на всё новые территории. Одни страны стремились подражать имперской бюрократической модели (Япония, Аннам, Корея, но также Болгария и Сербия, закавказские царства), другие попадали под управление носителей кочевого воинского искусства — наемников и гулямов, захвативших власть (Делийский султанат, мамлюкский Египет). Наследие кочевых традиций могло быть большим или меньшим: так, держава Тимура не была кочевой империей, но для современников и для себя самого он был преемником монгольской славы и удали. Некоторые государства, сложившиеся либо как наследники, либо как наследные противники номадов, усваивали военные и политические традиции, выкованные в горниле взаимодействий кочевых и оседлых империй. Достаточно убедительными примерами среди прочих могут служить Османская империя и Русское государство Московского периода.

Таким образом, регионы соприкосновения кочевого мира с оседлым были центрами, от которых расходились «сейсмические волны». Но, разумеется, они не достигали в равной мере всех регионов Старого Света. Были зоны, в силу своего географического положения, защищенные[19] (хотя бы на какое-то время) от импульсов, исходящих из Центральной Азии («Хартленда» по выражению геополитиков[20]): Япония, Юго-Восточная Азия (особенно ее островная часть), Южная Индия, африканское побережье Индийского океана, не говоря уже об Африке южнее Сахары. И, конечно же, к числу таких регионов относилась Западная Европа.

Отдельным племенам номадов удавалось, перевалив через Карпаты, обосноваться на берегах Дуная, но речь не шла о кочевых империях. Попав в европейский «плавильный котел», бывшие степняки отказывались от кочевых традиций. Немаловажно, что авары, болгары и даже венгры появлялись здесь еще до того, как Западная Европа окончательно обрела свою историческую самобытность.

Трудно отрицать, что географический фактор в судьбах Европы чрезвычайно важен, но нельзя забывать и о ее феноменальном везении. Пройдя как нож сквозь масло по Центральной Европе, круша по пути польские, немецкие, чешские и венгерские воинства, войска Бату-хана и Субэдэй-баатура добрались до Адриатики. А затем в марте 1242 года внезапно ушли в Степь, узнав о смерти Угэдея. Проживи третий сын Чингисхана подольше, Западная Европа могла бы стать улусом с ярлыком на княжение, выданным, например, Людовику Святому. Или же христианский мир вполне мог, объединившись хотя бы под эгидой того же Людовика IX, противостоять утомленному монгольскому войску, как смогли это сделать египетские мамлюки. Только это была бы уже совсем другая Европа, в которой империя неизбежно обретала реальную силу.

Есть привычный набор объяснений успеха Запада, увенчавшихся тем, что иногда называют «великой дивергенцией»[21], «взлетом» (take-off) Запада: открытость морю, благоприятный климат, богатая античная традиция, сильные города, особая роль права. Сюда же можно отнести набор причин и предпосылок, связанных со сдвигами «Тысячного года»: усиление раздробленности Западно-Франкского королевства, клюнийская реформа, последующая за ней «папская революция» (григорианская реформа) и ряд других очень важных процессов, надолго закрепивших политический партикуляризм и сделавших невозможным усиление старой или складывание новой общеевропейской империи. При этом удаленность от Великой Степи и историческое везение сами по себе не были причиной «европейского чуда», но они сделали его возможным.

Как бы то ни было, с XI–XII веков динамика развития Запада отличалась от остальных регионов тем, что период подъема не сменялся периодом неминуемого упадка. Вот теперь нам и понадобился термин «феодализм». В узком, политико-юридическом значении феодализмом называют особую политическую систему, при которой значительная часть функции центральной власти осуществляется местными сеньорами — крупными землевладельцами, управляющими подвластным им населением. Политическая децентрализация сочетается с комплексом взаимных обязательств, как между центральной властью и элитой, так и между сеньорами и вассалами. Феодализм в «широком» (в том числе и в марксистском) понимании — это особый способ производства, основанный на сочетании крупной земельной собственности (как правило, условной, когда хотя бы формально предполагалось, что за эту землю надо нести службу) с мелким крестьянским землепользованием (как правило, наследственного типа). Советские историки исходили из того, что такой способ производства является экономическим базисом феодальной общественно-экономической формации, таким образом, феодализм считался универсальной характеристикой большинства регионов Старого Света в период Средневековья[22]. Сегодня мало кто разделяет этот тезис, однако раздача земель в держание за службу (часто речь шла о праве взимать доходы в свою пользу с определенной территории) встречалась и в Индии, и в арабских странах, на тюркских и славянских землях, а временами и в Китае. Характерно, что эти земли обычно не являлись мотором изменений в экономике. В странах Дальнего Востока экономические инновации чаще происходили в хозяйствах буддийских монастырей, вкладывавших немалые средства в подаренные им земли, угроза отчуждений которых была неочевидной. В ареале действия мусульманского права урожайность существенно выше средней была характерна на вакуфных землях, переданных в неотчуждаемое управление мечетям, медресе, больницам. Понимание того, что земля находится в долговременной собственности владельца, поощряло к заботливому к ней отношению. И, наоборот, благосостояние какого-нибудь помещика-иктадара зависело от благосклонности правителя куда больше, чем от предпринятых усилий по совершенствованию агрикультуры. Поэтому центром приложения всех сил и надежд такого обладателя условного держания был двор султана, эмира, хана, раджи, князя, императора. Если землевладелец в фаворе, он получит новые земли, если нет, то лишится старых земель, а то и головы.

На Западе ситуация была иной, но дело было не в рыцарской чести. В период, когда сформировалась феодальная система, то есть в XI–XIII веках, представители верховной власти, как правило, не обладали ни фондами новых земель, ни возможностью свободно перераспределять старые. Землевладельцу-сеньору зачастую приходилось рассчитывать на то, что он имел, налаживать отношения с крестьянами, заключая с ними писаные или неписаные договоры, обязывавшие стороны свято соблюдать «обычаи», искать новые пути для повышения доходности своих земель, стремиться поощрять создание рынков и торговых местечек на своей земле. Феодализм в «узком» (политико-юридическом) значении, совместившись с феодализмом в «широком» (экономическом) смысле создал вполне благоприятные условия для развития хозяйства. Отсюда и удивительная динамика развития «феодального общества», общества, согласно «узкому определению», раздробленного. Население Латинского Запада в XI–XII веках удвоилось, и такие высокие темпы демографического роста продолжались до начала XIV века. Вопреки иллюстрациям, украшавшим советские учебники истории, в этот период «классического феодализма» Запад не знал ни одного крупного крестьянского восстания, направленного против сеньоров. Жакерия и восстание Уота Тайлера — события более поздней эпохи, впрочем, и их масштабы кажутся смехотворно малыми по сравнению с крестьянскими войнами, бушевавшими, например, в Китае.

Создание всеохватной и относительно централизованной системы власти под эгидой папы римского уже в последней трети XI века дало церкви возможность эффективно противостоять императорам и королям. Западное общество отныне могло обеспечить определенную «игру по правилам», усиливая свое цивилизационное единство, но сделав невозможным обретение реального политического единства.

Политическая раздробленность возникала не только в Европе, но политическая фрагментация, которая могла быть благодетельной для развития экономики и культуры, превращала страну в легкую добычу завоевателей, особенно если они приходили из Великой Степи или с территорий, связанных с нею.

Феодализм был роскошью, но мало кто кроме Запада (ну, может быть, и Японии в период «воюющих провинций») мог себе эту роскошь позволить. Укрепление центральной власти, рост мощи государства в Европе будут постепенно нарастать, но это даст о себе знать уже после того, как сложатся сильные социальные институты (от коллеганцы, нотариата и страхового права до университетских корпораций и городских коммун). Власть не могла быстро уничтожить их или полностью взять их под свой контроль и вынуждена была вступать с ними в диалог. Политический плюрализм не давал остановить прогресс. Так, например, если бы король европейской страны внял призывам защитников рыцарства и старины и полностью запретил огнестрельное оружие, как это сделал Токугава Иэмицу после объединения Японии в XVII веке[23], то он был бы разбит своими менее щепетильными соседями. Выше уже говорилось, насколько опасно для европейского монарха было слишком ретиво рубить головы банкирам или решительно отбирать у них деньги, нажитые неправедным путем. Можно было легко остаться без денег и без армии.

Возникновение и беспрепятственное развитие институтов на Западе до того, как сложились сильные государства (какой бы смысл мы ни вкладывали в это слово), — не общеисторическая закономерность, а историческая аномалия, которую позднейшие историки и философы возвели в принцип. Но это становится очевидным, лишь если выйти за пределы одного региона и посмотреть на синхронное развитие всей ойкумены.