Мир накануне раннего Нового времени

Ближний и Средний Восток под тюркской властью

Одной из причин успеха «талассократий» Индийского океана в XV веке был упадок сухопутного пути между Востоком и Западом Евразии, вызванный распадом империи Чингизидов. Но в обстановке воцарившегося хаоса на землях ислама — от Нила и Адриатики до Сыр-Дарьи и Гиндукуша — можно было разглядеть контуры рождавшегося нового порядка. Основными соперниками, претендующими на лидерство в этом регионе в XV веке, были наследники Тимура, тюркские конфедерации Кара-Коюнлу и Ак-Коюнлу, турки-османы и, наконец, мамлюкские султаны Египта. Эти политические образования, при всем различии, обладали по крайней мере двумя общими чертами:

— они были «военными ксенократиями»: власть в них принадлежала военной элите (в основном тюркского происхождения), разительно отличавшейся по языку и культуре от основного населения;

— их правители претендовали на роль имамов, истинных борцов за веру, призванных главенствовать над всем мусульманским миром. В знак этого каждый из них хотя бы однажды отправлял в Мекку свой богато украшенный паланкин (мах-маль), доставлявший раз в год драгоценное покрывало черного шелка (кисва) для священной Каабы.

На протяжении большей части XV века роль главы исламского мира играл султан Египта. Под его опекой находились главные мусульманские святыни — Мекка, Медина, Иерусалим, и он гордо именовался «султан ислама и мусульман». Для этого были основания. Султаны изгнали из Палестины крестоносцев и остановили монгольское нашествие, в XIV веке уничтожили Киликийскую Армению, а в XV веке завоевали христианский Кипр.

Египетское войско комплектовалось из рабов — мамлюков. Молодых невольников привозили в Египет, где они принимали ислам и проходили сложнейшую подготовку, обучаясь джигитовке, стрельбе из лука, владению саблей. В случае успеха мамлюки получали свободу и могли заводить семью, но своей подлинной семьей они считали свою хушдашийа — однокашников-однополчан, спаянных рабским прошлым, тяготами учения и преданностью хозяину, который их купил, обучил и отпустил на волю. Хозяин, его дети, рабы и вольноотпущенники образовывали «дом», о котором мамлюку предписывалось заботиться больше, чем о собственной семье. Особенности этики мамлюков имели важные следствия — военные (они с презрением относились к огнестрельному оружию, обесценивающему воинские достоинства) и социально-политические: уверенность в том, что славы достоин лишь прошедший рабство и военное обучение, стала причиной того, что дети мамлюков не могли наследовать родительский статус привилегированного воина. Мамлюк мог стать султаном, но основать династию ему было сложнее. Европейский путешественник заметил, что в Египте султаном «не может стать никто, если он не был предварительно продан в рабство».

Египет был ярко выраженной военной меритократией. Эта система поддерживала высокую боеспособность мамлюкского войска, сохраняла государственный земельный фонд от «приватизации»: мамлюки получали земли в икта (держание на условии военной службы), возвращавшиеся султану по смерти иктадара, поскольку дети мамлюков не становились военными, наконец, стране не грозил раздел между наследниками султана.

Но и издержки этой системы были немалыми. Когда к власти приходил новый эмир, он не доверял людям из «дома» своего предшественника, стремился сменить их своими ставленниками — отсюда происходили постоянные заговоры и смуты. Огромные доходы от транзитной торговли уравновешивались такими же расходами на пополнение корпуса мамлюков. Закупка рабов не уменьшалась, даже когда не было войн, поскольку и султан, и эмиры хотели усилить свои «дома». До второй половины XIV века рабами становились в основном тюрки из кыпчакских степей. Но по мере исламизации этих краев приток рабов оттуда сокращался, ведь мусульманам была запрещена купля-продажа единоверцев. С конца XIV века ряды мамлюков пополнялись за счет руми (греков, венгров, славян), христиан Закавказья, но больше всего ценились джаркис — черкесы (так обозначали жителей Северного Кавказа, как христиан, так и язычников). С началом правления черкесских султанов (1382) черкесы монополизировали важные должности. Тюркский язык, впрочем, оставался средством общения мамлюков. Так, в 1467 году один из эмиров заказал в Каире рукопись «Искандер-намэ» турецкого поэта Ахмеди, богато иллюстрированную тюркскими мастерами, которых пригласили из Багдада, находившегося под властью тюрок Кара-Коюнлу.

Летописцы склонны были противопоставлять «хороший» тюркский период «плохому» черкесскому, когда все важные должности доставались лишь землякам султанов и эмиров. Многие под видом рабов вывозили с Кавказа своих родственников, порой уже вполне взрослых людей, вопреки этике мамлюков и принципам меритократии. Пережив нашествие Тимура на Сирию, султаны уже не вели больших войн, участвуя лишь в локальных конфликтах, без особого успеха пытаясь противостоять «франкам», укрепившимся на островах Средиземного моря. Служба мамлюков делалась все привлекательнее, а их притязания все возрастали, но египетское войско слабело. Дело было не столько в чрезмерной крепости родственных связей кавказских мамлюков, среди которых идеологов святой войны за веру было больше, чем в предшествующий период, сколько в эрозии воинских ценностей под воздействием бурного развития товарно-денежных отношений.

Иктадары не вкладывали средства в земли, которые находились во временном пользовании, но старались выжать из крестьян-феллахов как можно больше, добиваясь прикрепления крестьян к земле. Рост поборов и прямые грабежи вызывали восстания феллахов и бедуинов, подавляемых с величайшей жестокостью.

Султаны, эмиры и простые иктадары охотно дарили земли мечетям, медресе и общинам дервишей, способствуя росту числа вакуфных земель. Вакф (имущество, предназначенное на благотворительные цели) не облагался налогом и не подлежал конфискациям. Но дарители и их потомки сохраняли права на получение части доходов с вакуфных земель. Так мамлюки обеспечивали будущее своих собственных семей. Вакуфные земли становились «островками процветания», коль скоро свобода от обложения и гарантии стабильности позволяли производить агротехнические улучшения.

Поскольку ни с икта, ни с вакфов не собирались налоги, торговля была главным источником пополнения казны. Султаны изымали до 35 % стоимости транзитных товаров, устанавливая монопольные цены. Купцов, не желавших торговать по этим тарифам, бросали в тюрьму. Султан ввел монополию на сахар, на его плантациях сахарного тростника в Гизе работали чернокожие невольники. Рабы-ремесленники трудились и в султанских мастерских. Стремясь максимально контролировать доходы египетских купцов, султаны запрещали им покидать страну, передав дальнюю торговлю в руки иностранцев.

Султаны и эмиры, занятые борьбой за власть и дележом прибылей, не могли поддерживать дисциплину в разлагающемся мамлюкском войске. Египет вовремя не оснастил армию огнестрельным оружием и не обзавелся сильным флотом. Притязая на роль покровителей ислама, султаны не помогли единоверцам на Пиренеях, не препятствовали утверждению «еретиков» — шиитов в Иране. Появление португальцев в Красном море подорвало и экономику, и престиж султана. Османских завоевателей, успешно претендовавших на роль истинных борцов за веру, население Египта приветствовало как освободителей от ига мамлюков.

Если мамлюки гордились тем, что были людьми «без роду и племени», чагатайская военная элита ценила свои генеалогии. Тимур, чья слава не знала равных от Атлантики до Тихого океана, не решился узурпировать ханский титул, так как законными ханами могли быть лишь Чингизиды, по отношению к которым он оставался гурганом — зятем. Но после смерти Тимура его потомки предпочитали именоваться тимуридами. Впрочем, в исторических сочинениях XV века они уже считались настоящими Чингизидами. Еще одним «спрямлением» истории было убеждение в единстве тюрок и монголов. И потому тюрки мыслились единственными наследниками Чингисхана. Но и завоевания тюрок-сельджуков также «присваивались» тимуридами. Последний из среднеазиатских тимуридов, ставший основателем династии Великих Моголов, в автобиографии «Бабур-намэ» заявлял, что страна, когда-либо находившаяся во власти одного из тюркских племен, по праву принадлежит тюркскому народу.

Вот почему Тимур, когда-то сказавший в духе Чингисхана, что «все пространство населенной части мира не стоит того, чтобы иметь двух царей», действовал странно. Разрушив Делийский султанат, он не стал углубляться в богатую Индию; преследуя Тохтамыша, не завоевал Руси; разгромив Баязида, не добил Византию и не двинулся на Европу; изгнав мамлюков из Сирии, отказался идти в Египет. Под «населенной частью мира» Тимур полагал лишь мир, подвластный тюркам и монголам (причисляя к нему и Китай), в нем-то он и устранял соперников.

Тимур использовал и идею джихада: упрекая своих соперников в недопустимой терпимости к неверным, он был беспощаден к несторианам, порой беря город штурмом, вырезал иноверцев, сохраняя жизнь мусульманам. Он признавал, что мусульманский закон выше Ясы (Уложения) Чингисхана, и отстраивал великолепные мечети в Самарканде. Сын Тимура, Шахрух, снаряжал свой пышный махмаль в Мекку, а внук Улукбек погиб во время хаджа. Под влиянием суфизма находился и праправнук Тимура — поэт-мистик и правитель Герата Хуссейн Байкара. В Мазари-Шарифе он возвел знаменитую Голубую мечеть на месте новообретенной могилы праведного халифа Али, что делало Хорасан важнейшим центром паломничества.

Однако ни Тимур, ни его потомки отказываться от кочевых традиций не хотели, да и не могли, а эти традиции плохо совмещались с исламом. С точки зрения правоверных мусульман, кочевые традиции отводили женщинам слишком высокую роль, ханы не стеснялись того, что на их пирах вино лилось рекой, в войске живы были традиции шаманизма. Сколь ни почитали тимуриды Мекку, их основные помыслы были устремлены в кыпчакские степи, где наследники Чингисхана мерились силами на пространстве от Алтая до Волги. Биография большинства тимуридов включала в себя казаклик — обязательный период странствий в Степи, период войн и разбоя. Даже Хуссейн Байкара, автор тонких лирических стихов и трактата, посвященного вопросам литературы, самым активным образом действовал в степи Дешт-и-Кыпчак, вмешиваясь то в дела кочевых узбеков, то в борьбу между наследниками Золотой Орды.

Кочевая традиция предписывала настороженное отношение к городской культуре покоренного населения. «В городе даже турецкая собака лает по-персидски», — гласила тюркская пословица, предупреждая от утраты кочевой удали. Тимур, наставляя своего наместника в Западном Иране, велел опасаться не султана Ахмеда из рода монголов Джалаиридов, которого «таджики сделали своим», а «Кара-Юсуфа, ибо он туркмен», настоящий кочевник.

Ираноязычное население с неменьшим презрением относилось к тюркской власти. Сопротивление носило в основном религиозный характер. Большое распространение получили движение махдизма и деятельность различного рода шиитских орденов, ожидавших приход 12-го имама. Тайные общества сарбадаров («висельников»), восстанавливая истинные исламские порядки, выступали против грабежей и неканоничных поборов и могли на время установить свою власть над целыми областями. Одно из таких «государств» просуществовало в Хорасане свыше 40 лет. Тимур в борьбе с соперниками вступил в союз с сарбадарами в Самарканде, но истреблял их в Иране. На территории междуречья Аму-Дарьи и Сыр-Дарьи (Мавераннахра) Тимур при всех своих тюркских симпатиях установил тесный союз с местными горожанами иранского происхождения, черпая из их среды вспомогательные отряды пеших воинов, а из купцов и улемов — кадры для управленческого аппарата. Постоянные войны были необходимы в его государстве хотя бы для того, чтобы воины-кочевники не грабили местное оседлое население, а довольствовались военной добычей. При этом походы Тимура преследовали и конкретную цель — восстановление контроля над Великим шелковым путем на максимальной его протяженности. Для этого Тимур устранял торговых конкурентов (в первую очередь из Хорезма) и стремился перерезать альтернативные маршруты (северный путь через кыпчакскую степь до итальянских факторий Черноморья).

Создать прочную континентальную державу Тимуридам не удалось. В течение века они удерживали под своей властью Мавераннахр и Хорасан, но эффективно контролировать всю территорию не могли. Военные держания — союргалы — быстро превращались в наследственные владения с правами иммунитета (тарханами). Но в оазисах Хорасана и некоторых областях Мавераннахра удавалось организовать более стабильное налогообложение с учетом новых фискальных схем. Здесь, как и в Египте, наиболее развитыми были хозяйства на вакуфных землях, где дарителям-мутавалли гарантировались определенные права.

Культурный синтез шел все интенсивнее. Неформальным влиянием на тимуридов пользовался суфийский тарикат (орден) Накшбанди с центром в Бухаре. В Герате соученик Хуссейна Байкары по медресе, поэт Алишер Навои, став визирем, способствовал превращению Герата в столицу «тимуридского ренессанса», привлекая сюда лучших поэтов, художников, каллиграфов, архитекторов. Навои выражал суфийские идеи в поэмах не только на фарси, но и на чагатайском языке, пытался обосновать достоинство тюркского языка как языка культуры.

Но как бы далеко ни зашло развитие исламской культуры, Тимуриды оставались верны тюркской политической концепции. Страна считалась коллективной собственностью всего ханского рода, и каждая смена власти сопровождалась междоусобицами. Войны в начале XVI века привели к тому, что Мавераннахр был завоеван кочевниками-узбеками Шейбани-хана. Все попытки 15-летнего хана Ферганы Бабура отвоевать Самарканд не увенчались успехом, он был вынужден покинуть родные места. В 1506 году, после смерти Хуссейна Байкары, узбеки завевали и Герат.

Было ли это очередным проявлением «закона», сформулированного магрибским мыслителем рубежа XIV–XV веков Ибн-Халдуном, согласно которому варвары-завоеватели, бедные, но обладающие асабией (воинской сплоченностью и способностью жертвовать собой ради общей цели), при завоевании богатой страны проходили в своем развитии несколько фаз: привыкая к роскоши, они утрачивали боевые качества и заботились лишь о своем благе, притесняя народ сверх меры, до тех пор, пока не приходили новые варвары-завоеватели?

«Почти сто сорок лет столичный город Самарканд принадлежал нашему дому, неизвестно откуда взявшийся чужак и враг пришел и захватил его!» — сокрушался Бабур, казалось, подтверждая правоту Ибн-Халдуна. Но все было не так просто. Во-первых, Шейбани-хан был не неизвестным чужаком, но воспитанником Бухарского медресе, поэтом мистического толка, утонченным книжником, не расстававшимся с уже упоминавшимся выше сочинением «Искандер-намэ». В Мавераннахре Шейбани сразу же приступил к строительству новых медресе, а его двор стал прибежищем суннитских ученых, бежавших из Ирана, захваченного шиитами. Именно защита суннизма стала прочной базой нового государства. И когда Бабур, получив помощь сефевидов, попытался отвоевать страну, против него поднялся народ, не желавший попасть под власть «еретиков».

Во-вторых, сам Бабур, хотя и воспитанный в придворной роскоши, не походил на изнеженного аристократа. С горсткой воинов он сумел завоевать Афганистан и Северную Индию. Постоянно обращаясь к историческому опыту Тимуридов, он заложил основы невиданного ранее государства, прекрасно организованного, с высоким (на первых порах) уровнем веротерпимости, поощрявшего искусство и образованность, чутко реагировавшего на вызовы товарно-денежных отношений. В этом смысле исторический опыт Тимуридов не пропал даром.

Согласно китайской поговорке, «у варваров не бывает удачи, которая длилась бы сто лет». Ибн-Халдун говорил о 90-летних циклах. Государственные образования тюрок в Западном Иране были менее долговечны. Конфедерации тюркских племен, обитавших в Восточной Анатолии и Северном Ираке: союзы «Кара-Коюнлу» («Черный баран») и «Ак-Коюнлу» («Белый баран»), названные так по изображению на своих знаменах, заполнили вакуум власти, образовавшийся после нашествия Тимура. Вспомним, сколь высоко оценивал Тимур вождя «Кара-Коюнлу» Кара-Юсуфа и его воинов. С воинами Тимура их роднило тюркское происхождение, полукочевой образ жизни; схожими были мир ценностей и система родства. Но, в отличие от чагатайцев, они не были столь тесно связаны со Степью. Их предки-огузы пришли сюда задолго до Чингисхана, они давно оторвались от своей кочевой прародины, у них было меньше людских ресурсов, их свобода маневра была ограниченной, что вынуждало их постоянно искать союзников и покровителей в лице то египетского султана, то османов, то тимуридов. Долгий исторический опыт выработал умение при необходимости налаживать сотрудничество с иранцами, арабами, курдами, как и с христианами разного толка.

Кара-Юсуф объединил под своей властью территории Ирака, Западного Ирана, Армении, сделав столицей Тебриз. Его сыну Джаханшаху, пришедшему к власти после войны с братьями, за годы долгого правления (1431–1467) удалось создать государство внушительных размеров — от Шираза до Грузии — и в конце концов договориться с тимуридами о разделе Ирана, оставив пустыню Дешти-Кевир нейтральной территорией.

В отличие от отца, «настоящего тюрка», Джаханшах был покровителем искусств (красотой мечетей и медресе Тебриз соперничал с Самаркандом), писал стихи, в которых ощущалось влияние хуруфитов — секты, искавшей мистический смысл в символике букв и чисел Корана. Это, впрочем, не помешало ему казнить 500 хуруфитов в Тебризе. Последние годы его правления были отмечены мятежами сыновей, один из которых заручился поддержкой союза «Ак Коюнлу», в результате чего Джаханшах был разгромлен.

Правитель «Ак Коюнлу» Узун Хасан захватил Тебриз, присоединив к землям своего предшественника верховья Тигра и часть Восточной Анатолии. Узун Хасан присвоил себе титул султана и неоднократно отправлял свой махмаль в Мекку с караваном иракских паломников. Объявив себя борцом за веру, он вел войны с Грузией, что не мешало ему поддерживать Трапезундскую империю, пока она не была завоевана османами. Осознав опасность, грозившую со стороны победоносного Мехмеда II, он пытался создать широкую антиосманскую коалицию с участием Венеции, Венгрии, Кипра и других государств Запада. Вел он переговоры и с Иваном III. Европейские послы составили несколько описаний блистательного султанского двора и богатств Тебриза, куда приезжали послы и стекались товары из самых далеких стран. Султан индийского государства Бахманидов даже направил ему жирафа, доставленного тем посольством, которое описал Афанасий Никитин. Мудрость Узун-Хасана отмечал знаменитый гератский поэт-суфий Джами. Он посвятил Узун-Хасану поэму «Салман и Абсаль», где предупреждал султана о губительности пьянства для разума.

Верный тюркским дружинным традициям, султан Ак-Коюнлу от вина отказаться не мог, но разум ему не изменял. Во всяком случае, он учился на своих ошибках, многое заимствуя у врагов. Ощутив на себе огневую мощь османской армии, он стремился при помощи венецианцев запастись огнестрельным оружием; убедившись в четкости и справедливости османского управления, он, подражая Мехмеду II, издал «Книгу законов» («Канун-намэ»), где установил максимальные размеры налогов и тарифов; оценив, насколько эффективна турецкая система военных держаний, Ак-Коюнлу предписал подготовку кадастра, чтобы вернуть казне утаенные налоги и обеспечить несение службы с военных наделов. Опираясь на кадастры, его преемники пытались лишить льгот многие тарханы и даже вакуфные земли, что вызывало крайнее недовольство тюркской племенной знати — беков, инициировавших дворцовые перевороты. Султаны все больше опирались на представителей элиты иранского происхождения, занимавших гражданские должности. Желая заручиться поддержкой народа в борьбе с тюркской знатью, он сделал попытку отменить все повинности и подати, кроме тех, что предписаны шариатом, как это не раз декларировали османские султаны, но как действовали и иранские сарбадары. В ответ беки подняли мятеж. Султан Ахмед был убит, а его указы отменены.

Разобщенность гражданской и военной элит, неизбежные смуты при смене власти мешали формированию государства, способного ответить на новые вызовы. С востока угрожали новые хозяева Средней Азии — узбеки, с запада надвигалась Османская империя. Ирану нужна была эффективная власть, сплоченное население и дисциплинированное войско.

Этого союзы ни «черного», ни «белого» барана дать не могли.

Выход был предложен орденом сефевидов. Суфийско-дервишские ордены были основаны на фанатичной преданности учеников — мюридов — своему шейху. Иногда, особенно в условиях политического вакуума, ордены могли временно контролировать небольшие территории. Но уникальной особенностью ордена последователей шейха Сефи-ад-Дина было то, что среди его мюридов оказались тюркские племена Южного Азербайджана, недовольные притязаниями Ак-Коюнлу. В знак верности ордену мюриды наносили на белую чалму двенадцать красных полос в память о двенадцати шиитских имамах. Поэтому их называли кизилбаши (красноголовые). Железная дисциплина мюридов, основанная на фанатичной преданности шейху, в сочетании с воинской удалью кочевников и поддержкой значительной части населения, превратила орден в грозную силу. Молодой 14-летний шейх Исмаил захватил Ширван на севере Азербайджана, а затем занял столичный Тебриз. Апеллируя к иранской традиции, Исмаил принял титул шахиншаха, хотя его родным языком был тюркский (на этом языке он писал стихи). Вскоре он завоевал большую часть Ирана и вступил в борьбу с Шейбани-ханом, захватившим к тому времени Хорасан и претендовавшим на власть над Ираном. Прославленный завоеватель Чингизид послал юному шахиншаху суму и посох дервиша, издеваясь над его низким происхождением. Но в битве под Мервом (1510) Шейбани-хан потерпел поражение и был убит. Кизилбаши вскоре овладели Хорасаном, параллельно воюя с османами за Восточную Анатолию и Сирию, где султан Селим вырезал десять тысяч еретиков-шиитов. В Чалдыранской битве 1514 года османская артиллерия разгромила кизилбашей, несмотря на отчаянную смелость их конницы. Однако Исмаилу удалось достаточно укрепиться в шиитском Иране, чтобы остановить дальнейшее османское наступление.

Османское государство в XV веке проделало блестящий путь. После страшного удара, нанесенного Тимуром, османы оказались вытеснены в свои владения на Балканах и отрезаны от «этнического резервуара» тюрок-кочевников Восточной Анатолии. «Турками» теперь во все большей мере становились примкнувшие к ним местные жители. Это во многом диктовало особое отношение к покоренному населению. Завоевывая очередную страну, пусть даже с большой жестокостью, османы создавали себе социальную опору, отменяя непосильные налоги и повинности, существенно ограничивая права местной элиты. Эти решительные действия позволяют некоторым историкам говорить о «социальной революции», которую несло турецкое завоевание. Простые и внятные правила, открывающие возможности для социального продвижения по принципу меритократии, делали службу султану привлекательной для всех слоев населения, вне зависимости от происхождения и веры. Но дополнительные возможности, открывавшиеся перед мусульманами, гарантировали такой приток желающих принять ислам и «стать турками», что власти даже опасались, как бы казна не лишилась дохода от джизьи, налога на «неверных».

Необходимость управления областями, где мусульмане не были в большинстве, заставляла султанов декларировать принципы некоторой веротерпимости. Значения их не следует преувеличивать (достаточно вспомнить истребление шиитов Селимом Явузом в 1510 году), тем не менее, к османам зачастую бежали люди, преследуемые за веру. В конце XV–XVI веке сильной была эмиграция иудеев и маранов из Испании, в дальнейшем турки оказывали покровительство и протестантам, и даже русским старообрядцам конца XVII века.

Султаны очень многое заимствовали от Византии, в частности практику регулярной ревизии военных держаний — тимаров. Вспомним, что попытки султанов Ак-Коюнлу повторить этот опыт обычно стоили им жизни. Но правители Османской империи обладали достаточной политической волей и силой, чтобы обеспечить по-настоящему условный характер этого землевладения. Даже «люди калама» — чиновники высокого ранга — не имели права обладать военными держаниями.

Ценя свои генеалогии, османы разделяли убеждение о коллективных правах всех родичей султана на власть. Но сыновья султана — шехзаде, получая уделы, не имели права ни передавать их по наследству, ни даже делать благочестивые дарения, переводя земли в вакф. Мехмед II в «Канун-намэ» якобы велел умертвлять лишних претендентов на престол, дабы обеспечить единство власти. Считается, что это позднейшая вставка, но уже в первой половине XVI века убийство братьев и племянников султана не было делом исключительным. Турецкая поговорка гласила: «Двое нищих могут усидеть на одном коврике, но двум падишахам нет места на одной земле».

Корпус янычар, комплектуемый на основе девширме — принудительного набора христианских юношей в рабы султана, историки называют прообразом регулярной армии на основе рекрутского набора. Но сама идея профессиональной рабской армии навеяна туркам воинской славой мамлюков. Однако от мамлюков янычар отличало многое: они могли быть лишь «рабами дворца» — капы-кулу, то есть их хозяином мог быть только султан, а после смерти султана их преданность переходила на того, кто унаследовал престол. «Новое войско» пехотинцев, необходимое султану, чтобы уравновесить милицию тимариотов и личные дружины беков, отличалось выучкой и оснащалось по последнему слову военной техники. Их дисциплина была несравненно более строгой, чем у мамлюков, и, помимо контроля командиров, поддерживалась особым суфийским братством, постоянные войны служили гарантией от разложения.

Османы оказались удивительно восприимчивы ко всем военным новшествам. Едва столкнувшись с армией Яноша Хуньяди, продемонстрировавшей эффективность «ручниц», турки через пару лет уже оснащали войска ручным огнестрельным оружием. Тогда же были взяты на заметку и чешские боевые повозки — таборы, сразу ставшие излюбленным турецким средством ведения войны. Построив собственный флот, турки бросили вызов лучшим мореходам Средиземноморья.

Но как и в Египте, как и в державе Тимура, весь смысл существования государства заключался в обеспечении османской военной машины. Тимариоты несли службу, чтобы получить добычу и предоставить султану земли для выделения новых тимаров. Без войны Османская империя начинала давать сбои. Но пока до этого было далеко. Турецкая внешняя политика и турецкие завоевания были вполне последовательны и оправданы в глазах мусульманского мира. Завоевания султана выглядели не как своекорыстная борьба за контроль над торговыми путями, подобно политике египетского султана, Венеции или Генуи. Доходы от торговли обогащали султанскую казну, но не были главным ее источником. Купцы, кстати, почитались в империи за ненадежных людей, более всего пекущихся о собственной выгоде, и султаны не поощряли международную торговлю своих подданных, чтобы не терять над ними контроля. То, что дальнюю торговлю турки в конце концов отдали иноземным купцам, будет иметь серьезные последствия. Османы строили не торговый, а военный флот, который предназначался для помощи единоверцам в Гранаде и Магрибе. Они оказали поддержку египетскому султану, воссоздающему свой флот для борьбы с португальцами. И только предательская политика мамлюков, явно выжидавших исход соперничества турок с еретиками-сефевидами, настроила османов на решительную борьбу. Египет был завоеван в 1517 году, и тогда же султан Селим Явуз, взявший на себя опеку над святыми местами, провозгласил себя 88-м халифом — духовным лидером всех мусульман-суннитов. Следующие четыре столетия султаны будут владеть этим титулом.

Раннее Новое время привнесло неслыханные изменения на земли «старых теллурократий». В свое время историки придумали термин «пороховые империи», понимая под ними империи османов, моголов, сефевидский Иран, а некоторые — и Московское царство. Позже термин был расширен на Китай и почему-то на Японию[13]. Сам термин отсылал к реалиям «военной революции»: военные технологии, в первую очередь пушки и ружья, с успехом осваивались централизованными державами, отнюдь не склонными к инновациям в других сферах. Власти стремились по возможности обеспечить монополию на производство огнестрельного оружия и его применение внутри страны в ее ближайшем окружении, что радикально меняло баланс сил в регионе. Критики этого термина указывали, что военные технологии были лишь следствием складывания новой политической системы, в которой в каждом случае важнейшую роль играл конфессиональный фактор: «империи» претендовали на роль главного хранителя единственно правильной веры.

Но если отказаться от этого термина, ясно, что регион классического ислама, пережив сумбурный XV век, адаптировался к тюркскому фактору и вступил в период консолидации и стабильности. Мавераннахр останется под властью узбеков на века, «антимир» шиитской Персии также обретет свою устойчивую цивилизационную идентичность. Османская империя, синтезировав весь опыт тюркских государств и Византии, по праву встанет во главе мусульманского мира. Отлаженная военная машина, новейшая военная техника, сильное государство, общество, максимально открытое для социальной динамики и при этом приспособленное к экспансии... сможет ли ей противопоставить что-либо Запад, до того времени стратегически проигрывавший османам все серьезные битвы?