Монголия в XIII–XIV веках

1. Хозяйство монголов

Во второй половине XIII и в XIV в. монголы не только занимались животноводством, но и охотились, сеяли хлеб, правда очень немного, строили города, развивали ремесленное производство и торговлю. Иными словами, вопреки утверждению авторов китайских исторических трудов феодального периода монголы того времени не были дикими, невежественными и голодными людьми, которые только и знали, что вести грабительские войны, и поддерживали свое существование благодаря поступлению китайского зерна, китайских тканей и других товаров, а имели уже самостоятельное хозяйство и могли в какой-то степени удовлетворять свои потребности. Поэтому мы классифицируем хозяйство собственно Монголии того времени по отраслям — животноводство, охота, земледелие, ремесло, торговля — и рассмотрим положение в каждой из них.

Приступая к исследованию хозяйства монголов, неизбежно приходится начинать прежде всего с основы экономики страны— животноводства. Природные условия Монголии благоприятствовали тому, чтобы народ ее занимался главным образом скотоводством. При изучении развития животноводства Монголии ранних периодов ее истории чрезвычайно важно рассмотреть такие коренные вопросы, как традиционные методы разведения скота у монголов, выбор кочевьев и пастбищ для пере-кочевок и др.

Известно, что Монголия — скотоводческая страна с давней исторической традицией. В 1971 г. на IX пленуме ЦК МНРП при обсуждении вопроса о развитии животноводства Ю. Цеденбал подчеркнул, что «решающей основой хозяйства нашей страны является животноводство», что его дальнейшее развитие имеет особое значение в настоящее время[271]. Естественно, очень важно рассмотрение истории и традиций монгольского животноводства с точки зрения современных задач.

В последнее время вопрос о кочевом скотоводстве находится в центре внимания ученых и специалистов всего мира, которые проводят большую исследовательскую работу в этой области. Советские ученые всегда придавали значение этой проблеме, впервые оценив роль кочевого скотоводства в монгольском обществе с позиций марксизма-ленинизма. Интересные исследования этой темы принадлежат И. Е. Захаровой[272], С. И. Руденко[273] и другим советским ученым.

Среди изученной нами литературы имеются работы, в которых последовательно и подробно рассмотрен вопрос о животноводстве у монголов XIII–XIV вв. К числу наиболее фундаментальных относится известный обобщающий труд Б. Я. Владимирцова «Общественный строй монголов», где основательно исследован вопрос о животноводстве у монголов указанного периода.

В обширных, насыщенных фактами трудах японских ученых, в частности Уцида и Эгами Намио[274], посвященных скотоводству у сюн-ну, встречаются некоторые сведения, наблюдения и оценки, полезные для изучения взятого нами периода. Автор работы «Исследования по экономической истории монгольского общества» Ивамура Синобу[275] высказал новые взгляды на развитие скотоводства у монголов XIII в., привлекая сравнительные данные о скотоводстве в других кочевых обществах. Гото Томидо[276] в произведении «Кочевник-всадник», изучив состояние и историю развития древнего монгольского хозяйства, дал ему современную оценку.

Американский ученый О. Латтимор[277], написавший о состоянии скотоводства у кочевых племен на окраинах Китая, исследовал его в сравнительном плане у разных народов и высоко оценил культуру животноводства у кочевников.

Наши монгольские ученые Ш. Нацагдорж, Н. Сэроджаб[278], Ц. Дорджсурэн[279], X. Пэрлээ[280], Д. Гонгор[281] и Н. Ишджамц[282] рассмотрели историю монгольского скотоводства в целом ряде работ, высказав интересные мысли.

Жители Центральной Азии, в том числе на территории Монголии, начали заниматься скотоводством 4,5–5 тыс. лет назад. Что касается источников по этому периоду, то хотя и существуют древние сочинения на китайском языке, данные которых относятся к скотоводству, но в них в редких случаях зарегистрированы конкретные сведения о монгольском скотоводстве. В китайских исторических работах содержатся упоминания о скотоводстве начиная с IV в. до н. э. у племен ху. В дальнейшем в источниках встречаются сообщения о скоте у «северных людей». Например, авторы часто, пишут: «У людей Северной стороны много скота»; «у людей Северной стороны коровы черные, белые, желтые, пестрые и многих других мастей»; «коровы у людей Северной стороны хорошо переносят морозы, а влагу — плохо»; «люди Северной стороны приносят лошадей и коров в жертву Земле»; «у людей Северной стороны много овец; овец они различают не по числу лет, а по названиям зубов»; «люди Северной стороны считают скот по головам». В этих цитатах речь идет о скоте, который разводили монголы.

Но начиная с эпохи киданей (X–XII вв.) в китайских источниках фиксируются сведения о скотоводстве у монголов одновременно с констатацией этого этнонима. Например, в «Ци-дань го-чжи» («История государства киданей») сказано: «В Северной стороне находится государство монголов. Они не пашут и не сеют, а разводят коров, овец, верблюдов и лошадей и ведут торговлю с киданями шкурами»[283].

Посол государства Южных Сунов Мэн Хун писал: «У татар земли изобилуют водой и травой и благоприятны для овец и лошадей. Это является [их] средством к существованию. Для утоления голода и жажды і[они] пьют только кобылье молоко»[284].

Все эти сведения связаны с временем существования монгольского единого государства. Таких сообщений встречается много, но ниже мы расскажем только о скотоводстве у монголов второй половины XIII и в XIV в.

Обширные пространства, на которых жили монголы, охватывали Хангай, Гоби и степной пояс Центральной Азии. Суровые климатические условия делали их пригодными главным образом для занятия скотоводством. Согласно общепринятой классификации погодных условий мира Монголия находится в той части средних широт (умеренного пояса) Центральной Азии, которая характеризуется континентальным климатом. В стране продолжительность холодного сезона года различна в зависимости от поясов. Например, если она составляет пять-шесть месяцев в северных степных и гористых районах, то она несколько короче в южных. В соответствии с этим выносливый монгольский скот в новых условиях приобретает новые специфические особенности. Юаньские великие ханы проводили политику, заключавшуюся в том, чтобы, сохранив собственно Монголию как страну кочевого скотоводства, использовать ее в качестве пастбищ для скота, принадлежащего хаганам и ноянам[285]. Иными словами, во второй половине XIII и в XIV в. разведение пяти видов скота (лошади, крупный рогатый скот, верблюды, овцы и козы) по-прежнему являлось способом добычи средств к существованию для монголов.

До сих пор в источниках не обнаружено конкретных исторических материалов, дающих возможность более или менее точно определить, сколько насчитывалось скота у монголов. Тем не менее в юаньских сочинениях имеется материал, дающий общее представление о численности монгольского скота, в особенности поголовья лошадей.

При чтении исторических работ юаньского времени, кстати сказать довольно многочисленных, встречаются упоминаемые ниже краткие сообщения о монгольском скотоводстве. Например: «Монголия — страна кочевого скотоводства… С лета до зимы [монголы] кочуют там, где есть вода и травы. В 10-ю луну они возвращаются в установленные им кочевья»[286].

«Они (т. е. монголы) разводят скот в пустынях и степях протяженностью в 10 тыс. ли»[287].

«Монголы разводили крупный рогатый скот, овец, лошадей, верблюдов и мулов»[288].

«В эпоху Юань было 14 лу, где разводили скот; там разводили лошадей, крупный рогатый скот, верблюдов, мулов и овец»[289].

«Из стад скота пало бесчисленное количество, но впоследствии поголовье снова возросло»[290].

В XIII в. «считалось, что ойрат-монголы наиболее богаты овцами, коровами и верблюдами»[291].

«Ойрат-монголы жили на территории, которая служила пастбищами для стад четырех видов — верблюдов, лошадей, крупного рогатого скота и овец»[292].

«В северных полупустынях и степях, где разводят скот, было создано Управление коневодства, стали пасти отдельно крупный рогатый скот и овец… Кутачи из года в год пас верблюдов и лошадей установленным способом»[293].

«У монголов большая потребность в коровах и лошадях. Корова стоит 20 лан, лошадь — 30 лан»[294].

Судя по приведенным выше фактам, в XIII–XIV вв. монголы, в целом добывая себе средства к существованию разведением скота, занимались кочевым скотоводством главным образом в степном поясе. Из четырех времен года они в основном весной, летом и осенью кочевали, меняя пастбища, а зимние кочевья берегли, заботясь о здоровье и упитанности скота в период зимовки.

Монголы выбирали те или иные виды скота в зависимости от удобства пастбищ и наличия воды в данном районе. Например, в полупустынных районах, где в отличие от степей скудная растительность и жаркий климат, легче было разводить крупный скот, особенно верблюдов. Таким образом, для яков подходили местные условия районов Хангая, для мелкого скота и монгольского крупного скота — степей, для лошадей — условия всех районов страны.

Заметим, что в материалах того времени не делалось различия между яками и крупным рогатым скотом монгольской породы. Араты-скотоводы затрачивали огромный труд, чтобы обеспечить упитанность скота, постоянно улучшали методы выращивания его. По представлению Марко Поло и других иностранцев, у монголов скот бродил по безлюдным степям без пастухов — хозяев. В действительности дело обстояло не так, выращивание скота требовало упорного труда, заботы, ответственности.

Естественно, монгольские великие ханы, всегда стремившиеся к соблюдению своих личных интересов, к извлечению наибольшей выгоды, рассматривали развитие скотоводства как дело первостепенной важности, назначали людей, специально занимавшихся вопросами увеличения поголовья, сконцентрировали разведение скота именно в Монголии и заставляли монголов обеспечивать постоянный уход за скотом. Хубилай-хаган, взяв власть в свои руки, создал в Монголии специальное государственное учреждение для регулирования скотоводства и назначил туда чиновников. В связи с этим в источниках отмечалось, что в 1323 г. «создано учреждение под названием "Палата по скотоводству" для руководства делами, относящимися к животноводству в Монголии. В 1327 г. она была преобразована в Управление чиновников, ведающих стадами скота»[295].

«В 1-м году Хуан-цин (1312) было основано государственное Управление по использованию пастбищ Монголии»[296].

«Во 2-м году Тянь-ли (1328) по указу хагана 16 чиновников стали ведать делами, относящимися к скотоводству в Монголии»[297].

В источниках встречается много сообщений о создании в разные периоды специальных государственных учреждений, ведающих животноводством, однако скорее всего в большинстве случаев речь идет о ведомствах, несущих ответственность за государственный скот.

В китайских источниках содержатся сведения и другого рода.

«По указу Буянту-хагана народу Монголии были розданы верблюды, лошади, коровы и овцы, чтобы народ успокоился, пася [свой] скот»[298].

«В правление Гэгэн-хагана были перегнаны овцы, лошади, коровы и верблюды, содержавшиеся в провинции Ганьсу, и розданы народу в Монголии»[299].

Цитированные здесь два сообщения позволяют нам сделать важное заключение. Фраза о том, «чтобы народ успокоился, пася скот», возможно, имеет в виду тех, которые, живя в Монголии, лишились скота из-за бескормицы, или тех, которые, оказавшись в смутное время войн в чужих странах, жили там и теперь вернулись на родину. Однако достоверные факты на этот счет не найдены. Как бы то ни было, сообщение показывает, что в тот период монголы гораздо охотнее выращивали скот, чем работали в какой-либо другой отрасли хозяйства.

Из другого сообщения выясняется, что скот, находившийся на китайской территории, был переправлен в Монголию и роздан монгольским аратам. Известно, что монгольские феодалы, заняв часть Китая, стали превращать земли в пастбища и разорили много земледельческих районов этой страны. Осуществлялась политика, подобная той, которая была изложена в 1230 г. в докладе монгольского чиновника Бэдэ Огодэй-хагану: «Так как китайцы не принесут никакой пользы нашему государству, истребим их и земли превратим в пастбища!». Но в конечном счете монгольские феодалы поняли значение земледелия и, как и ранее, сосредоточили занятие скотоводством в районах Монголии.

В «Юань ши» и других китайских источниках отмечалось, что у монголов во второй половине XIII и в XIV в. пастбищные угодья простирались до Кореи на востоке, бассейна р. Селенги на севере, пров. Ганьсу на западе и пров. Юньнань на юге. Это относится к начальному периоду правления Хубилая, причем подразумевается, что на этих пастбищах паслись главным образом табуны лошадей. В тот период выращивали лошадей не только в Монголии, но и в покоренных монголами странах. Очевидно, когда в источниках того времени пишут о скотоводстве, то записи эти имеют в виду главным образом государственный скот.

Судя по источникам, в управлениях, ведавших государственным или налоговым скотом, велись книги учета на монгольском, уйгурском и китайском языках. Чиновники периодически производили пересчеты скота и стремились восполнить недостающее поголовье за счет виновных.

В 1320 г. по указу императора чиновник Алаг-Тэмур, ответственный за государственный скот, произвел подсчет казенного скота и заново составил книги учета[300]. При пересчете скот перегоняли по 30 голов через узкий проход, заставляли государственного служащего, ответственного за стадо, возместить недостачу, а затем клеймили и записывали скот в книгу учета[301].

Метки и тавро скота были самые разнообразные. Марко Поло писал о том, что представители знати, ноянов и других сословий имели особые тавро и метки отдельно для меринов, кобылиц, верблюдов, волов и коров. Вообще монгольские тавро и метки скота представляют собой важный материал для выяснения вопроса о положении монгольских родов.

По указу императора ноян Хундан, пригнав из Кореи 83 головы крупного рогатого скота для казенных потребностей, поменял его на трехгодовалый скот у местных албату на основании того, что пригнанный скот не привык к влажному климату, и сделал соответствующие записи в налоговой книге[302]. В связи с тем что пало много лошадей в казенных стадах во всех племенах, в возмещение потерь было куплено 10 тыс. лошадей, соответствующая запись внесена в книги учета[303]. В 1326 г. был произведен подсчет казенных лошадей и обновлены книги учета[304]. Судя по приведенным данным, государство проявляло особую заботу, принимало экстренные меры для того, чтобы казенный скот выращивался в количестве не ниже установленного.

Как известно, состояние естественных пастбищ имеет решающее значение для разведения скота и повышения его продуктивности. Вопрос о правильном использовании пастбищ стоял в центре внимания монголов того времени. Особенно большое значение имел выбор пастбищ в зависимости от вида скота. Например, пастбище, удобное для разведения овец, не годится для лошадей. Для верблюдов и крупного рогатого скота необходимы разные пастбища и т. д.

Придавая важнейшее значение пастбищам, монгольские хаганы периодически отправляли в Монголию своих представителей для проверки их состояния. В 1324 г. Есун-Тэмур-хаган неоднократно посылал чиновников в Монголию для проверки пастбищ[305]. Туг-Тэмур-хаган в 1330 г. командировал Али, Ходжа и других сведущих людей для изучения «северных» (т. е. монгольских) пастбищных угодий[306]. На основании этих сообщений можно подумать, будто монгольские хаганы тщательно следили за состоянием трав в своей родной Монголии, заботясь о ее благополучии. На самом деле они свидетельствуют о концентрации всех пастбищных угодий в Монголии в руках великого хагана. Одновременно они являются показателем того, что государство не могло не вникать в какой-то степени в вопросы правильного использования пастбищ и выращивания скота и совсем пустить их на самотек. Но следует подчеркнуть, что все указанные меры принимались главным образом в отношении содержания казенного скота.

Выше мы уже говорили о том, что для выбора подходящих пастбищ с травой и водой для своего скота простые араты через определенные промежутки времени переезжали с места на место, приспосабливаясь к климатическим условиям. Как пишет Ивамура Синобу, в этот период скотоводческие монгольские племена обитали на огромных пространствах от оз. Хулун-Буир до западных склонов Алтайского хребта[307]. Перекочевки были двух родов: сезонные, регулярные, и нерегулярные, однако из-за угрозы частых засух и гололедицы преобладали нерегулярные перекочевки. Кроме того, араты часто отрывались от ведения скотоводческого хозяйства и перемещались в дальние страны в зависимости от требований политического характера, чаще всего для службы в армии. В принципе известно, что ведение скотоводческого хозяйства — это тяжелый специфический труд в течение всего сезона, требующий от человека большой выносливости.

Хотя имеются сведения о том, что монголы для ведения скотоводческого хозяйства перекочевывали способом курийэн (он был исследован Б. Я. Владимирцовым)[308], но это, очевидно, не было старым куренным способом кочевания. Здесь речь идет только о зависимых аратах, которые, кочуя вместе с хозяевами, выращивали их скот или выполняли другую работу. Иными словами, это могло быть началом практики XX в., когда крепостные кочевали вместе с «Хорога» — «ставкой» своего нояна. В то время простые араты стремились по возможности кочевать группами для облегчения своего труда и защиты от опасных нападений, но это было не всегда реально, поэтому преобладало кочевание отдельными семьями — айилами или небольшими группами семей.

Как отмечал Б. Я. Владимирцов, также исследовавший айильный способ кочевания, в XIII в. применять куренной способ кочевания уже было нецелесообразно и невыгодно для ведения скотоводческого хозяйства[309].

Среди ученых ведется спор по определению основного вида скота, который выращивали монголы XIII в. — крупный рогатый скот, (овцы или лошади? В. Эберхард в своей книге «Завоеватели и правители» указывает три типа животноводства в Азии: тибетский, который представлен овцеводством, монгольский — разведением крупного рогатого скота и тюркский — коневодством[310]. Японский исследователь Ивамура Синобу считает, что в XIII в. монголы выращивали главным образом овец, а затем, в зависимости от потребности, крупный рогатый скот. В некоторых китайских исторических работах говорится о том, что у монголов в количественном отношении лошадей было больше, чем остальных видов скота. Пожалуй, самое верное — рассматривать этот вопрос с точки зрения удовлетворения потребностей населения того времени. По нашему мнению, действительно в тот период монголы содержали мелкого скота больше остальных видов. Это объясняется тем, что овцы подходят для зон с резко сухим климатом и хорошо размножаются. Что касается потребностей населения, то в повседневной жизни монголы потребляют преимущественно баранину, овечье молоко, овчины и шерсть, а не продукцию от какого-либо другого скота. Поэтому несомненно в ту эпоху мелкий скот, или овцы и козы, составляли преобладающую часть скота у монголов.

Сюй Тин, проживший в монгольских степях около месяца, написал: «Татары (т. е. монголы. — Ч. Д.) используют главным образом овец для обеспечения себя пропитанием. За ними идет крупный рогатый скот». В. Рубрук также отмечал, что при Юанях монголы разводили стада овец и что мелкий скот у них составлял большинство скота[311].

Вторым после овец монголы разводили крупный рогатый скот, дававший важные средства к существованию, главным образом мясо и молоко. Кроме того, он использовался как транспортное средство при перекочевках. Если даже судить по тому, что ныне в МНР крупный рогатый скот составляет треть убоя скота и дает 20 % всей продукции животноводства, то несомненно, в тот период крупный рогатый скот по количеству получаемой от него продукции следовал за овцами. В. Эберхард отмечает, что в древние времена у монголов было много крупного рогатого скота, который пригоден для выращивания в снежных горах[312]. Однако Ивамура Синобу опровергает это утверждение В. Эберхарда. С его точки зрения, действительно, монголы XIII в. содержали много крупного рогатого скота, но его пасли не в снежных горах, а, напротив, на равнинах и в низинах[313]. На наш взгляд, возможно, оба исследователя по-своему правы, так как первый имеет в виду яков, а второй — крупный рогатый скот монгольской породы. Характерно, что иностранные ученые часто смешивают яков и крупный рогатый скот монгольской породы под общим названием «крупный рогатый скот» и спор оказывается беспредметным.

В источниках имеются сведения о том, что монголы занимались главным образом разведением коней, а не других видов скота. В связи с этим в период Юань специально было создано управление коневодства (ма-чжэн-сы). Тогда хаганские табуны назывались «табунами предков», и в период правления Хубилай-хагана было организовано «управление табунов предков»[314]. В принципе неудивительно, что монголы выращивали много лошадей. В то время было мало таких же полезных видов скота, как лошадь. К тому же конь играл большую роль на войне.

Японский ученый Гото Томидо пишет, что монголы, давно приручившие лошадь, в XIII–XIV вв. употребляли в пищу конину как ценный продукт питания[315].

Управление коневодства ведало выращиванием и обучением коней, использованием их на военной или почтовой службе, обложением табунов налогом и другими вопросами. В китайских источниках и табун, и конь, и кобылица всюду названы лишь «ма» — «лошадь». Однако неправильно переводить «ма» как «лошадь» или «конь», не различая указанных выше значений.

Трудно определить примерное количество лошадей, имевшихся тогда в Монголии. Источники приводят отрывочные данные: «На ямских станциях внутренних районов Китая использовалось более 40 тыс. лошадей»[316]; «в Хэнани у 40 тыс. монгольских воинов было в употреблении 82 тыс. коней»[317]; «94 тыс. коней, содержавшихся ежегодно в Шанду, сократилось до 50 тыс., и 119 тыс. коней, которые выкармливались в других лу, сократились до 60 тыс.»[318]. Как видно из сказанного, в подобных сообщениях источников указывается лишь численность коней, отобранных для снабжения воинов в определенных районах, и она не отражает размеров поголовья лошадей во всей стране. Отсутствие сведений в источниках о поголовье лошадей у монголов связано с тем, что оно, так же как и численность армии, держалось в тайне.

Необходимо отметить, что Джагджид и Ч. Бауден подробно осветили вопросы, связанные с официальной политикой монгольских хаганов в области коневодства на территории Китая, разведением лошадей в Монголии в период Юань, ролью коня в жизни монгола и др.

В Монголии во второй половине XIII и в XIV в. выращивались также верблюды, которые служили средством передвижения на караванных путях в дальние страны. Существуют предания о том, что верблюдов разводили с древних времен в полупустынных районах Монголии. Однако Б. Я. Владимирцов замечает, что монголы получили верблюдов из Тангута (Си-ся) в начале XIII в.

По имеющимся в источниках сведениям, монголы тогда разводили верблюдов и мулов, но последних, очевидно, было очень мало. В сунских и юаньских источниках обычно встречаются сообщения, подобные следующим: «Монголы, выращивающие верблюдов, ездят на них верхом»; «верблюд проходит 50 ли в день не уставая»; «монголы перекочевывают на верблюдах, перевозя на них пожитки и скарб»[319]. Эти сообщения подтверждают, что монголы разводили верблюдов и использовали их в своем хозяйстве. Но в тот период монголы, возможно, еще не оценили до конца продукты, получаемые от верблюдов. Таковы краткие сведения о скотоводстве монголов во второй половине XIII и в XIV в.

В рассматриваемый период у монголов хозяйственная роль охоты намного уменьшилась, и она уже перестала быть основным источником существования. Но охота пока еще целиком не была вытеснена из числа отраслей хозяйства страны. В то время из всех монгольских племен, занимавшихся кочевым скотоводством, лишь небольшая часть их, состоящая из немногочисленных лесных урянхайцев, постоянно жила охотой.

Ивамура Синобу отметил, что никак нельзя недооценивать значения охоты в хозяйственной жизни монголов XIII–XIV вв.[320]. Вполне вероятно, он имел в виду не тех, которые постоянно жили охотой, а аратов-скотоводов, занимавшихся охотой, чтобы иметь дополнительный источник питания. Значительная часть урянхайцев и ойратские племена сильно пострадали в период войн между Хубилаем, с одной стороны, и Хайду и другими монгольскими феодалами — с другой, и были вынуждены перекочевать из лесных и таежных районов в степные. Но основная причина ухода их из тайги объяснялась тем, что выращивание скота у них стало главным средством к существованию и исчезла возможность жить и разводить скот в лесах, где глубокий снег и наличие множества хищных зверей мешали этому занятию. Одновременно они уже потеряли интерес к тому образу жизни, когда охота является единственным способом добывания средств. Все эти обстоятельства и стали причинами переезда их из лесов в степь. Таким образом, охота приобрела качество только дополнительного источника существования монголов.

Охоту у монголов в то время можно подразделить на два вида, которые следует назвать «большие облавные охоты» хаганов и ноянов и «охота за дичью», служившая подспорьем в хозяйстве простых аратов.

Простые монгольские араты стремились с помощью охоты лишь дополнить свои средства существования. Всюду араты, имевшие скот, одновременно промышляли дичью, увеличивая свой рацион повседневного питания. Неясен лишь вопрос о том, какие орудия применялись для добычи того или иного вида дичи. Из источников стало известно, что в тот период охотники использовали на охоте собак и ловчих птиц. По сообщениям В. Рубрука и Марко Поло, зверя окружали, загоняли в круг и убивали из луков. Некоторые сведения создают впечатление, будто монголы также ставили капканы на тарбаганов, лисиц и зайцев. В источниках юаньского периода иногда встречаются короткие, не очень ясные фразы об охоте монгольских аратов. Например, такие:

«Татары охотились за дичью с луками и стрелами. Кроме того, они использовали на охоте собак»[321].

«У них (т. е. монголов. — Ч. Д.) мужчины охотятся за соколами и хищными зверями»[322].

В источниках содержится очень много сообщений об облавных охотах, организовывавшихся хаганами и ноянами. Эти облавы иногда продолжались месяцами. Места охоты были заранее распределены между хаганами и ноянами, простым аратам запрещалось охотиться там.

При чтении источников создается впечатление, что у монгольских правителей облавные охоты преследовали две основные цели. Прежде всего еще была жива монгольская традиция, по которой с помощью охоты производились войсковые учения для подготовки к походам и войнам и отбирались будущие военачальники из числа метких стрелков-охотников. Вместе с тем они также служили забавой для хаганов и знати. В источниках отмечается, что Хубилай, как и Огодэй-хаган, любил устраивать охоты. Марко Поло также писал, что «облавные охоты демонстрировали могущество монгольского великого хагана»[323].

Начиная с правления Хубилай-хагана на территории Монголии и Северного Китая были отведены специальные районы, где устраивались хаганские облавные охоты. Такие обширные угодья, как, например, Желтая степь в пров. Шаньдун и Большая орхонская долина, были особенно прославленными районами хаганских облавных охот.

В тот период охота в качестве придатка к основной отрасли хозяйства, скотоводству, продолжала быть для населения значительным подспорьем в повседневной жизни.

Путешественники и ученые отмечали, что в XIII–XIV вв. в Монголии занимались также ловлей рыбы.

Как видно из «Тайной истории монголов», записок Чан-чуня, Рубрука и других работ, монголы ловили рыбу в оз. Далайнор с помощью крючков или рыболовных сетей. Рыбу употребляли в пищу в районе Каракорума. Дархаты и урянхайцы едят уху для восстановления сил после болезни или истощения по другим причинам. Кроме того, среди них имеет хождение предание о том, что белая рыба из оз. Цаган-нор (в переводе «Белое озеро») — «чистая» еда, завещанная предками. Из этого следовало, что в некоторых частях Монголии издревле жили люди, которые ловили рыбу. Но рыболовство не было распространено повсеместно, и большинство населения страны не занималось им. Правдивые высказывания по этому вопросу содержатся у В. Рубрука: «В Монголии много чистых рек, изобилующих рыбой. Но мы не видели, чтобы там люди ловили рыбу»[324].

Во второй половине XIII и в XIV в. в Монголии получило некоторое развитие и земледелие. Хлебопашество в казенных пахотных поселениях было начато еще при Чингис-хане.

Во время существования единого монгольского государства Чан-чунь, приехавший в Монголию через район оз. Буир-нор, наблюдал посевы злаковых и огороды у аратов, живших в этом районе.

В «Тун-чжи тяо-гэ» и других источниках того времени неоднократно упоминаются указы, изданные императорами о поощрении развития земледелия, запрещении скармливания и вытаптывания посевов и садов скотом, выгнанным без пастуха, и т. д. Но это относится главным образом к земледелию на территории Китая.

В XIII–XIV вв. на территории современного Гоби-Алтайского аймака, в районе Улясутая, развивалось земледелие, которому было положено начало еще во времена Чингис-хана.

Существуют сообщения о том, что по приказу Чингис-хана чиновник Чинхай[325] занимался вопросами земледелия в районе Улясутая. Он выбрал пригодную для хлебопашества целину западнее Улясутая и, осев там, построил город Чинхай-балгасун.

Юаньский литератор Сюй Южэнь[326] писал: «У Чинхая помимо местного народа многочисленные уйгуры, кидани и чжурчжэни рыли канавы и сеяли хлеб». Так называемые «Поля Чинхая», возможно, находились в нынешней долине Гундзэн-Тэл вблизи горы Хасагту-Джаргалан на территории Гоби-Алтайского аймака. Там до сих пор сохранились расколовшиеся каменные жернова конной мельницы, котлы, остатки колодцев на склонах горы и русла канав. Как показывает обследование, это — памятники, оставшиеся от пахотного поселения второй половины XIII и в XIV в.

Чжан Дэхуэй отмечал, что большинство жителей долины Каракорума сеют просо и пшеницу, и некоторые из них сажают овощи. По мнению X. Пэрлээ, долиной Каракорума автор назвал Орхонскую долину[327].

На основании сказанного выше можно утверждать, что в рассматриваемый период в Монголии центрами земледелия были Каракорум в бассейне р. Орхон, Чинхай-балгасун в долине р. Гундзэн-Тэл и некоторые районы на территории проживания ойратов.

В китайских исторических работах ойратов иногда называют киргизами. В то время они сеяли хлеб, возможно, в бассейне р. Хара-Усун, в современном Кобдоском аймаке, долине р. Булаган-гол и Улангоме, Тариате и других районах Хубсугульского аймака. Автору этих строк доводилось слышать предание о том, что современный канал в Сартагтае был прорыт из р. Хара-Усун, может быть, еще в период Юань. Но это вопрос, требующий дополнительного изучения.

На территории Чинхай-балгасуна продолжали сеять хлеб и в юаньский период. В источниках содержатся такие сведения о земледелии в этом районе: в 1302 г. там был посеян хлеб и увеличилась урожайность полей; в 1314 г. в Чинхай-балгасуне отремонтировано пять канав и посеян хлеб; в 1320 г. там было поселено 2000 «обнищавших» и приказано им заниматься хлебопашеством; в 1321 г. снова отремонтировано пять канав и произведен посев[328]. Но в Чинхай-балгасуне находились преимущественно казенные поля, а поля местного населения занимали только малую часть.

Одна из основных причин значительного развития казенного земледелия в Монголии в тот период заключалась в следующем. Так как войска Ариг-Бога, Хайду и Наяна, воевавшие в свое время против Хубилая и Тэмура, в течение многих лет вплотную подходили к указанным районам, юаньское правительство, стараясь не отдавать их противнику, вводило в Монголию китайские контингенты войск и расселяло их там в качестве силы подавления. Эти китайские части, расквартировываясь на отгороженных участках, сеяли хлеб, выращивали овощи и обеспечивали себя продовольствием. В течение 20 лет, с 1272 по 1293 г., в Монголии 10 раз размещались крупные частя китайских солдат. Им раздавали из казны тягловый скот, плуги, лопаты и другой инвентарь, а также семена. Они занимались земледелием[329]. В китайских воинских частях из каждого десятка два солдата сеяли хлеб и отвечали за снабжение продовольствием остальных восьми человек[330]. Те китайские части, которые уходили в Монголию и занимались там земледелием и огородничеством, пышно именовались как «личные [императорские] армии из пяти гвардий» — «У-вэй цинь-цзюнь». В первый период завоевания Китая Хубилай сформировал пять войсковых частей из китайцев, которые раньше других сдались и перешли, к нему на службу. Эти китайские солдаты были обязаны переехать на Север с семьями.

Су Тяньцзюэ писал: «По указу Хубилай-хагана пахали землю и сеяли хлеб в Юньнани, Гуанси и Монголии»[331]. Его сообщение позволяет нам прийти к некоторым выводам. Прежде всего надо отметить, что монголы впервые за всю историю Китая организовали хлебосеяние у национальных меньшинств Юга страны. Вместе с тем оно показывает, что в эпоху Юань хлебопашество и огородничество в Монголии получили значительное развитие.

В 1320 г. в Монголии было создано управление казенного земледелия. В тот период в стране было зарегистрировано 4648 семей землепашцев и более 6400 хубияров[332] посевных площадей. В число этих земледельцев включены и китайские солдаты. В настоящее время отсутствуют данные, которые позволили бы точно установить численность китайских и монгольских семей.

Во многих местах «Юань ши» отмечено, что не только китайские солдаты, но и монгольские воины и местные араты также несли земледельческую повинность в Монголии. Например, в данном источнике содержатся такие сообщения:

«[Император] повелел монгольским семьям, которые имеют скот, но сеют хлеб, не выдавать зерна»[333]; «[император] сделал постоянным правилом [поощрять] те случаи, когда монгольские воины желают продолжать сеять хлеб на участках, которые они однажды засеяли»[334]; «[император] отправил 3000 монгольских воинов сеять хлеб»[335].

«В 23-м году Чжи-юань (1286)… [император] повелел монгольским воинам сеять хлеб и быть в боевой готовности на случай появления противника»[336].

«В 28-м году Чжи-юань (1291) [император] повелел выдать 30 тыс. монголам крупный рогатый скот и сельскохозяйственный инвентарь»[337].

«[Император] повелел раздать монгольским семьям часть казенного скота, содержащегося в Ляояне и Датуне, а также выделить им поля для посевов»[338].

«[Император] повелел: "Что касается монгольских семей, которые посеяли хлеб и имеют лошадей, овец и коров, то воздержитесь от выдачи им жалования и раздайте его тем, у кого нет скота!"»[339].

«[Император] повелел раздать монгольским воинам для хлебопашества участки на заросших травой землях к югу и северу от Хуанхэ»[340]!

В Монголии военно-пахотные поселения, по-видимому, заняли довольно обширные площади. Так как в стране поселилось слишком много китайских солдат, которые стали распахивать пастбища, араты-скотоводы обращались с жалобами в суды. Надо сказать, что жалобы эти оставлялись без последствий. Не случайно в «Тун-чжи тяо-гэ» зафиксировано: «Во многих случаях чиновники, ведающие поселениями землепашцев, уклонялись от поездки в Монголию по причине того, что районы земледелия расположены далеко и климат там плохой»[341].

Тем не менее казенное земледелие в стране не имело будущего. Из-за сильных морозов в зимнее время китайские солдаты, которые переводились на территорию Монголии и наряду с монгольскими частями занимались земледелием в военно-пахотных поселениях, не хотели надолго оставаться на севере в трудных климатических условиях, а китайским крестьянам монгольскими хаганами было строго запрещено заниматься земледелием в Монголии. После подавления сопротивления Хайду хаганы уже не хотели, чтобы даже солдаты-китайцы сеяли хлеб и подолгу проживали в Монголии. Вследствие этого земледелие, развивавшееся в отдельных районах, со временем, возможно, целиком перешло в руки монголов.

Согласно источнику, в 1337 г. по указу Тогон-Тэмур-хагана в Монголии было прекращено казенное земледелие по причине того, что «в Северной пустыне очень холодно». Возможно, в самом деле, казенное земледелие в Монголии было прекращено, из-за плохого роста сельскохозяйственных культур и периодических неурожаев при сухом и холодном климате страны, на главная причина, по-видимому, заключалась в том, что монгольские хаганы опасались самого факта распахивания пастбищ китайцами и постоянного присутствия в стране больших контингентов китайских солдат. В частности, тот же Тогон-Тэмур отозвал обратно китайские воинские части, занятые в казенном земледелии в Монголии, когда в 1337 г. в Китае началось повстанческое движение против династии Юань и создалось тяжелое положение в империи.

Но земледелие в Монголии на этом не прекратилось. Монголы сами стали постоянно заниматься им, сеяли понемногу хлеб и получали дополнение к продуктам повседневного питания.

Китайские агротехнические приемы, хотя и с трудом, но проникали в Монголию.

На основании сказанного можно предположить, что во второй половине XIII и в XIV в. появился новый вид «монгольских злаковых», приспособленный к климатическим условиям Монголии. Ученые пришли к выводу, что этот вопрос заслуживает дальнейшего изучения. Известно, что монголы приобретали готовую муку у китайцев, но они и сами мололи на мельнице или толкли в ступке пшеницу и получали муку для употребления в пищу в том или ином виде.

Хотя земледелие занимало незначительное место в экономике Монголии, все же были заложены первые основы для его развития, и это оказало соответствующее прогрессивное влияние на дальнейшее развитие монгольского общества. Одновременно развитие земледелия в Монголии является одним из признаков подъема производительных сил в стране в рассматриваемую эпоху.

В Монголии ремесла существовали с древних времен. В период единого монгольского государства кустарное производство получило еще большее развитие по сравнению с XII в. Несколько крупных поселений ремесленников и мастеров сосредоточилось вокруг Каракорума.

Во второй половине XIII и в XIV в. монгольские императоры придавали большое значение кустарному производству, особенно государственному, или казенному, и продолжали всемерно его развивать. Мелкие ремесленные мастерские, сконцентрированные в определенных пунктах, приобретали характер крупных мануфактур. Судя по тому, что монголы изготовляли в большом количестве просторные палатки — дворцы, кибитки, луки и стрелы, в тот период ремесла в стране достигли значительного развития. Но после прихода к власти Хубилай-хагана все прославленные мастера из таких городов, как Каракорум, были переведены в Китай. Это явилось тормозом для развития ремесел в собственно Монголии.

Многие центры кустарного производства, работавшие на удовлетворение потребностей монгольских хаганов и других представителей знати, размещались на китайской территории. Однако оружие (луки и стрелы, мечи и щиты), мебель, юрты, монгольская водка с особыми вкусовыми качествами и некоторые другие важные изделия производились в Монголии самими монголами. Часть ремесленного производства носила семейный характер. Помимо предметов широкого потребления для аратов-скотоводов ремесленники изготовляли и ремонтировали сельскохозяйственный инвентарь и орудия для нарождающегося земледелия. Каракорум, Чинхай-балгасун и Шанду были городами с развитым ремеслом.

После того как Хубилай-хаган перенес столицу на территорию Китая, многочисленные ремесленные мастерские, находившиеся в Каракоруме, были переведены в Ханбалгасун, Шанду и другие города. Но в Каракоруме продолжали работать многие кустарные предприятия — винокурни, оружейные, ткаческие, гончарные, железоделательные и столярные мастерские.

В Монголии появилось много знаменитых мастеров, среди них, в частности, были резчики. Например, можно назвать Тогус-Тэмура, выбившего портрет Будды на скале около Ханчжоу, Тангута, искусно изготовлявшего луки и стрелы, и др. В «Юань ши» отмечается, что «мастер-лучник Тангут и его потомки жили из поколения в поколение в Каракоруме; там также были мастера, изготовлявшие щиты»[342]. Судя по сообщению, из ремесел в Каракоруме производство военного снаряжения и вооружения, возможно, занимало центральное место[343].

В Монголии назначались многочисленные специальные чиновники для управления ремесленным производством. Например, как сообщается в «Тун-чжи тяо-гэ», туда отправлялись чиновники для руководства переработкой шерсти, кожевенным производством, изготовлением предметов вооружения — луков и стрел и т. д.

Как пишет китайский историк Ши Икуй, в ту эпоху в «Каракоруме и других местах в Монголии производились гончарные и деревянные изделия, сельскохозяйственный инвентарь, деревянные повозки и деревянные лодки»[344]. Известно, что в 1292 г. по указу Хубилай-хагана было запрещено простым семьям винокурение, которое отныне могло производиться только для удовлетворения казенных потребностей.

В Чинхай-балгасуне развитие ремесла приняло значительные масштабы. В «Юань ши» сообщается, что в разное время были переданы в распоряжение ремесленных мастерских Чинхай-балгасуна 300 семей пленных из Западного края — художников по орнаменту и многочисленные семьи ткачей по золототканой парче[345]. В 1297 г. в городе появились мастера по изготовлению сельскохозяйственного инвентаря[346].

По данным источников, в Монголию были привезены «солдаты-мастера» из Китая. Как говорится в «Юань ши», в Каракорум и Чинхай-балгасун прибыли китайские мастера, организованные по-военному, для строительства дворцов и производства тканей[347]. Существуют сведения о том, что в ремесленных мастерских Монголии применялись тогда киноварь, ртуть и драгоценные камни в производстве различных изделий[348], но это относится только к немногочисленным казенным мастерским.

Кустарные производства получили довольно широкое распространение в г. Шанду. В источниках отмечается, что там работало много золотых и серебряных дел мастеров, а также художники, изготовлявшие декоративные детали для украшения храмов и субурганов. Там же 17 мастерских производили ковровые, железные, золотые, серебряные и деревянные изделия, причем некоторые из них имели более 1000 занятых[349].

Кроме казенных ремесел в Монголии были известны довольно многочисленные частные ремесла, носившие семейный характер. Но в источниках феодального периода, подробно сообщающих о казенных ремеслах, сравнительно редко упоминается о предметах ремесла, создававшихся отдельными мастерами. И все же имеются сведения, что во второй половине XIII и в XIV в. монгольские народные мастера умело изготовляли деревянные каркасы юрт, седла, уздечки, путы, волосяные веревки и другие предметы, необходимые в быту скотовода, кувшины, ведра, корыта, ложки, бурдюки для кумыса и другую столовую и кухонную посуду, луки и стрелы, ножи, копья, щиты и другие предметы вооружения и военного снаряжения.

У монголов продолжали совершенствоваться в этот период древние традиционные виды декоративного искусства — художественная вышивка и резьба по дереву. Монголы, как обычно, украшали стены юрты, ободки тонов (круг верхнего отверстия юрты) и войлочные двери различным вышитым или резным орнаментом.

Монгольские мастера искусно изготовляли моринхур, арфы, хучир (род скрипки) и другие музыкальные инструменты и распространяли их в Китае и других странах. Они же на высоком художественном уровне мастерили предметы шаманской одежды, бубны, бамба, зеркала, колокольчики и т. п.

У монголов ремесла имели древние традиции, а в указанную эпоху в Монголию проникал опыт иностранных мастеров. Это оказало соответствующее влияние на развитие ремесел в Монголии.

Во второй половине XIII и в XIV в. в Монголии продолжалось развитие городов и поселений. Но представители так называемого «золотого рода» Чингиса и другие феодалы сосредоточились в больших китайских городах и, наживая богатства за счет китайского населения, не заботились о строительстве в городах и поселках у себя на родине в Монголии. Среди них не нашлось таких, которые бы подражали младшему брату Чингис-хана Отчигин-нояну, постоянно выступавшему инициатором в строительстве городов и нередко воздвигавшему красивые дворцы в Монголии[350].

В первой главе настоящей книги уже говорилось о том, что в период Юань г. Каракорум вовсе не был покинут жителями. По мнению советского ученого С. В. Киселева[351], город подвергся сожжению во время войны между Хубилаем и Ариг-Богом (1260–1261). Но, по многочисленным свидетельствам источников, Каракорум не был разрушен и в период правления Тэмур-хагана (1294–1307). В «Юань ши» отмечается, что «во время, войны с Хайду Тэмур-хаган прибыл в Каракорум и занял рынки и погреба»[352]. В своих записках Марко Поло точно указывав размер Каракорума по окружности, как будто он там сам побывал[353]. Но он все же, по всей видимости, не попал в Каракорум.

В 1297 г. в Каракоруме велось большое строительство. Юрта, в которой жил Чингис-хан, и дворец, построенный Монкэ-хаганом, были реставрированы соответственно в 1331 г.[354] и 1351 г.[355]. В 1346 г. ремонтировались некоторые основные дворцы в городе. Монголы любили столицу своего государства, берегли ее и восстанавливали. В то время само название Каракорум закономерно вызывало в душе монгола думы о монгольском государстве. Даже монгольские хаганы берегли и сохраняли Каракорум. Тогон-Тэмур, в частности, построил в городе новые буддийские храмы и монастыри. Как отмечал Н. М. Щепетильников, «в XIV в, в Каракоруме были буддийские храмы и монастыри значительных размеров»[356].

После падения династии Юань сын Тогон-Тэмура Аюширидара-Билигту, в 1370 г. заняв престол монгольского хагана в Каракоруме, снова сделал город политическим центром страны, оживил его славу величественной столицы монголов. Это сразу же вызвало неудовольствие китайских феодалов. И вскоре, как уже говорилось, войска китайской империи Мин сожгли город; Каракорум был восстановлен, но впоследствии еще неоднократно подвергался разорению со стороны китайской армии.

Из других городов выделялась своей красотой летняя резиденция монгольских ханов Шанду. Дворцы ее отличались самобытной монгольской национальной архитектурой. Город имел большие рынки, изобиловал различными ремесленными мастерскими и буддийскими храмами.

Шанду располагался вблизи оз. Долон-нор. И хотя часто употреблялось китайское название города — Кайпин, большинство монголов именовали его Шанду-балгасун («город Шанду»).

Около Шанду был построен крупный буддийский монастырь со 108 храмами, а впоследствии недалеко от Каракорума был воздвигнут монастырь Эрдэни-дзу со 108 субурганами. Часто говорят, что память об этих двух исторических городах Монголии увековечена строительством двух буддийских монастырей со 108 религиозными сооружениями, как 108 бусами на буддийских четках.

Между 1369 и 1388 гг. Шанду несколько раз подвергался разрушению минской армией. Японские ученые подвергли тщательному изучению Шанду. Судя по работе японского автора о Шанду Харада, в XIV в. это был довольно большой город, в котором помимо прекрасных дворцов и буддийских храмов находилось несколько рынков[357].

Имеются сведения о том, что Хадан и Наян строили дворцы в долине Орхона, но подробностей об этом не сообщается.

В исторической литературе зарегистрированы так называемые города «четырех орду — ставок» (дорбэн орду) Хубилай-хагана. Это название связано с тем, что Хубилай, желая сравняться с самим Чингис-ханом, именовал так основанные им четыре города.

Первая ставка его была в Ханбалгасуне (Пекине). Этот город был построен монголами, но был населен в основном китайцами. Второй его ставкой был упомянутый выше г. Шанду. По сообщению Саган Сэчэна, третьей ставкой Хубилая был Чаган-балгасун, находившийся за Алтайским хребтом[358]. Версия о том, что город был расположен за Алтаем, является ошибочной. Очевидно, Чаган-балгасуном у Саган-Сэчэна названа ставка в Чаган-норе.

В связи с тем, что Хубилай-хаган построил свою третью ставку в местности Чаган-нор в марте 1280 г., она стала известна под этим названием. Ее также именуют Чаган-балгасуе («Белый город»), В записках Марко Поло есть замечание о ставке в Чаган-норе. Имеются упоминания об этой ставке и в других источниках. Но самые подробные записи о ней оставил чиновник эпохи Юань Чжоу Боци.

В главе 136 «Юань ши» содержатся сообщения об этой ставке.

«[По важности] за Шанду следует ставка в Чаган-норе».

«Байджу в 3-ю луну 1264 г., отправляясь в Шанду по указу императора, прибыл в Чаган-нор».

Японский ученый Янай Ватари, детально изучавший вопрос о походной ставке императора в Чаган-норе, писал: «Несомненно, что Хубилай возвел походную ставку между Дайду (Ханбалгасун) и Шанду»[359]. Следовательно, третьей ставкой Хубилай-хагана была ставка в Чаган-норе.

Ряд ученых, в том числе Янай Ватари, утверждали, что четвертой ставкой Хубилай-хагана был Люлин. В главе 167 «Юань ши» об этом сказано: «Весной 1292 г…. вместе с императором отправился в походный дворец Люлин». Янай Ватари писал, что походная ставка Люлин располагалась южнее Дайду, и для того чтобы достичь ее, надо было ехать два дня в направлении моря. Каждый год 1-го дня 3-й луны император выезжал туда из Дайду и, разместив жен, сыновей, родственников и знатных ноянов для развлечений в более чем 10 тыс. юртах и палатках, проводил там весну. В 5-ю луну он во главе всех возвращался в Дайду[360]. Монгольский историк X. Пэрлээ неоднократно приводил доказательства правильности сообщений «Шара туджи» и других источников о том, что четвертой ставкой Хубилай-хагана был Лантин, расположенный у истоков р. Эрчула. Со своей стороны, мы присоединяемся к этому мнению и считаем, что действительно четвертой ставкой Хубилая являлся указанный город Лантин. Судя по всему, эта последняя из «четырех орду» Хубилая могла находиться на современной территории МНР.

В период Юань г. Инчан назывался Инчан-лу (центр административной единицы лу Инчан), подобно Каракоруму, который назывался Хэлинь-лу (центр административной единицы лу Каракорум). В то время Инчан был крупной военной крепостью. Здесь умер Тогон-Тэмур-хаган, а Аюширидара и Тогус-Тэмур, размещаясь с войсками в этой крепости, вели войны против империи Мин. Город Инчан находился в северной части Чахара во Внутренней Монголии, к юго-западу от оз. Далай-нор, или у западной границы Кэшиктенского хошуна. В 1388 г. китайские генералы Му Ин и Ли Вэньчжун, взяв Инчан, перебили население и сожгли город дотла[361].

В источниках сообщается, что в эпоху Юань это был городок с обширным парком. Там останавливались хаганы и их родственники. Точное его местонахождение неизвестно[362].

В «Юань ши» имеются сведения о том, что Хубилай-хаган построил на монгольской территории г. Чжаочжоу, поручив его сооружение Луг Хара-батуру[363]. Хотя известно, что он возводился где-то в районе Алтайских гор, но до сих пор точного его местонахождения также не обнаружено.

В источниках упоминается еще так называемый «военный город, распространяющий величие императора». По-видимому, это была крепость, где Хубилай квартировал армию в период борьбы с Ариг-Богом. Как отметил X. Пэрлээ, город находился на месте современного городища Хогшин-Тэла[364].

По данным, содержащимся в исторических работах, у Тэмур-хагана уже насчитывалось пять ставок (орду). Имеются в виду четыре ставки Хубилая плюс вновь построенная ставка Чжунду.

В 1326 г. была создана еще ставка Бай. В последний период существования империи Юань в Китае Тогон-Тэмур-хаган намеревался построить новую столицу на территории Монголии. По-видимому, строительство города было начато в 1360 и закончено в 1370 г. Но Тогон-Тэмур умер, не успев переехать в этот город, названный Хэрлэн-Барс. Город Хэрлэн-Барс Тогон-Тэмур-хагана наилучшим образом исследован X. Пэрлээ. Как пишет автор, в этом городе, окруженном стеной с четырьмя воротами, были возведены прекрасные дворцы[365].

Надо сказать, во второй половине XIII и в XIV в. в Монголии существовало много пограничных застав, земледельческих и ремесленнических поселений и указанных городов-крепостей, но они исследованы очень мало. X. Пэрлээ в своей работе «Краткая история древних и средневековых городов и поселений Монголии» написал о монгольских городах юаньского периода значительно менее подробно, чем о городах других эпох.

Таким образом, и в настоящее время актуальна задача дальнейшего глубокого изучения этой темы.

Во второй половине XIII и в XIV в. монгольские феодалы развивали торговлю в интересах получения наибольших выгод для себя. Около 30 довольно крупных торговых городов во главе с Ханбалгасуном, о которых писал Марко Поло, в основном находились в Китае.

Феодалы из числа монгольской знати развертывали торговлю, объединяясь с крупными уйгурскими и другими иностранными купцами, и получали огромные барыши. Не ограничиваясь подобными операциями, они в частном порядке, в нарушение государственной монополии, вели добычу соли, гнали водку на продажу[366]. Это видно из указа 1297 г., когда Олджэйту-Тэмур-хаган повелел князьям и императорским зятьям, живущим в Каракоруме: «Перегоняя водку, пейте только сами. Продавать водку нельзя!»[367]. Иногда и простые араты гнали водку и продавали.

Монголы начиная с древних времен продавали в соседние страны скот, животноводческие продукты и сырье. В период Юань эта практика еще более расширилась.

Монголы перегоняли овец и другой скот в Каракорум, Шанду, Инчан и другие города, и даже в более далекие районы — в Ханбалгасун. Продав скот, они покупали необходимые им товары. Когда они прибывали в Китай с целью торговли, с них брали пошлины на заставах[368].

В Каракоруме велась оживленная торговля. Там торговали в основном изделиями ремесла, скотом, водкой и т. п. Крупные иностранные купцы, по-видимому, реже приезжали туда с товарами. Лишь изредка появлялись состоятельные торговцы из внутренних районов Китая.

Одним из центров международной торговли стал г. Шанду, там функционировали большие рынки иностранных и китайских товаров. В некоторых источниках сообщается: «В Шанду существовали конский, коровий и овечий рынки, а также рынок рабов»[369]. Юаньские литераторы Лу Цзи и Вэй Чу писали: «Купцы приезжали в Шанду, Каракорум и другие города для продажи круп, муки и различных товаров»[370]. Также имеются сведения о том, что монгольские солдаты и ремесленники занимались мелкой торговлей с целью приобрести необходимые товары. По словам Марко Поло, монгольские воины приезжали в Ханбалгасун и другие города, продавали молоко и молочные продукты для покупки нужных вещей[371].

В большинстве случаев в Монголии в XIII и XIV вв. торговля носила характер обмена продуктами, но в Каракоруме велась торговля на бумажные деньги.

Из сказанного видно, что в рассматриваемый период монголы на земле своих предков, занимаясь хозяйством, сеяли хлеб и выращивали овощи, вели равноправную торговлю с другими странами, строили города и поселения, развивали ремесла.

Все это свидетельствует о том, что в области экономики коренная Монголия в то время располагала самостоятельным хозяйством, продавала животноводческие и другие продукты в разные страны.

2. Общественное устройство и классовое расслоение

Иностранные и монгольские ученые внимательно изучали проблемы общественного строя и классового расслоения в Монголии и высказывали много новых идей. Одним из первых среди них был известный советский монголовед Б. Я. Владимирцов, который в своей работе «Общественный строй монголов» еще в конце 20-х — начале 30-х годов тщательно исследовал вопросы общественного строя и классового расслоения монголов XIII–XIV вв. с марксистско-ленинской точки зрения. Именно с тех пор как Б. Я. Владимирцов впервые выдвинул идею о монгольском кочевом феодализме, в разных странах развернулась исследовательская работа в этой области.

Следует внимательно рассмотреть мнение некоторых историков о том, что в конце XII в. в Монголии появились первые ростки феодализма в связи с разложением родового строя. Ведь на территории Монголии, начиная с государства сюн-ну, существовал ряд кочевых государств. Поэтому монголам — преемникам других кочевников, по-видимому, незачем было снова переходить к родовому строю. Известно, что развитие любого общества непременно связано с предыдущими эпохами.

В прошлом труды некоторых ученых страдали большим пороком, заключавшимся в том, что они, взяв за образец развитие оседлых земледельческих обществ, рассматривали кочевое общество как совсем не развивающееся и застойное. Такая точка зрения присуща помимо работ реакционных буржуазных историков сочинениям китайских историков-националистов. Эти историки иногда выдвигают очень странные «теории», договариваясь до того, что-де у кочевых народов Центральной Азии «вообще не было феодализма». Но кочевники Центральной Азии, в том числе монголы, как и все человечество, переживали процесс исторического развития. Основные закономерности исторического развития кочевых народов те же, что и в земледельческих обществах[372]. Прогресс кочевого общества выражается в уровне развития производительных сил, в данном случае — прежде всего скотоводства, и это объясняется некоторой спецификой кочевого общества по сравнению с оседлыми. Иными словами, у кочевников развитие хозяйства тесно связано с кочевым бытом и выявляется главным образом в численности и качестве движимого имущества — скота, методах выращивания скота и переработке продукции животноводства. Это не является каким-либо отклонением от всеобщих закономерностей развития человеческого общества. В период Юань общественный строй монголов был неразрывно связан с основной отраслью их хозяйства — скотоводством.

При изучении монгольского общества во второй половине XIII и в XIV в. невозможно исследовать его в отрыве от периода существования единого монгольского государства Чингис-хана. Их необходимо рассматривать в связи, ибо в ту эпоху общественные отношения и экономика монголов еще не претерпели особых изменений по сравнению с предшествующим периодом. Вместе с тем в этом аспекте не следует забывать о преемственности — одной из всеобщих закономерностей, развития человеческого общества.

Монгольские завоеватели, завладевшие чужими странами в результате захватнических войн, которые играли важную роль при появлении любого сильного государства, создали огромную империю. Захватническая война была одной из форм эксплуатации со стороны монгольских феодалов. Как говорил К. Маркс, всякое завоевание двусторонне: это защита частной собственности и приобретение. Основной задачей монгольских ханов, завоевавших Китай и другие страны, было приумножение их частной собственности.

Известно, что китайское и другие оседлые общества оказывали влияние на дальнейшее развитие монгольского общества. В Монголии того времени кочевой феодализм, унаследованный от периода существования единого монгольского государства, в конце империи уже шел к своему разложению.

После распада монгольской империи уделы Чагатая, Хулагу и Золотая орда обрели самостоятельность. Иными словами, как правильно характеризует распад империи Б. Я. Владимирцов, к концу XIII в. монгольская империя существовала лишь номинально[373]. Но распад монгольской империи и феодальная раздробленность внутри страны — это два разных явления.

В результате того, что монгольские великие ханы, начиная с Хубилая, продолжали многолетние грабительские войны и захватывали чужие страны, нормальное развитие и процветание собственно Монголии задерживались, был нанесен большой урон развитию производительных сил страны в связи с гибелью множества молодых людей на полях битв и уходом значительного числа монголов в чужие края. Создались препятствия на пути дальнейшего продвижения общества вперед. Захватническая политика юаньских императоров приносила широким массам монгольского народа не блага, а бедствия.

Хотя монгольские феодалы, вполне удовлетворенные эксплуатацией народов завоеванных таким образом стран, особенно Китая, переставали обращать внимание на собственную страну, но развитие монгольского общества продолжало идти вперед, так как движущей силой общественного развития являются непосредственные производители — народные массы и оно не зависит только от желания хаганов и ноянов. Но вместе с тем, после того как власть монгольских феодалов в Китае оказалась перед неминуемым крахом, в конце концов им ничего другого не оставалось, как принять кое-какие подготовительные меры на своей родине, в Монголии, где можно было бы найти приют в случае необходимости.

В XIII–XIV вв. с интенсивным развитием феодальных отношений в Монголии методы и формы феодальной эксплуатации усложнились по сравнению с предыдущим временем. Отношения между владельцами и зависимыми албату обозначились четче. Закон, утвердившийся в эпоху Чингис-хана и запрещавший зависимым албату отделяться от своих владельцев-ноянов и переходить к другим, стал соблюдаться еще строже. Например, в «Юань ши» содержатся такие сведения:

«Беглых отправьте в их племена и отдайте в распоряжение местных чиновников».

«Народ, который откочевал по своей воле, оставив племя, которому он подчинен, подвергается смертной казни».

«Наказывайте тех, которые приезжают в столицу по личным делам!»[374].

В «Тун-чжи тяо-гэ», «Юань дянь-чжан» и других сборниках государственных законов также указывается, что в тот период запрещался уход аратов от их владельцев — ноянов. Следовательно, араты-албату прикреплялись к своим владельцам-ноя-нам в законодательном порядке.

После Хубилая практика избрания хаганов на Великих курултаях была полностью прекращена, и великий хаган единолично стал назначать по своей воле наследника престола.

В эпоху империи Юань, как и в период существования единого монгольского государства, все земли, люди и скот целиком сосредоточивались в руках верховного собственника — великого хана. В 1853 г. К. Маркс в одном из своих писем Ф. Энгельсу подчеркивал, что на Востоке нет частной собственности на землю и что там все земли являются собственностью государства[375]. В ту эпоху в Монголии вся земля в основном была собственностью монгольских хаганов, т. е. феодального государства. Араты не имели права собственности на пастбища и были обязаны пасти хозяйский или свой скот, на землях, указанных владельцами.

Проблема феодального землевладения является одной из основных при рассмотрении общественного строя монголов во второй половине XIII и в XIV в. Историки-марксисты тщательно исследовали проблему земельных отношений у кочевых племен и продолжают изучать ее. Из монгольских ученых академики Н. Жагварал и Ш. Нацагдорж проделали большую работу в этой области[376].

Хотя земля (пастбища) является основным условием производства, но, разумеется, нельзя рассматривать ее в отрыве от скота — основного средства существования у кочевых племен. Б. Я. Владимирцов писал: «Из кочевников тот, который имеет возможность по собственному усмотрению распоряжаться пастбищами, сразу становится хозяином земли»[377].

Ш. Нацагдорж сделал следующий правильный вывод по этому вопросу: «Право монгольского феодала на эксплуатацию зависимого арата заключалось в собственности не только на пастбища для скота, но и на многочисленные стада скота, которые находились в его владении»[378]. В эпоху империи Юань земля в собственно Монголии, как кажется на первый взгляд, представляла собой собственность монгольских хаганов. На самом деле она была поделена между ноянами и господами-дарханами (лицо, имевшее наследственные привилегии от Чингис-хана и его преемников за особые личные заслуги перед хаганом), получавшими пожалования. В тот период даже у некоторых из аратов, по-видимому, насчитывалось скота больше, чем у феодалов. Но эти араты, не обладая правом собственности на землю, несмотря на многочисленность скота, непременно попадали под контроль со стороны феодалов. В связи с этим очень важен был характер отношения к земле. Иными словами, в тот период монголы различались как угнетатели и угнетенные в зависимости от собственности на землю и как богатые и бедные — в зависимости от собственности на скот. Отсюда собственность на землю является основным вопросом в феодальных производственных отношениях Монголии.

Во второй половине XIII и в XIV в. в Монголии было свыше 70 родов[379] и более 60 племен[380]. Старые названия этих племен встречаются в источниках юаньского времени очень редко. Они названы зависимыми племенами каких-либо князей, императорских зятьев и принцесс, например, племена Цзиньского князя Есун-Тэмура, императорского зятя Маджидая, принцессы Буян-чар, принцессы Миши и т. д.[381]. Таким образом, крупные монгольские феодалы поделили между собой большую часть земель в стране вместе со скотом под видом «хаганских пожалований» и называли свои части, во владение которых они вступили, айимаг (аймак, подплемя) или иногда отог (оток, территориальная административная единица).

Академик Б. Я. Владимирцов, изучавший различие между аймаками и отоками, считал, что отоки крупнее аймаков и что иногда несколько аймаков входило в один оток[382].

Крупные местные феодалы, получившие право управлять большими отоками и аймаками, тяготясь хаганской администрацией, старались обрести большую самостоятельность в своих владениях. В частности, некоторые степные аристократы-скотоводы, вообще не любившие оседлую жизнь в городах и предпочитавшие жизнь скотовода, стремились выйти из состава империи Юань. Поэтому можно считать, что в Монголии феодальная раздробленность уже началась во второй половине XIII и в XIV в.[383].

В соответствии с завершением процесса становления феодальных отношений в стране в рассматриваемое время все население Монголии делилось на два основных класса: угнетенных — аратов-простолюдинов (харачу) и угнетателей — представителей феодальной знати.

Класс угнетенных аратов-простолюдинов, в свою очередь, подразделялся на две основные прослойки — государственные (улус-ун иргэн) и зависимые (харийату иргэн). Государственные и частнозависимые араты составляли основу класса аратов, которые подвергались всем видам эксплуатации со стороны монгольских феодалов. Государственными были араты, не пожалованные феодалам в особые уделы. Они платили государственные налоги, служили в армии, несли службу на ямских станциях, участвовали в хаганских облавных охотах, пасли стада хаганского скота. Государственные араты составляли большинство населения страны.

В «Юань ши» встречаются две транскрипции: «хэ-чи» (ха[ра]чи), «хэ-ла-чи» (харачи), которые представляют собой разные формы термина «харачу» — «простолюдин». Государственные араты, или улус-ун ирген, были податными аратами (албату иргэн). Термин «податной арат» (албату иргэн) образовался от частого употребления сочетания «хубчи' ур хурийалга-ху-ун алба толу» — «платить подати и сборы».

Термин «харийату иргэн» означает «зависимые араты». Они жили в феодальных владениях и находились в частной собственности представителей «золотого рода» Чингиса и других крупных феодалов. Они зафиксированы в «Тайной истории монголов» как «харийатан иргэн».

Различие между упоминаемыми в «Тайной истории» «исгэй ту'ургатан» («живущие за войлочными стенами») и «хабдасун э'удзтзн» («живущие за деревянными стенами»), существовавшее в предшествующий период, в эпоху Юань обозначилось резче, и численность хабдасун э'удэтэн, или оседлых аратов, занимавшихся земледелием и огородничеством, увеличилась. Изучая выражение «хабдасун э'удэтэн», Ивамура Синобу отметил, что, судя по его значению, в Монголии в тот период сеяли хлеб[384].

Возможно, в тот период уже не осталось бывших в Монголии «людей длинной воли», или свободных скотоводов, «вольных людей». Правда, в источниках содержатся краткие сообщения о том, что урянхайцы, охранявшие «золотые погреба» хагана, были вольными, богатыми людьми. Но в этих случаях речь идет не о всех урянхайцах, а лишь о немногих семьях.

Араты-скотоводы (малчин арад) имели в частной собственности немногочисленные стада скота и простые орудия труда, которые находились под контролем хозяев. Существование таких мелких частных аратских хозяйств являлось условием становления крупных феодальных хозяйств, основой складывания феодального способа производства в Монголии. Эти мелкие частные хозяйства аратов не только удовлетворяли их жизненные потребности и служили источником существования, но и предназначались для обеспечения рабочей силой крупных феодальных хозяйств, которые не могли функционировать без нее.

Простолюдины-скотоводы (харачу малчин), которые несли на себе всю тяжесть феодальных повинностей и эксплуатации, стали основной силой прогресса монгольского общества того времени.

Входившие в состав класса аратов-простолюдинов мелкие ремесленники, немногочисленные земледельцы, рыбаки и охотники, добывавшие средства к существованию хлебопашеством, рыбной ловлей или охотой, мелкие торговцы и ямщики на почтовых станциях также жили бедно, а в некоторых случаях разорялись скорее, чем араты-скотоводы. Они попадали в такое трудное положение, что им становилось почти невозможно поддерживать свое существование.

В то время низшую прослойку населения составляли рабы, «слуги», принадлежавшие своим господам и не имевшие никакого имущества. В период существования единого монгольского государства они использовались только в качестве домашней прислуги. Они являлись как бы бесправными членами семей своих господ и не отчуждались. Но есть сведения и о том, что рабов продавали на рынках. Например, в таких городах, как Ханбалгасун и Шанду, действовали невольничьи рынки[385]. В источниках встречаются следующие сообщения:

«Китайцы и уйгуры покупали монгольских девушек и юношей и обращали в рабство»[386].

«…купили монгольских девушек и юношей и превратили их в рабов и слуг»[387].

Лица, названные рабами, в большинстве случаев не были настоящими, потомственными рабами, а являлись выходцами из низшей прослойки податных аратов. Другими словами, они состояли из людей, которые, доведенные до крайней степени нищеты феодальной эксплуатацией, добровольно становились рабами или шли в услужение, чтобы найти пропитание. Рабы составляли небольшую часть населения страны.

Ниже, продолжая изложение темы, мы осветим вопросы о том, насколько тяжело было положение класса аратов и насколько велики были взимавшиеся с них налоги и повинности.

В состав класса феодалов входили великий хан, царевич-наследник престола, царевичи, цинь-ваны, принцессы, императорские зятья, князья — императорские родственники и другие члены «золотого рода» Чингиса, министры, дзайсаны, чэрби, а также темники, тысячники и сотники, «цзун-гуань» («главноуправляющие»), «тянь-я» («подавляющие»), «цзун-ба» («главнохватающие») — монгольские нояны, носившие китайские военные звания, заслуженные полководцы и кэшигтэны — гвардейцы. Крупные ламы из буддийских монастырей и храмов, шаманы и шаманки также являлись представителями господствующего класса.

В источнике того времени написано об основных представителях класса феодалов в Монголии: «Татары именуют верховного владетеля хаганом или ханом, следующих за ним — ноянами и следующих за ними — тайджи»[388].

В то время царевич-наследник до вступления на хаганский престол был обязан возглавлять административное управление Монголией. Лица, называемые «церевичами», состояли из хаганских родных и приемных сыновей, исключая наследника, и внуков, т. е. сыновей родных и приемных сыновей. Они получали в собственность от императора самые большие владения иногда в Монголии, иногда в покоренных странах. Так, четвертый сын Хубилай-хагана Номухан и сын Хайсан-хагана Хошила жили в Монголии в полученных ими уделах вместе со своими зависимыми (харийату).

Цзиньский князь, обладатель печати, дававшей право на управление Монголией, имел во владении обширные удельные земли и много зависимых — харийату. У принцесс и императорских зятьев также были крупные владения и помногу семей харийату. Принцессами были родные или приемные дочери хагана. Императорскими зятьями являлись главным образом те лица, которые вступили в брачный союз с принцессами. Бывали также случаи, когда императорские зятья назывались князьями. Но в целом князья не были императорскими зятьями. В большинстве случаев князьями были другие лица из императорской родни. Князья подразделялись на правителей уделов и городов и не-правителей. В период Юань насчитывалось всего 45 крупных князей[389].

Темники и тысячники имели право передавать по наследству свои уделы (хуби) потомкам[390]. В «Юань ши» говорится, что если кто «скроет родного сына и подменит другим лицом», то он подлежит строгому наказанию[391]. Речь идет, по-видимому, о темниках и тысячниках. Темники носили на поясе золотые пай-цзы с изображением тигра, тысячники — золотые пай-цзы и сотники — серебряные пай-цзы. Военные должностные лица — «главноуправляющие» (цзун-гуань), «главнохватающие» (цзун-ба), «подавляющие» (тань-я) и другие получали уделы и крепостных, во многих случаях жили в различных районах Китая[392]. Заслуженные полководцы также имели уделы, харийату, дворцы. В «Тун-чжи тяо-гэ» отмечено: «Только император распоряжается наследованием сыновьями и внуками монгольских потомственных ноянов, чинов и должностей их отцов». Там же еще сказано: «Если сын потомственного нояна совершит преступление, то выносится приговор после обсуждения на совете»[393].

Во времена Хубилая было 12 тыс. кэшигтэнов-гвардейцев, а гвардия великого хана по своему составу также относилась к классу угнетателей. В гвардии служили воины, отобранные из детей представителей знати и ноянов. Как сообщается в «Юань ши», «чиновники посылают сыновей и младших братьев на аудиенцию к императору для назначения в гвардию»[394].

В «Тун-чжи тяо-гэ» конкретизируется: «Если сыновья и братья военачальников монгольской регулярной армии удостаиваются чинов и должностей, то им даются те же чины и должности, которые занимали их отцы»[395]. Судя по цитате, в тот период были велики права и привилегии военных чинов.

Перечисленные выше прослойки господствующего класса угнетали монгольский народ политически и экономически.

3. Государственные налоги и повинности

Эксплуатация народа посредством налогов и повинностей была одной из основных целей политики юаньских императоров в Монголии. И хотя в тот период монгольские феодалы взимали многочисленные налоги, составлявшие огромные суммы, о покоренных народов, особенно с китайского, размеры налогов и повинностей с монголов-простолюдинов не уменьшались, а, наоборот, как и раньше, увеличивались.

Во второй половине XIII и в XIV в. в Монголии окончательно установилась феодальная система налогов и повинностей; они были многочисленнее и больше по размерам по сравнению, с предыдущей эпохой. В период существования единого монгольского государства и начале эпохи Юань вместо выражения «алба тата» — «взыскивать повинность» говорили «хубчи'ур хурийа» — «собирать сбор». С конца XIV в. «алба» стало употребляться в том же значении, что «хубчи'ур», и, кроме того, появилось сочетание «алба хубчи'ур» — «налоги» или «повинности и налоги». Но автор этих строк использует термин «хубчи'ур» главным образом в значении «продуктовый налог», «алба» — в значении «трудовая повинность», а сочетание «алба хубчи'ур» в значении «налоги» или «налоги и повинности» вообще.

Иными словами, в период Юань феодальная трудовая повинность и продуктовый налог слились воедино и превратились в одну повинность перед государством при тех условиях, когда земля (пастбища) являлась собственностью монгольского хагана, или государства. В Монголии население облагалось главным образом продуктовым налогом и выполняло трудовые повинности. Доля денежного налога составляла небольшую сумму налоговых поступлений в казну.

Монгольские араты-простолюдины (харачу) несли многочисленные налоги и повинности непосредственно в пользу великого хана, Цзиньского князя, принцесс и хаганских зятьев и местных феодалов — темников, тысячников и сотников. Араты-харачу, по всем признакам являвшиеся феодальными крепостными (хамджилга албату), вносили налог скотом (крупным рогатым скотом, лошадьми, овцами и козами), ремесленными изделиями (повозками, седлами, уздечками и треногами) и продуктами животноводства — шерстью, кожами, аруулом (сушеный творог), маслом, молоком и кумысом. Такие повинности, как ямская подводная служба, были не фиксированными, а скользящими. Эти налоги и повинности назывались «сверхштатными налогами и повинностями».

С монгольского арата взимался государственный налог в размере 1 головы со 100 голов скота[396]. Предполагалось, что этот общий принцип обложения, установленный Огодэй-хаганом, соблюдался в неизменном виде, однако размер рассматриваемого налога иногда значительно увеличивался или несколько уменьшался. По данным 1302 г., с арата брали 1 овцу из 130, а если поголовье не достигало 100, то освобождали от налога[397]. Из этого сообщения о размере налога со скота аратов видно, что, когда в силу феодальной эксплуатации условия жизни аратов резко ухудшались и они были не в состоянии уплатить государственные налоги, вероятно, правители уменьшали размеры налогов с них и соответственно увеличивали поступление потребного количества продуктов за счет китайского населения.

Но это было временным явлением, а, вообще говоря, размеры и номенклатура налогов и повинностей увеличились по сравнению с эпохой Чингис-хана и трех его ближайших преемников.

В период существования единого монгольского государства имела место практика, когда с каждых десяти голов крупного скота, особенно лошадей, взималась одна в пользу великого хана[398]. Однако в «Юань ши» можно обнаружить и такую запись: «[Император] повелел брать с воинов-таммачи по 1 голове из каждых 100 голов овец, лошадей и крупного рогатого скота в соответствии со старым законом»[399].

В источниках отчетливо отражена тяжесть налогов и повинностей, взимавшихся с монгольского населения во второй половине XIII и в XIV в. Так, юаньский чиновник Ма Цзучан отмечал: «В Северной стороне постоянно берут с семей налог со скота. Прекращают на время взимать налог лишь тогда, когда у семьи ничего не остается»[400].

В «Юань ши» говорится о предметах, поставляемых монголами для армии: «В соответствии с принятым законом монгольские семьи доставляют седла, уздечки, обмундирование, оружие и снаряжение на нужды армии»[401]. Если при Хубилай-хагане с племени хунгират бралось 2 тыс. «овец на высочайший стол» в год, то эта цифра возросла до 3 тыс. при Тэмур-хагане и до 5 тыс. при Гэгэн-хагане[402]. Здесь речь идет об овцах, преподносившихся хагану в счет продуктового налога только одним племенем, но на основании этого сообщения можно понять, какое огромное количество скота доставлялось в казну всеми остальными племенами.

Нередко налог взимался и продуктами животноводства. Так, в Ханбалгасуне и Шанду возводились рядами многочисленные пестрые нарядные юрты, называвшиеся «орду» («лагерь»). По словам Вэй Юаня, шерсть для таких лагерей особо взималась с аратов-харачу[403].

Огромный продуктовый налог взимался при подготовке к пиршествам, устраивавшимся по случаю вступления юаньских хаганов на престол. Например, Аюрбарибада-хаган свое возведение на трон отпраздновал веселым пиром, продолжавшимся целую неделю, в течение которой ежедневно — расходовалось 40 лошадей и 4 тыс. овец на «вельможную трапезу». К. Д'Оссон писал, что в подобных случаях забивали очень много скота для мусульман, которые не ели свинину и птицу[404]. В «Юань ши» зарегистрирован случай, когда в царствование Буянту-хагана ежедневно забивали по 10 тыс. овец во время буддийского богослужения, продолжавшегося три дня[405].

Историк периода правления Тогон-Тэмура Чжоу Боци также сообщал, что в Шанду в 6-ю луну каждого года юаньские хаганы, устраивая трехдневный пир, забивали 10 тыс. овец и расходовали «целые реки» кумыса, молока и молочных продуктов[406]. Все необходимое для подобных пиров в соответствующее время взималось с аратов.

Для поступления на службу в хаганскую гвардию надо было делать подношения хагану, чтобы «заверить его в своей преданности». И так как преподносили эти подарки представители знати и феодалов, то все, что предназначалось для хаганской казны, бралось с их зависимых семей. Такие разовые сборы, сходные с ургинной подводной повинностью, производились не только великими хаганами, но и представителями знати и феодалами.

О характере власти Плано Карпини писал: «И следует также знать, что все настолько находится в руке императора, что никто не смеет сказать: "это мое или его", но все принадлежит императору, то есть имущество, вьючный скот и люди, и по этому поводу недавно даже появился указ императора.

Ту же власть имеют во всем вожди над своими людьми, именно люди, то есть Татары и другие, распределены между вождями. Также и послам вождей, куда бы те их ни посылали, как подданные императора, так и все другие обязаны давать как подводы, так и продовольствие… И, говоря кратко, император и вожди берут из их имущества все, что ни захотят и сколько хотят. Также и личностью их они располагают во всем, как им будет благоугодно»[407].

Подобная практика в юаньский период получила еще большее распространение. Бывали случаи, как констатировал в своей статье Н. Ц. Мункуев, когда в период существования единого монгольского государства араты скрывали поголовье скота, чтобы уклониться от обложения налогом[408].

Различные повинности, установленные монгольскими хаганами, в тот период представляли собой практику изъятия прибавочного продукта труда аратов-скотоводов. Араты мобилизовывались на пастьбу скота у ноянов, заготовку молочных продуктов, участие в облавных охотах, перевозку юрт и домашнего имущества при перекочевках, перевозку других грузов и для многочисленных других трудовых повинностей.

Пастьба хаганских и ноянских стад скота была тяжелой повинностью для аратов. Пастух стриг овец и коз и собирал пух, обрабатывал кожи, перерабатывал молоко, производил убой скота на питание и выполнял всякую другую тяжелую работу, связанную с содержанием скота. Если у пастуха по какой-либо причине случалась убыль поголовья скота, то по закону он обязан был возместить недостачу. Например, табунщик отдавал хозяину двух взрослых кобылиц за трех павших лошадей из табуна или одного двухгодовалого коня за двух павших лошадей. С табунщика, не имеющего лошадей в личной собственности, недостача взималась овцами, верблюдами и крупным рогатым скотом в пересчете на лошадей[409].

Служба в армии была тяжким бременем, доставлявшим монгольским аратам много страданий. Их отправляли на службу в самые отдаленные края покоренных стран. Перекочевки многочисленных семей из родных мест в чужие страны считались обычным явлением.

В «Юань ши» имеется запись о комплектовании армии в тот период: «Из семьи, где было двое-трое мужчин, брался на военную службу один; из семьи, где было четверо-пятеро мужчин, бралось двое; из семьи, где было шестеро-семеро мужчин, — трое»[410].

Монголы, отправлявшиеся со своими семьями на военную службу на Юг Китая, прикочевывали обратно по истечении срока. Монгольский историк Тогтоху на основании сообщения Пэн Дая пишет, что если у этих воинов были 13–14-летние сыновья в период отъезда из места расквартирования, то ко времени возвращения на родину они достигали 17–18-летнего возраста и, будучи призваны в армию, отправлялись обратно в те же края[411].

Монгольские воины обеспечивали сами себя всем необходимым и жили очень бедно. Они заготовляли для себя земледельческие продукты и, кроме того, разводили скот. Продавая молоко и молочные продукты в городах, на вырученные деньги они покупали необходимые товары[412].

Мы находим, например, следующие сведения в источниках:

«Воины, живущие во внутренних районах Китая, обнищали и продали даже первых жен и детей»[413].

«Монгольские воины продавали своих жен, для того чтобы приобрести верховых лошадей и земли»[414].

«Семьям воинов было тяжело, а они еще облагались налогами»[415].

«Пусть дадут пособие на один год сверх общеустановленной нормы тем, кто проявил выдержку на войне в далеких краях»[416].

«Следует проявлять особую заботу о семьях тех, кто погиб на полях битв или ранен»[417].

«Следует взять под опеку казны и кормить тех членов семей воинов, погибших на войнах, которые бедны, слабосильны и не могут существовать, помимо выдачи им пособия, положенного по закону»[418].

«Так как воины, участвующие в далеких и ближних войнах или несущие службу по подавлению [мятежей] и охране [объектов], поистине достойны жалости, нужно проявлять особую заботу об их семьях»[419].

«Те, которые служили в монгольской армии, находились в очень тяжелом положении»[420].

Из подобных сообщений видно, что положение монгольских воинов, известных как «завоеватели мира», на самом деле было таким же тяжелым, как и жизнь простых аратов.

В империи Юань ямская повинность — как трудовая, так и материальная — была чрезвычайно тяжела. Из всех 1496 ямских станций в империи 119 размещалось на территории Монголии[421]. Администрация монгольских ямских станций сначала находилась в Каракоруме, а затем была переведена в Шанду, где существовало «Общее управление путей сообщений» (тун-чжэн-сы), непосредственно подчиненное центральному правительству[422].

Хубилай-хаган, построив многочисленные ямские станции по всем направлениям от Каракорума, в 1263 г. обнародовал новые законодательные акты о ямских станциях. Едущие на перекладных получали специальные подорожные, которые, в свою очередь, подразделялись на несколько категорий — с бирюзовой, золотой, серебряной и круглой печатями. Подорожные с бирюзовой печатью выдавались только личным послам хагана или посланцам, едущим по особо важным военным делам.

В источниках сохранилось немало сведений о ямской повинности в Монголии. Су Тяньцзюэ записал: «От Датуна до Каракорума 4000 ли и через каждые 100 ли — ямская станция. [На эти станции ежегодно] доставляется 500 повозок, 500 быков и 2500 даней[423] круп»[424].

Чжан Дэхуэй отмечал: «За все ямские станции, расположенные за хребтом Ехулин[425], отвечают монгольские племена. Каждая станция называется по имени хозяина».

В китайских источниках встречается много сообщений о том, что «татарские» ямские станции создавались только на монгольской территории и их возглавляли монголы. Когда в китайских работах пишется о ямских станциях юаньского периода, последние различаются как «татарские и китайские», а под «татарскими» подразумеваются монгольские ямские станции. В «Юань дянь-чжан» указано, что для скота ямских станций следует выделять наилучшие пастбища[426]. Ямские семьи помимо выделения для каждой ямской станции одного коня от 15 семей или одной воловьей повозки от 13 семей были обязаны доставлять на станцию юрты, палатки и провиант для проезжающих[427].

Монгольские феодалы, проезжая на перекладных, получали большое количество продовольствия за счет ямских семей. По существовавшим нормам расхода темник получал в день 30 цзиней муки, 3 доу[428] зерна и 30 цзиней водки, тысячник — половину нормы темника, сотник — половину нормы тысячника[429].

В Монголии известен своеобразный вид транспорта — ургинные кони. Историки сообщали, что в период борьбы между Хубилаем и Ариг-Богом очень широко применялся этот способ передвижения на каракорумском направлении. Так, когда состоялась коронация Хайсан-хагана, по приказу его младшего брата Аюрбарибады конные курьеры с хаганской халцедоновой печатью за пазухой скакали из Пекина в Каракорум. Курьеры имели право менять верховых лошадей у аратов в любом месте по пути следования. В ту эпоху конные курьеры по важным спешным делам часто курсировали туда и обратно.

Казалось, будто ямщики были освобождены от других государственных налогов и повинностей, на самом деле они страдали от многочисленных непосильных сборов.

В «Юань ши», «Тун-чжи тяо-гэ» и «Юань дянь-чжан» приводятся факты, свидетельствующие о том, что, дополнительно выдавая монгольским ямщикам бумажные деньги и зерно, юаньские хаганы пытались ослабить их борьбу, когда они выражали свой протест против своего тяжелого положения, бросая службу и уходя в бега[430].

Среднеазиатские и китайские купцы, эксплуатировавшие монгольских аратов-скотоводов, вынуждали их брать в долг. Под предлогом взимания процентов они по дешевке забирали живой скот и животноводческое сырье и перепродавали их. Выше уже говорилось, что человек, вначале получивший в долг одну ассигнацию, через десять лет одалживал 1024 ассигнации, а прирост процентов по ссудам сравнивался с приплодом от овцы. Такие долги собирались наравне с официальными налогами.

Что касается эксплуатации монгольских аратов со стороны китайских купцов, то она осуществлялась в районах их проживания вдоль южной границы Монголии или во внутренних районах Китая. Как отмечал Б. Я- Владимирцов, в период Юань китайские торговцы не проникали в Монголию, а довольствовались торговлей лишь на пограничных рынках.

К. Маркс писал: «При азиатских формах ростовщичество может существовать очень долго, не вызывая ничего иного, кроме экономического упадка и политической коррупции»[431]. Это указание в равной мере относится к практике купцов эпохи Юань. В тот период их действия приводили к ухудшению экономической жизни монгольского населения. Привлекая на свою сторону феодалов и представителей знати с помощью подношений или взяток, выставляя фиктивных князей — хаганских родственников, принцесс и хаганских зятьев, они собирали налоги с монгольского населения при их посредничестве и оказывали большое влияние на политическую жизнь в стране.

В следующем параграфе наш рассказ о том, что в эпоху Юань феодальный гнет принял более жестокий характер и условия жизни монгольского народа ухудшились из-за тяжести многочисленных налогов и повинностей.

4. Ухудшение положения народа и обострение классовой борьбы

Во второй половине XIII и в XIV в. страдания монгольского народа, условия жизни которого продолжали ухудшаться в результате многолетних войн монгольских завоевателей, от изощренного феодального гнета и эксплуатации становились все более тяжкими по сравнению с предыдущими периодами.

Вся тяжесть захватнических войн, которые вели монгольские феодалы в чужих странах, и внутренних междоусобиц, возникавших вследствие борьбы за хаганский престол и привилегии между феодалами, целиком ложилась на плечи простого народа. Народ нес особенно большие людские и материальные потери в период войн между Хубилаем и Тэмуром, с одной стороны, и Хайду и Наяном — с другой, продолжавшихся более 40 лет.

Из предыдущего параграфа очевидно, что в результате ухудшения положения в области государственной экономики и финансов империи Юань размеры податей, собираемых с населения, сильно увеличились. К концу периода правления династии Юань налоги и повинности населения возросли в 20 раз, разница между государственными доходами и расходами была велика, и расходы государства намного превышали его доходы[432].

В исторических источниках, особенно в «Юань ши», содержится довольно много материалов о тяжелом положении монгольского населения в тот период.

В. Рубрук писал о том, что он видел в столице: «Там великое множество голодных, о пище для которых не заботятся, и, как только они видели, что мы приготовляем пищу, они бросались на нас, так что приходилось давать им есть с нами»[433]. П. Карпини сообщал о простых монголах: «Мы видели, как они весьма часто ходят в меховых штанах, а прочее тело у них все нагое, несмотря на сильнейший солнечный зной, зимою же они испытывают сильнейший холод. Мы видели также, что иные от сильной стужи теряли пальцы на ногах и руках; слышали мы также, что другие умирали или также от сильной стужи все члены тела их становились, так сказать, непригодными»[434].

Тот же В. Рубрук передавал, как монголы-бедняки употребляли в пищу всякую непригодную для питания дичь: «Важные господа имеют на юге поместья, из которых на зиму им доставляется просо и мука. Бедные добывают себе это в обмен на баранов и кожи… Ловят они также и мышей, многие породы которых находятся там в изобилии. Мышей с длинными хвостами они не едят, а отдают своим птицам. Они истребляют соней (glires) и всякую породу мышей с коротким хвостом»[435].

В связи с ухудшением условий существования монголов Б. Я. Владимирцов замечал: «Поскольку можно судить по скудным источникам, находящимся в нашем распоряжении, за время Юаньской династии благосостояние Монголии и монголов сильно пошло на убыль, в особенности по сравнению с веком Чингиса и его трех преемников»[436].

Согласно «Мин ши», 35 тыс. семей покинули родные места в Линбэй (Монголия) из-за невыносимых условий жизни и перекочевали в Китай[437].

По подсчетам Хун Цзюня, война между Хубилаем и Хайду вынудила 700 тыс. семей оставить родные места в Мобэй (Внешняя Монголия) и переселиться на Юг, чтобы уклониться от службы в армии[438]. Хотя цифра эта сильно преувеличена, но, очевидно, в ту эпоху много семей было вынуждено уехать из Монголии вследствие нищенского материального положения.

В результате войн сократилась численность мужской части населения, в стране создалась огромная нехватка рабочей силы. Падеж скота, вызванный плохим уходом, невозможностью уберечь его от снежного джуда (бескормицы из-за обильного выпадения снега), стал обычным явлением.

В источниках мы находим много сведений о стихийных бедствиях, которые причиняли огромный ущерб монгольским аратам. Авторы «Юань ши» приводили следующие сведения по этому вопросу:

В 1308–1309 гг. «в Монголии араты пострадали от снежного джуда, у них пало много скота и еще больше появилось голодных и нищих»[439].

В 1337 г. случился снежный джуд и «пали все овцы и лошади»[440].

В 1339 г. «случилась засуха и не выросли травы».

«В следующем (т. е. 1340 году) снова был тяжелый снежный джуд и пало много скота»[441].

«Пострадавшие от снежных джудов, лишившиеся скота более 3 тыс. человек оказались без средств к существованию и умерли голодной смертью»[442].

По сведениям китайских источников, нередко монгольские араты, не имея никакой возможности выйти из создавшегося положения, продавали себя, своих главных жен и детей или отдавали их за долги. Например, в Каракоруме и Шанду постоянно слонялись бродяги и нищие и продавали себя в рабство. Бывали случаи, когда монголов продавали в другие страны[443]. Сообщалось, что монгольские араты, живущие в Китае, «продавали жен и покупали лошадей»[444]; «продавали главных жен, чтобы приобрести землю»[445]; «в связи с тем что голодный народ, пришедший с Севера, продал своих детей, [казна] выкупила их»[446].

В «Юань ши» и «Тун-чжи тяо-гэ» имеются, записи о том, что в 1317 г. «племена обнищали вконец и продавали сыновей и дочерей в рабство в семьи [китайских] крестьян»[447]; «голодные араты из племени урянхай умирали голодной смертью»[448]. Очевидно, эти сообщения преувеличены и их невозможно принимать полностью. Однако тяжелые условия жизни монгольского населения в период Юань приводили к развертыванию борьбы против угнетателей. Это вызывало тревогу у монгольских феодалов, которые изыскивали всевозможные средства, чтобы сохранить «равновесие» в стране. Как подчеркивается в источнике, феодалы говорили, что «необходимо особенно быстро восстановить силы аратов своей коренной страны, где возвысился Чингис-хан»[449]. По этой причине ими были приняты некоторые меры для улучшения жизни монголов.

В 1330 г. из Каракорума чиновники доносили в докладной записке на имя хагана, что в течение четырех лет бедным аратам, пришедшим с Севера, роздано 650 тыс. мешков зерна, 40 тыс. ассигнаций бумажных денег, 3 тыс. рыболовных сетей и 20 тыс. единиц сельскохозяйственного инвентаря[450]. Из-за наступления голода племя хулагар было освобождено от поставки овец для жертвоприношений[451].

В 1314 г. Буянту-хаган, учитывая чрезвычайно трудное положение населения Монголии, освободил его от налогов и повинностей на два года[452]. В «Юань дянь-чжан» отмечается: «Народ — корень государства. [Двор] получает от него воинов и все доходы в виде налогов и сборов. Поэтому следует беречь народ»[453].

Но монгольские хаганы, издавая такие указы, разумеется, не стремились в самом деле улучшать жизнь народа, а лишь предусмотрительно прибегали к временным мерам из страха перед его борьбой.

Население Монголии страдало от произвола юаньских войск, укомплектованных из китайцев, которые, как отмечалось выше, перебрасывались в страну великими ханами для борьбы с другими чингисидами или на случай вторжения их. Среди китайских солдат, прибывших в Монголию в период войн монгольских хаганов против мятежных чингисидов, были распространены призывы: «Перебьем всю армию врага до единого солдата!», «Ограбим все богатства вражеского государства дочиста!»[454] и т. п. Под такими лозунгами они убивали, грабили и разрушали без разбора, прикрываясь тем, что будто бы подавляют восстание Хайду[455]. В то время прибывшие в Монголию китайские солдаты охотно сражались с монголами и, тая ненависть побежденных, убивали их без пощады. Введение монгольскими феодалами чужеземных войск в свою страну для истребления многих тысяч соплеменников сыграло трагическую роль в истории Монголии.

В тяжелых условиях доведенный до крайности монгольский народ вел борьбу против своих угнетателей. Однако о фактах борьбы монгольского народа против угнетателей почти ничего не сообщается в исторических источниках, поскольку авторы — представители господствующих классов всегда предпочитали умалчивать о борьбе народов против эксплуататоров. Лишь в некоторых исторических сочинениях попадаются отдельные сведения по данному вопросу, случайно вкравшиеся в повествования о других событиях.

Тот факт, что в разное время Хубилай и другие монгольские хаганы в спешном порядке создавали в Каракоруме и Шанду такие административные органы, как сюань-вэй-сы (императорское управление умиротворения), цзун-гуань-фу (резиденция главноуправляющего) и чжо-цзэ-сы (управление по поимке воров), свидетельствует не о наличии мира в Монголии, а о борьбе народа против феодалов.

Хотя юаньские хаганы делали кое-какие подачки разорившимся аратам из страха перед народными выступлениями, но случаи, когда скотоводы, лишившись скота, уходили бродяжничать, в этот период не прекращались в течение длительного времени[456].

Известны и другие факты. Так, в марте 1282 г. Хубилай-хаган прибыл в Шанду вместе с сыном Джингимом. Когда наследник престола направился в буддийский храм молиться, у дверей храма собралось около 80 подозрительных лиц. Их допросили, и выяснилось, что они были намерены убить коварного чиновника Ахмада[457].

В «Юань ши» содержится не совсем ясное сообщение о том, что, когда народ Шанду был взволнован (цухаг бологсон), немедленно начали продавать зерно[458]. Здесь слово «цухаг» («взволнован») указывает на выступление народа, которое надо было успокоить.

Имеется указ Есун-Тэмура: «Если арат уходит скитаться по своей воле, предавайте его смертной казни!»[459].

В исторических трудах содержатся и такие факты, которые свидетельствуют о неповиновении властям. «Когда в последний период существования династии Юань в Монголии набирались солдаты для подавления восстаний китайских крестьян, монголы уклонялись от отправки в армию»[460].

«Люди Севера (т. е. Монголии. — Ч. Д.) действительно уклонялись от отправки на Юг (т. е. Китай. — Ч. Д.)»[461].

В «Юань ши» имеется запись о том, что в Монголии однажды началось восстание аратов под руководством нояна Алхуй-Тэмура[462]. Воспользовавшись недовольством аратов, Алхуй-Тэмур набрал солдат из числа жителей и остановился в местности Мургучи с намерением поднять мятеж. За короткий срок он собрал 10 тыс. человек из харачу и поднял восстание против Тогон-Тэмур-хагана. Авторы «Юань ши» с презрением пишут — о том, что так называемые войска Алхуй-Тэмура состояли из глупых аратов, которые вовсе не проходили настоящего обучения военному делу.

Юаньские хаганы угнетали широкие массы Монголии и вызывали недовольство не только аратов, но и части господствующего класса монголов. В частности, это показали, мятежи ноянов Алхуй-Тэмура и Тугэн-Тэмура[463].

В «Юань ши» есть также сообщения о совместных выступлениях монгольских, корейских и китайских солдат.

Все эти факты показывают, что в ту эпоху монгольские араты постоянно вели непримиримую борьбу против гнета со стороны юаньских хаганов и представителей знати. Но народные восстания и движения происходили в разные периоды в различных местах без единого руководства и всегда подавлялись, не достигнув цели.