Музыка любви

Ему вдруг показалось, что эти письма в самый неожиданный момент помогут ему приблизиться к Авроре. А пока он будет тенью следовать за ней повсюду, куда бы она ни направилась.

Тем временем детектив Гомес у него за спиной тоже выполнял свою работу. По распоряжению Андреу Дольгута он, в свою очередь, неотступно следовал за Авророй. Пока что это не давало особо ценной информации, но, поскольку Андреу хорошо платил, он прилежно записывал каждый ее шаг и фотографировал каждую ее встречу. Несколько моментальных снимков он сделал на кладбище, затем в церкви, где она играла на рояле по воскресеньям. Фотографии Авроры с Кончитой Маредедеу, с булочницей, с дочерью, с мужем, и даже с гадалкой на Лас-Рамблас пополняли отчет, который он готовил для Андреу к его возвращению из круиза через две недели. Гомес не упускал из виду ни малейшей детали, так как за все годы, что он проработал детективом, ему еще ни разу не попадался столь щедрый заказчик.

Оба сыщика прошли в вагон метро за Авророй.

Читая дедушкин дневник, она настолько увлеклась, что пропустила свою остановку. Гомес сидел рядом и косился на диковинный документ в ее руках, делая вид, что погружен в свою книгу. Ульяда был вынужден расположиться подальше, через два места от них, чтобы Аврора его не узнала. Прикрываясь газетой, он исподтишка поглядывал на нее. Ни с того ни с сего мужчина на соседнем сиденье завязал с ней беседу.

— Как красиво написано, — сказал Гомес, принимая любезный вид. — Прошу прощения, я случайно подглядел. Вы позволите?.. — Он протянул руку, чтобы посмотреть дневник поближе.

— Это воспоминания моего дедушки, — откликнулась Аврора, рассеянно перебирая страницы. Обычно она не разговаривала с посторонними в метро, но порой ей попадались в жизни такие люди, которым просто позарез необходимо общение, а обижать кого бы то ни было ей претило.

— Великолепный почерк... аристократический, — продолжил Гомес.

— Это не главное. Самое прекрасное — это его рассказы о странствиях. Дедушка был ужасным непоседой. Он очень много путешествовал.

Тут она наконец опомнилась и вскочила с места, захлопнув дневник и убирая его в сумку.

— Извините, я проехала свою станцию. Выйду на следующей.

— Какое совпадение, я тоже выхожу, — непринужденно и дружелюбно подхватил Гомес.

Инспектор Ульяда, уже решивший было прекратить на сегодня слежку, тоже вышел из вагона, чтобы выяснить, к чему приведет их светская болтовня. Толпа пассажиров постепенно рассеивалась.

— Простите, ради бога, что отвлек вас, я не нарочно. — Гомес шел рядом с Авророй, стараясь не упустить столь полезное знакомство. Из этой женщины вполне можно было вытянуть что-нибудь интересное для отчета. — А ведь меня ребятишки дома ждут не дождутся. Обещал сводить их в кино. Голову сломаешь, думая, как их развлечь, когда в кошельке пусто, — не умолкал он, прекрасно зная, что лучший способ расположить к себе женщину — это завести разговор о детях.

Уловка сработала: Аврора не возражала еще немного пройтись с ним.

— Вы здесь живете? — спросила она.

Гомес притворился, что не расслышал, и сменил тему, подводя разговор к интересующему его предмету.

— Ваш дедушка, наверное, был необычным человеком. Это сразу видно. Ну... по тому, как он пишет. Я не удержался и почитал немного вместе с вами.

— Ничего страшного. Любопытство свойственно человеку. Мой дедушка жил в Колумбии, мы никогда не встречались. Читая его дневник, я как будто знакомлюсь с ним.

— В Колумбии? Это же очень далеко, да? А мой дед был андалузцем. Горячего был нрава, вспыльчивый, но отходчивый и веселый... А уж как баловал меня, носился как с маленьким принцем.

Гомес ловко поддерживал разговор, втираясь в доверие к собеседнице. И не напрасно: ему удалось почерпнуть от Авроры ценнейшие сведения, которые весьма украсят его отчет. Теперь он знал, что покойная была колумбийкой, происходила из богатой, влиятельной семьи и до 1950 года жила в Боготе. «Уже неплохо», — думал он. Когда до дома Авроры оставалось совсем немного, он попрощался с поистине рыцарской галантностью.

В эту пятницу в квартале царило заметное оживление. Владельцы баров распорядились выставить столики на улицу, чтобы клиенты не страдали от духоты в помещениях, и отовсюду доносился смех, подогреваемый пивом с закусками. У Авроры не шли из головы слова ясновидящей вперемешку с путевыми записками дедушки Бенхамина. Разговор с пассажиром метро ненадолго отвлек ее от размышлений, но теперь, на пути к дому, догадки и предположения с новой силой завертелись у нее в голове. А если Жоан Дольгут когда-то был любовником матери? Прежде Аврора и мысли не допускала, что Соледад могла изменять мужу, но ведь если подумать — она никогда не видела, чтобы родители были нежны друг с другом. Помнится, однажды ночью мать перенесла свои вещи в ее комнату и якобы из-за ее детских страхов долгое время — лет десять? — спала в комнате дочери. Не исключено, что это был только благовидный предлог, позволивший ей покинуть супружеское ложе. Когда Аврора подросла, мать вернулась в спальню к мужу, но там уже стояла не двуспальная кровать, как раньше, а две отдельные, словно закрепившие форму их отношений: «привязанность на почтительном расстоянии». А та старая большая кровать из красного дерева с изголовьем, украшенным модернистскими цветами и распятием ручной работы, ни разу больше не была свидетельницей плотских утех и любовных игр — если таковые вообще когда-либо имели место между супругами. Она тихо стояла в углу, как заброшенный памятник любви, вечно застеленная, сосланная в комнату для гипотетических родственников с другого континента, которые могли бы приехать, но никогда не приезжали. Если отец Авроры принимал дома своих немногочисленных друзей, чтобы за закрытыми дверями обсудить несправедливость диктаторского режима, мать с гордостью показывала их женам «комнату для гостей». Наверное, именно так она себя и чувствовала — гостьей, занимавшей временно эту постель, которая ей не принадлежала, поскольку требовала от нее невыполнимого. После смерти мужа Соледад, окончательно убедившись, что навещать их все равно никто не собирается, перебралась в эту комнату раз и навсегда, компенсируя старой кровати все долгие годы одиноких ночей без хозяев. Только теперь Аврора осознала, что молчание было самой характерной чертой их семьи. В детстве она этого не замечала, так как ее пианино заглушало тишину жизнерадостными симфониями.

— Мамочкаааа!!! — Дочь бросилась ей на шею. — Как я по тебе соскучилась! Мы так мало с тобой видимся, — пожаловалась девочка, целуя ее.

— Твоя правда, принцесса, я очень занята...

— Бабушкиной историей, да? — Она ласково убрала локон, падающий Авроре на глаза. — Оставь ты это, мама. Все равно... мы же не можем воскресить ее. Зато у тебя есть я. И я испекла на ужин твой любимый пирог, по бабушкиному рецепту. А папа еще не пришел.

Последние дни Мариано Пла жил в тревоге. Руководство его фирмы затеяло реорганизацию, и он вбил себе в голову, что его непременно уволят. Его вечно что-нибудь беспокоило. Он был воплощением посредственности: принимал важный вид, чтобы скрыть свои потаенные комплексы, смотрел все новости, чтобы избежать лишних разговоров, в толпе футбольных фанатов выплескивал свои страхи. Заядлый болельщик «Барсы», он каждое воскресенье надевал сине-гранатовый свитер с эмблемой любимой команды. Единственной роскошью, которую он себе позволял, было членство в футбольном клубе. Аврора терпеть не могла футбол и тем не менее иногда сопровождала его на стадион, чтобы в очередной раз подивиться метаморфозам, происходящим там с ее мужем. Он кричал, подскакивал, аплодировал, а иногда даже ругался, да такими словами — просто не верилось, что они исходят из его уст.

Пути их пересеклись много лет назад. На летние каникулы Аврора поехала в Кадакес с двумя подругами, студентками факультета искусствоведения, которые сходили с ума по Сальвадору Дали и носились с идеей, что лучший способ проникнуться творчеством великого художника — это увидеть его своими глазами в его доме на побережье... и, может быть, даже познакомиться. Вместо Дали девушки познакомились с молодыми людьми, которые вскоре стали их мужьями. Нравы в то время царили строгие, да и монахини из пансиона Беллависта на славу потрудились над воспитанием Авроры, так что период ухаживания протекал самым подобающим образом — минимум встреч вне дома. Каждый божий день Мариано Пла приходил ровно в шесть вечера, вежливо здоровался, затем садился на диван в гостиной подле невесты. Так они и сидели молча, держась за руки, пока мать Авроры не приглашала его поужинать с ними. Жених, красный от смущения, прощался и уходил. Только по четвергам он принимал приглашение и оставался на ужин. Через десять месяцев Соледад решила, что этот робкий мальчик будет хорошим мужем ее дочери. Аврора была влюблена и вышла замуж охотно, но определить точно, настоящая ли это любовь, она не могла и о супружеском долге не имела ни малейшего представления. Ее безграничное разочарование в отношении оного привело к тому, что все свободные часы она посвящала музыкальным упражнениям.

Только одно объединяло ее с Мариано, зато в этом они совпадали на сто процентов: оба обожали дочь. Аврора родила поздно, в тридцать два года, когда семейная жизнь уже наскучила ей до смерти. Но ребенок подействовал как самый сильный клей, накрепко связав этих двух абсолютно равнодушных друг к другу людей.

Они никогда не ссорились, ни о чем не спорили. Каждый точно знал, с каким человеком живет и что от него ждать. Девочке брак родителей казался идеальным. После ужина Аврора давала Map уроки фортепиано, потом они допоздна болтали о школьных подружках, прочитанных книгах и концертах, которые смогут посетить бесплатно, отстояв длиннющую очередь. Мариано все это время тихо сидел перед телевизором, уткнувшись в документальный фильм о животных, ток-шоу или программу новостей, пока не засыпал прямо на диване.

В жизни Авроры давно уже не осталось места грезам. В детстве она надеялась жить по-другому, но избежать серого существования ей не удалось. Как она ни старалась расправить крылья, уехать из Барселоны и сделать карьеру в искусстве, ничего не вышло. После смерти деда недостаток средств зарубил на корню ее заветную мечту — брать уроки у знаменитого американского пианиста Горовица. Чудо так и не произошло, несмотря на ее незаурядный талант.

Каждое утро на рассвете, с первыми лучами солнца, ее легкие, как пух, пальцы нежно скользили по клавишам пианино, сплетая никому не слышный диалог из вопросов и ответов. Сидя перед инструментом, Аврора заговаривала боль и чувствовала себя любимой. Играя, она отрекалась от раздражения, обид, уныния. Все ее горести обращались в пыль. Только пианино давало ей подлинную страсть, столь желанную и столь недоступную. Она жила, чтобы играть, и играла, чтобы жить.

Ключ повернулся в двери, и вошел Мариано, угрюмо глядя в пол.

— Меня уволят, я знаю. Сегодня шеф приехал из Парижа и очень нехорошо смотрел на меня.

— Не говори так, — возразила Аврора, кладя ему руку на плечо. — Что тебе по-настоящему нужно, так это прекратить дергаться по пустякам, а то и правда беду накличешь.

— Кстати, я, кажется, видел у дома того мужика... ну инспектора, который звонил насчет твоей мамы.

— Ульяда? В наших краях? Да не может быть!

Инспектор Ульяда сидел за столиком бара напротив дома Авроры Вильямари, потягивая холодное пиво. Он попросил официанта принести лепешку с чесночным соусом, а пока закусывал копченостями. Сегодня ночью, если не вызовут в участок, он будет смотреть недавно купленную кассету. Американский фильм «Мосты округа Мэдисон», история любви фотографа и замужней женщины. Клинт Иствуд и Мерил Стрип. Наступит день, когда ему придется все-таки поговорить с Авророй.

Андреу Дольгут и Тита Сарда вернулись, превосходно загоревшие под хорватским солнцем и посвежевшие от морского ветра. После прощального ужина на яхте их приятеля, знаменитого дизайнера, в головах все еще шумело выпитое шампанское и звенели взрывы хохота гостей, разомлевших от изобилия омаров, икры и морских ежей. Когда они вошли в дом, разгоряченный Андреу потянулся к жене.

— Прекрати, скотина. Не можешь до спальни подождать? — Тита решительно убрала руки мужа со своей груди. — Какой же ты неотесанный!

— А почему бы тебе не сказать мне прямо, что ты не желаешь больше иметь со мной дела, вместо того чтобы выдумывать отговорки, мадам Фригидность? Ты уже месяц играешь со мной в музей: «смотри, но не трогай». Не возжелала ли папенькина дочка себе нового муженька?

— Осточертел ты мне со своими глупостями! Мало тебе было заполучить все мое состояние? Если бы не я, кем бы ты был сейчас, а? Пустым местом!

Голос Титы гремел на весь дом.

Сын в своей комнате прислушался. Опять ссорятся. Он накрыл голову подушкой и попытался заснуть.

Через несколько минут дверь открылась и в комнату вошел Андреу. Он всегда приходил к сыну, когда думал, что тот спит, и Борха притворялся спящим, чтобы избежать какого бы то ни было общения. Отец больше всего нравился ему именно таким — близким и далеким одновременно. Они никогда не вели бесед, и мальчик не представлял себе, о чем им разговаривать. Однако в такие моменты он действительно чувствовал, что отец его любит, и был уверен, что болтовня о пустяках тут же развеет чары. Отец присел на край кровати и погладил золотистые волосы, выбивающиеся из-под подушки.

— Взрослеешь, да? — он говорил словно сам с собой, но Борха его слышал. Андреу не знал точно, тринадцать сыну лет или уже четырнадцать, никак не мог запомнить возраст собственного отпрыска. — Когда-нибудь нам надо будет наконец поговорить с тобой, — добавил он, забирая из постели пульт от игровой приставки.

Андреу еще немного задержался, разглядывая комнату. На полке в строгом порядке были расставлены миниатюрные модели автомобилей. Он взял «феррари», и тут же мелькнула мысль: надо купить себе такую. Повертев машинку в руках, он поставил ее на место. На экране компьютера светилась последняя версия Симов. Сын развлекался, придумывая жизнь ненастоящей семье, задыхающейся от скуки в доме, до отказа забитом предметами роскоши. Андреу закрыл игру и выключил компьютер. Пианино у стены напомнило ему об отце. «Давно пора убрать инструмент из комнаты», — отметил он мимоходом и погасил лампу на ночном столике. Выходя, Андреу снова поймал себя на том, что думает об отце.

Ему давно не терпелось поговорить с Гомесом, но звонить из Хорватии он не стал, надеясь, что детектив воспользуется его отъездом, чтобы пополнить свой отчет интересными сведениями. «Зачем мне это?» — удивлялся он. Быть может, чтобы побольше узнать о самом себе?

«Позвоню ему завтра», — решил он, открывая дверь в спальню.

Тита Сарда уже улеглась в постель, намазав лицо омолаживающей сывороткой от Кристиана Диора, и притворилась спящей. Вот и хорошо, сказал себе Андреу. Ему не хотелось спорить дальше и всегда было противно спать вместе после ссоры. Жена при каждом удобном случае прохаживалась насчет его сомнительного происхождения. Она издевалась над ним тонко, с наслаждением. Ее никогда не занимал вопрос, как чувствует себя человек, у которого ничего нет, — еще бы, ведь сама она купалась в роскоши с рождения. Андреу направился в ванную, открыл кран, поплескал себе в лицо холодной водой, чтобы изгнать остатки алкогольного дурмана, и замер, пристально разглядывая себя в зеркале. Седина уже проглядывала в волосах, между бровями и в углах губ намечались горькие морщинки. Летний загар подчеркивал зеленые глаза, унаследованные от отца. Красивое и печальное лицо. Андреу терпеть не мог свое отражение, потому что оно смотрело на него глазами Жоана Дольгута, его родителя, от которого он столько лет бежал — и все напрасно. Отец никуда не делся — он жил в нем, в его взгляде, и даже могила не унесла его насовсем.

Борха тоже родился зеленоглазым. Эту фамильную черту Дольгутов никакие деньги не могли стереть. Возможно, именно поэтому Андреу избегал смотреть сыну в глаза. Ему казалось, что отец следит за ним, словно в наказание за его отречение. Он прочно обосновался в семье, пустив в ход свое единственное непобедимое оружие — гены.

Он так и не сообщил отцу, что тот стал дедом, стараясь держать его как можно дальше от своей благоустроенной жизни, но Жоан Дольгут внимательно наблюдал за его карьерным взлетом и семейной жизнью с помощью газет и программ новостей. Андреу еще только предстояло узнать от детектива Гомеса о пачке газетных вырезок, найденных в тумбочке старика. Фотографии из газет: Андреу в день свадьбы с Титой, Андреу и Тита со своим первенцем, Андреу вступает в должность президента парфюмерной компании, Андреу и Тита — победители регаты «Аромат ветра», Андреу удостаивается личного поздравления их величеств... Все это сыщик приложил к отчету, догадываясь, что покойный был одержим Андреу и его семьей. Сюда же он добавил вырезанный из журнала портрет мальчика, вставленный в серебряную рамку. Гомес подозревал, что это не кто иной, как семилетний Борха.

Осторожно, чтобы не потревожить Титу, Андреу забрался в постель. Он не столько берег ее сон, сколько опасался ее ядовитого языка, который, раз пробудившись, мог жалить сутки напролет. Поворочавшись немного, Андреу убедился, что сон бежит от него. Несмотря на усталость, мужское начало, измученное постоянными отказами супруги, требовало своего. Стараясь не шуметь, он встал и поплелся в ванную комнату устранять проблему.

Наутро Тита, вместо того чтобы язвить, с сияющей улыбкой пожелала ему доброго дня. Жена выглядела превосходно. В свитере от Армани и кроссовках, она собиралась в спортзал, благоухая духами на весь дом и раздавая указания прислуге.

За время отпуска Андреу ни разу не видел ее такой — счастливой. Она порхала по комнатам, не выпуская из рук мобильный телефон, проверяя, ничего ли не забыла, бросая какие-то ключи в спортивную сумку.

— Обедать меня не ждите, ухожу на весь день. Столько дней без спорта, я просто обязана наверстать упущенное. Борха, милый, — обратилась она к сыну, который молча заваривал себе овсянку, — инструктор по теннису придет к одиннадцати, не заставляй его ждать, ладно? Все, чмок-чмок. — Она послала обоим по воздушному поцелую. Уже от самой двери окликнула Андреу: — Слушай, чуть не забыла... сегодня вечером мы ужинаем с четой Доменеч.

И исчезла, оставив за собой шлейф «Аллюра» Шанель. Андреу и Борха переглянулись и впервые в жизни обменялись заговорщицкими улыбками. Беготня Титы и ее последние наставления, всегда одинаковые, смешили их.

За завтраком Андреу решил покататься на яхте. У него еще оставалось несколько дней отпуска, фирма все это время была закрыта. Но болтаться в одиночестве ему не хотелось, не позвать ли друзей? Уже набирая номер, он вдруг передумал. Позвонит-ка он лучше Гомесу узнать, что тот накопал за эти дни. Отыскав нужную запись в мобильном, нажал на кнопку.

— Гомес?

Подобострастный голос тут же откликнулся:

— Сеньор Андреу? Вы уже вернулись? — И, не дожидаясь ответа, продолжил: — У меня для вас отчет собран, со всеми данными. Я весь отпуск работал, день и ночь глаз не смыкал, вы себе не представляете...

— Хватит, Гомес, я вам за это и плачу. Сегодня встречаемся. Обедаем в два в «Ла Фонда де лос Илюстрес», за собором. Знаете?

— Это на улице Епископа Ирурита?

— Да нет же, с другой стороны.

— Не беспокойтесь, сеньор Андреу, найду.

— Новости есть?

— Вот увидите, сеньор Андреу... Вот увидите.

А Тита уже открывала дверь квартиры в Педральбесе, где, приняв душ и только что не искупавшись в одеколоне, ее поджидал Массимо ди Люка. «Ну прямо картинка», — умилилась про себя Тита, глядя на любовника. Красавчик из рекламы йогуртов бросился ей навстречу, прижал к мускулистому торсу, подхватил, закружил на месте, осыпая страстными поцелуями. Покусывая ей грудь прямо через свитер, он лихорадочно пытался нащупать молнию ее летних брюк. Она и вскрикнуть не успела, как он уже сорвал с нее всю одежду и набросился на нее прямо у стены в коридоре, доводя до экстаза своим яростным натиском. Тита Сарда захлебывалась от боли и восторга. Утолив голод разлуки, Массимо принялся нежно шептать ей на ухо итальянские словечки, что всегда невероятно возбуждало ее.

— Ты с ума меня сводишь... — Его язык скользил по мочке уха. — Ты самая пылкая любовница на свете...

Тита умоляла его не останавливаться.

— Дорогая моя, ненаглядная. — Слова перемежались долгими поцелуями. — Как же мне тебя не хватало, чертовка ты этакая...

— Мне тебя тоже, любимый. Я так по тебе соскучилась! Знал бы ты, как я страдала, — столько дней без тебя! — Вторила ему Тита, ловя губами его пальцы.

— Я так ревную к твоему мужу... — шептал Массимо, пощипывая ее соски в наказание.

— Я ему даже дотронуться до себя не позволяла, — отвечала она, вцепившись в плечи любовника.

Опьяненный страстью, Массимо продолжал изощряться в ласках.

— К этим людям, с которыми тебе наверняка было весело... — Его укусы становились все больнее и чувственнее. — Ревновал к морю, обнимавшему тебя, к ветру, прикасавшемуся к тебе, к солнцу, целовавшему твою кожу... — Его руки спускались по животу вниз, обжигаясь о вулкан между ног. — Что будем делать, любовь моя? — Палец итальянца проник в самую глубину, исторгая стон из уст Титы. — Ты же знаешь, какой я собственник. Хочу, чтобы ты принадлежала мне целиком... — Дождавшись, пока любовница взмолится о пощаде, он убрал руку и твердо закончил: — Мне одному.

Тут они перестали сдерживаться и покатились по полу, сплетясь в исступленных объятиях. Внезапно Массимо вскочил на ноги, схватил со стола йогурт, которым как раз собирался позавтракать, и вылил на нее. А затем, тщательно слизывая с ее кожи кусочки дыни, земляники и ежевики, неистово овладел ею. Тита полностью растворилась в наслаждении.

Детектив Гомес шел на встречу, обливаясь потом, упакованный в деловой костюм в полосочку, который нацепил в последний момент для пущей солидности. Галстук душил его, ноги плавились в ботинках на раскаленном асфальте, зато со стороны он выглядел типичным брокером с Уолл-стрит. Красные подтяжки будут на виду, когда он снимет пиджак. Он продумал все до мелочей в надежде, что по окончании расследования Андреу придет к выводу, что детектив мог бы стать ценным приобретением для парфюмерной компании. Было бы разумно, например, поручить ему промышленный шпионаж за конкурентами Divinis Fragrances, которые периодически выпускают новую продукцию, пользующуюся немалым успехом. В новенький портфель из кожзаменителя он гордо уложил результаты целого отпуска, проведенного в трудах. И результаты эти, по его мнению, были превосходны.

Гомес спустился по лестнице на Соборную площадь и в два счета нашел узкую боковую улочку, которая и привела его к нужному ресторану. Взглянув на часы, он удостоверился, что пришел на минуту раньше назначенного времени.

«Отлично», — подумал детектив, утирая платком пот со лба. Дольгут уже ждал его за столиком в отдельной кабинке. Андреу не хотел, чтобы его видели в обществе представителя среднего класса, потому и выбрал место, куда его знакомые никогда не заглядывали.

— Сеньор Андреу, как вы загорели! — воскликнул Гомес, протягивая руку.

— Садитесь, Гомес. — Андреу указал на стул напротив, мысленно потешаясь над претенциозным костюмом детектива, особенно неуместным двадцать девятого августа, в такую жару. — Вы пиджак-то снимите, а то еще не ровен час задохнетесь.

На закуску они заказали нарезанный тонкими ломтями иберийский хамон, галисийского осьминога, немного сыра «манчего» и большую бутылку риохского вина десятилетней выдержки.

Гомес ликовал. Сидя за столом с известным предпринимателем, о котором пишут журналы, наслаждаясь такимвином с такойзакуской, он чувствовал себя на седьмом небе. К этому дню он готовился с величайшим тщанием. Сделал ксерокопии всех документов на хорошей бумаге. Разложил всю историю Жоана Дольгута по папкам разных цветов: в голубую — данные о детстве, в красную — о годах, проведенных в эмиграции, в белую — о семейной жизни, а в зеленую — не поддающиеся классификации материалы, такие как снимки Авроры, конспект их разговора и собственные выводы.

Когда он выкладывал все это на стол, чтобы начать свой рассказ, из папки выскользнула одна из отснятых им черно-белых фотографий Авроры, которую Андреу тут же подхватил и принялся разглядывать. «Какие изумительные черты у этой женщины, — думал он. — Одета, правда, хуже некуда... Понятное дело... А ведь в платье от Армани ты выглядела бы совсем иначе, настоящей дамой... Дешевые тряпки на тебе — кощунство. — Он прикрыл снимок ладонью, оставив только лицо. — Вот так гораздо лучше».

Когда фотография вернулась в свою папку, Гомес перешел к делу.

— С чего мне начать, сеньор Андреу? — Он нервно откашлялся, перебирая бумаги.

— Не тяните Гомес, я не собираюсь весь день тут с вами сидеть.

— Известно ли вам, что... ваш отец, — он намеренно подчеркнул слово «ваш», — во время войны жил за рубежом?

Взгляд Андреу хлестнул его тугой плеткой.

— Простите, сеньор Андреу, если я поспешил. Для начала мне следовало сказать: старик, о котором идет речь, является вашим отцом. Я убедился в этом, найдя в его шкафу документы, достоверность которых не подлежит сомнению.

— Дальше, Гомес. — Андреу ловко обошел щекотливый момент. — Как вы понимаете, все, что вы выяснили в ходе расследования, в высшей степени конфиденциально. Тем не менее, когда вы говорите об объекте, извольте называть его по имени, а не «ваш отец».

— Как пожелаете, сеньор Андреу. Я хотел сказать, что... Жоан Дольгут, — имя он произнес четко, пристально глядя на собеседника, — покинул Барселону летом 1936 года с республиканским пропуском и не возвращался до 1940 года. Он жил во Франции с какими-то зловредными родственницами, которые, судя по всему, обращались с ним как с последним ничтожеством. Вот тут документы...

Детектив протянул Андреу карточку с адресом в Кань-сюр-Мер.

— По периоду с 1936 по 1940 год у меня крайне мало данных, надо бы копнуть поглубже. Я готов съездить на Французскую Ривьеру, чтобы восстановить ход событий. Что скажете?

— Посмотрим, Гомес. Продолжайте, — слушая, Андреу спрашивал себя, почему отец никогда не говорил с ним ни об этой ссылке, ни о своем прошлом... и вообще практически ни о чем с ним не говорил.

— А вот детская тетрадь вашего... Жоана Дольгута, — быстро поправился он, — если интересно, взгляните. Лично я аж прослезился, пока читал.

Андреу взял тетрадку с каким-то странным, незнакомым волнением. Прикосновение к ветхой обложке вызвало у него приступ «аллергии на бедность», как он в шутку называл свою реакцию на все, что отдавало нищетой. Конечно, ему хотелось немедленно погрузиться в чтение, но высокое общественное положение обязывало сдержать любопытство. Он был богат, а значит, не мог позволить себе расслабиться и поступать как простой смертный. В этой тетрадке заключены детские мечты отца, и, открыв ее, он рисковал угодить в ловушку дешевой сентиментальности. Но ему не терпелось сделать именно это. Ведь для того он и нанял детектива, чтобы встретиться лицом к лицу со своим прошлым... просто чтобы знать. Без каких-либо оговорок. Он будет держать все под контролем, не даст себе слишком увлечься этой историей, которая, между прочим, и не его история вовсе, потому что он — он избрал собственный путь и идет по нему не как-нибудь, а с триумфом.

Поразмыслив таким образом, Андреу успокоился, открыл тетрадь на первой попавшейся странице и наугад пробежал глазами несколько строк.

Эта одержимость музыкой, Пау Казальсом и своим призванием пианиста наполняла душу отца неизбывной печалью. Андреу был уверен, что именно отсутствие амбиций — в материальном смысле — помешало становлению личности Жоана Дольгута. Вялость и апатия, усугубленные депрессией послевоенных лет, привели к тому, что отец оказался за бортом, а он, его сын, испытал на себе все пагубные последствия этого. Андреу пришлось бороться, не жалея сил, чтобы отвоевать себе уголок в обществе настоящих людей, победителей, признающих лишь одного бога — деньги. Ему пришлось в буквальном смысле вылизывать подметки богачам, чтобы не превратиться в такое же серое, неприметное существо, каким, по его мнению, был отец.

Читая записи юного Жоана, Андреу и не подумал представить себя на месте одинокого мальчишки, против воли живущего на чужбине, томимого тоской по родине, — слишком уж непробиваем был его эгоизм. А стоило ему хоть на миг пожалеть отца, и он бы понял, насколько в действительности близок ему по духу этот ребенок... его отец.

— Вы меня слушаете, сеньор Андреу? — осторожно спросил детектив, заметив, что собеседник глубоко задумался над открытой тетрадкой.

— Да-да, продолжайте, — вздрогнул тот.

— Я говорил, что, судя по последним страницам, Жоан Дольгут прожил в Каннах довольно долго. Позвольте... — Он потянул к себе тетрадь и открыл ближе к концу: — Вот здесь отчетливо видна перемена в его настроении. И тон становится другим, и даже манера изложения. Парень счастлив, это читается между строк. Он познакомился с девочкой, которую описывает, глядите-ка, как ангела, сошедшего с небес. Я на этом месте сразу вспомнил, как познакомился с моей Лолой. Знаете ведь, когда влюбляешься, повсюду мерещатся херувимы, райские девы и тому подобное... кажешься себе избранником богов.

Ничего такого Андреу, по правде сказать, не знал. Слово «влюбляться» не фигурировало в его лексиконе. Еще чего не хватало: позволять своему сердцу всякие безумные выходки. А там и оглянуться не успеешь, как уже не властен над собой. Держи все под контролем — этот девиз еще ни разу его не подвел. Однажды, когда Андреу еще работал портье в отеле «Риц», он увлекся горничной-андалузкой, стройной черноглазой смуглянкой. Но воли бесполезным чувствам не дал, дабы не затмевали высших целей. Он ограничился мимолетным приключением поздно ночью в пустом номере, несмотря на то, что ему конечно же хотелось большего. Впоследствии у него, исключительно для удовлетворения мужских потребностей, было несколько связей, которые он не афишировал и быстро прерывал, отделываясь подарками, а то и вовсе звонкой монетой — лучший способ не оставлять следов. Так он перебивался несколько лет, пока не встретил Титу Сарда, женщину, наделенную всем: положением, богатством, красотой, властью, — и впервые его разум и сердце заговорили в унисон. Влюбленность для Андреу была практической необходимостью. Если разум подсказывал, что это выгодно, она и в любовь могла перерасти.

— Похоже, это ангельское создание поразило вашего... — детектив вовремя спохватился, — Жоана Дольгута в самое сердце. Судя по всему, он расстался наконец со своими тетками и обосновался в Каннах. А вот здесь, смотрите, упоминается еще одно имя: Пьер Делуар из Кань-сюр-Мер, его лучший друг. Я уже говорил вам, что мог бы лично съездить и поискать его. Если нам повезет, этот Делуар вполне может оказаться еще жив. Во Франции, знаете ли, старики живут долго. Что скажете? — Гомеса явно прельщала перспектива путешествия. — Без труда не вытащишь и рыбку из пруда, как любила повторять моя матушка, — и она совершенно права! Вероятно, небольшая поездка разом избавит нас от многих неясностей.

— Гомес, на всякий случай уточняю: правила игры диктую я. Вы передаете мне всю найденную информацию, а я уже решаю, как с ней поступить. Насчет путешествия мысль действительно неплохая. Но вот поедете ли во Францию вы — там видно будет.

Гомесу хватило ума не настаивать. В такой деликатный момент, когда он держит в руках прошлое крупного предпринимателя, важно не подорвать его доверие. У детектива пересохло в горле. Одним глотком допив вино и намекнув таким образом официанту, что пора принести еще, он продолжил:

— Кое-что мне не совсем понятно. Вот отец посылает Жоана Дольгута во Францию, а сам с ним не едет, остается в Барселоне. Почему? Моя версия: он республиканец и считает своим долгом сражаться. Правда, никаких данных, подтверждающих это, у меня нет. Вот его письма — их совсем немного, они лежали между страниц дневника. А это, — он достал из папки фотографию, — это, по моим предположениям, отец Жоана... то есть ваш дедушка.

Андреу долго рассматривал снимок. Бабушки с дедушкой он никогда не видел... А мальчик, держащий свечку после первого причастия, как две капли воды походил на Борху. Те же золотистые кудри, та же мечтательная улыбка, та же загадка во взгляде.

Как он мог столько лет жить без прошлого? Память поколений, сбрасывая саван забвения, восставала из праха на его глазах, что было не хорошо и не плохо. Это просто его история, и как бы он от нее ни прятался, как бы ни отрекался, она находила его, заявляла о себе во весь голос, не считаясь с его желаниями. Это неизвестная ему история отца — неизвестная потому, что сам же он в детстве с протестующими криками затыкал уши, когда отец, терпеливо проглатывая обиду, пытался ему рассказать.

Внезапно Андреу вспомнил день, положивший начало их погружению в молчаливый нейтралитет, который так больно ранил обоих. Они перестали разговаривать, после того как отец сказал ему: «Андреу, однажды прошлое настигнет тебя, хочешь ты этого или нет. Нельзя закрыть ладонью солнце». А ведь именно этим он всю жизнь и занимался: закрывал ладонью солнце — упрямо, исступленно, до полного изнеможения... пока не обжегся.

Где теперь повесть Жоана Дольгута, которой он хотел поделиться со своим малолетним сыном? Похоронена на кладбище Монжуик. Отец унес ее с собой, и сегодня его сын платит постороннему человеку, чтобы тот рассказал ее — сбивчиво, невнятно, со множеством невосполнимых пробелов.

Андреу отложил фотографию и обратился к письмам незнакомого дедушки. Внимательно прочитал от начала до конца. Исполненные нежной любви к сыну, они невольно затрагивали самые потаенные струны души. Орфографические ошибки говорили о скромном происхождении и недостатке образования, но ничуть не обесценивали родительской заботы, которой дышала каждая строка. Некоторые абзацы были старательно зачеркнуты, но, глядя на свет, их вполне удавалось разобрать. Там говорилось о «красном терроре» — это клеймо уже пристало к защитникам Республики, — о возведении баррикад на площадях, об искаженных ужасом лицах женщин и детей. Но, по всей видимости, отец Жоана каждый раз в последний момент раскаивался, что обременяет сына своими тревогами, и вымарывал эти строки с превеликим тщанием — только вот чернил порой не хватало. Андреу отметил про себя, что мать Жоана нигде ни словом не упомянута. Что же случилось с бабушкой? Еще одна незнакомка. Меньше чем за час его память покрылась бесчисленными прорехами, за которыми зияла пустота.

Что за ангела упоминает отец на последних страницах дневника?

Андреу и не подозревал, что затеянное им расследование разбудит в нем неутолимую жажду познания. Теперь он ни за какие сокровища мира не согласился бы прервать начатое.

Вроскошных апартаментах отеля «Карлтон» Соледад Урданета и кузина Пубенса не могли уснуть. Музыка Жоана Дольгута умиротворяла, как лучшая на свете колыбельная, но волнующие события дня все еще давали о себе знать. Полная луна окутывала бледным сиянием пианиста в белоснежном костюме, который играл словно одержимый. Невидимые снизу, девушки сидели у окна, прячась за тяжелыми шторами, и шептались о красивом официанте, о его восхищенных взглядах. Сердце Соледад трепетало, впервые опаленное страстью, щеки горели румянцем от смущения, неясные, но сладкие предчувствия теснились в груди и гнали сон прочь.

Первым делом кузина Пубенса предложила трижды включить и выключить свет в комнате — в знак того, что серенада услышана, но Соледад, боясь, как бы этого не заметили родители, предпочла сидеть в темноте, незаметно наблюдая за пианистом и прислушиваясь к себе. Страх и восторг обуревали ее с равной силой; с одной стороны, она заклинала небо, чтобы мать с отцом не проснулись, с другой — желала, чтобы официант не прерывал игру: в аккордах, встревоженными птицами рвущихся в небо, ей чудились слова любви.

Прошел час, другой, и Соледад поняла, что пианист не успокоится до зари. Кузина Пубенса задремала, облокотившись на подоконник, а к ней сон не шел. С замирающим сердцем она смотрела и смотрела вниз, на своего чудесного официанта, ожидая, что вот-вот усталость сморит его и он оставит эту дерзкую затею. Вот бы не кончалась никогда эта ночь, думала она. Но Жоан Дольгут так и встретил рассвет, исполняя сонату за сонатой, нечувствительный к боли в пальцах. Все, что не осмелился выразить взглядом, он досказывал своему ангелу сейчас, сидя за роялем. Не раз ему приходила мысль, что пора бы заканчивать, но что-то его держало, и, словно пригвожденный к месту, он продолжал играть, не сводя глаз с высокого балкона. Он представлял себе, как его музыка проникает сквозь каменные стены, скользит между складками штор и осторожно опускается на подушку к девочке, опалившей ему душу пламенем черных глаз.

Так его и нашел месье Филипп.

— Ты не рехнулся часом, эспаньолито? — недовольно проворчал он. — Хочешь, чтобы тебя уволили?

— Простите, сударь, не знаю, что на меня нашло. Никак не мог оторваться.

— Беги переодевайся, негодник! Чтобы через полчаса накрывал столы к завтраку! Хорошо, что никто, кроме меня, тебя не видел... Слыханное ли дело?.. Живо, пошевеливайся! — Он добродушно подтолкнул юношу, старательно притворяясь разгневанным.

Соледад со своего наблюдательного поста видела, как Жоан уходит, то и дело оглядываясь, чтобы еще раз бросить взгляд на ее окно. И неожиданно для себя она просунула руку между шторами и помахала ему на прощание.

Жоан, окрыленный восторгом, не мог поверить своему счастью. За десять минут он вымылся и переоделся; и когда бледная от бессонницы и волнения Соледад спустилась на террасу в сопровождении родителей и кузины, он уже готов был прислуживать им за завтраком.

Самые воздушные и румяные круассаны, самый изысканный конфитюр, самый свежий апельсиновый сок, самый нежный шоколад — только лучшее подавал он к столу черноглазой девочки из далекой страны. Он старался изо всех сил, ловко и ненавязчиво ставя и убирая тарелки, ни единым жестом не выдавая своего смятения — лишь бы его не отстранили от обслуживания террасы, где он сможет видеть ее каждый день. Он потихоньку от всех выяснил номер ее комнаты, нашел счет, выставленный отелем за вчерашний вечер и подписанный ее отцом. И еще он время от времени замечал проблеск сочувствия и симпатии в глазах ее кузины. Жоан прекрасно знал, что не имеет права даже мечтать о прелестной колумбийке, но сердце отказывалось слушать голос разума.

И снова обмен взглядами украдкой. Горячий шоколад и булочки, нетронутые, стыли на столе. Насытившись ночными сонатами, Соледад потеряла аппетит. Ее рассеянность и бледность не укрылись от зоркого родительского глаза.

— Солита, доченька, ты совсем ничего не ешь, — мягко упрекнула мать, глядя на ее тарелку.

Пубенса, знающая толк в любовных недугах, поспешила прийти на помощь.

— Ах, тетушка! Бедняжка переела вчера торта... Не заставляйте ее.

— Сегодня мы отправляемся в Монте-Карло. Сказочное место, вот увидите! — весело вмешался отец.

— Не уверена, что ребенку полезно видеть столько бессмысленного расточительства, — тихо заметила мать, обращаясь только к нему.

— Пожалуй... но ведь девочки уже большие. Они вполне могут остаться здесь, как ты считаешь? Пубенсе двадцать пять, в конце концов. Мы бы с тобой поехали вдвоем, провели бы там ночь, только ты и я... — Бенхамин лукаво подмигнул жене. — А они пусть отдыхают в отеле — бассейн, море, солнце... Пубенса у нас такая ответственная. К тому же она Солите как старшая сестра и присмотрит за ней подобающим образом.

Соледад и Пубенса делали вид, что не прислушиваются к разговору старших. Остаться одним! Впервые вот так — сами себе хозяйки, днем и ночью! Быстрый обмен взглядами, и обе дружно сделали скучные, обиженные лица.

— Прямо не знаю, что делать, Бенхамин, — колебалась мать.

— Будет тебе, дорогая. Ничего с ними не случится. Мы отлично проведем время, и наши девочки тоже. Что им там делать? Скучать среди пожилых транжир?

— Действительно, тетя, — подала голос Пубенса. — Разумнее было бы нам остаться здесь. Правда, Соледад? — Она незаметно толкнула кузину локтем, требуя поддержки, и та кивнула, всем своим видом показывая, что соглашается с величайшей неохотой. — Кузина плохо спала из-за этого торта, так что сейчас ей лучше всего попить горячего бульона да отдохнуть как следует. Уж я прослежу, не волнуйтесь.

Пубенса и Соледад многозначительно переглянулись.

Жоан Дольгут тем временем с непроницаемым лицом хлопотал вокруг стола. Ему даже не пришлось особенно стараться, чтобы услышать весь разговор от начала до конца. Перед родителями Соледад он старался изображать невидимку. Достаточно просто находиться рядом с ней, вдыхать ее нежный, чистый аромат, лаская взглядом тяжелые волны черного шелка, каскадом спадающие на хрупкие плечики...

Соледад наконец заговорила:

— В таком случае займусь почтой, ведь я обещала послать открытки подругам и монахиням.

Бенхамин решительно встал из-за стола:

— Что ж, пойду распоряжусь насчет отъезда.

Пока ее супруг раздавал указания служащим отеля, Соледад Мальярино заставила дочь и племянницу выслушать тысячу и одно наставление. Им запрещалось: разговаривать с посторонними, далеко заплывать в море, гулять по пляжу в купальных костюмах после полудня, знакомиться с курящими девушками, слишком пристально смотреть на окружающих, злоупотреблять булочками и пирожными с заварным кремом, шоколадом или сливками (от этого портится цвет лица!), а также, разумеется, ложиться спать позже девяти часов вечера.

Затем она подозвала официанта и велела ровно в двенадцать принести легкого бульона в комнату ее дочери. Жоан поспешил на кухню передать заказ.

Ближе к вечеру Соледад и Пубенса вышли прогуляться по бульвару Ла-Круазетт. Повсюду им попадались на глаза афиши, объявлявшие о первом международном кинофестивале, который состоится в сентябре. Впервые выйдет на экран фильм «Волшебник из страны Оз». Управляющий отеля уже рассказывал им, что многие голливудские актеры приедут в Канны поддержать премьеру: Гэри Купер, Мэй Уэст, Дуглас Фэрбенкс и другие.

Пубенса была на седьмом небе от счастья. В прежней жизни самым увлекательным ее путешествием была поездка на кофейную плантацию в Киндио к одному из своих многочисленных дядюшек, где ей целыми днями приходилось сбивать сыр из свеженадоенного молока. А теперь, впервые в жизни, она купалась в роскоши. Девушка свыклась с ролью бедной родственницы семьи Урданета. Оставшись сиротой в раннем детстве, она тем не менее сохранила врожденную жизнерадостность, которая помогала ей стойко переносить любые испытания. Все приходилось ей по душе, во всем она видела светлую сторону. Она не делила людей на богатых и бедных, и уж тем более детей — на хороших и плохих. Для нее человек всегда оставался человеком, а ребенок — ребенком. Хорошим вещам, по ее мнению, следовало радоваться, если они есть, а если нет — то и бог с ними. Благодаря дяде Бенхамину она получила безупречное воспитание в монастыре Святого Сердца, а затем и прочие привилегии, выпадающие дальним родственникам богачей.

Пережив несколько серьезных разочарований в любви, последнее из которых оставило особенно горький след, она решила залечивать сердечные раны под одеянием послушницы и чуть было не ушла в монастырь насовсем. Но в последний момент монахини мудро постановили, что доля Христовой невесты будет ей в тягость, и вызвали чету Урданета на разговор. Те согласились принять девушку под свою опеку. Несколько раз они пытались подыскать ей жениха среди знакомых молодых людей, но Пубенса и слышать больше не желала о любви. Никакими силами не удавалось склонить ее к браку, и постепенно супруги Урданета пришли к убеждению, что она так и останется старой девой — приживалкой.

В последние месяцы, сама того не замечая, Пубенса сделалась кем-то вроде дуэньи при обожаемой кузине. Радости и печали Соледад она воспринимала как свои собственные, — впрочем, печали случались редко и развеивались почти мгновенно. Вот и первые секреты двоюродной сестренки тоже стали ее секретами, и она не выдала бы их никому и ни при каких обстоятельствах. Обменявшись взглядами за завтраком, девушки принесли клятву молчания. Отныне они будут всегда заодно.

Веселые и беззаботные, они вернулись с прогулки как раз вовремя — носильщик уже спустил в вестибюль чемодан. Бенхамин Урданета и Соледад Мальярино собирались отбыть на нанятом «ягуаре», шофер терпеливо ждал их у дверей.

Пубенса еще раз успокоила их, пообещав непременно звонить и обо всем докладывать.

— Береги свою кузину. И не забывайте, что я вам говорила.

— Ни о чем не волнуйтесь, тетушка. Мы будем предельно осторожны.

Прощаясь, родители не переставали сыпать напутствиями, а девушки охотно и поспешно отвечали «да, сударь» и «да, сударыня». Наконец машина тронулась с места, и супруги Урданета, отбросив все тревоги, приготовились наслаждаться путешествием.

Жоан Дольгут уговаривал кондитера позволить ему приготовить пирожное, украшенное фигуркой ангела, чтобы оставить его в подарок в апартаментах прелестной колумбийки, как вдруг его позвали. Из номера 601 был получен заказ: клубника со сливками и дынное мороженое.

У Жоана задрожали колени и поднос в руках, когда дверь ему открыла сама Соледад. Краснея и не находя слов, они молча смотрели друг на друга, пока положение не спасла подошедшая Пубенса.

— Спасибо, поставьте вот сюда. — Она указала на стол. — Как вас зовут?

— Жоан, сеньорита. К вашим услугам. — Он не сводил глаз с Соледад, смотрящей на него с робким любопытством.

— Вы замечательно играете на рояле. Мы всю ночь вас слушали — верно, кузина?

— Чудесно. И произведения вы играли прекрасные, — еле слышно откликнулась Соледад. — Шопен...

— Вы знаете Шопена? — неловко вырвалось у Жоана.

— Конечно. И Бетховена, и Моцарта — все их сонаты. Фортепиано — как дождь, утоляющий жажду сердца. Разве можно жить на свете без музыки?

Жоану казалось: подлинная музыка — та, что раздается сейчас из ее уст. Вот эти слова и есть тот самый дождь, о котором она говорит.

— Мне хотелось бы послушать еще, — произнесла Соледад почти шепотом.

— Я буду счастлив сыграть для вас, сеньорита. — Жоан едва сумел ответить, таких усилий стоило ему совладать с бешеным стуком сердца.

Пубенса, угадывая причины их замешательства, снова поспешила на выручку:

— Откуда вы родом? — непринужденно спросила она Жоана.

— Из Барселоны, сеньорита.

Начатую беседу прервал телефонный звонок. Звонили с кухни — узнать, доставлен ли заказ.

— Про вас спрашивали, — сказала Пубенса, кладя трубку.

— Мне пора. С вашего позволения. — Жоан снова взглянул на Соледад в надежде получить улыбку на прощание, но она вместо этого остановила его вопросом.

— Шопен? — Видя, что он не понимает, она пояснила:— Сыграете Tristesseв следующий раз?

— Из Шопена — все, что пожелаете.

Обуреваемый противоречивыми чувствами, Жоан удалился, но мысли и душа его остались в номере 601. Продолжая выполнять повседневные обязанности, он действовал машинально, снова и снова вызывая в памяти каждое слово, каждый красноречивый взгляд, ее нежный румянец. Ему во что бы то ни стало нужен был рояль.

В кладовой он столкнулся с месье Филиппом, и тот сразу же заметил, что юноша как-то возбужден.

— Что с тобой, эспаньолито? Ты прямо сам не свой... Уж не вскружила ли тебе голову какая-нибудь красотка, а?

Внимательные глаза месье Филиппа, казалось, пронизывали его насквозь. Жоан покаянно опустил голову.

— Впрочем, я и сам вижу: попал в яблочко. Ты влюблен. Не грусти, парень, дело житейское. Тут нечего стыдиться.

Но Жоана мучил вовсе не стыд, а тихий, всепоглощающий ужас. Он посмел мечтать о запретном и понимал это, но отступиться уже не мог. Была не была — он собрался с духом и доверился старику, рассказал ему все без утайки.

— Да ты с ума сошел, парень! Не вздумай заглядываться на дочь постояльца! Нет, ты все-таки окончательно спятил. Ищи себе ровню: горничную там, судомойку — простую девушку. И выброси из головы эти безумные фантазии, пока не поздно.

— Не могу, сударь. Моя жизнь без нее потеряет всякий смысл, — упрямо ответил Жоан.

— Но ты же ее всего два дня знаешь, сынок.

— Да, но только эти два дня я и живу. До того я был никем, меня попросту не существовало.

Месье Филипп смотрел на него с невольным умилением. Похоже, этот бесприютный мальчишка только что познал сладкую муку, именуемую любовью.

— А она... отвечает тебе взаимностью?

— Она сущий ангел, сударь. Она смотрела на меня с такой нежностью...

— Этого мало. Она что-нибудь тебе сказала?

— Просила еще раз сыграть для нее.

— Час от часу не легче! И где ты возьмешь пианино? — Он пристально изучал лицо Жоана. — Постой-ка... нечего так на меня смотреть! Отвечай, где возьмешь инструмент?

С неистовой мольбой во взгляде, Жоан тихо признался:

— Я подумал про рояль в большом зале... После ужина там пусто...

И месье Филипп решил ему помочь. В конце концов, стены толстые, все спят далеко — кому помешают эти сонаты? Можно не запирать дверь... Да и кто не шел в юности на безрассудство во имя любви? Прогоняя последние сомнения, он тяжко вздохнул про себя: «Эх, молодость... вернуть бы хоть на миг эти волшебные, горько-сладкие грезы!»

Жоан Дольгут вихрем взлетел по лестнице на шестой этаж, надеясь никого не встретить по пути. Кровь стучала у него в висках. Дрожащей рукой он просунул записку под дверь номера 601. Пубенса и Соледад, сидевшие на балконе, услышали шелест бумаги и на цыпочках подбежали к двери забрать конверт.

Надпись на нем гласила: «Для сеньориты Соледад». Пубенса вручила его кузине, та густо покраснела и попыталась распечатать послание, но пальцы не слушались ее. Понимая, что так она еще долго провозится, Пубенса вскрыла конверт сама, чувствуя, как возбуждение Соледад передается и ей. Оставшиеся в прошлом восторги и треволнения влюбленного сердца внезапно ожили в ее памяти.

Жоан назначал Соледад встречу в час ночи в большом зале, чтобы дать концерт в ее честь. Он подробно объяснял, почему вынужден предложить ей столь неурочный час, и просил прощения за то, что не может обставить свое выступление подобающим образом, как ему бы хотелось и как она того, несомненно, заслуживает.

Месье Филиппа тем временем разобрало любопытство, и он лично поднялся в их апартаменты — в белых перчиках и с подносом, на котором красовался свежевыпеченный пирог. Сверху на нем ванильным кремом было выведено имя Соледад, последнюю букву поддерживал на крылышках сахарный херувим. Это дар скромного почитателя по имени Жоан Дольгут, торжественно объявил старик. Пубенса понимающе улыбнулась, догадываясь, что в этом спектакле он исполняет примерно ту же роль, что и она.

К восьми вечера, когда в большом зале было полно народу, девушки спустились поужинать. Жоан преисполнился ликования, увидев свою принцессу. Уже двое суток он не ел, не спал, и каждый вздох давался ему с трудом. Всякий раз, взглянув на нее, он чуть не терял сознание. Но и с нею творилось то же самое. С тех пор как мать заставила ее выпить бульон, который желудок немедленно вернул обратно, она маковой росинки в рот не брала. Еще бы, ведь ее недуг был не из тех, что лечатся бульоном. «У влюбленности и несварения желудка одинаковые симптомы, — заметила Пубенса, глядя на кузину, выходящую из ванной комнаты с позеленевшим лицом. — Разница только в том, что от второго существует лекарство». Ужин проходил неторопливо под монотонные аккорды тапера. Новый официант растерянно уносил нетронутые тарелки Соледад и то и дело предлагал на ломаном французском богатый выбор других блюд. По мере того как освобождались столы, Пубенса, Соледад и Жоан все чаще обменивались быстрыми взглядами. Когда почти все постояльцы закончили вечернюю трапезу, девушки неохотно поднялись и отправились в номер.

Соледад не находила себе места. До встречи оставалось три часа, и стрелки как назло застыли на месте. Впервые она увидится с ним наедине... впервые у нее свидание с юношей! И внутренний голос ей подсказывал, что она нарушает данное родителям обещание хорошо себя вести. Тем временем сияющая Пубенса, заразившись ее радостью и волнением, помогала ей скоротать ожидание: на разные лады она причесывала кузину — они попробовали одну косу, две, узел на затылке, расплетали и заплетали снова роскошные волосы Соледад, пока не решили все-таки оставить их, как обычно, распущенными. Войдя в роль образцовой камеристки, Пубенса примеряла ей одно платье за другим, меняла туфли, подводила глаза и губы то так, то эдак; массировала плечи, растирала спиртом и ароматными маслами, чтобы прогнать страх и усталость; брызгала лучшими духами. Девушки незаметно для себя расшалились, принялись петь хором, танцевать, изображать перед зеркалом актрис, падающих в обморок в любовных сценах. На глазах у изумленной Соледад Пубенса извлекла коробочку сигарет и мундштук слоновой кости, которые хранила для особых случаев еще со времен несостоявшейся помолвки, и с наслаждением закурила, выпуская в воздух ровные колечки дыма.

Позвонили родители. Убедившись, что девушки мирно сидят в комнате, готовясь отойти ко сну, они заметно повеселели и успокоились.

Между тем Жоан Дольгут убирал посуду и загодя накрывал столы к следующему дню, тщетно пытаясь унять предательскую дрожь во всем теле. Он нарочито долго возился с тарелками и бокалами — ждал указаний. Зал опустел, последние служащие попрощались и ушли на ночь. Месье Филипп придирчиво осмотрел каждый уголок и, когда на этаже, кроме них, не осталось ни души, шепнул на ухо своему подопечному:

— Располагайся. Не забудь потом запереть дверь на ключ и, главное, не засиживайся слишком долго. Удачи, эспаньолито.

Ободряюще похлопав его по плечу, добрый старик удалился. Жоан остался один, окруженный застывшей в безмолвии роскошью зала. Казалось, даже хрустальные бокалы и серебряные приборы на столах выжидательно замерли. Ночью, когда никого нет, здесь еще красивее, отметил про себя Жоан. Сев за рояль, он проверил звучание всех его восьмидесяти восьми клавиш. Затем вытащил принесенные с собой ноты сонат собственного сочинения, попробовал сыграть, но обнаружил, что пальцы не слушаются. У него оставалось пятнадцать минут, чтобы все подготовить. Весь день он следил за прибывающими букетами, заказанными в отель, и из каждого утягивал по нескольку роз, с которых потом обрывал лепестки. К вечеру лепестков накопилось достаточно, чтобы выложить из них целую тропинку: она начиналась от двери Соледад, спускалась по лестнице, извивалась по коридорам и оканчивалась возле рояля в большом зале.

Немалых усилий стоило Жоану открыть огромные окна в зале, чтобы впустить на их волшебное свидание лунный свет и ночной ветер с моря. Напротив рояля он установил простой столик, украшенный только горящей свечой и вазочкой со свежесрезанной веткой жасмина, источающей упоительный аромат.

Тщательно отглаженный костюм «для торжественных случаев», подарок мадам Жозефины, дожидался своего часа. Жоан собирался надеть его сегодня ночью, так как чувствовал, что более торжественного случая ему не представится никогда. Вернувшись к роялю, он репетировал Tristesse, пока слезы, вызванные чудесной музыкой, не затуманили его взгляд. С бешено колотящимся сердцем он покосился на часы и бросился на кухню переодеваться. Пожевал листьев мяты, чтобы освежить дыхание. Снова сел к инструменту. И снова большой рояль ожил под аккомпанемент моря, бушующего вдалеке за окнами.

Соледад бежала, словно по воздуху, едва касаясь пола, и лепестки, встревоженные легкими шагами, вились вокруг ее ног, придавая ей вид сошедшего на землю ангела. Дверь отворилась от одного мягкого прикосновения, и с ее приходом в темном зале как будто стало светлее.

Одурманенный любовью и страхом, Жоан Дольгут поднялся ей навстречу и приветствовал легким поклоном — так, по его воспоминаниям, кланялся публике Пау Казальс на своих концертах. На одну ночь он сбросит обличье безвестного официанта, чтобы выступить как пианист-виртуоз. И легко, нота за нотой, полилась из-под его пальцев заученная наизусть соната. Соледад Урданета закрыла глаза и дала волю чувствам — хрустальными каплями они заскользили по ее щекам... Эта музыка невидимыми нитями накрепко привязывала ее к едва знакомому мальчику, наделенному даром переливать любовь в звук. Глядя на нее, замершую подобно статуе Святой Девы, с опущенными ресницами, блестящими от соленой влаги, Жоан молился, чтобы время замедлило ход. Он играл для нее, для себя, для них двоих, для своей покойной матери, для далекого отца и для щедрых небес, пославших ему миг возвышенного ликования и позволивших ощутить себя в полной мере живым.

В воцарившейся тишине, объединенные музыкой, опаленные любовью без будущего, они осознали наконец, как мало часов им отпущено. Он, не смея решиться на большее, чем восхищенный взгляд, бросал к ее ногам импровизированные аккорды, рождающиеся и умирающие, как морские волны. Она, маленькая путешественница, объездившая полмира, возвращала ему ласки с помощью слов. Повествуя о своих приключениях, она приоткрыла ему тайны чужих земель. Бродя с ним по Африканскому континенту, она знакомила его с воинами масаи, проводила меж голодных львов и мрачных антилоп гну, встречала с ним рассветы в джунглях, кормила мясом жирафа, зебры, буйвола. На борту корабля своей мечты она повезла его в Нью-Йорк. Она поднималась с ним на статую Свободы, спускалась в морские глубины. Она рассказала ему о своей стране, о мысе Кабо-де-ла-Вела, о пустыне и судьбах мертвых[9]. О крутых горных склонах, покрытых пальмами и кофейными деревьями. Об утопающей в зелени саванне Боготы и о ее невыносимых холодах. О диких цветах и о трамвайчике, на котором она каждый день ездит в школу. О любви Симона Боливара и Мануэлиты Саэнс[10]. Рассказала о своем доме, овеваемом ветрами, и о голубой мельнице, которую отец установил для нее посреди внутреннего дворика, потому что в детстве она видела такую во время посещения никому не известного островка под названием Ибица и с тех пор мечтала о ней день и ночь. Рассказала о своей кузине Пубенсе, о бесконечных мессах, о школьных уроках, о вышивании и о благочестивых монахинях. Она говорила и говорила, боясь, что, когда слова иссякнут, они останутся наедине, ничего толком не зная о любви — той, которую оба с ранних лет видели между собственными родителями. И каждый тонул в глазах другого, безрассудно прощаясь с надеждой на спасение и из последних сил сопротивляясь непонятной жажде, иссушающей губы.

Утренняя заря робко заглянула в окна, рассеивая светлые блики по мраморному полу. Светало, и нежный бриз звал их на воздух. Жоан пригласил Соледад послушать последний концерт. На цыпочках они вышли через дверь для прислуги: он в своем парадном костюме и она в своих шелках — босиком, вдогонку за уходящей ночью.

— Позволь, я тебе кое-что покажу, — шепнул Жоан и за руку повел ее на берег.

У кромки прибоя он встал лицом к морю, внезапно сделавшись дерзким, почти надменным. И тотчас волны всколыхнулись, заметались, сталкиваясь и с шипением рассыпая пену, словно заметили его приход и не знают куда податься. Жоан не раз наблюдал, как море безошибочно угадывает его самые потаенные желания. С детства он играл в укрощение волн, и оно ему всегда удавалось, недаром он чувствовал, что море ему — друг, готовый выслушать и облегчить самые горькие обиды, самое беспросветное отчаяние. Соледад, завороженная, смотрела, как он подчиняет волны одним повелительным взглядом, и они покоряются, точь-в-точь как клавиши рояля, сливаясь в гармонии музыкальных фраз и извлекая на свет симфонии... Этот музыкант, поняла она, умеет играть без инструмента, ибо неизменно носит музыку в своей душе.

Море встречало рассвет, исполняя для них сонату еще прекраснее, чем Tristesse, сонату любви Жоана. Под музыку волн они закружились в танце, по щиколотку в пене прибоя, и танцевали, пока нестерпимо оранжевый шар не поднялся над горизонтом, знаменуя рождение дня.

Пубенса до утра не смыкала глаз. Спустя несколько минут после ухода Соледад она последовала за ней и подслушивала под дверью, пока не убедилась, что эта ночь заслуживает того, чтобы о ней молчать.

Когда кузина ворвалась в комнату в насквозь промокшем платье, с сияющими глазами, ей стало ясно, что Соледад, как и она сама когда-то, прошла крещение любовью.

Задыхаясь от волнения и путаясь в словах, Соледад сообщила, что сегодня вечером Жоан поведет ее запускать бумажных змеев. Они должны отпустить в небо свои мечты: для этого надо записать желание на бумажке и приладить ее к веревке. Если ветер поднимет ее по веревке вверх, так, что она достигнет змея, желание сбудется.

Горячность кузины умилила Пубенсу.

— Соледад, мечты нельзя подвесить на веревочке, — разволновалась она. — Они принадлежат тебе, как принадлежат матери ее дети. Они должны всегда быть с тобой, в радости и в горе. Ты не можешь бросить их на произвол судьбы, а тем более отдать на волю ветра, который дует, куда ему вздумается. Согласна?

— Да, но я все равно пойду, потому что умру, если не увижу его снова. Нет у меня времени ни раздумывать, ни бояться. Отпущу в небо все свои страхи. Как ты не понимаешь, Пубенса? Родители же вот-вот вернутся.

— Небо тут не поможет. Только Господь... — Пубенса бросилась искать четки. — Давай-ка помолимся, кузина.

За этим занятием и застал их звонок матери Соледад. Услышав, что они все утро провели в молитвах, Соледад Мальярино поспешила поделиться с мужем приятной новостью: девочки ведут себя еще лучше, чем она надеялась.

Супругам оставался еще день в Монте-Карло. Они восхитительно провели ночь в отеле «Париж», где накануне скрипичный квартет в честь колумбийских гостей играл бамбуко — такого превосходного исполнения им еще ни разу не доводилось слышать. К тому же они познакомились с целой компанией выдающихся латиноамериканских писателей, художников и артистов. А нынче вечером их ждал роскошный прием в казино, на который приглашены представители богемы и крупные предприниматели. Бенхамин поговорил с дочерью по телефону и пообещал, что завтра они вернутся. Соледад не знала, как сказать отцу: оставайтесь в Монте-Карло, не возвращайтесь вовсе — ведь приезд родителей неизбежно положит конец ее счастью. Но ответила она, конечно, вежливо и послушно, стараясь радоваться тому что есть.

Жоан с самого утра с нетерпением ждал, когда придет месье Филипп, чтобы поделиться с ним своими страхами и заботами.

— Как прошла ночь, эспаньолито? — Старик придирчиво оглядел его. — Ишь синяки-то под глазами какие, и не стыдно? Ладно, ладно. — В его голосе мелькнуло сострадание. — Вижу, что тебе не до шуток. Даже похудел как будто...

— Месье... я должен вас кое о чем попросить. — Щеки юноши залились краской стыда.

— Как, опять?

— Мне необходимо взять выходной. Обещаю, что после отработаю все до последней минуты.

— Что тебе действительно нужно, так это поесть и поспать. Тебя же на ходу шатает!

— Это я наверстаю позже, месье, а сейчас не могу терять время. Ее родители возвращаются завтра.

На какой-то миг месье Филипп словно вернулся в дни своей юности, почувствовав себя ровесником Жоана. Ну как ему не помочь?

— Что ж, поговорю с твоим начальником, попрошу отпустить тебя. Я ведь тоже человек подневольный, сам знаешь. И синяки твои как раз пригодятся — иди скажи ему, что у тебя несварение желудка. Это единственное, что приходит мне в голову...

Измученный Жоан поспешил к метрдотелю, и тот, сжалившись над его плачевным состоянием, немедленно отправил его домой. Автобус довез Жоана до Жуан-ле-Пена; он не спал две ночи подряд. Едва переступив порог своего скромного обиталища, он ощутил острые колики, которые недвусмысленно угрожали испортить ему вечер. Произнесенная ложь не замедлила обернуться явью. Желудок взбунтовался, и он с трудом успел добежать до отхожего места. Все утро он провел, прикованный к постели, вставая, только чтобы сбегать в туалет или к умывальнику. Его то лихорадило, то начинал бить озноб, с пожелтевшим от желчи лицом он уже сомневался, что вообще переживет этот день. Вот как, оказывается, умирают от любви...

Соледад послушалась кузину, которая пригрозила, что никуда ее не отпустит, если она не поест, и через силу проглотила стакан молока, подслащенного медом. Как только они вернулись в свои апартаменты, ей пришлось сломя голову нестись в ванную комнату. Ее постиг тот же недуг, что и Жоана. Пубенса уложила Соледад в постель, укрыла одеялами и хлопотала над ней, пока та не забылась беспокойным сном. Все утро Соледад мучили кошмары, в которых она и Жоан не могли встретиться, иногда сменяясь грезами о воздушных змеях, трепещущих на ветру. Она отчаянно пыталась проснуться, но не могла — слишком одолела ее слабость. Наконец она решительно сказала себе, что если не поправится, то уж точно больше не увидит его. И это помогло.

В два часа дня хозяйка пансиона обнаружила в коридоре Жоана Дольгута на грани обморока. Исполнившись сострадания, добрая женщина тут же приготовила ему отвар из провансальских трав, заметив мимоходом, что он лечит не только желудочные недомогания, но и сердечные.

Спустя два часа и потеряв добрых два килограмма, бледный как привидение Жоан вернулся в Канны. Встреча была назначена на берегу у мола, неподалеку от гавани.

Он увидел ее издалека. Соледад шла, опираясь на руку кузины, и выглядела такой слабой и хрупкой, словно вот-вот растает в воздухе. В своей трогательной беззащитности она казалась еще прекраснее.

— Кузине нездоровится, — строго сказала ему Пубенса после обмена приветствиями. — Лучше бы вам отложить прогулку на другой день.

— Как пожелаете, сеньорита, — растерянно пробормотал Жоан.

— Нет-нет, кузина! Я прекрасно себя чувствую, клянусь!

Соледад говорила чистую правду. При виде Жоана она ожила, румянец вернулся на ее щеки. Одним своим присутствием он излечил ее от всех хворей. Присущая ей энергия снова била ключом. Она умоляюще смотрела на кузину.

— Хорошо же, но потом не говори, что я тебя не предупреждала. Я останусь с вами... — она добродушно усмехнулась, — но буду держаться на расстоянии. Если понадоблюсь, позовете.

Все трое сели на автобус, чтобы добраться до пляжей Жуан-ле-Пена. По дороге Соледад наслаждалась совершенно новыми для себя впечатлениями. Ехать на автобусе, смешавшись с толпой местных жителей, оказалось очень занятно. Всю жизнь она перемещалась на личном автомобиле отца, с шофером и в сопровождении слуг — откуда ей было знать, чем дышит простой народ? А тут люди вели себя совсем иначе, чем она привыкла: непринужденно переговаривались, громко смеялись. Ей нравилось сидеть среди этих шумных, бесхитростных французов, смотреть, как они входят и выходят на остановках. С Жоаном они не обменялись ни словом — стыдливость сковывала им языки, — но думали об одном и том же: погода никуда не годится для их затеи. Ожидать ветра в июле — вообще дело ненадежное, а сегодня, казалось, и вовсе ни единый листик не шелохнется до вечера. Однако Жоан упрямо верил, что его верные змеи не подведут. Он хранил их в ресторанчике своего доброго друга, мадам Тету, которую время от времени навещал, пока она готовила буйабес[11] для посетителей.

— Жоан Дольгут! Какой приятный сюрприз! — как всегда радушно приветствовала его она. — Что привело тебя ко мне, — тут она заметила его спутниц, — да еще в столь изысканном сопровождении?

— Мадам Тету, позвольте представить вам сеньориту Соледад и ее кузину Пубенсу.

Девушки с безупречной вежливостью поздоровались.

— Я пришел за своими змеями.

— Какие змеи в такую погоду, Жоан?

— Знаю, но они все равно мне нужны.

Соледад и Пубенса остались в ресторане, который в этот час был закрыт, и из его незатейливых окон любовались морем. Мадам Тету спустилась с Жоаном в подвал за змеями.

— Где ты нашел этого ангелочка? — ласково спросила старушка.

— Боюсь, мадам, что она спустилась с неба и через несколько дней снова нас покинет.

— Ты влюблен, мой мальчик, по глазам вижу. — Мадам Тету вытерла руки о фартук и заботливо пригладила ему волосы. — Не упускай свой шанс, настоящая любовь случается всего раз в жизни, и если не воздашь ей должное, то будешь несчастен до конца своих дней...

Вытащив связку ключей, она открыла зеленую дверь, изъеденную влагой и морской солью.

Этих воздушных змеев он мастерил своими руками, коротая одинокие часы досуга. Затачивал тонким ножом стебли тростника, раскрашивал восковую бумагу и сооружал цветные восьмиугольники, к которым потом приделывал длинные хвосты из зеленых, оранжевых, синих, желтых и красных лоскутков. (Мадам Жозефина одобряла его рукоделие и положила ему с собой в котомку про запас целый ворох всевозможных обрезков ткани.) Благодаря своим радужным шлейфам его змеи в полете выглядели великолепно, затмевая всех прочих. Сейчас они пахли плесенью от долгого бездействия, но, как только Жоан отряхнул их от пыли, заиграли не хуже прежнего.

Помогая приводить их в порядок, мадам Тету великодушно предложила:

— Сегодня вечером, если хочешь, приходи со своим ангелом ко мне на буйабес, я приглашаю. У меня он особенный, такого нигде больше не отведаешь. Приходи, мой маленький принц. — Она добродушно подмигнула.

— Благодарю вас, мадам. Только, видите ли, у меня сегодня что-то неладно с желудком.

— Мой маленький принц... — ее голос потеплел, — желудок тут ни при чем. Любовь это, и ничего более. И знаешь, что я тебе скажу, mon cherie[12]? Любовный недуг только любовью и лечится. Томление усугубляет симптомы, но и пресыщение тоже. Это лекарство нужно научиться принимать в меру.

— Что вы говорите, мадам!

— Уж послушай старуху, которая и сама любила когда-то... Никто не разбирается в любви лучше стариков.

Жоан поднялся по лестнице, неся в руках змеев; их роскошные хвосты лениво волочились за ним по полу. Он обещал мадам Тету, что они придут вечером, хотя еще не решил, когда и как сказать об этом девушке. Наверху Соледад ждала его в одиночестве. Пубенса, предвидя, что скоро станет третьей лишней, ушла на пляж, дабы в тишине и покое почитать «Мадам Бовари». Через окно Соледад показала Жоану, где расположилась кузина, — издалека еле виднелось ее лиловое платье на берегу моря.

Они сердечно попрощались с хозяйкой и вышли из ресторана, веселые и довольные. От утреннего недомогания не осталось и следа.

Все дальше уходили они по набережной от того места, где сидела Пубенса, попутно высматривая удобный песчаный пригорок, на который можно забраться и подождать ветра. Но летний воздух оставался неподвижен.

— Где прячется ветер, когда не дует? — спросила Соледад, не сводя с него влюбленных глаз.

— В твоей душе, — улыбнулся Жоан, вкладывая в ответный взгляд всю силу своего чувства.

Он не смел позволить себе большего, чем просто смотреть на нее, но желание ее поцеловать потихоньку становилось невыносимой мукой. Вместо этого Жоан вытащил из кармана карандаш и листок бумаги, который разорвал надвое и половинку протянул Соледад, чтобы она записала желание. Затем подробно посвятил ее в искусство управления воздушным змеем.

— Только писать нужно искренне, с открытым сердцем, — предупредил он напоследок.

— Ты первый, — испуганно попросила она.

Жоан взял карандаш и мелкими-мелкими буквами, чтобы уместить свою мечту на маленьком клочке бумаги, исписал его от края до края. Перечитав написанное и поцеловав листок, он сложил его по диагонали, надорвал посередине и убрал в карман брюк.

— Прочитать тебе не могу, иначе не сбудется, — пояснил он.

Соледад задумалась, покусывая кончик карандаша.

Наконец ей удалось поймать нужный настрой, и слова полились сами собой. Пока она излагала на бумаге свое заветное желание, словно вздох вырвался у моря — и легкое дуновение ветерка ласково коснулось ее волос. Теплый и еле заметный, но все-таки ветер! По мере того как она выводила строку за строкой, он становился все ощутимее.

— Боже, Соледад! — восхитился Жоан. — Ты умеешь призывать ветер!

И действительно, бриз неуклонно усиливался. Когда она закончила, клочок бумаги уже рвался у нее из рук. С торжествующей улыбкой Соледад сложила его, в точности повторив действия Жоана, и, целомудренно отвернувшись, спрятала за корсаж.

Призванный ею ветерок тем временем разошелся, разгулялся по побережью, грозя превратиться в самую настоящую бурю. Соледад подбросила своего змея, и тот взмыл вверх, распуская свернутый кольцами хвост, затрепыхался, заметался по воздуху, чуть не сбив девушку с ног. Жоан бросился на помощь. Соледад звонко хохотала, глядя, какие пируэты ему приходится выделывать, чтобы выровнять змея, который словно отплясывал какой-то безумный чарльстон, дергаясь то влево, то вправо. Разноцветный лоскутный хвост затейливо извивался в воздухе.

Справившись наконец со змеем, юноша передал бечевку Соледад и запустил своего, до сих пор покорно лежавшего на земле. Жоан бежал с ним по пляжу, пока ветер не сжалился и не подхватил змея, принимая его под свою опеку. Теперь в небе танцевали два змея, сходясь и расходясь, будто дразня друг друга ритмичным покачиванием элегантных хвостов. Пришла пора отправить вверх по веревке свои желания.

Жоан обернул свой листок вокруг веревки в самом низу, закрепив его в месте надрыва. Соледад последовала его примеру. Повинуясь порыву ветра, послания решительно заскользили вверх.

Чем выше поднимались бумажки, тем беспокойнее вели себя змеи. Справляться с их виражами становилось все труднее. Увидев, что веревки вот-вот перехлестнутся, Жоан попытался отойти подальше, но не успел. Змей Соледад сделал головокружительный скачок и обвился вокруг его змея. Внезапно небо из лазурного стало серым. Ветер утратил свое игривое дружелюбие и с нарастающей жестокостью принялся швырять яркие восьмиугольники по воздуху, все больше запутывая веревки.

Змеи сталкивались, калеча друг друга ударами. Длинные хвосты отчаянно рвались на волю, стремясь продолжить танец, но только сильнее затягивали образовавшиеся узлы. Клочки бумаги, дрожа на ветру, казалось, изо всех сил пытаются удержаться, не сорваться вниз. Жоан и Соледад отчаянно тянули на себя веревки, пытаясь смотать их и вернуть змеев из опасного полета. Но борьба за их спасение от неминуемой гибели была обречена на провал. Не выдержав ярости воздушного потока, веревки оборвались. Змеи, утратив связь с землей, еще долго летели над морем, сплетясь в тесных объятиях, пока волны не поглотили их. Безмолвно наблюдали Жоан и Соледад за их падением, предвещавшим крушение мечты.

Андреу отложил синюю папку и потянул к себе зеленую, в которую Гомес сложил фотографии, сделанные во время наблюдения за Авророй. — Прежде чем вы откроете эту папку, сеньор Андреу, позвольте вам кое-что рассказать о моих находках. Сначала я хотел бы показать вам вот эту. — Он взял со стола папку белого цвета, где хранились материалы о супружеской жизни Жоана Дольгута.

— Гомес, вас никогда не учили, что от перемены мест слагаемых сумма не меняется? — надменно процедил Андреу. — Сейчас я хочу посмотреть зеленую, ясно? — Ему не нравилось чувствовать себя до известной степени во власти этого детектива.

— Капитан приказывает, матрос выполняет, — бодро откликнулся Гомес. О ежедневных передвижениях Авроры Вильямари у него было собрано подробнейшее досье. — Объект проживает на улице...

— Только не надо сообщать мне адрес, который я сам вам дал. Прекратите юлить, Гомес. Опустите очевидное и переходите к сути.

— Как пожелаете, я просто хотел соблюсти порядок. — Он ослабил узел чересчур туго затянутого галстука. — Сеньора Вильямари обычно проводит большую часть дня в доме на бульваре Колом, где жила покойная. Мне удалось поговорить с консьержкой — вы себе не представляете, какого труда стоило заслужить доверие этой мегеры, — Гомес никогда не упускал случая подчеркнуть свои заслуги, — и она снабдила меня интересными сведениями. Сеньора Соледад поселилась там со своим мужем в 1950 году. Говорят, она тогда была очень красивой женщиной, утонченной и элегантной, с манерами настоящей аристократки. Она урожденная колумбийка, а ее муж — каталонец, но много лет прожил в Колумбии. Похоже, его отец, текстильный магнат, во время гражданской войны перебрался с семьей в Новый Свет ради спокойствия и безопасности.

— Продолжайте, Гомес, вот это уже интересно. Выходит, старуха была богата?

— Да что вы, сеньор Андреу, консьержка говорит, им едва хватало на самое необходимое. Они приехали в Барселону практически без гроша в кармане. Муж был странным типом, немногословным и холодным, как глыба льда. Видимо, считал, что банкротство покрыло его позором. Дочка, Аврора, родилась у них довольно поздно, зато, по словам мегеры, весь дом восхищался ее необыкновенной игрой на пианино.

— Эта женщина, — Андреу достал из папки одну фотографию и теперь внимательно изучал ее, — играет на фортепиано?

— Я к этому и веду, сеньор Андреу, разве не видите? — Гомес изо всех сил старался подогреть интерес собеседника. — В доме до сих пор помнят день, когда дедушка прислал ей из Колумбии рояль, настоящий «Стейнвей». Целое событие: грузчикам пришлось поднимать его на блоках через окно. Ходят слухи, что, когда Аврора вышла замуж, инструмент почему-то потерял звук, хотя ее мать тратила чуть ли не все свои гонорары за вышивание на техников и настройщиков. Соледад, дама, с которой встречался ваш... — он поспешил поправиться, пока Андреу не убил его взглядом на месте, — Жоан Дольгут, обладала незаурядным певческим голосом. Она руководила хором в церкви Мерсе, и соседи все как один ходили слушать их воскресные выступления. Смотрите, а вот тут еще информация о детстве ее дочери. Аврора училась у монахинь в пансионе Беллависта, занималась фортепиано в консерватории... — Гомес заметил, что Андреу пропускает его речи мимо ушей. — Если, хотите, это я пропущу, в отчете все разложено по категориям: А — рождение, Б — детство, В — отрочество, Г — замужество... — Подстегиваемый суровым взглядом, он сменил тему: — Любопытный факт: несколько дней назад сеньора Вильямари позволила уличной гадалке раскинуть для нее карты. Фотография прилагается. — Детектив протянул Андреу снимок, и тот вновь почувствовал, как некая неодолимая сила приковывает его взгляд к Авроре. Продолжая слушать, он закрыл рукой ее лицо на фотографии, оставив одни глаза, следящие за ним с безмолвной настойчивостью. — Гадалка, должно быть, сказала ей что-то неприятное, так как она в спешке встала и ушла, не дослушав до конца.

— Что за чушь, Гомес?! Кто же станет верить этим мошенникам? Не забивайте мне голову подобными глупостями.

— Нам трудно это себе представить, но порой такие вещи работают. Была одна прорицательница в Севилье, которая про будущее все знала; так вот, к ней некая герцогиня ходила, переодевшись проституткой, чтобы не узнали! И особы королевских кровей обращались к гадалкам, и правительственные чиновники накануне выборов до сих пор...

— Не отвлекайтесь Гомес, давайте дальше.

— Другой любопытный факт: дед Авроры или, если угодно, отец Соледад был неутомимым путешественником и объехал половину земного шара со своей семьей. И это в двадцатых — тридцатых годах, когда путешествия стоили неслыханно дорого. Мне удалось посмотреть на его путевой дневник, сама Аврора мне его показала, хотя подтвердить свои слова фотографией я не могу.

— Хорошо, хорошо... И какая нам польза от дедушкиного дневника?

— Немалая. Внучка-то, оказывается, знатного рода. — Гомес заговорщицки подмигнул. От него не укрылось, что Андреу не переставая разглядывает фотографии Авроры.

— Напоминаю вам, что предметом нашего расследования является мать, а не дочь.

— Вот именно, сеньор Андреу. Яблочко от яблоньки, как известно, недалеко падает.

Андреу одолевало желание закончить поскорее беседу и спокойно выпить в одиночестве двойную порцию виски со льдом. Все, связанное с отцом, держало его в таком напряжении, что усталость давала о себе знать. Кое-что начинало проясняться. На данный момент у него было больше данных о Соледад, чем об отце, история которого все еще зияла многозначительными пробелами. Но для одного дня он узнал вполне достаточно; он уже по горло пресытился общением с этой назойливой посредственностью, с которой к тому же пот льется не ручьями, а прямо-таки водопадами.

— Что скажете, сеньор Андреу? Вы довольны моей работой? Если пожелаете, я продолжу поиски. Дайте только срок, и я вам всю историю на свет вытащу. Никого еще не подводил Ригоберто Гомес: расследования семейных дел, супружеских измен, махинаций с законом, дел о наследстве, плагиата, промышленного шпионажа. К вашим услугам, в любое время дня и ночи, — торжественно заключил он.

— Гомес, обойдемся без рекламы, хорошо? Я все про вас знаю, спасибо. Оставьте мне отчет и продолжайте копать. Недели через две встретимся снова. Мне нужны мельчайшие подробности, в лепешку расшибитесь, но добудьте нужные мне сведения. Я требую от вас точности. Как они познакомились, когда, где. Сами понимаете. И не отвлекайтесь постоянно на всякий вздор. Что касается моей семейной истории, постарайтесь выяснить что-нибудь о судьбе моих бабушки и деда. И главное, молчите, как рыба, о нашем знакомстве. Вы меня знать не знаете. Не вздумайте даже имя мое где-то упомянуть.

Андреу вручил ему конверт с первым гонораром, и Гомес без тени стыда пересчитал деньги у него на глазах, прежде чем попрощаться. Возблагодарив небо за уход детектива, Андреу остаток вечера провел за столиком, читая отчет, подчеркивая интересные места, сравнивая, сопоставляя, трактуя. Некоторые детали, на которые Гомес не потрудился указать в разговоре, оказались весьма занятными.

Сглатывая слезы перед экраном телевизора, Ульяда всем сердцем сочувствовал героям, их обреченной любви. Второй раз он смотрел «Мосты округа Мэдисон», думая об Авроре. Уже несколько дней ее образ не шел у него из головы без видимых на то причин. Ему хотелось еще раз послушать, как она играет на рояле, — эти мягкие, словно не от мира сего, звуки, заставляющие мечтать о недостижимом. Он пока не знал каким образом, но собирался предложить ей вернуться в квартиру Дольгута и снова сесть за старинный инструмент, который ей так понравился. В тот вечер, слушая ее и любуясь безупречными линиями ее затылка и шеи, он поймал себя на мимолетном желании провести пальцами по нежной коже. В последнее время он не имел возможности следить за Авророй, занятый делом о контрабанде крупной партии гашиша, в котором не обошлось и без трупа, найденного на рыбацком пирсе. Но теперь, успешно завершив расследование, он вознаграждал себя воспоминаниями.

У него хранились обнаруженные в квартире Соледад письма Жоана Дольгута, которых он еще не читал, а также негатив, хранившийся вместе с ними в старой коробке из-под печенья. На нем, если глядеть на свет, явственно просматривались два силуэта. В суете расследования он забыл отнести негатив на проявку, но завтра с утра обязательно пойдет в фотоателье.

К вечеру следующего дня снимок, увеличенный до формата книжной страницы, был готов. Тонкие серые трещины покрывали его сверху донизу, портя изображение, но юная и счастливая пара была видна вполне отчетливо. Хрупкую девочку-подростка с черными косами окружало, словно нимб, неземное белое сияние, отчего она походила на влюбленную мадонну. Подле нее стройный юноша с растрепанными светлыми кудрями улыбался в объектив, одной рукой робко обнимая ее за плечи.

— Какая красавица, — выдохнул Ульяда, разглядывая девочку. Вылитая Аврора в наряде минувшей эпохи. Но здравый смысл подсказывал, что это не она, в почтенном возрасте снимка не могло быть никаких сомнений. Следовательно, это скорее всего ее мать или бабушка или еще какая-то близкая родственница. Девочка казалась ангелом, сошедшим с небес.

Юношу Ульяда определенно не узнавал, но чем-то он напоминал художника, представителя парижской богемы, вроде тех, что запечатлены рядом с Пикассо на фотографиях двадцатых годов.

— Ваши родители? — спросила служащая фотоателье, заметив, с каким вниманием Ульяда изучает снимок.

— Почти что так... родственники.

— Если хотите, можно убрать эти царапины, — она указала на серые линии. — Их видно, потому что негатив сильно поврежден и к тому же много лет хранился в плохих условиях. Я бы даже сказала, что наверняка он когда-то промок или долго лежал под открытым небом.

Ульяда подумал, что неплохо было бы подарить Авроре эту фотографию, отреставрированную и в хорошей рамке.

— Согласен. Тогда снимок я заберу, а негатив оставлю вам. Во сколько мне обойдется эта маленькая прихоть?

— Инспектор... мы же соседи. И раз вы говорите, что это ваши родственники, — половина цены. Тридцать евро, что скажете? Получите свою фотографию в лучшем виде.

— Когда мне за ней зайти?

Он сделает ей сюрприз. Позвонит и предложит встретиться под предлогом, что хочет отдать фотографию, оказавшуюся среди предметов, которые Бонифаци забрал из квартиры Жоана Дольгута, — дескать, в участке все равно не знают, что с ней делать. Потом пригласит ее на чашку кофе где-нибудь в Борне, и если беседа пойдет гладко, упомянет о фортепиано... Так, глядишь, они и договорятся о концерте на двоих в доме старого Дольгута. Кстати, инспектор выяснил, что там все осталось, как было, — более того, некто неизвестный распорядился ничего не трогать.

Тем временем Аврора Вильямари рассматривала то немногое, что удалось отпечатать в фотоателье с негатива, найденного ею в старом секретере. Ниже колен все было прекрасно видно, а остальное почему-то исчезло. Без сомнения, снимок в точности совпадал с истертой фотографией, хранившейся вместе с девичьим платьем в цветочек, с единственной разницей: на последней еле-еле, но угадывались очертания людей.

Пока что расследование Авроры не принесло сколько-нибудь осязаемых плодов. Ниточки путались и рвались в руках, никуда толком не приводя. Ей не удалось обнаружить доказательств того, что Жоан Дольгут вошел в жизнь матери давно, а не пять месяцев назад — срок, который она установила довольно точно, поговорив с булочницей и с соседкой Дольгута. Отдельные детали наводили на мысль, что за этим кроется целая история, но до сих пор Аврора только строила гипотезы и терялась в догадках.

Снова и снова перелистывая старинные альбомы, она четко различала два состояния души, отраженных на лице матери. С детства и до отроческих лет она сияла открытой, невинной улыбкой. Изумительные фотографии этого периода представляли ее в самых разных образах: маленькая принцесса с кружевным зонтиком в конном экипаже и при лакее, облаченном в ливрею; расцветающая дева в монашеском одеянии, благочестиво сложившая руки на груди; бесстрашная амазонка на величественном белом коне с развевающейся гривой; знатная дама в шелках и муслине, наблюдающая из ложи балет в Театре Колумба... Но позже, в какой-то неопределенный момент, на ее черты лег отпечаток суровости, несвойственной столь юному возрасту. Словно она в одночасье повзрослела, обремененная тяжким и мучительным долгом. Веселый смех уступил место сдержанной формальной улыбке.

Даже на фотографиях с бала, где она познакомилась с Жауме Вильямари, отцом ее дочери, Соледад выглядела прекрасной, но отстраненной и строгой. Авроре еще многое предстояло прочесть, пересмотреть и подвергнуть тщательному анализу, но она предпочитала разбираться в имеющихся данных постепенно, без спешки. Эту мозаику следовало собирать вдумчиво, кусочек за кусочком.

Самодельное колечко из красной коробочки Аврора отнесла ювелиру, и тот подтвердил, что это не золото и не какой-либо другой ценный металл. По его предположению, колечко смастерили из обыкновенной латунной проволоки, которой прикручиваются пробки к бутылкам французского шампанского. Если мать хранила его в течение многих лет, значит, оно по какой-то причине было ей очень дорого.

В дедушкином дневнике то и дело описывались занимательные приключения, в которых Соледад принимала живое участие, однако нигде не упоминались ее друзья, ухажеры или даже просто знакомые. Последнее путешествие, судя по всему, семья совершила в 1939 году, и о нем Бенхамин Урданета рассказывал уже без того пламенного восторга, которым дышали все предыдущие истории. Ничто не давало повода предположить, что ее мать посещала Барселону до переселения сюда в 1950 году уже в качестве замужней женщины.

От тех лет, что ее родители прожили бездетными, не сохранилось и следа. Аврора не обнаружила ровным счетом ничего, что помогло бы ей восстановить этот период — очень важный, потому что, живя в Барселоне, мама могла познакомиться с Дольгутом в любой момент. Лишенный событий временной промежуток окончился с рождением Авроры. И теперь она изо всех сил пыталась сложить вместе обрывки детских воспоминаний, чтобы составить представление о супружеской жизни отца и матери, где Жоану Дольгуту, разумеется, не было места... или было? Главный вопрос оставался без ответа. Но по крайней мере, когда мать овдовела, Аврора жила с ней и совершенно точно помнила, что никакого Жоана Дольгута тогда не существовало.

В любом случае следовало еще повидаться с лучшей подругой матери, восьмидесятилетней Клеменсией Риваденейра. Тоже уроженка Боготы, она приехала в Барселону в сороковых годах, выйдя замуж за состоятельного каталонца. В юности они не общались, но на чужбине близко сошлись и полюбили друг друга почти как сестры. Аврора отыскала нужный телефон в маминой записной книжке, но на том конце провода ей сообщили, что Клеменсия проживает в доме престарелых, — у почтенной дамы болезнь Альцгеймера. И хотя сеньора Риваденейра почти в полном маразме, навещать ее можно, какой-то минимум умственных способностей у нее все же сохранился. Не исключено, что Соледад поверяла ей свои самые сокровенные тайны, и теперь она согласится их приоткрыть.

Жажда информации охватила Аврору до такой степени, что ей даже захотелось вернуться на Рамблу и поискать странную предсказательницу, которая настойчиво советовала уехать из Барселоны, чтобы обрести ключ к загадке. Аврора не могла позволить себе пренебречь даже самой ничтожной зацепкой. В тот августовский вечер, поддавшись суеверному страху перед оккультными науками, она сбежала и даже не дослушала пророчество до конца — а оно между тем начинало обретать некоторый смысл. Возможно, женщина была права: искать ответа надо за рубежом. Но ведь «за рубежом» — понятие растяжимое, это вся планета минус Испания. Куда же ей направиться?

Она позвонила в дом престарелых в Бонанова, договорилась о посещении на следующее утро, а вечер завтрашнего же дня решила потратить на прогулку по бульвару Санта-Моника, где в сумерках собирались всевозможные ясновидящие, прорицатели и прочие шарлатаны.

У входа женщина в белом халате встретила Аврору и проводила ее по длинным коридорам, мимо бесчисленных стеклянных дверей, в сад. Миниатюрная старушка стояла посреди дорожки, мерно покачиваясь взад-вперед и прижимая к груди алую розу. Острые шипы искололи ей пальцы до крови, но она, похоже, не замечала боли.

Что-то было щемяще трогательное в этой морщинистой пародии на маленькую девочку, заблудившуюся в парке. Аврора не узнавала подругу матери, но сердцем чувствовала, что перед ней именно Клеменсия. Она осторожно забрала у нее цветок, и все лепестки тут же осыпались ей на платье.

— Клеменсия? — Взяв старушку за руку, она ласково погладила кровоточащие ранки. — Я Аврора, дочь Соледад Урданеты. Помнишь меня?

Пустой, невидящий взгляд был ей ответом. Медсестра, сидевшая неподалеку на скамеечке, посоветовала:

— Наберитесь терпения. Иногда она как будто не слышит, но на самом деле всегда слушает. И отвечает, но только если сочтет предмет разговора достаточно важным, чтобы начать борьбу со своим беспамятством.

Аврора погладила седые волосы Клеменсии и взяла обе ее руки в свои.

— Клеменсия, моя мама умерла.

— Кто я? — Полные тревоги глаза остановились на лице Авроры. — Ты можешь сказать мне, кто я? Я свое имя потеряла, никак не могу найти.

— Ты Клеменсия. Тебя зовут Клеменсия Риваденейра. Ты родилась на зеленой, плодородной земле, где цветы растут даже среди скал. Где облака собираются сотнями, образуя в небе причудливые пейзажи... — Эти слова она столько раз слышала от матери, что помнила наизусть.

— Богота! — Улыбка озарила морщинистое лицо. — Трамвай, мне надо успеть на трамвай, не то опоздаю в школу.

— Клеменсия Риваденейра... ты помнишь Соледад Урданету?

Взгляд старой женщины, пробившись сквозь толщу десятилетий, обрел сосредоточенность. Да, она, несомненно, помнит.

— Почему Соледад не пришла?

— Она не может прийти. Она умерла.

— Соледад обещала мне, что не уйдет, не попрощавшись...

— А когда она тебе это обещала?

— Последний раз, когда мы виделись. — Она пристально посмотрела на Аврору. — А что же... Жоан?

Аврора вздрогнула от неожиданности. Значит, Клеменсия знает о его существовании.

— Ты имеешь в виду Жоана Дольгута? — быстро спросила она. — Он тоже умер.

— Но почему? Почему они умерли? Она же обещала, что не уйдет, не попрощавшись... — Рыдания без звука и без слез сотрясали ее хрупкое тело.

Аврора обняла ее.

— Быть может, она все-таки попрощалась?

— Я должна была быть посаженой матерью у них на свадьбе. Сколько она выстрадала, бедняжка! — И все, нить разговора оборвалась. Снова настороженные, тревожные глаза изучали дочь Соледад. — Кто ты?

Аврора ответила, но Клеменсия уже ее не слушала. Медсестра опять вовремя пришла на помощь, предлагая дать пациентке немного отдохнуть. С ней такое бывает: когда она чем-то сильно взволнована, уходит в себя, но потом возвращается.

— Они поженились? — внезапно подала голос старушка.

— Да, поженились.

— Какое счастье! Они его честно заслужили.

— Клеменсия, — Аврора рискнула спросить напрямую, — ты знаешь, как моя мама познакомилась с Жоаном Дольгутом?

— Это очень длинная и грустная история. — Ее лицо посветлело. — Но очень красивая. Не знаю, стоит ли тебе ее рассказывать. Раз Соледад не сделала этого сама, мне следует уважать ее волю.

— Клеменсия, моя мать покончила с собой. Они вместе покончили с собой. Понимаешь, почему мне необходимо все узнать?

Смятение и отчаяние исказили лицо старухи.

— Кто они? — Клеменсия в ужасе указывала пальцем на пустое место. — Они пришли за мной. Прогони их! Я не хочу идти с ними! — Она снова плакала без слез.

Аврора снова заключила ее в объятия, покачивая и убаюкивая, как ребенка, пока она не успокоилась. Однако призраки, порожденные больным воображением, оказались сильнее.

— А ты кто? — Клеменсия в панике отпрянула, попятилась назад, спотыкаясь, и вдруг надрывно закричала: — Уходи! Прочь!!!

Медсестра торопливо подошла к ним, чтобы успокоить растерянную и перепуганную Аврору.

— Она привыкнет, только не бросайте ее. Вы поможете ей не утратить до конца свою личность. Родственники никогда ее не навещают, обещают, обещают и не приходят, а тем временем жизнь покидает ее вместе с памятью. Если вы будете приходить каждый день, она научится вам доверять. Сами понимаете, Альцгеймер — не шутка...

Аврора решительно подошла к погрузившейся в глубокий транс Клеменсии, поцеловала ее в щеку и пообещала вернуться завтра.

Уходила она в еще большем недоумении, чем пришла, но в конце тоннеля ей все же мерещился лучик надежды. Возможно, рано или поздно Клеменсия вспомнит, что ей рассказывала Соледад, и захочет поделиться. Конечно, добиться этого будет нелегко, но Аврора не отступится. А для начала она просто подождет.

Два часа спустя она встретилась с дочерью, и они вместе поужинали в одном из недорогих кафе своего квартала. Каникулы подходили к концу, и им предстоял основательный поход по магазинам — за учебниками, тетрадями и прочими школьными принадлежностями.

Сегодня Тита Сарда ездила с Борхой за школьной формой. Последний год ему осталось терпеть обязательные нелепые штаны в красную клетку. Скоро сыну исполнится пятнадцать, и она наконец сможет накупить ему брюк и футболок-поло от Ральфа Лорена, чтобы никогда больше не слышать его ежедневное нытье на тему «надо сменить школу, не могу я это носить». Тита с нетерпением ждала начала учебного года, надеясь, что, когда занятия сына и работа мужа войдут в привычное русло, ей будет проще ускользать из дома. И не придется выдумывать бесконечные походы в спортзал — ей уже самой делалось не по себе от собственной лжи. Ведь все ее подруги и знакомые посещают один и тот же фитнес-центр, и если кому-нибудь придет в голову спросить в присутствии Андреу, почему это ее так давно не видно в зале, то в лучшем случае она окажется в неловком положении, а в худшем — ее обман раскроется.

Атмосфера в доме и без того накалялась с каждым днем. Тита упорно избегала выполнения супружеского долга, поскольку всю свою энергию и страсть тратила на свиданиях с Массимо ди Люка. После возвращения из круиза она почти не уделяла времени семье. Умчавшись с утра пораньше на своем кабриолете BMW, домой она являлась только к ужину, усталая и довольная, чтобы быстренько поесть и забыться сном, — за исключением, разумеется, тех случаев, когда им с Андреу предстояло вечером какое-либо светское мероприятие.

Словно голодная львица, наслаждалась она своей лакомой добычей. Массимо, ее прекрасный неотесанный дикарь, разжигал в ней неутолимую жажду. В постели они чувствовали друг друга так безошибочно, будто закончили одну и ту же эротическую школу. Он умел доводить ее до полного исступления поцелуями и ласками. И хотя он никогда ничего у нее не просил, она почти полностью его обеспечивала. Покупала одежду, еду, парфюмерию, осыпала предметами роскоши. Недавно Тита преподнесла любовнику самый крупный подарок — двухкомнатную квартиру, не слишком просторную по ее меркам (всего-то триста квадратных метров!), зато обставленную с изысканным вкусом. Оба они умели взять от партнера лучшее, что тот мог дать, и щедро одарить в ответ — ко взаимному удовольствию. Тита, будучи старше Массимо на пятнадцать лет, тешила себя мыслью, что их разница в возрасте совершенно незаметна со стороны. График упражнений — как спортивных, так и интимного характера, — которым подвергал ее любовник, помогал ей сохранить крепкое молодое тело и упругость кожи. Его ласки действовали куда лучше всяких снадобий и обертывания водорослями, сколько бы ни восхваляли ее подруги чудеса, что творят врачи в швейцарских клиниках. Внешность Титы претерпела лишь «небольшие поправочки» — так она называла инъекции силикона и ботокса, подчеркнувшие дерзкую полноту ее губ, высокие скулы и роскошную грудь, неизменно сводящую с ума Массимо.

Они встречались довольно долго, уже больше года, и то, что начиналось как игра, незаметно превратилось для Титы в настоящую сексуальную зависимость. Она по уши влюбилась в фотомодель из рекламы йогуртов. И он, казалось, отвечал ей взаимностью, найдя в ее лице и римскую матрону из высшего общества, и страстную неаполитанскую любовницу. Он болезненно ревновал свою donna sposata[13], и это приводило Титу в восторг. К работе жиголо он пристрастился с раннего возраста, ловко соблазняя богатеньких одиноких туристок, прогуливающихся по Виа Кондотти в Риме. Являя собой эталон мужской красоты, со временем он сумел пробиться на подиум, а затем подписал эксклюзивный контракт на рекламу йогуртов с крупной испанской компанией, выпускающей молочные продукты, и таким образом очутился в Барселоне. Согласно условиям контракта, он не имел права сниматься в какой бы то ни было другой рекламе, так что свободного времени у него образовалось достаточно. И, чтобы не изводиться от скуки, он нанялся тренером в самый модный фитнес-клуб Барселоны, где самые богатые женщины города облизывались на его литые мускулы. Массимо, помимо прочего, умел увлеченно рассуждать об искусстве, поскольку раньше в Риме изучал искусствоведение, собираясь стать реставратором. Изысканный в разговоре и неистовый в постели, в глазах Титы он был воплощенной мечтой об идеальном мужчине.

Поскольку в последнее время Тита наотрез отказывала ему в плотских утехах, Андреу решился наконец прибегнуть к старому испытанному способу удовлетворения мужских потребностей — платной любви. Стараниями элитных проституток он вскоре почувствовал себя значительно лучше, нервное напряжение сначала ослабело, затем и вовсе исчезло. Расследование истории отца занимало его все больше, порой он ловил себя на том, что не способен думать ни о чем другом. Лето еще не кончилось, его фирма пока не начала работать, так что он вполне мог дать волю любопытству и посвятить свободные часы поискам новой информации.

Из разговора с Гомесом он заключил, что личная жизнь отца складывалась далеко не так просто, как ему казалось. Судя по всему, пребывание на французской Ривьере не прошло для него бесследно. Дедушка представал расплывчатым пятном, о бабушке же вообще не нашлось ни единого упоминания.

Выходит, расследование выполняет не одну, а две параллельные задачи: восстановить семейную историю Андреу и выяснить, что это за любовь такая заставила его отца покончить с собой в восемьдесят два года.

В который раз разглядывал он фотографию Авроры, сидящей напротив уличной гадалки. И сам себе толком не мог объяснить, зачем надел джинсы, рубашку попроще и, прикрыв глаза солнечными очками, отправился на бульвар Санта-Моника.

Припарковав машину на площади Каталонии, он пошел пешком по Рамбле, смешиваясь с толпой, наводняющей тротуары. Багровый шар медленно опускался за дома, словно разбрызгивая красное вино по асфальту. Силуэты прохожих казались черными на фоне предвечернего неба. Никогда еще Андреу не видел такого заката в городе. Он проходил мимо выставленных на продажу зверей и птиц — маленькая девочка рыдала, вцепившись в белого кролика, которого мать тщетно пыталась у нее отнять, — мимо веселых цветочников и мрачных лоточников, среди безмолвных стариков, уличных жуликов и случайно забредших сюда клерков в дешевых костюмах. Посеребренный Дон Кихот постукивал копьем в ритме падающих в шапку монет, за ним тянулась еще целая цепь живых статуй. Девочки-подростки кокетливо улыбались мужчинам, домохозяйки выжидали до последней минуты, чтобы перед самым закрытием рыбных лавок Бокерии купить морепродукты подешевле.

Множество раз Андреу ходил этим путем, держась за руку матери, которая водила его к Театру Лисео полюбоваться, стоя на холоде, чужим великолепием. По дороге ничто не привлекало его внимания, за исключением разве что инвалидов, толкающих руками свои кресла на колесах и продающих сигареты по одной штуке. Мама обязательно покупала сигаретку — это держалось в секрете от отца — и с почти религиозным благоговением выкуривала ее на ходу. Теперь же он словно очутился в незнакомом городе, чувствуя себя здесь более инородным телом, чем снующие вокруг туристы. Перед Театром Лисео он задержался, мысленно поворачивая время вспять. Он снова ощущал в своей руке ледяную ладонь матери и запах дыма, когда, наклонившись, она шепнула ему: «Ты будешь большим человеком, Андреу. Почтенным сеньором, получше вот этого», — тут она показала на некоего господина в пальто с норковым воротником и с золотыми часами на запястье, он как раз выходил из блестящего черного автомобиля. Много лет спустя, встретив этого человека, Андреу узнал его мгновенно, несмотря на морщины и седину. Дед Титы Сарда по отцовской линии, один из самых состоятельных людей в Каталонии. Будь мать жива, как бы она гордилась его успехами! Но уже тогда она даже во сне ему не являлась. Пытаясь выудить обрывки прошлого из собственной памяти, Андреу обнаружил, что блуждает в абсолютной пустоте. Все его детские воспоминания ограничивались дверями Лисео и роскошью, для него недоступной.

Наконец он дошел до столиков уличных прорицателей. Памятник Колумбу четко прорисовывался на фоне сумеречного неба. Пронзительные голоса шарлатанов наперебой приглашали на сеанс, суля великое будущее. Андреу внимательно вглядывался в лица, думая про себя, что занимается несусветным вздором. Приблизившись к складному столику, устроенному наподобие алтаря: четки, амулеты, свечи и ароматические палочки, окуривающие чьи-то фотографии, — он обратился с вопросом к растрепанной пифии. Та, взглянув на снимок, сообщила, что нужная ему гадалка работает через два места от нее.

Андреу колебался: попросить ее погадать или просто предложить денег в обмен на информацию? И совсем уже собрался было подойти, как вдруг узнал клиентку, для которой гадалка раскладывала таро. Тонкий профиль, нежная, словно неподвластная возрасту, кожа, огромные черные глаза под сенью длинных ресниц; четкая линия чуть приоткрытого от волнения рта... Аврора Вильямари сидела точно в такой же позе, как на той фотографии, которую он только что показывал и все еще держал в руках. Будто завороженный, он следил, как она легким жестом убирает за ухо пушистый черный локон, оттеняющий ее бледность. Казалось, она соткана из воздушных потоков — такой благородной чистотой дышал ее облик. Ни разу прежде Андреу не наблюдал за женщиной подобным образом. Он решил смотреть только на лицо, чтобы ее простое платье не портило впечатление. Ему стыдно было находиться всего в двух шагах, когда она может в любой момент заметить его и узнать, хотелось уйти... но что-то его держало. Она обернулась, скользнула по нему невидящим взглядом — словно бабочка крылом задела, — но, увлеченная словами пророчества, не обратила на него внимания.

Он стоял как вкопанный, ждал чего-то, не сводя с нее глаз, пытался отвлечься, но напрасно. Тут Аврора достала кошелек и вручила гадалке несколько банкнот. Вставая со стула, она нечаянно уронила сумочку. По асфальту со звоном покатились монетки, разлетелись какие-то бумаги. Андреу машинально бросился на помощь, поднял сумочку, подал ей. Она собиралась было поблагодарить его, и внезапно узнала...

— Вы? — В ее голосе звучало презрение.

Андреу все еще протягивал ей сумку. С высокомерным видом Аврора приняла ее, только чтобы немедленно бросить обратно на землю.

— От вас мне не нужно никакой помощи. Слышите? Никакой!

Быстро подняв многострадальную сумочку, она развернулась и пошла прочь. И даже от ее спины веяло арктическим холодом.

Стремительным шагом она прошла мимо инспектора Ульяды, который как раз тщательно готовил «совершенно случайную» встречу, продуманную им до мелочей. Видя, что вот-вот упустит Аврору, полицейский оставил свой изначальный план: обогнать ее, потом пойти назад, ей навстречу, и таким образом столкнуться лицом к лицу. Пришлось просто позвать ее по имени. Аврора мгновенно обернулась и просияла:

— Инспектор! Давно не виделись!

— Надо же, а ведь я на днях собирался вам позвонить... просто так. Узнать, как у вас дела. Я часто думаю о вашей матери. И об этом старике тоже, как его... Дольгут, да. За все годы службы я ни разу не сталкивался с такой грустной историей... и такой красивой.

Аврора слышала эти слова второй раз за день. То же самое сказала ей утром Клеменсия Риваденейра: это очень грустная и красивая история. И полная белых пятен, надо добавить. Она подняла на инспектора печальные глаза:

— Вы не представляете, как больно потерять мать подобным образом. И вообще мне всегда казалось, что полицейские не склонны к сентиментальности.

Темная бездна ее взгляда притягивала как магнит. Ульяда и не думал сопротивляться.

— Ваша правда. Но любовь порой творит чудеса. А в том доме витал дух не смерти, но священного таинства, высшего проявления любви. Кстати, я тогда хотел сказать вам, что вы божественно играете на рояле.

— Спасибо, — просто ответила дочь Соледад, слегка покраснев.

— Честно говоря, мне кажется, вам следовало бы давать концерты. Я не очень-то разбираюсь в музыке, но подлинное чувство распознаю сразу. Вы всю душу вкладываете в исполнение. А знаете, ведь в доме Жоана Дольгута все так и осталось, как было. Я по долгу службы заходил несколько раз — сами понимаете, в поисках дополнительной информации по делу... обычная процедура. И долго думал над этим странным роялем, никак он у меня из головы не идет.

— Рояль все еще там? — Искры радости сверкнули под длинными ресницами.

— Как, интересно, вы на нем играли, когда там не хватает клавиши? Вот что значит настоящее мастерство. Я-то только потом уже заметил.

Аврора улыбнулась:

— Не хватает «фа»... Но рояль такой чудесный, и звук у него такой изумительный, что я понимаю, почему хозяин не стал его чинить, а играл как есть на искалеченном. Может, он и сам чувствовал себя таким же. Может, ему тоже не хватало чего-то, чтобы ощущать себя целым. Все мы носим в сердце некую умолкшую ноту... или теряем клавиши в превратностях судьбы, не правда ли?

Ульяда молча кивнул, глядя на нее с нежностью и восхищением.

— Отношения с роялем во многом напоминают отношения с возлюбленным. — Аврора несколько смутилась. — Не знаю, зачем я вам это говорю. Но видите ли, у нас, пианистов, устанавливается совершенно особенная связь с инструментом. Рояль — это друг, который всегда рядом, ты в любой момент можешь обратиться к нему, и взамен он отдает тебе свою душу, свою музыку — все, что у него есть.

Ульяда подумал о своих фильмах. Ведь кино для него такие же верные друзья, как для нее рояль. Конечно, следователь понимал ее, еще как понимал.

Они расположились в ближайшем кафе и еще некоторое время продолжали приятную беседу о возвышенном. Сегодня одиночество так терзало Аврору, что ей необходимо было поговорить хоть с кем-то, и по воле случая этим кем-то оказался доброжелательный инспектор, который проявил столько такта и терпения в тот страшный день, когда она узнала о гибели матери.