Музыка любви

Даже самые проницательные из коллег не догадывались о душевных терзаниях Ульяды. Только его старенькая мама замечала странные изменения: по вечерам из его комнаты не слышался больше звук телевизора, и к ужину он в последнее время едва прикасался.

Из-за своего несгибаемого стального характера он давно пользовался в участке репутацией бесчувственного чурбана. За долгие годы службы никто не слышал, чтобы он упоминал о невесте или любовнице — вообще о какой-либо личной жизни. Коллеги не сомневались, что виной тому его вопиющая неспособность привязываться к людям.

Несмотря на бессонницу, Ульяда продолжал заниматься кражами, необъяснимыми убийствами, самоубийствами, похищениями, плюс, когда позволяло время, еще и слежкой за возлюбленной.

Он не мог понять, почему по возвращении из Колумбии Аврора отдалилась от Андреу. Надеясь подтвердить то, что считал уже свершившимся фактом, инспектор терпеливо ждал. Если они не встречаются, значит, либо разошлись, либо готовятся к серьезным переменам. Первый вариант нравился ему больше.

Иногда его рука тянулась набрать номер Авроры, однако он сдерживал себя. Пусть она позвонит сама. Вопреки всему виденному, угаданному и узнанному он решил придерживаться им же определенного крайнего срока. Он подождет до декабря, а пока что ему следует научиться отбрасывать свои комплексы в общении с женщинами.

Гомес пребывал в радужном настроении. Дела у него шли отлично. С рекордной скоростью он раздобыл для Андреу более чем красноречивые доказательства супружеской измены, и клиент, как обещал, не поскупился на материальные выражения признательности. Не работа получилась, а сплошное развлечение, да еще и щедро оплаченное. Что еще человеку надо?

Проект эксгумации останков Хосе Дольгута тоже не стоял на месте. Андреу сдержал слово, не одну неделю убил на встречи и переговоры, но разрешения таки добился. Благодаря своему авторитету в мире бизнеса он в итоге получил безоговорочное согласие властей. Ему, кроме того, позволили провести работы инкогнито при условии, что он возьмет на себя их финансирование.

Раскопки должны были вот-вот начаться, и, несмотря на то что готовились они в строжайшем секрете, люди о них каким-то образом узнали, и теперь все население Сан-Кугата с нетерпением ждало результатов. Гомес легко сжился с ролью посредника — Андреу, желая сохранить анонимность, официально назначил его своим полномочным представителем в этом деле. Детектив давал интервью местным журналистам, вдаваясь в пространные пояснения, благо поездка в Приаранса-дель-Бьерсо и беседы с учеными из Гранадского университета значительно расширили его кругозор. Он утверждал, что начал лелеять идею раскопок очень давно, задолго до того как были предприняты первые попытки такого рода. Некоторые старики в деревне уже видели в нем спасителя чести республиканцев, павших на этой земле.

Ввиду излишнего оживления прессы, а также из уважения к мертвым, за несколько дней до эксгумации муниципальные власти ограничили доступ на территорию раскопок, чтобы любопытные зеваки и молодые фанатики не крутились под ногами. По периметру предполагаемого захоронения были прорыты траншеи.

На четвертый день бесплодных трудов ковш экскаватора извлек на свет первую жутковатую находку — циферблат часов и кость человеческой руки. И пошло. Из-под земли появлялись кости, кости и снова кости, горы костей, а среди них — монеты, подметки ботинок, гребни, зажимы подтяжек, молнии, пуговицы... Три дня машины не прекращали работу, пока полностью не прочесали территорию. Указания старика, направившего сюда Гомеса, были как нельзя более четкими и верными. Оставалось главное — идентификация.

Андреу крайне спешил. Нужно было скорее довести это дело до конца, чтобы вплотную заняться разводом. Поэтому он, не жалея средств, пригласил лучшего генетика судмедэкспертизы приехать из Гранады в Барселону со всем необходимым оборудованием. Этот выдающийся специалист в прошлом работал в Академии ФБР в Соединенных Штатах, а с некоторых пор полностью посвятил себя идентификации неопознанных тел из общих могил.

У Андреу взяли образец слюны и, сопоставив полученные данные с данными всех останков, нашли полностью соответствующие. Когда его известили о результатах, Андреу ощутил прилив нового, радостного чувства. Чувства, что он к чему-то причастен, что у него были предки, которые погибли, сражаясь за свободу. Чувства гордости за свою фамилию. Он — тоже Дольгут, что означает «страдавший».

Взволнованный новостью, он позвонил Авроре и договорился с ней о встрече на кладбище Монжуик, у могилы родителей. Они прибыли по отдельности: Аврора пешком, он на своем «феррари». Сколько дней они не виделись! Прежде чем обняться, они огляделись, но вокруг были одни безмолвные надгробия.

— Никого нет... — сказал Андреу.

— Все здесь, — возразила Аврора, обводя взглядом могилы. — Нам кажется, что их нет, оттого что мы их не видим. Как быстро мы забываем мертвых!

— Ты права. Не представляешь себе, как я счастлив, что нашел дедушку. И как мне стыдно, что я не сделал этого раньше, пока отец был жив.

— Всё всегда происходит вовремя, Андреу. Не мы выбираем время, а оно выбирает нас. Тебе, чтобы понять это, требовалось убедиться в том, что у тебя был дед. А если бы его останки не нашлись?

— Это был мой долг — найти их.

— Вовсе не чувством долга ты руководствовался. Ты просто и сам не догадывался, что тобой двигала любовь. Долг — это обязательство, а выполняя обязательство, невозможно любить то, что делаешь. Ты поступил так из любви к отцу и из самоуважения.

Андреу поцеловал ее. Да, с этой женщиной он хочет прожить остаток дней. Она милосердна, честна и добра, она дарит любовь каждым своим жестом и словом. Даже в ее молчании есть что-то чистосердечное, почти ангельское. Из самых темных закоулков его души она умудряется извлечь лучшее, что в нем есть. С ней он чувствует себя хорошим человеком.

Долго стояли они без слов над могилой Жоана и Соледад. Чистая красота лилий слепила глаза на фоне черного мрамора. Андреу поднял один цветок, прикоснулся к нему губами и вручил Авроре.

— Нельзя дотронуться до цветка, не потревожив какую-нибудь звезду, — шепнула она.

— Откуда ты берешь все эти твои афоризмы?

— Один философ сказал.

— Философу не понять того, кто тянется к цветку. — Он погладил Аврору по плечу.

— Посмотри-ка на небо...

Андреу задрал голову.

— Ничего не видишь?

— А что я должен видеть?

— Луна. Посреди дня.

— Заблудилась, бедная.

— Может быть... или специально осталась, чтобы что-то до нас донести. У меня для тебя сюрприз.

Андреу ответил вопросительным взглядом.

— У меня все получилось! На следующей неделе мы с дочкой переезжаем в мамину квартиру, на бульвар Колом.

— И ты ничего мне не говорила?!

— Хотела сказать при них. — Она кивнула на могильную плиту. — Как думаешь, они рады?

Они целовались над усыпанным лилиями мрамором, и объятия обретали двойную силу. Родители были рядом.

— А ты? — спросила Аврора, нежно перебирая пальцами его волосы.

— Подожди меня... Одно могу сказать: рождественскую елку мы будем украшать вместе. Это будет самое прекрасное Рождество, какое я отмечал в жизни. Если честно, то просто первое.

Отец Титы отметил в голосе только что звонившего ему зятя некоторый холодок. Не вдаваясь в подробности, тот сообщил, что хочет немедленно видеть его по неотложному делу. Перед встречей с Андреу господин Сарда вызвал к себе дочь для приватной беседы.

— Твой муж придет ко мне вечером. Ты случайно не догадываешься, что ему от меня понадобилось? Какой-то он странный в последнее время.

— Я лично ничего странного в нем не вижу.

— У вас с ним все в порядке?

Тита адресовала ему невинный взгляд.

— Конечно, папа. Мы влюблены как никогда...

— Свой сарказм оставь кому-нибудь другому. Ты же не делаешь глупостей, правда?

— Папа! Как у тебя язык поворачивается сказать такое!

— Я могу быть уверен?

— Как в том, что сегодня понедельник.

Собираясь к тестю, Андреу взял с собой фотографии Титы Сарда с любовником и диск с полной видеозаписью. Как только Гомес вручил ему материалы, он заперся в конференц-зале и все внимательно просмотрел. Связь жены с моделью из рекламы йогуртов не вызвала в нем ревности, только уныние и какой-то смутный стыд. Хотя полученные данные открывали перед ним радужные перспективы, ему стало грустно. Ожидая на диване в приемной, он мысленно просил прощения у тестя, которого по-своему любил. Показывать ему эту похабщину Андреу очень не хотелось.

Но время размышлений закончилось. Отец Титы вошел и обменялся рукопожатием с зятем.

— Андреу, сынок, какими судьбами?

— По делу, скажем так, весьма деликатному.

— Но разве не ты у нас мастер по улаживанию деликатных дел? Итак, чем могу служить?

— Мне нужны мои акции.

— С чего бы вдруг? — Пер Сарда пригласил его сесть, быстро анализируя ситуацию. — Не понимаю. Разумеется, ты их получишь. Сам знаешь... через пять лет.

— Не через пять лет. Сейчас.

— Можно узнать, отчего такая спешка?

— Хочу развестись с вашей дочерью.

Отец Титы изобразил удивление, а сам тем временем обдумывал, как бы выкрутиться из создавшегося положения с наименьшими потерями.

— Ты прекрасно знаешь, Андреу, что твою просьбу выполнить невозможно. Имеется ряд поправок, помнишь?

— Составленных по вашему распоряжению.

— И тобою подписанных, напоминаю. Послушай, Андреу, не знаю, что уж у вас там не заладилось, но всякий брак рано или поздно проходит через кризис. Вы не первые и не последние.

— Это не кризис. Это непоправимо.

— Пойми, я не хочу тебя терять, Андреу. Divinis Fragrances— это ты.

— Хотя бы поэтому я заслуживаю уважительного отношения.

— И мы тебя уважаем! Ты занимался любимой работой и справлялся с ней превосходно.

— Однако же не имею доступа к тому, что мне причитается.

— Останься еще на пять лет. Поработай на меня. Назначай зарплату, какую хочешь, тогда и поговорим.

— Не годится. Я хочу получить свою долю акций, и немедленно. Тогда я, может быть, и продолжу на вас работать.

— Исключено, — отрезал Пер Сарда.

Андреу смотрел на него прямо и безжалостно.

— К сожалению, вы сейчас не должны торговаться.

— А мы торгуемся? — процедил тесть, сдерживая до поры гнев. — Неприятно было бы думать, что ты мне угрожаешь, а?

Андреу не ответил. Он молча подошел к столу и нажал на пульт DVD-проигрывателя. Экран заполнило изображение Титы и Массимо.

Просматривая запись, Пер Сарда дрожал от ярости. Его дочь на четвереньках, какой-то гнусный тип охаживает ее плеткой и одновременно имеет! Унизительно, постыдно, неслыханно! Он не верил своим глазам.

— Это грязный монтаж! — выкрикнул он.

— Сами знаете, что нет. И не представляете, как мне жаль.

— Кто еще видел это скотство?

— В том-то и вопрос, Пер. Если вы не отдадите мне того, что я честно заслужил, пленка может попасть в другие руки, менее надежные. Я достаточно ясно выражаюсь?

— Ты, подлый уб... — Пер Сарда не закончил фразу. Так не пойдет, нужно успокоиться. Нельзя допустить, чтобы его имя было запятнано подобным скандалом.

— Вот что я предлагаю, Пер. Подумайте хорошенько, посмотрите все еще раз, если хотите, вместе с дочерью. Сомневаюсь, что перед лицом столь очевидных улик она будет отпираться, хотя, судя по моему опыту, с нее станется.

Тесть смотрел на зятя в бессильном отчаянии полководца, проигравшего сражение по чьей-то глупой небрежности. С юных лет он все, абсолютно все привык держать под контролем. Впервые обстоятельства складывались не в его пользу, и это выводило его из себя. Непростительно. Он недооценил коварство Андреу, самого ловкого бизнесмена из всех, что он повидал на своем веку, и вот, пожалуйте, — наглядное свидетельство его профессионализма. На карту поставлено будущее компании, и все из-за драной кошки, его доченьки. Что он упустил как отец? К чему привели дорогие частные школы и католические университеты, все ее превосходное образование?.. Интересно, остальные его дочери такие же бесстыжие? Он прислушался к Андреу, излагавшему очередное требование.

— Да, еще одно. Борха останется со мной, имейте в виду. Это не обсуждается.

— Я посмотрю, что можно сделать. — Голос тестя звучал устало и цинично.

— Все очень просто, Пер. Акции и мой сын... либо скандал и мой уход из фирмы. Выбор за вами.

Когда Андреу ушел, отец Титы поспешно вытащил позорный диск из проигрывателя и принялся перебирать фотографии, отчего еще пуще разъярился. Смертельно бледный, он покинул кабинет, бесцеремонно отодвинув с прохода секретаршу, которая как раз собиралась к нему постучаться.

Что же случилось с Клеменсией Риваденейрой? Почему дом престарелых в Бонанове так упорно отказывается о чем-либо ее информировать, несмотря на то что она была единственной, кто навещал старушку?

Аврора Вильямари не понимала поведения директрисы. Раньше у нее никогда не требовали документов при входе, а сегодня толковали о каких-то справках, удостоверениях... Медсестры прекрасно знали, что она не приходится пациентке ни дочерью, ни племянницей, ни близкой родственницей, ни дальней. Всего полтора месяца она не была здесь, а персонал почему-то делает вид, что не узнает ее. Аврора пыталась настаивать, спорить, но тщетно. Возмущенная до глубины души, она вышла из здания.

Снаружи ее поджидала медсестра, ухаживавшая за Клеменсией. Она нервно топталась на месте, и дочь Соледад бросилась к ней:

— Что с Клеменсией? Почему мне ничего не говорят?

— Клеменсия... — Сестра потупилась. — Она пропала. Мы не знаем, как это случилось. Никто не видел, чтобы она выходила или хотя бы появлялась в вестибюле.

— Как такое возможно?! Вы сообщили в полицию?

— Сразу же, когда еще и часу не прошло после того, как ее видели в последний раз.

— И когда же это было?

— Недели две назад.

— Боже мой! — Аврора схватилась за голову.

— Она ничего с собой не взяла, точно вам говорю. Все ее документы здесь. Вот этим-то и опасен Альцгеймер. Вероятно, она вышла в туалет, заблудилась и очутилась на улице. Потом пыталась вернуться, но...

— Почему же ее до сих пор не нашли?

— А знаете, сколько стариков исчезают и не возвращаются? Статистика наводит ужас.

— Чем я могу помочь?

— Вы единственный человек, способный привести ее в чувство. Не исключено, что она ищет вас. Когда вы перестали ее навещать...

— Я уезжала за границу, потому и не приходила! — в отчаянии перебила Аврора. — А потом у меня возникли срочные дела...

— Не волнуйтесь. Все мы живем своей жизнью, уверена, у вас были веские причины. Я хотела сказать, что она явно утратила покой. Без конца смотрела на улицу, в сад, будто ждала чего-то... или кого-то.

— Бедная Клеменсия! А ее сын? Ее сын в курсе?

— Он уж и забыл, что у него есть мать. Считает, что с него довольно оплаты счетов.

— Но не может же человек просто исчезнуть без следа среди бела дня!

— Увы, может. Еще как может.

— Если что-то узнаете, очень вас прошу, позвоните мне, — Аврора записала свой номер телефона на клочке бумаги. — Каковы бы ни были известия, ладно?

— Непременно. Бог даст, все образуется. Мы уже по всему району объявления расклеили. Никогда в нашем центре подобного не случалось, мы очень расстроены... такой удар по репутации!

Попрощавшись с собеседницей, Аврора еще долго стояла у дома престарелых. Она вдруг растерялась, не понимая, куда теперь идти и что делать. Проводила взглядом медсестру, исчезнувшую за стеклянными дверями. Не в силах двинуться с места, вспоминала вечера, проведенные с Клеменсией. Слезы текли по ее щекам.

Где-то сейчас эта милая старушка, которая, сама того не подозревая, заменила ей мать? Потерялась и бродит по холодным улицам осенней Барселоны? Кто защитит ее от приступов ужаса в полном беспамятстве? А она сама? Как перенесет Аврора Вильямари еще одну потерю?

Как раз сегодня она собиралась устроить праздничный обед и сделать Клеменсии сюрприз: сообщить о своей любви к Андреу, об их замечательных планах. Аврора не сомневалась, что, узнав об этом, подруга матери наконец откроет ей всю правду. Сегодня она нуждалась в Клеменсии, как никогда.

Кто же теперь ответит на вопрос, от которого напрямую зависит ее будущее? Кто?

Уже на ходу Аврора ломала голову над тысячей вопросов и предположений и все шла, шла, не разбирая направления, пока не продрогла до костей. И тут ее осенило.

Что там говорил Андреу насчет образца тканей, по которому определили, кто из погибших — его дед? Речь шла об анализе ДНК, не так ли? Да, именно так! И надежность результатов почти стопроцентная! Может, и им так сделать? Как ей раньше не пришло в голову? Нельзя ли этим способом определить наличие родственной связи между ней и Андреу? И, главное, так, чтобы он ничего не заметил?

Вернувшись домой, Аврора нашла в Интернете массу информации об анализе ДНК. Десятки лабораторий предлагали свои услуги, обещая выслать результаты в относительно короткий срок. Она это сделает. Единственная трудность — их с Андреу уговор не встречаться, пока он не освободится от брачных уз. Так долго она ждать на может.

В это самое время на Титу Сарда низвергался поток упреков и язвительной критики со стороны отца и матери. Она запятнала честь семьи Сарда, притом столь постыдным и низким способом, что у них нет слов! У них теперь накрепко связаны руки! Как можно было допустить, чтобы Андреу разжился подобным компроматом?!

— Папа, не принимай это так близко к сердцу. Ничего страшного, — сказала Тита, делая шаг к отцу.

— Не приближайся ко мне! — Он отпрянул. — Ты сама-то понимаешь, что натворила? Знаешь, что нам грозит? Конечно, знаешь, но тебе плевать, не так ли?

— Папа, у меня есть идея, которая принесет нам миллионы.

— Тебе еще хватает наглости?..

— Массимо, — быстро начала Тита, пока отец прочищал горло, — ну, тот, на фотографии... он итальянский граф.

— Это мне совершенно безразлично.

— И очень зря. Позволь мне объяснить. Он не только граф, но и гений. У нас созрел проект, способный дать огромные доходы, почти такие же, как Divinis Fragrances.

— Не слушай ее, Пер, — вмешалась мать.

— Послушай-ка меня хорошенько, — отец обращался к Тите. — Если придется выбирать между тобой и Андреу, имей в виду: я предпочел бы принять его сторону. От твоего мужа по крайней мере есть польза.

Лицо дочери не дрогнуло, взгляд стал вызывающим.

— Между прочим, Тита, твой муж хочет забрать Борху и, похоже, твоего мнения спрашивать не намерен. Что ты на это скажешь?

Тита невозмутимо молчала, будто слова отца относились вовсе не к ней.

— Я попробую сторговаться по поводу процента акций, может, удастся скостить наполовину его цифру. Остальное за пределами моих возможностей.

— А до меня тебе дела нет? — Тита прикинулась обиженной.

— Ты бесстыдница! Что я тебе, аплодировать должен? Гордиться фортелем, который ты выкинула?

— Папа... я люблю Массимо, как никогда никого не любила. Замуж я выходила не по любви, а по твоему расчету, ради твоей выгоды!

— Врешь, — заметила мать. — Ты жаждала похвастаться подружкам, что сумела захомутать Андреу. И не смей теперь все сваливать на отца!

— Подумай, папа! Фитнес-центр для самых богатых — и самых скучающих. Для женщин-игрушек, которые не знают, куда девать мужнины деньги.

На какой-то момент Перу Сарда показалось, что идея и впрямь недурна. Он молча слушал дочь, обдумывая, как удачно можно было бы связать такой центр с парфюмерной компанией.

— Хоромы, где можно забыть обо всем на свете, папа. Самое шикарное место в Барселоне: пластические операции, косметические услуги — словом, культ тела на высочайшем уровне. Если захочешь, покажу тебе чертежи и финансовые расчеты. Массимо на этом деле собаку съел.

— Так что же насчет твоего сына? — перебила ее мать.

— Мама, Борха уже вырос, и он мальчик. С отцом ему будет лучше. Если честно, мы с ним никогда не находили общего языка.

— Никогда не встречала такой скверной матери. Мне стыдно за тебя, Тита.

Семейный совет был прерван телефонным звонком. Андреу торопил отца Титы с принятием решения. Ему нужен ответ как можно скорее. Он хочет покончить с этим до Рождества.

Как только Андреу положил трубку, ему позвонила Аврора. Ей позарез надо его увидеть, сказала она. Соскучилась до безумия! Не согласится ли он встретиться сегодня вечером в доме Дольгута в Борне?

Учитывая непрочность своего положения, Андреу предпочел бы избегать пока встреч. Он опасался, как бы тесть не побил его тем же оружием. Но предложение было слишком соблазнительно, и он не смог отказаться. В эти черные дни ему так не хватало тепла и радости.

Она пришла вовремя и поджидала его на той самой скамейке, где два года назад расположилась ее мать, чтобы понаблюдать за Жоаном.

При виде Андреу сердце чуть не выскочило из ее груди, просясь навстречу, но она не пошевелилась, пока он взглядом не пригласил ее следовать за ним. Дверь подъезда они открыли как двое посторонних... и закрыли за собой как изголодавшиеся любовники.

По гостиной, погруженной в осеннюю тьму, бродили воспоминания. Рояль сочился ароматом роз, присущим Соледад, и растворенные в воздухе отзвуки сонаты тоже подсказывали, что Андреу и Аврора здесь не одни. Они уже привыкли к обществу призраков.

Их охватило нетерпение.

Они набросились друг на друга прямо в коридоре, не раздеваясь. Ее распахнутое пальто... грудь, налитая желанием... поднятая юбка... расстегнутая блузка... туфли...

Его плащ не защищал от тихого дождя вздохов и стонов. Его отглаженный костюм... горячая кожа... жадные руки, обхватывающие стройный стан любимой... легкость и страсть, настойчивость и сила... сладкая пытка в бешеном ритме... два тела в огне...

Аврора ласково гладила по голове Андреу, задремавшего у нее на груди. Вот и славно, думала она, окончательно отбрасывая мысль поделиться с ним своими тревогами. Довольно ему своих забот, нечего их умножать. Теперь надо только тихо-тихо отрезать у него прядь волос, очень осторожно, чтобы он не заметил. Но стоило ей взяться за ножницы, как он проснулся.

— Что это ты делаешь?

Аврора смутилась.

— Ага, пользуешься моей беспомощностью?

— Сумасшедший, — врать ей не хотелось, но другого выхода не было. — Просто хотела взять себе частичку тебя.

— Я и так твой с головы до пят.

— Может, я старомодна, но мне хотелось хранить у себя твой локон. Пока ты не придешь жить со мной.

— Значит, так тому и быть. Вот, пожалуйста. — Он склонил голову ей на колени. — Режь, сколько хочешь, они все твои.

Андреу обнял ее, и они снова занялись любовью, но теперь, медленно, нарочно сдерживая пыл, пока наслаждение не затопило их полностью.

Поезд, прибывший из Рима, остановился у сонного перрона Французского вокзала. Соледад Урданета снова вдыхала тугой соленый воздух притихшей Барселоны. Она возвращалась все такой же красивой, элегантной и сдержанной, но на сей раз не одна — ее сопровождал супруг. Едва город заявил о себе, как беспросветная тоска черной волной накрыла душу. Зачем судьба опять дразнит ее несбывшимся? Как она сможет жить, зная, что ее незабвенный пианист совсем близко?

Она приехала навсегда в город, убивший ее четыре года тому назад, в город, где она собственными глазами увидела — Жоан ей больше не принадлежит. Далеко позади остались родители, горы, туманы, буйная зелень, ветряная мельница и счастливые вечера безвозвратно ушедшего детства. Но призрак искалеченной любовью юности не пожелал упокоиться; день и ночь он неотступно преследовал Соледад.

В течение медового месяца, Господь свидетель, она прилагала все усилия, чтобы полюбить Жауме Вильямари, и ей это почти удалось, хотя за спиной мужа постоянно маячила тень Жоана. Чтобы как-то переносить супружескую постель, она представляла себе, что ею овладевает не Жауме, а ее Жоан; только так она могла покориться долгу. В каждом городе, где они бывали, в том числе и в Ватикане, Соледад честно ходила на исповедь каяться, однако, не принимая, вероятно, сей грех всерьез, ей всякий раз его отпускали.

Теперь же замужняя жизнь начиналась по-настоящему и пришла пора взяться за ум. Медовый месяц прошел без меда, и соты им предстояло строить с самого основания. Мать из наилучших побуждений выдрессировала ее для роли безупречной жены, и она постарается стать таковой, если только не выдаст себя ненароком.

После событий 9 апреля 1948 года их общественное положение в корне изменилось. Роскошные отели отошли в прошлое. Свои первые дни в Барселоне новобрачные провели в заурядном пансиончике «Лайетана» на площади Беренгер. Но когда за ужином в тарелку супа, стоящую перед Соледад, прилетел плевок мальчишки, расшалившегося на балконе этажом выше, у них сдали нервы, и они съехали.

Им не терпелось поскорее вселиться в мансарду на бульваре Колом, и в конце концов они перебрались туда, так и не закончив ремонта. Соледад, привыкшая в Боготе к услугам целой когорты горничных, теперь сама хлопотала по хозяйству, как простая горожанка, — о том, чтобы нанять домработницу, и думать не приходилось. Но не это огорчало ее. Тяжелее всего было видеть Барселону согнувшейся под диктатурой знамени и креста. Между парами на улицах не проскакивало ни искры любви и тепла. Казалось, что национал-католицизм, навязанный Франко, стремится подавить в горожанах их человеческую сущность. Режим строжайше преследовал естественность и свободолюбие в любом проявлении, унижал достоинство каталонцев, топтал их прошлое, язык и культуру, оскорблял глаз сапогами и униформой, слух — чуждой кастильской речью. Многие втайне кипели гневом и считали своим долгом бороться по мере сил. В стенах простых домов люди свято оберегали свое единственное достояние, которое франкисты силились отобрать, — свою историю.

Соледад хотела стать причастной к этой истории, однако чувствовала себя здесь еще более чужой, чем сами каталонцы, чужие на собственной земле.

Чтобы выжить на чужбине, она первым делом вернулась к пению. Неподалеку от дома находилась церковь Мерсе, где ей предложили исполнять сольные партии в воскресных мессах. Здесь она познакомилась с Клеменсией Риваденейрой, уроженкой Боготы, которая тоже вышла замуж за каталонца и уже пять лет жила в Барселоне. С первой же встречи они сделались близкими подругами. Клеменсия стала единственным человеком в жизни Соледад, с кем она поделилась сокровенным — историей своей несбывшейся любви. Хорошо было поговорить с женщиной, которая не понаслышке знала, что такое тоска по родине и одиночество. С одной лишь разницей: Клеменсия была безмерно счастлива со своим мужем, и они с нетерпением ожидали рождения первенца.

Соледад Урданета, напротив, каждый божий день мечтала случайно столкнуться с Жоаном Дольгутом посреди улицы. Терзалась, упрекала себя за эти мечты, — но не могла ничего поделать. Всякий раз фантазия неслась дальше: вот они договариваются о встрече в какой-нибудь захолустной гостинице, чтобы — да простит ее Господь! — любить друг друга до полного изнеможения, вопреки Франко и всем запретам церкви. Только когда она переступала порог своего дома, возвращались угрызения совести, и, поднявшись в мансарду, она заставляла себя быть ласковой с Жауме и угождать ему по мере сил.

Несколько месяцев спустя стало ясно, что ее заработка в церковном хоре недостаточно, и Соледад придумала вышивать на дому подвенечные наряды. В эту работу она вкладывала всю свою невостребованную страсть, и вскоре ее вышивка завоевала ей репутацию самой искусной мастерицы в городе. Рекой полились заказы, благодаря которым они с Жауме иногда могли позволить себе маленький праздник — например билеты в Лисео, пусть и на дешевые стоячие места.

Жизнь с Жауме Вильямари была проста, но слишком серьезна для молодой женщины. Разница в возрасте предопределяла расхождение вкусов и привычек. В отличие от мужа Соледад требовалось видеть и чувствовать ветер, деревья, небо, землю, море, выходить из дому, гулять, не терять связи с природой — словом, жить полной жизнью, хотя бы только физически.

Затворничество Жауме угнетало ее настолько, что вызывало тяжелые приступы удушья. Тот, помня, что жена привыкла к открытым пространствам и благоуханию роз, разливаемому ветряной мельницей по саду в Чапинеро, держал на ночном столике бутылочку розовой воды на крайний случай. Когда Соледад начинала задыхаться, он подносил ей флакон вместо нюхательных солей, и это помогало.

В мрачной мансарде со стенами, обшитыми красным деревом, со стеклянными вставками в дверях, обострились и ее приступы лунатизма. Каждый вечер перед сном Жауме Вильямари запирал входную дверь на два замка, дабы предотвратить опасные побеги жены в бессознательном состоянии.

Он ни в чем ее не упрекал. Как же ей еще себя чувствовать, когда даже он не находит себе места в Барселоне, а ведь это его родной город. Спасаясь от завладевшего Боготой насилия, он вернулся в надежде найти хоть что-то от той Барселоны, которую некогда покинул. Но изменилось все, включая старых друзей. Половина из них вообще пропала без вести. Некоторые эмигрировали в Мексику, Аргентину или Францию, а кое-кого расстреляли за принадлежность к текстильному профсоюзу. Гражданская война унесла не только человеческие жизни, но и чувство общности, единства внутри одного народа. Его Каталония была тяжело ранена и не могла принять своих блудных сынов с прежним радушием.

Вильямари наивно верил, что с легкостью вернет себе то, что бросил при отъезде, однако послевоенный период плачевно сказался на всех отраслях промышленности. Фамильное имущество принадлежало теперь незнакомцам, которые смотрели на него косо и препятствовали любым его действиям. Мечта восстановить потери отца постепенно улетучивалась, а сбережения таяли день за днем. Маленький магазин тканей, оставшийся у него в Колумбии, ежемесячно приносил какой-то доход, но эти деньги, переведенные в песеты, составляли жалкую сумму.

Время шло, и Жауме Вильямари окончательно пал духом. Даже с такой элементарной задачей, как обеспечение собственной семьи, он не справлялся. Его мучил стыд оттого, что Соледад вынуждена трудиться, чтобы зарабатывать на жизнь, да еще и фактически содержать мужа. Он помогал ей в чем только мог, но мог он не так уж много. Разве что доставать в магазинах тончайшие кружева по сходной цене, благо в материях он разбирался превосходно. Однако этим его возможности и ограничивались. Все остальное было результатом мастерства и любви, которые Соледад вкладывала в свою работу. Как-то раз Жауме заметил, что она вышивает с таким тщанием, будто готовит фату для собственной свадьбы. «В каждой шутке есть доля правды», — ответила она спокойно.

Но не экономические трудности более всего удручали Жауме. За четыре года брака Соледад так и не забеременела. Дети его друзей уже достигли отрочества, а он старел без потомства. Хотя его жена никогда об этом не говорила, он чувствовал, как просится на волю ее материнский инстинкт, как ей необходимо ощутить биение новой жизни внутри себя. Он был убежден, что ребенок прогонит облако вечной грусти, омрачающее их домашний очаг, вдохновит обоих на дальнейшую борьбу. Между тем супружеский долг они выполняли все реже, хотя он толком не понимал почему. С почти религиозным благоговением они раздевались и отдавались друг другу — раз или два в месяц. Но отнюдь не потому, что Жауме не желал свою жену, видит Бог, он любил ее всем сердцем. Проблема, если таковая существовала, заключалась в том, что от него не укрывалась известная холодность с ее стороны, и он не хотел ей навязываться. Ее хрупкость казалась почти неземной, и он иногда невольно думал, что избыток плотских утех может ей повредить. Вероятно, такое отношение выработалось у нее из-за того, что он был чрезмерно осторожен и почтителен в период ухаживания. Так или иначе, и в постели Соледад оставалась неприступной. Давала только то, что хотела, — и когда хотела.

Однажды майским вечером, накануне годовщины свадьбы, Жауме пошел провожать жену, когда она отправилась передавать заказчице очередную изумительную вышивку.

Он столько времени провел взаперти, что прогулка подействовала самым благотворным образом — воскрешая полузабытые иллюзии. На какой-то момент он почувствовал, что способен дать счастье Соледад, а заодно и себе. Люди вокруг смеялись и продолжали жить вопреки всем неурядицам и лишениям. Человеческое море увлекало их за собой, и это не только его не раздражало, но даже, напротив, умиротворяло.

Оставив фату в вычурно обставленной квартире, они пошли дальше куда глаза глядят. Пересекли площадь Каталонии, минуя экскурсионные группы и лотки со всякой всячиной, свернули на улицу Пелай и вскоре остановились перед универмагом «Эль Сигло».

— Ты никогда у меня ничего не просишь, Соледад.

— У меня все есть.

— Зайдем? Хочу подарить тебе что-нибудь...

— Того, что мне нужно, все равно не купишь.

— И что же это?

Соледад моментально раскаялась в сказанном и поспешила сменить тему:

— Не стоит, право, тратить на меня деньги.

— Уж позволь мне хотя бы это решать самому. Ты же знаешь, как мне стыдно, что я не сумел обеспечить тебе достойную жизнь.

— Есть богатства, которых не приобретешь за все золото мира, Жауме. Ты даришь мне свою любовь, и этого более чем достаточно.

— Но раньше ты жила как королева, а я не выполнил обещания, данного твоему отцу. Ты трудишься не покладая рук.

— А кто тебе сказал, что работать — недостойно?

Посреди спора что-то похожее на электрический разряд ударило в сердце Соледад, и кровь отхлынула от ее щек. Ей померещилось, что в магазин вошел Жоан Дольгут.

— Тебе нехорошо, дорогая? — встревожился Жауме, вглядываясь в побелевшее лицо жены.

Соледад не ответила.

— Снова удушье?

Нет, только не уходить! Сделав над собой усилие, она улыбнулась:

— Ничего страшного, голова чуть-чуть закружилась. От долгой прогулки, наверное.

— Хочешь, поедем домой?

— Нет-нет, прошу тебя... давай зайдем. — Она хотела поближе взглянуть на того стройного светловолосого мужчину. Тот ли он, за кого она его приняла?

Они вошли.

Жауме бережно обнял ее за плечи, в то время как ее обезумевший взгляд в отчаянии метался по сторонам. Среди незнакомых лиц она искала одно, которое, кажется, узнала. Внезапно ее бьющее через край волнение обернулось невесть откуда взявшимся порывом ветра, сбрасывая с полок какие-то товары. Вихрь сдерживаемых эмоций окружал ее, словно парализующее заклинание.

Он.

Человек, ведущий под руку женщину, — ее пианист, укротитель волн. Годы не тронули его юношеских черт, но безжалостно отразились в тоскливом взгляде — взгляде потерпевшего кораблекрушение. Глаза цвета морских глубин задержались на ней... набирая прежнюю силу? Он узнал ее.

Она.

Дама, чьи плечи обнимает незнакомец, — его воздушная фея. Жоан, как когда-то, погружался в текучую траурную бездну ее взгляда. Эти притихшие глаза... говорят, что она все еще любит? Да.

Мимолетное мгновение вышло таким же напряженным и бесконечным, как то, первое. Две души сплелись воедино. Даже не прикоснувшись друг к другу, Соледад и Жоан не могли друг от друга оторваться.

Лицом к лицу, каждый со своим спутником, они оба... нет, все четверо оказались выброшены бурей на рифы давней тоски.

Ни Жауме, ни Трини ничего не заметили, не заподозрили даже, что это случайное столкновение разбередило незаживающие раны неведомой им любви.

— Пойдем, — сказал Жауме, обращаясь к Соледад.

— Пойдем, — сказала Трини Жоану.

Но они не тронулись с места. Ноги Соледад и Жоана будто вросли в пол. Как два исстрадавшихся побега плюща, их взгляды жадно переплетались, образуя неразрывный узел. Не могли они уйти, расстаться опять. Нет, только не это... Почему их история складывается из одних прощаний?

Трини потянула мужа за рукав. Жауме повлек жену прочь. Их уводили, а они все цеплялись друг за друга глазами, отчаянно, беспомощно... пока толпа не поглотила обоих.

Через час они снова встретились на втором этаже, на сей раз они были одни... поджидали супругов. Трини разговаривала с продавщицей, а Жауме следил за упаковкой купленного.

Подошли ближе... Был страх. И не было времени.

— Здравствуй...

— Здравствуй...

О чем они говорили потом, осталось тайной, навек погребенной в их сердцах.

Чтобы избежать боли разлуки, они сказали не «прощай», а «до свидания».

Ночью, в темноте, Соледад отыскала ключ и, пока ничего не подозревающий муж спал, ускользнула из дома. Не приходя в сознание, она бежала навстречу своей мечте. Рассвет застал ее на волнорезе, босую, дрожащую от холода и одиночества.

Супружеская жизнь Жоана и Трини складывалась как у большинства семей в послевоенный период. Мало денег, много работы, скудные развлечения: иногда разрешенный цензурой кинофильм, месса каждое воскресенье да скромные праздники. Мало разговоров, много тишины и растущий на глазах сын. Ровно через год после свадьбы Трини произвела на свет мальчика, которому дали имя Андреу.

Ребенок стал для нее смыслом жизни, средоточием надежд и нереализованных стремлений. Трини чувствовала, что с малышом ее объединяют узы куда более крепкие, чем с мужем, и еще до того, как он начал ходить, они уже общались на своем языке, которого Жоан не понимал. Впервые надев на сына костюмчик, она пообещала, что когда-нибудь он станет принцем. Едва он заговорил, она научила его слову «деньги». Он должен был достичь того, чего не достигли родители, — всеобщего уважения. А для этого ему потребуется богатство.

Мальчика завораживали фантазии матери. Она представлялась ему феей-крестной, которая уносит его в увлекательные, захватывающие путешествия в неведомую вселенную. Детский восторг щитом заслонял его от нищей и серой действительности. В отце он видел лишь грустного чудака, конченого неудачника. Мама пела, отец заставлял плакать клавиши пианино. Мама водила его смотреть другие миры — мир отца был погружен в безмолвие.

Работа Жоана в мастерской на улице Пальярс была монотонной и скучной. Целый день он строгал, тесал, чистил и шлифовал дерево. Пустота, оставленная в его жизни разлукой с Соледад, заполнялась грудами опилок. По собственному дому он бродил как неприкаянный призрак, лишенный энергии и радости, которые отцовский долг повелевал дарить сыну. Он медленно высыхал среди каркасов нерожденных роялей.

Каждый божий день он просыпался и засыпал с мыслями о своей воздушной фее. Чем больше он старался стереть из памяти ее безупречные черты, тем ярче они вставали перед глазами.

Поэтому, увидев ее в объятиях чужака в универмаге на улице Пелай, он обезумел от ревности.

В ту ночь, еще чувствуя на себе ее взгляд и терзаясь кошмаром: вот сейчас она спит в постели другого, — он встал, оделся и вышел на улицу. Тусклые фонари Борна рисовали по углам его бесконечно одинокую тень. Рассеянное эхо его шагов печально брело вслед за ним, нарушая сонную тишину квартала. Его тонкий силуэт рассекал надвое туман безлунной ночи, пока не растворился в нем и не скрылся совсем во мраке.

В ночь исчезновения жены Жауме Вильямари спал сном праведника. Проснувшись утром и не обнаружив ее рядом, он решил, что она, как обычно, поднялась пораньше и готовит завтрак. Но ни на кухне, ни в коридоре, ни в других комнатах ее не оказалось. Распахнутая настежь входная дверь говорила сама за себя. Жауме испугался худшего.

Она появилась на пороге с отрешенным видом, вся в слезах. Ее ночная рубашка пропиталась соленой влагой портовых набережных. Дышала она глубоко и часто, словно черпая воздух ложками. Ее лунатические эскапады явно требовали медицинского вмешательства.

Он не задавал вопросов, и она ничего не рассказывала — просто потому, что ничего и не помнила. Жауме знал, что жена стыдится этих приступов, во время которых она полностью утрачивает контроль над собой. Соледад не знала, где провела эту ночь, и долго не могла понять, почему вернулась домой босиком и в ночной сорочке, когда память твердила ей, что она никуда не выходила.

Следующие дни превратились для Соледад Урданеты в пытку. Заново привыкать к жизни без своего пианиста было невыносимо трудно. Она пыталась вырвать его из сердца, не столько ради себя — на себе она давно поставила крест, — сколько из уважения к Жауме и к женщине, которая, должно быть, является супругой Жоана. Они не имеют права делать несчастными еще двух ни в чем не повинных людей.

Чтобы развеяться, она стала чаще ходить в церковь и заниматься с хором, да еще, без всякой видимой причины, начала вышивать фату, которую ей никто не заказывал. Из всех ее работ эта выделялась особенной красотой. Каждая нить превращалась в хрустальную слезу; Соледад нашла способ высвободить свою любовь и простирать ее в бесконечность, стежок за стежком. Вышивкой ложились на кружево все ее печали, воспоминания и волшебные сказки, никому не причиняя вреда, кроме нее самой.

Рукоделие помогало избавиться от мыслей — это все равно как смотреть и не видеть. Она отдавалась на милость потока времени, лишенного заслуживающих внимания событий. Несколько раз она возвращалась на улицу Пелай в поисках утраченного, желая лишь понаблюдать за ним издали, но так его и не встретила. Когда она перестала ощущать даже физическое свое существование, ни с того ни с сего снова пришли головокружения. Но на сей раз розовая вода, поднесенная Жауме, не оказала обычного действия.

Врач подтвердил: она беременна. Тело восставало против нее, наполняясь движением и жизнью.

Предшествующие родам месяцы Соледад посвятила шитью и вязанию. Из ее рук выходило самое мягкое и теплое приданое для новорожденного, какое только можно вообразить. Неоконченная фата спряталась и уснула в нижнем ящике комода, уступив место пеленкам и наволочкам, распашонкам и чепчикам, отмеченным печатью горячей материнской любви. Ребенок. У нее будет ребенок. Еще не взглянув на него ни разу, она уже его любила. Никогда еще не получала она более прекрасного подарка. Она носила в себе жизнь, она, считавшая себя мертвой оболочкой, питала эту жизнь собственной кровью.

Скоро на свете появится маленькое, беззащитное существо, которому она будет совершенно необходима. И именно живая.

И родилась Аврора. На холодной заре 22 февраля она открыла черные бархатные глазки, и младенческое личико оросили слезы ее матери. Аврора принесла с собой возрождение мечты. Все, что Соледад не смогла отдать мужчине, досталось ее дочери. Крошечный младенец кормил ее изголодавшуюся душу вожделенной пищей — любовью.

Теперь Соледад жила для нее, через нее и в ней. Она не уставала поражаться генетическим чудесам. Часами она рассматривала дитя, узнавая в каждой черточке собственный образ: овал лица, характерный для Мальярино, бездонные глаза — гордость семьи Урданета. Напрасно искала она хоть какого-то сходства с Жауме Вильямари. Девочка получилась с головы до пят вылитая Урданета Мальярино.

Когда ее ручки впервые коснулись матери, та сразу поняла, что эти длинные шелковистые пальцы созданы исполнять симфонии. Соледад сообщила родителям, что они стали бабкой и дедом, и послала студийный портрет маленькой Авроры в гнездышке из переливающихся шелков, закутанной в вышитую крестильную рубашечку. Снизу рельефными буквами красовалось название известного фотоателье.

С рождением Авроры Вильямари солнце вошло в мансарду на бульваре Колом.

Годы текли плавно и безболезненно. Соледад продолжала петь и вышивать, а Жауме нашел работу в магазине тканей на улице Касп и снова почувствовал себя полноценным человеком. Девочка росла прелестной и счастливой, купаясь в материнском обожании, под надежной защитой отца. От матери она унаследовала необычную, завораживающую легкость: казалось, все вокруг нее обретало невесомость на грани сверхъестественного. Когда она начала играть на фортепиано, это качество, приложенное к аккордам, превращало мансарду в воздушный замок, где ничто не весило больше, чем летящие из-под пальцев ноты. День ее первого причастия надолго запомнил весь дом. Из каждого окна наблюдали, как снизу вверх, этаж за этажом, проплывает изумительный подарок, обернутый золоченой бумагой и перевязанный голубой лентой. «Стэнвей», присланный из Колумбии дедушкой по материнской линии, был так велик, что не проходил в двери. С этого момента и до того дня, когда Аврора вышла замуж и покинула мансарду, соседи ежедневно наслаждались музыкой. Дедушкин подарок пришелся по душе всем и каждому.

Узнав, что Трини ждет второго ребенка, Жоан Дольгут разрывался между естественной в таких случаях радостью и стыдом, что не умеет быть лучшим отцом, чем он есть. Сын отдалялся от него с каждым днем, и в редкие моменты, когда им доводилось общаться, Жоан замечал в нем надменное презрение к бедности, несовместимое ни с его возрастом, ни с его общественным положением. Казалось, мальчик ненавидел все, что связано с отцом. Едва заслышав звуки пианино, он убегал по коридору, закрыв уши руками, как бы подчеркивая свое отвращение к музыке. Если Жоан пытался заговорить с ним, он цокал языком и кривлялся, не желая слушать, если Жоан целовал его — тут же вытирал щеку рукавом.

Как ни старался Жоан привить сыну собственную систему ценностей, тот лишь яростнее демонстрировал протест. Он слушался только мать, которую успел убедить, что отец его на самом деле совсем не любит.

Поэтому, когда Трини произвела на свет мертвого младенца и страшное кровотечение в тот же день унесло ее следом за дочкой, Жоан совершенно растерялся. Терзаясь угрызениями совести оттого, что не любил ее, как она того заслуживала, и не умел быть счастливым рядом с ней, он погрузился в беспросветную депрессию. Молодой вдовец, оставшийся наедине с презирающим его сыном, он чувствовал себя еще более одиноким и эмоционально уязвимым, чем прежде.

Последовали трудные годы, в течение которых он как мог поднимал сына. Прилагая титанические усилия, они научились жить вместе, не мешая друг другу, уважая разницу характеров, которую Андреу воспринимал как непреодолимое препятствие. Подросток только и ждал подходящего момента, чтобы сбежать подальше от постылой рутины.

Когда сын, еще не достигший совершеннолетия, покинул дом, Жоан еще больше замкнулся в себе. Он стал избегать людей, с женщинами не знался вовсе и не намеревался ничего менять в своем незатейливом холостяцком быту.

Под бременем горечи дом его окончательно погрузился в молчание. Время от времени он мог встретиться с приятелем, но окружающие недоумевали, отчего он, такой молодой, не испытывает ни малейшего интереса к прекрасному полу. «Нет худшего наказания для мужчины, чем ужинать одному, — изрек однажды хозяин рыбной лавки на рынке Бокерия, вручая Жоану, как обычно по субботам, свежую треску. — Кто ест в одиночестве, тот в одиночестве и помрет, так-то, мой друг».

Но Жоан не просто был одинок — каждый его шаг добавлял звено в неподъемные цепи его одиночества.

Воспоминания о Соледад отзывались той болью, которая за долгие десятилетия собственно болью быть перестает; как застарелый шрам, ноющий разве что зимними вечерами, она набирала силу, лишь когда ему доводилось наблюдать расцветающую страсть в других. Он часами мог бродить по парку Цитадели, подглядывая за милующимися парочками и видя в них юного себя со своей маленькой воздушной феей.

После смерти Франко любовь вернулась в город. Молодые люди жадно и бесстрашно целовались на улицах. Демократия даровала свободу быть и чувствовать, и любовь на крыльях этой свободы парила повсюду.

Время исподволь разъедало Жоана. Кожа его покрывалась морщинами, шаги замедлялись, макушка лысела, покрываясь вместо волос старческими пятнами, взгляд туманился, вечно хмурые брови срастались в одну линию. Его пальцы начинали дрожать в преждевременном страхе перед артрозом, с которым он боролся при помощи ежедневных музыкальных занятий.

Он не знал, зачем живет, и вообще не был уверен, что его существование можно назвать жизнью.

Его работа в столярной мастерской подходила к концу — сказывался возраст. Настольный футбол без игроков, ксилофоны без души, рояли, одетые во фрак без сорочки, гробы без покойников — все отходило на задний план, к пейзажам прошлого.

За жизнью сына Жоан следил по журналам и программам новостей. Так он узнал, что мальчик добился успеха в мире бизнеса, и несказанно за него радовался. Однако свадьба Андреу показалась ему воплощенным триумфом амбиций над чувствами, и он искренне сожалел, что сын так и не познал великого чуда любви.

Пусть любовь отняла у Жоана дыхание, но, будь у него выбор, он охотно еще и еще раз отдал бы жизнь за мгновение любви. Вероятно, его сын никогда этого не поймет. Торжествующая, надменная улыбка Андреу напоминала полустершиеся в памяти лица богатых постояльцев отелей.

В день, когда соседка показала Жоану фотографию его внука в журнале «Привет», он не сумел сдержать слез. С возрастом он становился все более сентиментальным. Иногда перед глазами вставал образ склоняющейся к нему матери, на который накладывался образ отца, машущего рукой на прощание. Но хуже всего было с Соледад.

Лицо возлюбленной таяло под гнетом ушедших лет, он терял ее день за днем, и приходилось выдумывать ее заново. У какой-нибудь продавщицы он подхватывал для своей исчезнувшей Соледад изгиб пушистых ресниц; в воздухе ловил для нее облачко дыма, напоминавшее цвет ее глаз; в нежности шелка чувствовал ее кожу, в одеянии Святой Девы — волну ее длинных волос, в павлиньем пере — ее невесомую грацию. Он стал воровать обрывки чужих ощущений, чтобы вернуть с их помощью утраченного кумира.

Как-то раз, когда день окутался теми тоскливыми сумерками, что обращают в бегство не только надежду, но и безнадежность, он шел мимо антикварных лавок по улице Палья, и вдруг нечто в одной витрине заставило его остановиться. Нечто звало его своею открытой неподвижной улыбкой. Нечто, давно всеми брошенное и забытое, судя по толстому слою пыли, покрывшему блестящую поверхность. Средних размеров «Бёзендорфер», очень старый — уникальный экземпляр. Жоан долго не двигался с места, рассматривая его... тот или не тот? Он вошел в магазин, и колокольчик предупредил хозяина о его появлении.

— Можно? — спросил он, указывая на рояль.

— Пожалуйста.

Жоан подошел к инструменту. Его безупречно лакированные бока, его резной пюпитр, все его два метра... Он погладил черную крышку, клавиши слоновой кости и эбенового дерева, задержался на ноте «фа». Антиквар пояснил:

— Как видите, это поистине жемчужина: настоящий «Бёзендорфер» конца минувшего века, таких сейчас уже не встретишь. Я привез его из Франции. Говорят, он пережил все войны в пляжном ресторанчике. Хозяйка рыдала, расставаясь с ним, но ей позарез нужны были деньги. — Мгновенно учуяв сделку, он смахнул пыль куском замши, возвращая роялю блеск. — Не торопитесь...

Жоан рассматривал целый и невредимый инструмент с нескрываемым благоговением. Изучив каждый сантиметр, он наклонился за последним подтверждением: вот оно... На одной из ножек обнаружился надрез, который он сделал собственным перочинным ножом, отправляясь в Колумбию, на случай, если больше не увидит верного друга. Это был рояль мадам Тету. Ждал его до сих пор. Жоан понял, что должен заполучить его любой ценой: рояль дарил ему скупые и драгоценные мгновения радости, был его союзником в любви, над этими клавишами его руки переплетались с руками Соледад, когда они приносили свой обет... Сколько лет потеряно! Ничто не сбылось, но «Бёзендорфер» остался прежним. Единственный свидетель его разбитых надежд. Он должен купить рояль, чтобы больше никогда с ним не расставаться, — пусть хоть до конца дней придется выплачивать долги.

— Сколько он стоит?

Заметив интерес покупателя, хозяин без зазрения совести удвоил цену:

— Двенадцать миллионов. Не забывайте, он уникален. Могу вас заверить, что до хозяйки ресторана он принадлежал принцессе. У меня есть сертификат, подтверждающий это.

Жоана нисколько не интересовало, кому рояль принадлежал раньше. Важно лишь то, что он был тогда в Каннах. Хватит ли всех его сбережений на покупку? Как бы там ни было, он попытается.

— Разрешите попробовать?..

— Так он же, наверное, расстроен. На нем бог знает сколько лет не играли.

Когда Жоан опустил руки на клавиши и заиграл, рояль словно узнал его. Чистый звук разлился подобно вышедшему из берегов потоку и хлынул на улицу. Антиквар был поражен мастерством старика.

— Этот рояль создан для вас, сеньор... Он вас ждал. Никогда не слыхал подобного — пианист и инструмент, слитые в единое существо! Великолепно!

Жоан поднялся.

— Увы, не по карману он мне.

— Уверяю вас, мы найдем приемлемый выход.

— Оставите его для меня?..

— Если ненадолго... — Антиквар применил беспроигрышную тактику: — А то один музей тоже очень интересуется.

— Я вернусь сегодня же вечером.

Жоан Дольгут шел так быстро, как только позволял возраст. Его переполняла столь безоблачная радость, что на какой-то момент он почувствовал себя мальчишкой. Дома он отыскал свою сберегательную книжку, отложенную на крайний случай. Пятнадцать миллионов: достаточно, но этот каприз его разорит. А если поторговаться?

Он постарается, как сможет. Не жертвовать же единственным счастьем ради денег — еще неизвестно, удастся ли вообще их потратить. К тому же ест он все меньше, почти ничего не покупает. Пенсии хватит на хлеб и на рыбу по субботам.

Он его купит.

Смерть к Жауме Вильямари пришла внезапно. Сердечный приступ застал его во сне, во время сиесты Вербного воскресенья. Жена и дочь не сразу заметили, что он мертв — таким спокойным и расслабленным он выглядел. Жауме скончался тихо, среди подушек в своем уютном глубоком кресле.

В пятьдесят лет Соледад Урданета облачилась в траур — снаружи и внутри. Ее скорбь о муже была непритворна. Они прожили бок о бок столько лет, что она успела по-настоящему полюбить его, пусть и сестринской любовью. Несмотря на скуку семейной жизни, она всегда знала, что он рядом, ненавязчивый и преданный друг, с которым можно выпить чашку черного кофе и помолчать.

Неизвестно, чувствовал ли Жауме за ее безнадежной холодностью в постели разбитое в далеком прошлом сердце, но по крайней мере он никогда не требовал больше, чем она могла дать, и не задавал вопросов. Он оставался истинным кабальеро и до конца своих дней уважал ее. И как уважал! После рождения Авроры она все чаще отказывалась исполнять супружеский долг, а если и соглашалась, у них ничего не выходило. И муж безропотно смирился с тем, что телесной близости больше не будет. Даже когда Соледад перебралась в другую комнату, он не потребовал никаких объяснений. Для нее это стало великим облегчением, поскольку без постельных обязанностей она могла спокойно любить его всей душой, как умела, то есть — как друг. И надо сказать, что в целом семейное благополучие от такого положения дел только выиграло.

После похорон Соледад обнаружила, что покойник продолжает незримо присутствовать в доме. Она чувствовала его в каждом углу. Слышала его храп по ночам, приступы кашля по утрам, шелест газетных страниц, шарканье тапок по паркету, журчание мочи в туалете, шум воды из-под крана, характерное бульканье по вечерам, когда он полощет горло, скрип пера по бумаге, когда он пишет свои вечные письма, которые никогда не отправляет. Ей даже казалось, что над письменным столом в сумерках зажигается свет. Соледад решила молиться за него — его душа явно не находила покоя. Пять лет она не снимала черных одеяний, усердно посещала мессы и молилась Богородице в обществе только своей дочери. Когда боль от потери наконец притупилась и она совсем было собралась снять траур, пришло известие, вынудившее ее еще десять лет не расставаться с черным платьем — почти одновременно от старости скончались родители Соледад.

Она поехала на похороны в Боготу, и в Чапинеро, в сейфе отца, ее ждал удар еще более тяжкий, чем горечь двойной утраты. Среди драгоценностей и устаревших документов лежала пачка нераспечатанных писем. Все они были адресованы ей и отправлены Жоаном Дольгутом.

За что с ней так поступили?

Представив себя безвольной марионеткой в отцовских руках, Соледад пришла в ярость. Она стояла неподвижно, прижав письма к груди, и смотрела, как в полутьме комнаты мимо нее скользят призраки прошлого. Упала тьма, и в горле забился истошный беззвучный крик. Куда ушли дни ее невинности, когда все люди были добры к ней? Ее убили в четырнадцать лет, и никто этого не заметил, потому что такого рода смерть никому не мешает. Она хорошо маскируется, позволяет ходить, дышать, даже родить дочь и потихоньку стареть.

Соледад пришлось любить не того, кого она хотела, жить не так, как она хотела. Вот у нее и повелось: петь, чтобы не плакать, вышивать, чтобы не сойти с ума.

А ведь она могла избежать боли, отравившей всю ее юность, только лишь прочитав эти письма. Как могли они пойти на такую низость? Как посмели отнять у нее самое дорогое? Как у них хватило духу обречь ее на жизнь без любви?

Ни отец, ни мать, ни Пубенса не заслуживали ее прощения.

Соледад отправилась назад в Барселону. И только когда самолет взлетел, начала она читать письма.

Никогда еще она так не плакала. В первых письмах Жоан клялся в вечной любви, в следующих укорял ее за молчание, затем умолял, затем плакал от бессилия. И к каждому прилагалась написанная от руки соната.

Были и другие, более зрелые, датированные восемью годами позже. В них он просил прощения за то, что вовремя не нашел объявления, когда она его искала, и признавался, что до сих пор любит ее больше жизни. Рассказывал о своем злополучном путешествии в Боготу в разгар войны, о депортации по приказу Бенхамина Урданеты, о горьком возвращении в растоптанную Барселону, о безысходности... О пропавшем без вести отце.

О попытке самоубийства. О том, как стал пианистом в «Рице». О Трини и о бесплодных попытках полюбить ее. О том, как он всеми силами старается продолжать жить. Каждое слово было проникнуто страстью, отчаянием и беспредельным страданием.

Если бы только она прочла их в нужный час — от скольких мук это избавило бы их обоих!

Теперь же было поздно. Поздно для чего бы то ни было. День за днем она переживала разлуку заново, и разлук накопилось столько, что все недосмотренные сны о счастье в них потонули. Она забыла, как нужно любить, — слишком долго держала свое сердце под замком. Беспамятная инертность настолько вошла у нее в привычку, что просочилась даже в подсознание, отвергая всякий положительный импульс, всякую искру радости.

Она никогда не снимет траур, ибо носит его отныне не по отцу с матерью, а по себе и Жоану.

Свое пианино ему пришлось продать за символическую цену, чтобы освободить место для драгоценного «Бёзендорфера». Жоан Дольгут в конце концов сторговался с антикваром, добившись значительной скидки от начальной цены. Посреди гостиной величественный инструмент как будто светился изнутри, щедро наделяя красотой окружающую его простенькую мебель. Аристократ среди простолюдинов. Жоан смотрел на старого друга, и к глазам его подступали слезы. Он будет играть на нем... Конечно, будет! Но не нарушит обета, данного возлюбленной.

Он заберет у рояля ноту «фа», ту, что символизирует любовь. Раз он не сумел прожить жизнь со своей воздушной феей, значит, этой клавише нечего делать на его инструменте.

Но прежде чем осуществить свое намерение, Жоан поддался искушению сыграть Tristesse, не противясь нахлынувшим воспоминаниям. Его сердце диким мустангом понеслось в бешеной скачке по просторам памяти. Он снова был в Каннах, на пляже Жуан-ле-Пена, и Соледад улыбалась ему, смотрела на него, любила его...

Тело его увядало, но мечты юности сохранили невинный пыл. Теперь, когда у него ничего не осталось, мыслимо ли представить большее счастье, чем возможность их воскрешать?

Жоан Дольгут играл, не прерываясь, весь вечер, пока не онемели пальцы и не угас задор. Какое-то время он сидел в тишине, затем принялся копаться в механизме, чтобы аккуратно высвободить клавишу. «Прости, друг. Будет больно, но ты выживешь, как и я, — виновато говорил он роялю. — Теперь ты научишься понимать меня, мы стали совсем одинаковые».

Рояль отвечал невозмутимой щербатой улыбкой.

Клавиша в руках Жоана походила на вырванный с корнем зуб. Поддавшись необъяснимому импульсу, он перевернул ее. Внутри оказалась надпись, выведенная черными чернилами и оканчивающаяся сердечком с двумя именами и датой внутри.

Я здесь.

Я никуда не уехала.

До тебя меня не было.

После же... есть только мы.

Жоан и Соледад.

Июль, 1939 г.

Как это возможно, что голос Соледад говорит с ним шестьдесят лет спустя? Все это время он прятался здесь, в рояле... ждал его. И боль разлуки пронзила его с новой силой. Что сталось с его воздушной феей? Где она теперь? Жива ли? Зачем судьбе понадобилось возвращать ему душу, когда тело уже привыкло обходиться без нее?

Несколько минут он боролся с желанием вернуть клавишу на место, но все же не стал этого делать.

«Фа» вернется к роялю, когда вернется любовь. Быть может, Жоан Дольгут не доживет до этого дня, но рояль доживет непременно — он уже наглядно продемонстрировал свое бессмертие. Бережно, как величайшее сокровище, Жоан завернул клавишу и спрятал.

Точно так же поступила с письмами Соледад Урданета. Она перевязала их лентой и положила в дальний угол секретера, а дверцу заперла на ключ. Потом, сама не зная зачем, достала неоконченную фату из нижнего ящика комода. Она продолжит вышивать этот никем не заказанный подвенечный убор.

Андреу снова встретился с тестем, на сей раз в полной уверенности, что все козыри у него на руках. Раз Пер Сарда позвонил так быстро, значит, наверняка хочет покончить с делом как можно скорее. Он относился к тому типу людей, что ставят коммерческие вопросы выше личных, особенно когда это необходимо, чтобы избежать скандала.

Мужчины поздоровались и без лишних церемоний перешли к главному.

— Моя дочь не возражает против того, чтобы Борха жил с тобой, готова даже полностью уступить право опеки. Можешь забирать его себе.

— А как насчет моих акций? Тебе не кажется, что, прежде чем обсуждать судьбу моего сына, нам следовало бы поговорить о финансах?

— А мы о них и говорим. Борха — часть сделки. Не думай, что убедить Титу было легко. — Напустив на себя грозный вид, Пер глянул на Андреу поверх очков.

— Теперь об акциях.

— Я не могу принять твои условия. Пятьдесят процентов — это невозможно.

— Тогда и говорить не о чем. Я начинаю приводить в действие...

— Подожди, давай не будем ссориться. Ты же отец моего внука, кроме того, мне хотелось бы по-прежнему видеть тебя во главе компании.

— В таком случае потрудись удовлетворить мою просьбу. Тебе, как никому, известно, что под моим руководством Divirtis Fragrancesпродолжит расширяться.

— Андреу, я не шутил по поводу зарплаты. Могу предложить тебе двадцать пять процентов акций плюс тройной оклад. Что скажешь?

Андреу взвесил в уме предложение.

— Тридцать пять процентов, и разговор окончен.

Отец Титы спешил договориться по-хорошему. Он прекрасно изучил зятя и понимал, что при желании тот вполне способен выдавить из него все свои пятьдесят процентов, если не больше. Поэтому он мгновенно согласился.

— Годится... — Они пожали друг другу руки, как будто только что заключили отличный контракт. — Взамен, ради спокойствия семьи, в день официальной передачи акций ты отдашь мне все материалы, компрометирующие мою дочь, а заодно и этого папарацци.

— Не беспокойся, Пер.

Пока ее отец торговался с ее мужем, Тита Сарда блаженствовала в объятиях Массимо. Они праздновали грядущее расторжение ее брака.

— Чертовка моя ненаглядная...

— Я же тебе говорила, что рано или поздно получится...

— И все ради меня!

— Ты себе не представляешь, чего мне это стоило.

— Что будет с твоим сыном?

— Останется с отцом. — Тита сделала несчастное лицо.

— Мне очень жаль, дорогая.

— Я уступила только из любви к тебе.

— Знаю, любовь моя... Хотя, учитывая наши безумства... — Он принялся зубами срывать с нее одежду. — Ах, чертовка моя, — он перешел на итальянский, — так и хочется съесть тебя целиком...

— Давай, любимый.

— Не сейчас.

— Почему ты меня мучаешь?

— Потому что знаю, как ты это любишь. Скажи-ка, ты говорила с отцом о нашем проекте?

Тита, обнаженная, задыхалась от желания.

— Отвечай, моя сладкая. — Палец Массимо проник внутрь и начал медленно двигаться.

— Не могу сосредоточиться.

— Отвечай... — он ускорил движение, — отвечай!

И сквозь стоны любовницы прорвался ответ:

— Да, да... даааааа!

Приходя в себя после оргазма, Тита раскинулась на кровати, но Массимо не отступал:

— Когда начнем строительство?

Мышцы ее уже напряглись снова. Руки возлюбленного знали свое дело. Восхитительная пытка начисто лишала ее разума.

— Не могу, — ее голос срывался, — не мо... гу... го... во... рить...

— Когда?!

И с новым взрывом оргазма Тита закричала:

— Сейчаааас!

Массимо рванул женщину к себе и бешено овладел ею. Новость как нельзя лучше подстегнула его пыл. Исполненные радужных надежд, оба они пребывали на седьмом небе от счастья.

И все же беспокойная мысль шевелилась в уме Титы, не позволяя полностью отдаться наслаждению. Когда фитнес-центр начнет работать, ей придется не спускать глаз с любовника. Он такой красивый и чувственный, так легко умеет по желанию превращаться из дикаря в изысканного кабальеро и обратно, что их богатенькие и неудовлетворенные клиентки будут слюнки пускать, на него глядя. Ее ждет ежедневная борьба, жизнь на тропе войны... Возможно, не повредят небольшие инъекции силикона перед церемонией открытия. Она, несравненная Тита Сарда, должна быть вне конкуренции. Она придирчиво разглядывала свое отражение в зеркале. Сейчас она выглядела ослепительно. Массимо, завороженно наблюдающий за ней, подтвердил это:

— Красавица моя...

И снова заключил ее в объятия.

Аврора Вильямари уже несколько дней жила с дочерью в мансарде на бульваре Колом. Прощание с мужем прошло в высшей степени цивилизованно, но все равно оставило тяжелый осадок. Ее мучило чувство вины. Мариано так переживал, что в последний момент сломался и стал умолять их остаться, обещая идти на любые уступки, на любые компромиссы.

Первый совместный ужин после расставания получился напряженным и неприятным. Один коллега, от которого жена ушла к другому, настроил Мариано на подозрительный лад. Официально он еще оставался мужем Авроры и прямо при Map заявил, что подаст апелляцию на основании того, что согласие развестись не было взаимным. Он, дескать, начал задумываться, действительно ли жена бросила его от скуки или же ею движет иной мотив, совершенно непростительный — неверность. Вне всякого сомнения, таинственный любовник рано или поздно даст о себе знать. Его, Мариано, водили за нос, но он этого так не оставит. Ни за что он не позволит дочери жить с человеком, который не приходится ей отцом. Что они себе думали? За идиота его держали? Ну что ж, очень зря!

После ужина, возвращаясь с дочерью на бульвар Колом, Аврора про себя решила ускорить процесс насколько возможно и еще какое-то время не встречаться с Андреу, по крайней мере до тех пор, пока документы не вступят в силу. Она боялась, как бы Мариано не отнял ее девочку.

А пока что она занялась домашними делами, тешась иллюзией, что наконец-то вольна быть счастливой. Накупила елочных украшений, вытерла пыль с маминых фарфоровых фигурок, изображающих Рождество в хлеву, с которыми маленькой девочкой всегда играла в декабре. Map помогала ей плести бумажные гирлянды. В четыре руки они разучивали колумбийские рождественские песни на «Стэнвее», который с их возвращением вновь обрел голос. Ожила и детская комната Авроры: Map с огромным удовольствием разбирала бабушкины вещи, примеряла старинные платья и воображала прошлое своей семьи, листая черно-белые фотоальбомы.

— Мам, а почему бабушка хотела умереть, если у нее были мы с тобой?

— Этого мне пока не удалось выяснить. Может, она опасалась, что их снова разлучат, или стыдилась быть влюбленной в столь преклонном возрасте.

— Но они же оба были свободны и могли делать, что им вздумается.

— Никто не бывает свободен до конца, принцесса.

— Они просто не умели!

— Они просто родились уже в оковах, девочка моя...

— И не взбунтовались — почему? Вот я ни за что и никому бы не позволила навязывать мне свою волю.

— Знаю. По тебе видно.

— Мама, — не унималась Map, — а вдруг у них была какая-то тайна? В любовных романах обязательно бывают тайны.

— Это не роман, дорогая.

— Но это любовь, а какая любовь без секретов? Не знаю... письма там, фотографии...

— Как бы мне хотелось найти письма, о которых говорила кузина Пубенса! Ума не приложу, куда они делись. Не могла твоя бабушка их выбросить, это совершенно исключено.

— А давай я помогу тебе их искать?

Ульяда выучил наизусть все до единого письма Дольгута. Ночи тянулись медленно между словами Жоана, обращенными к Соледад, и посланиями инспектора, адресованными Авроре. Его одержимость ею достигла такой степени, что он смастерил специальный календарь с окошечками и зачеркивал день за днем, высчитывая вплоть до секунд, сколько осталось до праздников. Если она не позвонит, то у него будет предлог, чтобы позвонить самому, — он поздравит ее с Рождеством. Быть может, она даже согласится выпить с ним чашечку кофе на площади Опера и прогуляться по ярмарке Санта-Лусия, вдыхая запах хвои и мха, жмурясь от переливов праздничных огней. Он столько лет мечтал совершить эту прогулку рука об руку с какой-либо женщиной, кроме собственной матушки.

В последнее время поведение «тайной возлюбленной» сбивало его с толку. Она что-то давно не выходила из дома, и непонятно было: то ли ей это зачем-то надо, то ли муж заподозрил измену и не выпускает ее. В их участок ежедневно поступали жалобы женщин, терпящих издевательства от своих сожителей. Однажды ночью он даже всерьез собрался было, воспользовавшись служебным положением, вломиться к Авроре в квартиру и проверить, не избивает ли ее муж. Но, к счастью, Ульяде, как обычно, удалось в последний момент обуздать дурацкий сентиментальный порыв.

Инспектор начал посещать сеансы групповой терапии, чтобы немного раскрепоститься и быть во всеоружии, когда Аврора позвонит или же когда он бросит все силы на то, чтобы ее завоевать. Ее путешествие с Андреу он уже воспринимал как мимолетный эпизод, не имевший продолжения, поскольку они явно не поддерживали больше отношений. Так или иначе, он на всякий случай простил ее заранее.

Кроме того, терапия помогла ему принять важное решение. Если, чтобы добиться Авроры, ему придется расстаться с письмами Жоана Дольгута, ставшими для него настоящим сокровищем, — так тому и быть. А еще он намерен бороться за нее и даже отдать ей отчет судмедэкспертов и фотографию, которую хранит под стеклом на прикроватной тумбочке.

Утром она, как всегда, проверила почтовый ящик, но конверта, которого так ждала, там не было. Терпение Авроры Вильямари иссякало. Много дней назад она, в точности следуя инструкциям, отослала образцы своих и Андреу волос по адресу, указанному в Интернете. Сотрудник лаборатории заверил ее, что результаты будут через две недели, но они все не приходили.

Она позвонила по телефону, чтобы узнать, куда запропастился ее заказ, но в трубке непрерывно играла какая-то мелодия и никто не подходил. В раздражении Аврора бросила трубку. Ей как можно скорее нужно было узнать, что показал анализ ДНК. Она снова набрала номер, но тут раздался сигнал домофона. Кого там принесло, когда на дворе проливной дождь? Она громко спросила в микрофон, кто идет, но ответа не последовало. Тогда она решила спуститься. За дверью, в промокшем насквозь платье, стояла старушка. Вода текла с нее ручьями.

— Боже милостивый! — Аврора бросилась ей навстречу.

Клеменсия Риваденейра прижалась к ней, дрожа от холода.

— Ты вся продрогла!

У нежданной гостьи зуб на зуб не попадал, так ее трясло.

— Пойдем. — Аврора уже на ходу сняла жакет и набросила ей на плечи. — Ты же, наверное, с голоду умираешь.

Взгляд у старой женщины был потерянный. Казалось, она вот-вот упадет в обморок. Аврора поспешно пустила в ванной горячую воду и, не дожидаясь, пока ванна наполнится, помогла Клеменсии раздеться и посадила ее прямо под струю. Одежда Клеменсии превратилась в лохмотья, сама она ужасно исхудала и была совершенно невменяема. Ей срочно требовалось согреться.

Аврора побежала на кухню и на скорую руку приготовила бульон из кубика — пусть бедняжка попьет горячего. С первых же глотков губы Клеменсии утратили мертвенную синеву и разомкнулись в вопросе:

— А Соледад?..

— Теперь здесь живу я. Ты помнишь, что Соледад умерла?

— Ты и есть Соледад, не притворяйся.

— Ах, Клеменсия, голубушка, как хорошо, что ты вернулась! Что тебе сделать на обед? Ты же у нас известная лакомка, скажи скорее: чего тебе хочется?

Лукавая улыбка озарила старческое лицо.

— Я могу попросить все, что захочу?

— Все, что захочешь!

— Как насчет... бифштекса по-колумбийски с картошкой под соусом?

— Давно я для тебя не готовила — соскучилась уже, — улыбнулась Аврора.

В шкафу матери Аврора нашла шерстяное платье и одела Клеменсию, после того как вытерла ее, причесала и надушила туалетной водой. Потом усадила ее на кухне и принялась за стряпню. Запах жареного лука вкупе с ароматами майорана, кориандра, тмина и прочих специй привел Клеменсию в чувство. Бифштекс «собребаррига» был ее самым любимым из всех колумбийских блюд.

Не дожидаясь вопросов, она сама завела разговор:

— А почему ты здесь живешь, Аврорита?

— Я развожусь с Мариано.

— Так и знала, что к этому дело идет.

— Откуда?

— Мы, старики, умеем читать в печальных глазах. Ты давно влюблена, причем отнюдь не в своего мужа. С таким же точно лицом твоя мама говорила о Жоане... — Она в умилении смотрела на Аврору. — Кто он?

— Сын Жоана Дольгута, Клеменсия. Поэтому я так приставала к тебе с вопросом, может ли он быть моим братом.

— Соледад говорила, что всегда это подозревала.

— Почему?

— Потому что видела в тебе Жоана. Она часто повторяла, что твоя одержимость фортепиано не иначе как от него.

— Но как же так она не знала точно?

— Твоя мать была подвержена приступам лунатизма. После таких приступов она никогда не помнила, что во время них происходило. В тот день, когда она встретила Жоана... Помнишь, я тебе рассказывала, как они столкнулись в универмаге «Эль Сигло» на улице Пелай? — Аврора кивнула. — Так вот, в тот день, точнее, в ту ночь, она сбежала из дома во сне и, по ее словам, пришла в себя у моря, на волнорезе, куда Жоан часто ходил в детстве. Там она искала его когда-то, еще до замужества.

Аврора погасила огонь под кастрюлькой и подала в одной тарелке бифштекс, в другой — картофель под соусом из лука, сыра и помидоров. Клеменсия продолжала:

— Она рассказывала, что две недели спустя начался токсикоз и врач подтвердил, что она ждет ребенка. С Жауме она к тому времени прожила пять лет, в течение которых никак не могла забеременеть.

— Но разве возможно, чтобы она забыла нечто столь важное для нее?

Клеменсия медленно прожевала первый кусочек.

— Такая уж это болезнь — лунатизм. Я однажды наблюдала ее ночью в трансе, и, клянусь тебе, она готовила, болтала со мной и смеялась, а на следующее утро, когда я ей об этом напомнила, заявила, что я все выдумываю.

— Но они... потом больше не встречались?

— Никогда, Аврорита. Хотя твоя мать много раз ходила и на волнорез, и в тот универмаг.

— Бедная, тяжело же ей пришлось.

— Всю свою любовь она изливала на тебя.

— Поэтому и не жалела сил, чтобы я научилась играть на фортепиано.

— Ты себе не представляешь, как трудно ей было просить у отца деньги на твои уроки. Гонораров за вышивки не хватало, с тобой же занимались лучшие учителя.

Аврора перебила ее, возвращаясь к своему больному вопросу:

— А потом, когда они нашли друг друга, мама тебе не сказала: Жоан ей подтвердил что-нибудь насчет волнореза?

— Если они это и обсуждали, мне ничего не известно. Она полностью сосредоточилась на свадьбе, которая должна была состояться в день ее рождения.

— Но она не объяснила тебе — почему?

— Нет, но похоже было, что она торопится.

Аврора заметила, что тарелка Клеменсии почти опустела, и испугалась, как бы вместе с едой не иссякли воспоминания.

— Еще немножко?

— Раз уж все равно помирать, то лучше от обжорства, чем от склероза. Какого черта! Давай еще кусочек. — Она с энтузиазмом принялась за поданный Авророй бифштекс. — Твоя мама умерла счастливой.

— Я это поняла по ее лицу, Клеменсия. Но зачем умирать, когда они наконец могли жить вместе?

— Не знаю, девочка моя. Соледад рассказывала мне многое, но, боюсь, далеко не все. Или же дело обстоит проще, чем кажется нам, привыкшим всякому факту искать объяснение.

В этот момент снова зазвонил домофон.

— Кто там? — спросила Аврора.

— Заказная почта.

Сердце Авроры Вильямари совершило головокружительный скачок. Это должно быть то, чего она ждет. Крикнув Клеменсии, что сейчас вернется, она бегом бросилась вниз по лестнице.

Дрожащей рукой она расписалась и приняла конверт. На нем стоял логотип лаборатории ANSWER, устанавливающей родство на основании анализа ДНК.

Аврора не смогла открыть письмо сразу — толстая целлофановая упаковка не рвалась. Еще из передней она закричала:

— Клеменсия, можешь не говорить мне, сестра я Андреу или нет! — Она помахала конвертом. — Вот он, ответ.

Она взяла большие ножницы и обрезала целлофан по краю. Дрожа всем телом, она вытащила папку с отчетом и прочла:

Сравнительный анализ ДНК

На основании метода ПЦР, по сопоставлении цепных реакций в двух полученных образцах, подлежащих анализу, лаборатория ANSWER удостоверяет, что между двумя образцами

НИКАКИХ СОВПАДЕНИЙ НЕ ОБНАРУЖЕНО.

Следовательно, с вероятностью 99,99% наличие родственной связи между сторонами исключено.

Аврора расплакалась. Обескураженная Клеменсия попыталась ее утешить:

— Что с тобой, деточка?

— Я плачу от счастья, Клеменсия. Ты не представляешь, как долго я с этим мучилась. Мы с Андреу не брат и сестра! Ты понимаешь, что это для меня значит?

— Ничего не понимаю. Как может какое-то письмо внести ясность в столь серьезный и щекотливый вопрос?

— Не важно, не бери в голову. Послушай, ты же хотела быть посаженой матерью на маминой свадьбе, да? Не согласишься ли быть ею на моей? Попозже, когда время придет.

— Ах! Душенька моя, видела бы тебя сейчас Соледад, как бы она радовалась!

— Она видит нас, Клеменсия. Мама в тебе, во мне, в моем счастье. Без нее я никогда бы не познакомилась с Андреу. Своей смертью она подарила мне жизнь.

Внезапно Аврора осеклась, пристально глядя на старушку:

— А как же это получается, что ты теперь столько всего помнишь?..

Та ответила благодушной улыбкой.

— Ты и твои волшебные руки. Давай, Аврорита. — Она указала на телефон: — Позвони в дом престарелых. Я тебе больше не нужна, да и, признаться, соскучилась я по моим старичкам.

В день отъезда Андреу даже не потрудился попрощаться с женой. Он все организовал через тестя, чтобы с ней не сталкиваться. Мысль о том, что он столько лет был женат на этой гадюке, внушала ему такое отвращение, что один вид Титы сделался ему невыносим.

Высотное здание на авениде Пирсон он покидал без всякого сожаления. За квартиру он бороться не стал — не потому что ему не уступили бы, но потому, что она слишком живо напоминала о том, кем он был раньше. Даже если бы он полностью сменил обстановку, раздражающая помпезность никуда бы не исчезла, к тому же здесь даже стены пропахли «Аллюром», духами Титы, от которых его уже тошнило.

Андреу вполне мог позволить себе пятизвездочный отель, но он переезжал с сыном в Борн, в скромную квартиру отца, как нельзя лучше соответствующую его новой жизни и новой системе ценностей, в которой он стремился укрепиться. Он стал воспринимать мир иначе. До сих пор ему казалось, что люди вокруг него должны приспосабливаться к его запросам и требованиям. Никогда никто ему не говорил, что только он сам способен избавить себя от тюрьмы светских приличий, где он медленно задыхался. Стоило признать свои ошибки, как жить стало легче — ушли страхи и угрызения совести. Подобно многим другим, он пал жертвой вполне понятных заблуждений и фальшивых соблазнов. Но теперь что-то менялось в его душе. Отныне он был просто человеком. Пришло понимание того, что разум и сердце — две неотъемлемые составляющие его существа, и их гармония — залог душевного покоя. На смену его прежним амбициям пришли совсем другие мечты.

Его ждало будущее подле той, что научила его всему… но позже. Сейчас на первом месте стоял сын. Андреу хотел выразить свою любовь к нему новым для себя способом — посвящая мальчику время. Ему хотелось наконец с ним познакомиться. Хотелось снести разделявшую их стену молчания, восстановить их общее прошлое. Пусть знает, что у него есть фамилия, что он Дольгут, как отец и дед, и может этим гордиться. Он расскажет ему о дедушке, о его страсти к фортепиано и о его несбывшейся любви — Соледад Урданете. О Трини и ее деревенском происхождении. О прадедушке, который отдал жизнь в борьбе за свободу. Ему больше некуда спешить. Начинается новое время — время наслаждаться каждой секундой, время оберегать все то, что не приобретешь иначе как ценой настоящей любви.

Он позволит событиям идти своим чередом. Аврора продолжит обучать Борху игре на фортепиано, и однажды он признается сыну, что влюблен в его преподавательницу.

Он хотел подарить Авроре возможность продемонстрировать свой незаурядный талант широкой публике. Начнут они с Дворца музыки и Театра Лисео, потом поедут с гастролями по другим городам, потом по всем пяти континентам, где она будет исполнять неизданные сонаты Жоана. Андреу мечтал спасти отца от забвения и познакомить с его музыкой весь мир.

Вот ради чего он так упорно боролся за акции Divinis Fragrances. Эти деньги он собирался употребить на благо близких и на служение достойному делу. Помимо прочего они помогут сыну осуществить свою мечту: достаток не возведет препятствий на его пути, но, напротив, расширит его перспективы.

Но забота о возвышенном не мешает уделять внимание и быту: его семья ни в чем не будет испытывать нужды. Они построят небольшой, но уютный дом, светлый и просторный, где главным украшением гостиной станет отцовский рояль. Оформление интерьера он предоставит Авроре — она куда лучше разбирается в подобных вещах, но в каждой детали отразится душа двоих, а точнее, четверых, ведь дети будут жить с ними. Он докажет себе самому, что истинное величие — в строгой простоте. Он продаст всю свою коллекцию автомобилей и купит один, вместительный и удобный. А еще приобретет маленький домик в горах, чтобы встретить старость в окружении сосен и эвкалиптов. Он и мечтать не смел о такой жизни, какая открывалась перед ним сегодня; уходя с авениды Пирсон, он делал решающий шаг к возрождению.

Звонок мобильного телефона прервал поток его мыслей. Звонила Аврора, и голос ее звенел ликованием.

— Андреу, нам надо встретиться! Я должна тебе кое-что сообщить... ты где?

— Угадай! Мы с Борхой едем в Борн, под завязку нагруженные чемоданами.

— Ты уже рассказал ему о дедушке?

— Нет еще. Хочу поговорить с ним, когда будем на месте.

— Тогда созвонимся попозже, этот чудесный момент должен принадлежать вам двоим!

— Перезвоню тебе, как только смогу. Впрочем, как насчет того, чтобы поужинать завтра вместе, — он понизил голос, — и отметить это событие?

— Я люблю тебя. Ты себе не представляешь как...

— Я тебя тоже...

Наступил декабрь, а инспектор Ульяда так и не дождался звонка от Авроры. Когда позволяли служебные дела, он бродил по ее кварталу, ища «случайной» встречи с пианисткой, чтобы испробовать выученные на сеансах терапии методы раскрепощения, однако встречи не получалось. Зато однажды вечером, когда он потягивал пиво за стойкой бара напротив дома Авроры, в заведение вошел Мариано Пла. Он сел на соседний табурет, и инспектор решил завязать разговор.

— Сеньор Пла?

— Он самый.

— Помните меня?

Мариано задумался.

— Вы часом не инспектор, который занимался делом моей свекрови?

— Совершенно верно.

— Вы здесь живете?

— В некотором роде. Веду дела, связанные с этим районом. Кстати, как поживает ваша супруга?

— Не знаю... — Мариано угрюмо опустил голову.

— Прошу прощения?..

Мариано хотелось хоть с кем-то поговорить. Одиночество и обида измучили его до предела.

— Она ушла от меня к другому. Вы же знаете, нынче модно бросать мужей, если они ведут себя порядочно.

— Мои соболезнования.

Ульяда не показал виду, что новость потрясла его. Вот, значит, как. Она их бросила, чтобы сойтись с другим, а уж ему-то известно, что этот другой — Андреу Дольгут, беспринципный денежный мешок и последняя сволочь. Нет, этого он так не оставит. Ни за что на свете!

Он пойдет на что угодно, чтобы помешать ее планам. От любви до ненависти один шаг, и его сердце только что переступило черту. Он, великодушно простивший ей заранее все грехи — при условии, конечно, что она к нему «вернется», — чувствовал себя бесконечно униженным. Ее поступок заслуживал наказания.

— Хотите, помогу вам со сбором сведений?

— У меня денег нет. Расследование проводится не бесплатно, так ведь?

— А мы без всяких контрактов. Вы мне нравитесь. Бывают ситуации, когда мы, мужчины, должны держаться вместе, чтобы не давать вытирать об себя ноги.

— Мне один приятель то же самое сказал. А вы женаты?

— Нет, слава богу, все как-то времени не было.

— И правильно. Женщина рано или поздно обязательно ударит ниже пояса.

— Она раскается, вот увидите. Нельзя так с нами поступать.

Мариано благодарно посмотрел на инспектора, думая про себя, что все-таки не перевелись еще на свете добрые люди.

— Пивка? Я угощаю.

Ульяда согласился, попутно изучая сине-гранатовый свитер мужа Авроры, на котором красовался герб футбольного клуба.

— А вы из наших, как я погляжу. Я тоже фанат «Барсы». За знакомство!

Инспектор Ульяда и Мариано Пла сдвинули пенящиеся кружки.

Андреу и Аврора не виделись уже почти три недели и оба горели радостным предвкушением встречи.

Вопреки зимнему календарю небо Барселоны, после нескончаемой череды холодных, дождливых дней, сияло всеми оттенками лазури, и морской бриз нес с собой тепло. Словно в насмешку над метеорологическими прогнозами, термометры показывали двадцать пять градусов.

Андреу решил, что погода идеально подходит для того, чтобы поесть на открытом воздухе в каком-нибудь ресторанчике Сиджеса, любуясь морем. Народу там сейчас никого, и весь пляж будет в их распоряжении. Он заказал столик в ресторане, расположенном в самом конце набережной, неподалеку от церкви.

На своем красном «феррари» он заехал за Авророй, и после нескончаемого поцелуя они тронулись в путь.

— Я принесла тебе подарок, — сказала Аврора.

— Какой же?

— Сюрприз!

Она достала из сумки диск без коробочки и каких-либо надписей и вставила его в магнитолу. В машину полились звуки рояля. Играл неизвестный виртуоз. Андреу слушал, околдованный.

— Что это?

— Сонаты твоего отца... в исполнении твоего сына.

— Как тебе это удалось?!

— Мы долго трудились.

— Как же Борха ничего мне не сказал?

— Он думал, что это для меня. Твой сын уже отрастил собственные крылья. Он прекрасный пианист.

— Благодаря тебе!

— Я ничего не сделала. Все было на месте, не хватало только, чтобы кто-то в него поверил. Такой талант расцвел бы даже на камнях. В каждой его клеточке — гены твоего отца. Он станет серьезным композитором.

— Откуда ты знаешь?

— Он мне показывал кое-что из своих сочинений.

— Сколько интересных открытий мне еще предстоит!

По дороге Аврора рассказала ему об исчезновении и неожиданном появлении Клеменсии. А также о том, что ей поведала старушка под воздействием колумбийских блюд. Несколько смущенно она призналась в страшных подозрениях, преследовавших ее не один месяц, объяснила, зачем отрезала у него прядь волос, и процитировала отчет генетической лаборатории, категорически отрицающий кровную связь между ними.

— И ты молчала? Надо было мне сказать, вместе бы помучились и вместе же разобрались. Это и есть любовь, Аврора. Поддерживать друг друга в горе и в радости. Разве не ты меня этому научила?.. Ты же, наверное, ночами не спала.

— Не то слово. Чем сильнее я в тебя влюблялась, тем страшнее мне становилось... это был сплошной кошмар. Но у меня были причины. Твои руки и мои... тебе не кажется, что они у нас одинаковые?

Аврора накрыла ладонью руку Андреу, и он тут же перецеловал каждый ее пальчик.

— Длинные пальцы не являются исключительной привилегией Дольгутов, сеньорита Вильямари.

Они облегченно рассмеялись.

Ветер растрепал волосы Авроры, превратив ее в чернокрылого ангела. Андреу восхищенно любовался ею. После развода ее спокойная красота стала еще выразительнее.

— О чем думаешь? — спросила она.

— О том, как мне повезло.

— Как нам повезло, — поправила Аврора. Вдруг тень омрачила ее лицо. — Андреу, я боюсь, что Мариано заберет у меня Map.

— Не заберет, милая. Твоя дочь сейчас в таком возрасте, когда мама ей гораздо нужнее. Он должен это понимать.

Чтобы развеселить ее, Андреу заговорил о приближающихся праздниках; они обсуждали, где и как встретят Рождество, говорили и говорили... пока не приехали.

Как и предполагал Андреу, весь Сиджес лежал у их ног. В ресторанах и кафе не было ни души, редкие белые паруса вдали лебедями скользили над неподвижной синью моря.

— Смотреть — одно из самых трудных на свете дел, — пробормотала Аврора, вглядываясь в горизонт.

— Что ты имеешь в виду?

— Смотреть, не вынося суждений. Видишь вон те яхты? Если мы начнем навешивать на них все, что мы о них думаем: кто ими управляет, какой они марки, к какому порту приписаны, — то не сможем просто радоваться тому, как они красивы в море. Но, если смотреть непредвзято, мир вокруг всегда будет новым. И люди тоже.

— Ты хочешь сказать, что мы заранее вешаем ярлыки на вещи и людей?

— Именно. Мнения, предубеждения и принципы порой загоняют в ловушку. Я столькому от тебя научилась...

— Да что ты! Это я у тебя учился. — Андреу нежно поправил ей волосы.

— Я с тобой даже не познакомилась, а уже осудила.

— Я этого заслуживал!

— Неправда. Никто не заслуживает осуждения априори. Кроме того, все мы имеем право заблуждаться и исправлять свои ошибки.

— Что мы и сделали, расторгнув наши браки.

— Да, но неизвестно, насколько мы травмировали двух людей своим уходом.

— Аврора, мы же не можем всем подряд устраивать жизнь. Придется им самим о себе позаботиться. По крайней мере раньше мы были несчастны все четверо.

— Тут ты прав. Но я все равно чувствую себя виноватой.

— Никто не виноват. И потом, разве желание быть счастливыми предосудительно? Вспомни, что произошло с нашими родителями. Они и сами не знали счастья, и дать его тем, кто рядом, не смогли.

— Но я так и не поняла, почему они лишили себя жизни.

— Мы это выясним, любовь моя. Правда всегда где-то рядом... просто иногда она хорошо прячется.

Они провели чудесный день; час убегал за часом, не причиняя ни боли, ни вреда. Церковные колокола звонили в унисон с их восторгами. Теперь они знали друг друга по-настоящему и впереди лежал путь в прекрасное будущее. Они осушили две бутылки «Моэт Шандона» — пили за здоровье друг друга, своих детей, за светлую память родителей, за обретенное и предстоящее счастье.

Они вскрывали моллюсков, смеясь и болтая о возвышенном и пустяках, питая тело и душу. Радуясь неожиданному теплу, бегали босиком по песку, как беспечные дети, и наблюдали, как лениво окутывают небо сумерки. Когда солнце склонилось к горизонту, они отправились в обратный путь.

— Садись. — Андреу открыл дверцу машины. — Хочу, чтобы ты взглянула на море с неба.

— Это как?

— Увидишь. Тут есть одно место, где как будто поднимаешься по лестнице в небо. Оттуда море еще красивее.

«Феррари» нес их по побережью Гаррафа. Андреу выбрал самую длинную, зато самую живописную дорогу. Когда до их цели — ни с чем не сравнимого вида на море — оставалось всего несколько километров, Андреу указал на горизонт:

— Видишь белые хлопья? — Аврора кивнула. — Это птицы.

— Да не может быть!

— Птицы, морские птицы. Пена срывается с волн, и получаются птицы.

— Какая прелесть...

— Если б я тебя сюда не потащил, ты бы их пропустила. Дарю их тебе — всех до единой.

Аврора поцеловала его.

— Сеньорита, водителя отвлекать запрещено... или разрешено, но я не буду отвечать, сразу предупреждаю.

Аврора положила руку ему на грудь. В ней поднималось желание.

Сонаты Жоана в исполнении Борхи заполняли влюбленное молчание, растворяясь в воздухе засыпающего Средиземноморья. Только чайки вдали как будто махали им на прощание белыми крыльями. Аврора склонила голову на плечо Андреу. Они все друг другу сказали. Машина набирала скорость, легко скользя по асфальту. Кое-где раньше времени засверкали звезды, рассеянная луна взбиралась на еще не потемневший небосвод.

Внезапно из-за крутого поворота по встречной полосе выскочил грузовик. Столкновение было мгновенным, они не успели даже испугаться. «Феррари» полетел в пропасть.

Пианино Борхи не умолкало. Автомобиль медленно падал со скалы на скалу, и сбитые камни летели за ним вслед. Ударившись о железнодорожные пути, он ярко-красной птицей сорвался дальше, вниз, в море.

Они ничего не почувствовали. Андреу и Аврора с первым же ударом потеряли сознание и продолжали полет обнявшись, в сладком полузабытье. По мере падения оба погружались в восхитительное ощущение покоя и легкости.

Малышка Аврора прячется в уютных объятиях мамы... Разворачивает великолепный дедушкин подарок... Под бурю рукоплесканий исполняет на бис Tristesseв школьном театре... Уже взрослая, держит на руках новорожденную дочку и плачет и смеется от счастья... Прижимает к себе теплое крошечное тельце, плоть от плоти ее... Вокруг вода... она купается в ванне со своей маленькой Map, горячий пар, лепет: ма-ма, ма-ма... Map поет для нее, в четыре руки они играют колумбийские рождественские гимны... Ее прекрасная мать в самой длинной на свете подвенечной фате... Фата на ней, звуки свадебного марша... В конце пути жених... Андреу раскрывает ей объятия, ждет ее... зовет... Рояль с откинутой крышкой... его руки исполняют неслыханной красоты сонату... на ее теле... Любимый... любимый...

Андреу поет хором с мамой сарсуэлу... сколько ему, пять лет?.. Играет в одиночестве... Печальный отец, под его пальцами плачет пианино... Рамбла, холодно... Столько блестящих автомобилей, пальто, сигары, дыхание матери... Ее поцелуи, ее смех... Ее смерть, слезы... За руку с отцом на фуникулере... Рука отца — Тибидабо... Рука отца — горячий шоколад... Рука отца — чужое богатство... Он злится... Он уже сам купается в роскоши... Сын в его объятиях, спящий, всегда спящий... Отец в его объятиях, спящий... Боль, одиночество... И наконец — свет... Руки Авроры на его плечах... на клавишах рояля... перебирают волосы... ласкают... Легким жестом она поправляет непослушный локон... Обнаженное тело Авроры в его объятиях... Любимая... любимая...

Поезд прошел совсем близко. Так близко, что машинист смог сообщить в полицию об автокатастрофе.

«Феррари» вместе со своей музыкой тонул в море. Андреу и Аврора, не разжимая объятий, лежали на путях, выброшенные силой удара.

Это было непросто. Спасательные работы проводили пожарные, оперативный отряд «скорой помощи» оценивал состояние пострадавших. Они едва подавали признаки жизни. Судя по всему, оба заработали многочисленные переломы и сотрясение мозга. Прежде чем приступать к тщательному обследованию, нужна была компьютерная томография черепа и шейных позвонков.

Их жизнь висела на волоске, но лица сохраняли выражение безмятежного покоя. Казалось, они просто заснули глубоким сном.

На вертолете их доставили в больницу Валь-д'Эброн, где их тут же забрали в реанимацию.

Map узнала о несчастье в полночь и вместе с отцом помчалась в больницу. Когда они приехали, Аврора еще лежала в операционной, где врачи отчаянно боролись за ее жизнь, пытаясь остановить внутреннее кровотечение. У нее была в клочья разорвана селезенка, раздроблено бедро, сломаны четыре ребра. Томография показала сильное сотрясение мозга. Прогнозы не слишком обнадеживали. Аврора была в глубокой коме.

На другом столе в другом зале Андреу тоже балансировал на грани жизни и смерти. У него уже трижды останавливалось сердце и пульс почти не прощупывался. Помимо множества переломов на руках и ногах, он перенес кровоизлияние в плевральную полость и сильный ушиб почки. Как и у Авроры, томография черепа выявила сильное внутреннее кровотечение, вызванное, по всей вероятности, ударом о лобовое стекло. Борха сидел с дедом в вестибюле, дожидаясь вердикта врачей.

Выслушав диагноз, Пер Сарда незамедлительно пустил в ход все свои связи: платная медицина должна совершить какие угодно чудеса, но вывести Андреу из комы! Через несколько часов персонал больницы с величайшей осторожностью готовил пациента к перемещению в лучшую частную клинику, медицинский центр Текнон.

В течение следующих десяти дней Борха и Map с железным упорством дежурили каждый в своей больнице. Рождественские праздники они провели, прильнув к дверям реанимации и молясь, чтобы родители пришли в сознание. Время посещений было строго ограничено, но за те несколько минут, что им выделяли, они успевали выразить всю свою любовь. Борха только теперь понял, как ему дорог отец. И, чтобы узнать об этом, отец обязан был выжить.

Не поддавшись на горячие просьбы Мариано, уговаривавшего ее переехать обратно к нему, Map предпочла в знак верности матери остаться на бульваре Колом. Она ждала, что Аврора очнется ото сна; возвращение к отцу означало бы, что она смирилась с тем, что мамы у нее больше нет. Map не собиралась сдаваться.

Сегодня утром ее рано пустили к матери. Лицо Авроры светилось неземным спокойствием, несмотря на оплетающие ее трубки, зонды и иглы. Посиневшие руки лежали безжизненно, неподвижно.

— Бедная моя. Как они тебя... — Map поцеловала сомкнутые веки и расправила черные волосы на подушке. — Тебе больно, мамочка? — Урчание дыхательного аппарата было ей ответом. — Там, где ты сейчас, тебе что-нибудь снится? — Map нечаянно облокотилась на какую-то прозрачную трубку, и тихое шипение заставило ее вздрогнуть. — Мам, возвращайся скорее. Я не хочу к папе, а если ты не поторопишься, он меня заберет. — На экране под монотонное попискивание едва змеилась линия кардиограммы. — Если ты умрешь, кто научит меня быть взрослой? Мне же надо расти, разве не видишь? Ты не можешь уйти без меня, мамочка. Я люблю тебя, я так тебя люблю! Ты обещала, что всегда будешь со мной. Ты мне обещала... обещала... — Девочка разрыдалась. Медсестра обняла ее за плечи и вывела в коридор.

В полицейский участок на Виа Лайетана передали дело об аварии красного «феррари». Выдвигалась гипотеза попытки двойного самоубийства, так как скалистые обрывы на побережье Гаррафа пользовались славой излюбленного местечка романтически настроенных самоубийц. Водитель грузовика сбежал, не оставив за собой никаких улик.

Узнав, что имена пострадавших — Андреу Дольгут и Аврора Вильямари, Ульяда первым делом навел справки о состоянии любимой женщины. Злость уступила место единственному желанию — чтобы она выжила. Он никак не мог поверить, что врачи говорят ему правду, что она действительно в коме.

Когда Аврору перевели из реанимации в обычную палату, Ульяда пришел навестить ее. Небольшое улучшение позволило снять искусственную вентиляцию легких, в остальном же прогресса не наблюдалось. Поверхностные раны зарубцовывались, но торс и бедро оставались в гипсе. Бледная как полотно, Аврора казалась божественной мраморной статуей под простынями. Ульяда долго наблюдал за ней, задыхаясь от наплыва чувств. Эту женщину просто невозможно не любить! Как смел он даже помышлять о том, чтобы обидеть ее? Он хотел говорить с ней и не мог — слова застревали в горле. Он ласкал взглядом безучастное лицо. Никогда еще он не видел ее такой близкой, такой уязвимой.

Дверь распахнулась, и Ульяда поспешно смахнул рукавом слезы. Вошел Мариано:

— Инспектор?.. Вы?..

Ульяда не растерялся и соврал:

— Я в ходе одного расследования просматривал списки пациентов и наткнулся на... Сочувствую. Вам, наверное, чертовски тяжело все это.

Надтреснутый голос ответил:

— Она ехала... с любовником. Видите, мои подозрения все-таки были не беспочвенны.

Инспектор сменил тему:

— Что говорят врачи?

— Ни за что не ручаются. Она может в любой момент выйти из комы... но может и остаться так навсегда.

— А ваша дочь? Как она?

— Можете себе представить... Не желает уезжать из бабушкиной квартиры. Говорит, что ждет пробуждения матери... и мне не хочется отнимать у нее надежду. Так жалко ее, ужас.

— Она поправится, вот увидите.

Терзаемый нечистой совестью, Ульяда попрощался. А если Аврора не очнется? Если умрет? Нет, она не должна уходить, не зная того, что знает он. У него есть кое-что, что по праву принадлежит ей.

Отмахнувшись от увещаний деда, Борха остался жить в Борне. Уже больше месяца его отец лежал в глубокой коме, и его состояние все не улучшалось, только переломы зарастали. Самые авторитетные специалисты в один голос твердили, что сделать ничего нельзя, надо просто ждать.

Отец Титы приходил в отчаяние: если зять не вернется к работе, фирме предстоят тяжелые времена. Старик в полной мере осознал, насколько прочность его деловой империи зависела от умелого руководства Андреу. Он не признавал поражения, пока не исчерпал целиком свои ресурсы. Он обращался за консультацией в самые престижные неврологические институты США, но и там, изучив историю болезни, ему не смогли дать никаких гарантий.

Несмотря на зонды, трубки и капельницы, Андреу выглядел мирно спящим. Его поместили в лучшей палате клиники; целая армия медсестер и физиотерапевтов обеспечивала ему круглосуточное наблюдение и уход на высшем уровне. Все счета оплачивал его тесть.

Тита, все еще с ним не разведенная, и не думала его навещать. Из-за этой аварии все ее планы вылетали в трубу. Ее отец впал в натуральную одержимость, пытаясь вернуть Андреу, и плевать хотел на всякие фитнес-центры.

Однажды вечером, вернувшись из школы, Борха почувствовал, что готов сесть за дедушкин «Бёзендорфер». До сих пор он не прикасался к роялю из уважения к памяти деда. Борха узнал от отца его историю и гордился им. По ночам он читал серую тетрадку и всем сердцем сопереживал его юношеским печалям. Музыкальные композиции на иных страницах были так хороши, что начинали звучать у него в голове, стоило ему лишь взглянуть на ноты. Он будет играть их и через музыку познакомится с дедушкой ближе. Откинув крышку над клавиатурой, он узнал благоухание роз, столь живо описанное в дневнике. Это и есть аромат «воздушной феи»? Почему не хватает одной клавиши? Борха наклонился и заглянул в отверстие. Что там такое белеет в глубине? Сложенный листок бумаги?

Он поднял верхнюю крышку и заглянул внутрь инструмента. Действительно, спрятанное в механизме клавиатуры, его ждало письмо.

С величайшей осторожностью Борха извлек его и развернул. Послание было адресовано ему. Дедушка завещал ему свой «Бёзендорфер» и просил исполнить его последнее желание: нота «фа» должна вернуться на свое место, когда он, единственный внук Жоана Дольгута, встретит любовь.

Борха попытался играть без клавиши и не смог. Какое-то мгновение он колебался, не вставить ли ее прямо сейчас, но потом взял себя в руки. Он исполнит просьбу деда, даже если придется потратить на это всю жизнь. Меньше всего он представлял себе, как можно в кого-то влюбиться. Любовь — если это так называется, — которую он наблюдал между собственными родителями, нисколько его не привлекала.

Инспектор Ульяда, как четки на нить, нанизывал бессонные ночи. Страх смерти сковывал его льдом. Образ Авроры, отрезанной от мира бодрствующих, причинял нестерпимую боль. Больше всего на свете он хотел, чтобы она поправилась, хотя несчастный случай наглядно свидетельствовал о ее отношениях с Андреу. И так плохо, и так нехорошо: если она умрет, он никогда не простит себе того, что беззастенчиво воспользовался ее имуществом, если она выживет, опять же не простит себе того, что уступил ее другому. Был еще и третий вариант, которого инспектор не рассматривал, пока тот сам не выполз из предрассветного тумана: возможно, Андреу умрет, а Аврора останется жить.

Если так сложится, путь ему снова будет открыт.

Он обругал себя.

О чем это он? Разве это любовь? Нет. Он не хочет быть как все. Его любовь — не как у прочих смертных, она не приемлет эгоизма. Он сохранит свою недостижимую мечту, но никогда не станет добиваться ее насильно. Он слишком дорожит Авророй и не может причинить ей вреда. Он будет достоин своей любви, он будет лелеять ее без надежды на взаимность.

Едва он пришел к последней мысли, как благодатный сон снизошел до него.

Дважды в неделю Ульяда начал ходить в Валь-д'Эброн, а месяц спустя его визиты участились. Он быстро привык к жужжанию аппаратов, к пахнущему хлоркой полу и к мертвенному свету больничных ламп. Теперь уже каждый день, бросив важные и неважные дела, он спешил на свой пост: приносил Авроре красную розу, пододвигал стул к кровати, здоровался с ней так, будто она его видит, и читал вслух, со всей силой неразделенного чувства, письма, написанные Жоаном Дольгутом. По одному письму в день. Тридцать в месяц... они все не кончались. Чем дольше он читал, тем яснее видел себя автором этих проникновенных слов.

Аврора спала беспробудным сном. Шли месяцы, и вероятность ее выздоровления постепенно таяла. Тем не менее Map продолжала твердо верить, что в один прекрасный день мама откроет глаза, и навещала ее каждый день после школы. Она помогала медсестре мыть и причесывать больную, делала ей массажи, чтобы стимулировать кровообращение и поддерживать гибкость суставов. Всякий раз она рассказывала, как прошли занятия, не сомневаясь, что мама все слышит. «Знаю, ты, конечно, скажешь, что...», «Не ворчи, мамочка, завтра я обязательно перепишу контрольную по математике...», «Я опять ходила в бабушкину мансарду...», «Соседка с третьего этажа передавала тебе привет...», «Папа на меня рассердился, потому что...», «А вот ты бы мне разрешила...», «В конце учебного года мы поставим в школе спектакль, мюзикл «Красавица и Чудовище»...», «Угадай! Да, я играю Красавицу...»

Борха как-то услышал по телевизору трогательный рассказ женщины, которая якобы провела четыре года в коме и все это время слышала, что происходило вокруг, и под впечатлением начал искать в Интернете информацию о коме и сознании. На одном сайте он прочел, что музыка способствует развитию нервной системы у младенцев, служит эффективным средством против бессонницы и стресса, применяется в обучении детей, у которых проблемы с концентрацией, расслабляет мышцы... Выходит, музыка — превосходное лекарство для души. А если первым из пяти чувств в материнском чреве зарождается именно слух, то он же, наверное, должен и утрачиваться последним. Борху осенила светлая мысль.

Рояль. Что, если сыграть отцу дедушкины сонаты? Но как это сделать, если играть он собрался именно на «Бёзендорфере»? Как переправить инструмент в больницу? Не говоря уже о том, что потребуется разрешение администрации.

Дедушка! У него есть еще один дедушка, и с ним надо срочно поговорить.

Пер Сарда с радостью принял внука. Его очень беспокоил мальчик, лишенный как отцовской, так и материнской опеки, хотя он признавал, что для своих шестнадцати лет Борха на удивление самостоятелен и благоразумен.

— Дедушка! Почему ты скрывал от меня, что папа попал в аварию не один?

— Рановато тебе думать о таких вещах. Откуда ты узнал?

— Ничего-то вы, взрослые, не понимаете... В клинике узнал, где же еще.

— Тебе сказали, кто она?

— Нет.

— Вот и хорошо.

— Они, похоже, сообразили, что сболтнули лишнего, и прикусили языки. Скажи мне ты.

— Ничего я тебе не скажу.

— Я имею право знать.

— Какая-то несчастная... очередная интрижка, надо полагать. Не имеет значения.

— Почему ты так легко сбрасываешь людей со счетов?!

— Извольте сменить тон, молодой человек.

Борха встал:

— Я пришел сказать тебе кое-что важное... придумал, как можно попытаться привести папу в сознание, но...

— Не уходи.

— Скажи мне, кто она.

— Ее звали Аврора.

— Аврора? — Борха подумал о своей преподавательнице музыки, которая куда-то исчезла не попрощавшись. — Аврора... а дальше, дедушка?!

— Вилья... что-то. Пойми же, меня это не касается. Меня волнует только твой отец.

— Что с ней?

— Тяжелые повреждения... ты куда?

— В Валь-д'Эброн.

— А как же твои новости?

— Я тебе позвоню.

— Кто она? Ты ее знаешь?

Уже на пороге Борха обернулся и со слезами в голосе ответил:

— Знаю. Это лучшая женщина на свете.

Он припарковал мотоцикл перед зданием больницы и пошел к дверям. И тут увидел ее.

На ней были потертые джинсы и красный свитерок, подчеркивающий нежный румянец на щеках. Судорога сжала его горло и побежала вниз, к желудку. С организмом творилось что-то невообразимое. Он застыл на месте. Как это понимать? Девочка шла прямо на него. «Только бы подняла глаза...» «Ты идешь... или летишь?»

«Не торопись... Не хочу, чтобы ты уходила... Дай посмотреть на тебя...»