Музыка любви

Она закупила все, что нужно: цыпленка, три вида картофеля, кукурузу в початках, пряности, авокадо, сливки и большой кулек каперсов — на последнем пункте Клеменсия настаивала особо. Главное, сказала она, побольше каперсов, пожалуйста! Директор дома престарелых позволила ей воспользоваться кухней в обмен на обещание угостить тарелочкой деликатеса каждую из медсестер. Аврора так часто приходила, что персонал, похоже, принял ее в свои ряды.

Когда суп достаточно загустел, Аврора выключила плиту. Едва учуяв пряный запах супа, Клеменсия встрепенулась и пришла в себя.

— Какую вкуснятину ты мне принесла, Аврорита, лапушка моя! Все-то у тебя выходит на славу.

— Вот и посмотрим, удастся ли мне тебя порадовать. Мама всегда говорила: живот полон — сердце радуется. Только с ней эта поговорка не работала, она, как бы вкусно ни поела, веселее не становилась. После обеда я всегда внимательно так смотрела на нее: вдруг замечу перемену? Но ничего не менялось. Все тот же грустный взгляд, усталость в каждом движении.

— Ох, девочка моя... попытайся же понять. Твоя мама никогда не была счастлива. Ее выдали замуж против воли.

— Не может такого быть. Мой дедушка был очень добрый человек.

— Бессердечный он был. Ко всем мольбам твоей матери оставался глух.

— А бабушка?

— Трусиха. Никогда ему не перечила, боялась его гнева.

— А мама не боялась?

Этот вопрос Клеменсия не удостоила ответом, зато задала свой:

— А ты? Ты счастлива с Мариано?

Аврора ушам своим не поверила: старушка вспомнила имя ее мужа!

— Да кто в этой жизни счастлив, Клеменсия? Ты вот столько всего повидала, пережила, скажи, ты веришь, что на свете есть счастье?

— Зависит от того, что под счастьем понимать. Мое состояло в том, чтобы прожить жизнь с Элизео. Ничего другого я у небес не просила, только быть рядом с ним. И да, я была счастлива. Так что мое счастье, как видишь, простое, женское. А твое?

— Если ты имеешь в виду любовь, то такой, как я ее себе представляла, у меня не было. Или я просто мечтала о невозможном — трепетать от страсти каждой клеточкой своего существа, что-то в таком роде. Но, быть может, мои простые, невзыскательные отношения с мужем и есть настоящая любовь. Одно я знаю точно: мой внутренний рояль никогда не пел для него. Зато я научилась играть на обычном, и он неизменно приносит мне мою долю радости.

— И как научилась, девочка моя! Я же тебя слушала когда-то. Ты играешь точь-в-точь как Жоан Дольгут. Необыкновенный пианист... Мне повезло, я слышала, как он исполняет свои сонаты. Он ведь и сам сочинял, у него музыка прямо сочилась из пальцев. Мама тебе о нем рассказывала?

— Никогда.

Клеменсия задумчиво кивнула и попыталась сменить тему, но не тут-то было. Когда она с детским простодушием потянулась за добавкой, Аврора попросила:

— Расскажи мне ты. Пожалуйста!

— Ни дать ни взять влюбленные подростки они были. Встретив его, она как будто вернулась к жизни. Жаль, ты не могла этого видеть моими глазами, ведь старики видят иначе, чем молодые. Морщины существуют только в воображении юных, они морщин боятся. А почему боятся? Потому что не понимают. — Она прервалась, чтобы добавить каперсов в тарелку, затем продолжила: — Мы же смотрим сквозь время. Должны ведь быть какие-то преимущества у наших преклонных лет, не так ли? Мы видим возраст не плоти, но души. Так вот, что у Соледад, что у Жоана душа была юная, нежная... потому и любили они друг друга беззаветно.

— Они знали друг друга раньше?

— Всю жизнь. Еще до рождения. Если уж судьба тебе кого предназначает... И даже если ты встречаешь его поздно... хотя — что значит «поздно»? Поздно становится, когда человек думает, что поздно, согласна? — Аврора молча кивнула, боясь неосторожным словом сбить старушку с мысли. — Вот смотри, сейчас для утра уже поздно, почти два пополудни. Зато для вечера еще совсем рано. Все зависит от того, из какого угла тебе удобнее смотреть.

— Ты знаешь, зачем они, несмотря на то что так любили друг друга... покончили с собой? — Аврора с трудом заставила себя называть вещи своими именами.

— Понятия не имею. Может быть, чтобы жизнь их больше не разлучила.

— И как протекали их отношения?

— Душа в душу. Это не просто слова: они ставили душу выше тела, иначе не встретились бы после того, как потеряли друг друга. Только если душа, не тело, направляет поиск, возможно обрести истинную любовь, в противном случае рискуешь сбиться с пути. Они наслаждались каждым мгновением и, по-моему, прожили за несколько месяцев целую жизнь. Их поглотила любовь — не зря ее сравнивают с пылающим костром...

— Но почему же она ничего мне не сказала? — Видя, что Клеменсия старательно вычерпывает последние капли супа, Аврора подлила ей еще.

— Потому что это их личное дело, разве нет? Одно могу сказать тебе точно: после их первой встречи она не ходила больше ни в хор, ни в церковь, ни даже в магазин. Только и делала что пела да готовилась к свадьбе, ни дать ни взять девица на выданье.

Клеменсия закончила трапезу и, как Аврора ни уговаривала, от очередной добавки наотрез отказалась.

— У меня живот уже как барабан! — рассмеялась она. — Еще ложечка, и лопну, ей-богу!

Аврора пыталась задавать еще вопросы, но источник воспоминаний иссяк, едва опустела тарелка.

Она успела полюбить Клеменсию. Эта старушка уже была для нее не просто давней подругой матери, не просто источником вожделенных, пусть и отрывочных сведений, но доброй тетушкой, которой ей так не хватало в детстве. Собственные родственники всегда оставались расплывчатым пятном за тридевять земель, среди буйной зелени чужого континента.

Представляя свою мать влюбленной, Аврора чуть заметно улыбнулась. Прекрасно, должно быть, отдаться любви без оглядки, как эти двое в последние месяцы жизни. Сгореть дотла в ее пламени, ни от кого не прячась, ничего не прося. Что они, старики, при этом чувствовали? Была ли между ними близость? Чем переполнялись их сердца на пути в мир иной? Что означал для них этот акт отречения от бренного бытия?

За порогом дома престарелых ледяной февральский ветер мигом вернул ее к действительности. Месяц за месяцем она жила маминой историей, а собственная жизнь болталась где-то рядом малозначимым довеском. Только дочери удавалось время от времени высекать искры неподдельной радости в ее сердце. Поджидать девочку у школьных ворот, видеть, как она приближается — легкая, воздушная, в развевающемся платьице, — можно ли просить у небес лучшего дара? Правда, встречать ее Аврора могла только по вторникам и четвергам, в остальные дни музыкальные занятия не позволяли. Зато, встретившись, они шли в «Телеферико», самое старое кафе квартала, и Аврора с наслаждением вслушивалась в щебетание дочери, изрядно проголодавшейся к пяти часам. С трогательной непосредственностью тринадцатилетняя Map болтала без умолку, одновременно поглощая сэндвич с плавленым сыром и запивая его холодным шоколадным коктейлем, несмотря на мороз на улице.

Затем — дорога домой: три дома они проходили в обнимку, играя в единственную игру, которой Аврора научилась от матери и которую, словно фамильную драгоценность, передавала по наследству дочке. Правила были проще некуда: идти вперед, обхватив друг друга за талию и приплясывая в ритм незатейливой песенки, которую обе распевали во весь голос...

«По парижскому бульвару, по сырому тротуару, шла девица, шла, шла, жениха себе нашла».

Так они пели и приплясывали на ходу, не обращая внимания на недоуменные взгляды прохожих, пока наконец не заворачивали за угол к своему дому. Таким минутам не было цены. Два — нет, три! — ушедших детства снова и снова возрождались в невинной забаве минувшей эпохи. В лице Map отражались детские радости Авроры, давным-давно канувшие в прошлое, и она, сама того не подозревая, заимствовала их у дочери всякий раз, когда они проводили время вместе, и дорожила этим временем больше всего на свете.

Придя домой, Аврора решила не обедать — все утро она готовила для Клеменсии и успела пресытиться кухонными запахами. Вместо этого она в который раз принялась листать изученный вдоль и поперек дедушкин путевой дневник. Кое-что ее настораживало. Все описанные в нем путешествия имели, как положено, свое начало, середину и конец. Все, кроме одного, последнего. Лазурное побережье, июль 1939 года. Десятки страниц, исписанных убористым почерком, в свойственном деду стиле, протокольном и в то же время на удивление выразительном, повествовали о пройденном пути, но после двух дней в Монте-Карло и Ницце рассказ обрывался. Как будто семья так и не вернулась из той поездки. Единственная недосказанная история — последняя. На ней дневник заканчивался, хотя в нем оставалось еще довольно пустых страниц. Здесь явно крылось нечто важное.

В своем блокноте Аврора записала «Канны» и поставила напротив вопросительный знак. Куда же подевался финал этих чудесных каникул? А другие, потом? Неужели ежегодные путешествия прекратились? И что сталось с Пубенсой? Жива ли она по сей день? И ниже она добавила: «Поискать телефон Пубенсы в Боготе».

Список все удлинялся — две страницы вопросов без ответа. В нем фигурировало и ржавое самодельное колечко, и туфли на снимке, и фотоальбом маминой юности, запечатлевший неизбывную тоску на прекрасном лице — вплоть до дня свадьбы. Замечание Клеменсии по поводу жестокости Бенхамина Урданеты, насильно выдавшего замуж единственную дочь, проливало новый свет на причины равнодушия Соледад к мужу и вытягивалось в огромный вопросительный знак. Тоненький лучик среди непроницаемых темных туч... Пугающий, не поддающийся осмыслению... Кем на самом деле был Жоан Дольгут? Сердце сжималось от страха при одной мысли... Откуда унаследовала она эту пламенную страсть к фортепиано? Почему Клеменсия сочла необходимым подчеркнуть, что Аврора играет в точности как Жоан? Почему мама так настойчиво поощряла ее увлечение музыкой? Все доходы от шитья и вышивания, все денежные переводы от дедушки шли на оплату музыкальной школы — втайне от отца, который считал это излишеством. Вспомнилось, сколь бурно мама радовалась ее успехам, — не потому ли, что видела, как в ребенке отражается ее любовь к мужчине, с которым она никогда не жила... к отцу ее дочери? Нет, Соледад не могла столько лет обманывать Жауме Вильямари. Не могла, и все.

Заслышав скрежет ключа в замке, Аврора быстро провела руками по лицу, принимая будничное выражение. Муж пришел обедать.

— На улице холод собачий, — пожаловался он, растирая озябшие руки, и направился прямиком на кухню.

— В духовке запеченная рыба. Я поставила подогреть, но мне что-то не...

Звук телевизора заглушил ее голос. Мариано уселся перед экраном с тарелкой и банкой пива. Этот вечерний ритуал повторялся и днем, с тех пор как он решил, что обедать дома дешевле. Опустошив тарелку, он, как обычно, сухо поцеловал жену в щеку на прощание и как ни в чем не бывало заспешил обратно на работу. Когда за ним захлопнулась дверь, Аврора невольно повторила про себя вопрос старой Клеменсии: «Ты счастлива с Мариано?»

Вечером она встретилась с Ульядой в Борне. Прежде чем войти, они, по сложившемуся обыкновению, понаблюдали за двором, дабы удостовериться, что соседи их не заметят. Инспектор постепенно превращался в дружественную тень, удерживающую Аврору от провалов в пустоту, когда на нее, как сегодня, накатывал приступ глубокой меланхолии. Едва она переступила порог, легкое дуновение озорного ветерка окутало ее нежностью. Ее мать. Она была здесь и принимала Аврору в ласковые объятия. Пусть и невидимое глазу, присутствие Соледад — и ее счастье — ощущалось ее дочерью физически. И столь же ощутимо витала в пространстве тихая, надежная сила Жоана Дольгута, его мягкая, согревающая энергия. В разгар зимы, без отопления, дом каким-то чудом сохранял тепло. Их любовь и вправду никуда не делась, незримо, но настойчиво она заявляла о себе в каждом уголке. После смерти матери в душе Авроры что-то изменилось: она стала воспринимать малейшие нюансы, открываясь навстречу миру. Даже из-за последнего предела мама умудрилась послать ей подарок — новую душу... Аврора не знала, чувствует ли Ульяда то же самое, но была уверена, что и на него это место по-своему воздействует. Она восхищалась им за то, что для счастья ему довольно лишь слушать ее. Случись постороннему наблюдать за ними, он принял бы их за двух сумасбродов, тайком пробирающихся в сумерках в чужой дом: она — чтобы играть на покалеченном рояле, он — чтобы почтительно внимать ей. Да они и были сумасброды, два одиноких существа, бросающих вызов здравому смыслу и не желающих ничего иного, кроме как творить и впитывать музыку... по крайней мере, Авроре так казалось.

Инспектор давно перестал носить с собой фотографию Жоана и Соледад, давно распрощался с мыслью отдать письма, которые из уважения к покойным так и не прочитал. Разумеется, он понимал, что рано или поздно должен будет вернуть Авроре то, что «позаимствовал» на бульваре Колом, но такой поступок, по его мнению, являлся обоюдоострым оружием. Примени его мудро — и оно вознесет тебя к вершинам победы, один неверный шаг — и оно же сбросит в пучину позора. Мелькал у него в голове вариант тихонько положить все на место в старый секретер, но Ульяда и от него отказывался, ибо с течением месяцев то, что начиналось как рутинное расследование, обернулось вопросом исключительной деликатности. И теперь инспектор намеренно утаивал важнейшие вещественные доказательства, достаточные для того, чтобы закрыть дело, лишь бы не лишиться единственного подлинного наслаждения — собственной значимости в глазах Авроры.

Он любой ценой готов был отстаивать зарождающиеся отношения, которые пока что ограничивались приветствием при встрече и чашкой кофе после восхитительного концерта. Все это по важности не уступало даже его излюбленному хобби — просмотру фильмов. После знакомства с Авророй его ночные бдения сосредоточились на поиске в круглосуточных видеопрокатах всех историй несбыточной любви, когда-либо запечатленных на кинопленке. За «Мостами округа Мэдисон» и «Унесенными ветром» следовали «Английский пациент», «Опасные связи», «Заклинатель», «Мулен Руж», «Титаник», «Бессмертная возлюбленная», «Легенды осени» — сюжеты, где любовь обречена заранее и можно отождествлять себя с героем-страдальцем. Именно так, потому что рядом с Авророй он страдал. Он жаждал целовать ее, не соприкасаясь губами, ласкать ее, не протягивая рук, владеть ею, не сжимая в объятиях. Чтобы ничто ее не оскорбило, не запятнало. Чтобы неуместный жест не возвел между ними стены отчуждения. Он понятия не имел, как подобает вести себя с женщинами, тем более с замужними. Все его познания касательно противоположного пола сводились к заученным наизусть сценам из фильмов да к воспоминаниям обделенного лаской ребенка.

Сегодня вечером Аврора казалась ему как никогда изящной и печальной. В глазах ее застыло море неизбывной тоски. Не проронив ни слова, она прошла к роялю, извлекла из-под мягкого сиденья скамеечки стопку, собираясь, как обычно, играть новую сонату. Но на сей раз, едва зазвучали первые такты, отложенные в сторонку листы партитур взметнулись вверх, стремительно закружились вокруг пианистки, словно ее игра приводила их в неистовство. Незримая страсть обрела голос. Шаловливый ветерок разметал бумаги, переворошил записанные на них ноты, бросил в воздух вольными птичками, заговаривая пустоту на месте «фа». И отсутствующая нота зазвучала. Аврора выбрала сонату, которой Жоан Дольгут прощался с Соледад Урданетой в Каннах, когда рояль еще был целым, его любовь — невредимой. Музыкальный водопад отчаяния и надежды опьянял Аврору, соната кончилась, и она тут же начала снова и играла еще лучше, зачарованная величием голоса, никогда прежде с нею не говорившего, — голоса грядущего.

В инспекторе же звуки несравненной сонаты отразились столь яростной бурей желаний, что невольно он подошел к пианистке ближе дозволенного. Два шага, три, пять... пока его рука не легла еле ощутимым касанием на ее плечо, скользнув кончиком мизинца по обнаженной шее. Всего мгновение он осязал запретный шелк ее кожи, будто сотканной из легкого горячего облачка, наполненного биением жизни. Должно быть, все ее тело — простор осуществленной мечты, подумал он с замирающим сердцем. И остался стоять неподвижно за спиной женщины, которую рано или поздно надеялся сделать своей; к ласкам своевольного ветерка, здешнего обитателя, примешивалось его дыхание.

Руки Авроры порхали над клавишами, мимолетное прикосновение она приняла за шалость маминого ветра, неутомимо вьющегося вокруг. Ее шея вдруг зажила собственной жизнью, остро воспринимая малейшие колебания воздуха. Она играла и играла, не в силах остановиться, пока симфония вдруг не закончилась сама по себе, а ветерок затих и спрятался в рояль. Незаметно для нее, эта музыка в нежном дуэте с теплым морским бризом воскресила в ней жажду любить и быть любимой.

Успехи Борхи в игре на фортепиано как будто находились в обратно пропорциональной зависимости с отношениями его родителей, ухудшающимися день ото дня. Тита Сарда души не чаяла в своем любовнике. Перешептываясь по-итальянски, она и Массимо ди Люка потихоньку начинали планировать совместное будущее. Лучшая подруга, единственная, кто знал о ее романе, предупреждала, что добром это не кончится, но Тита не желала ничего слушать. Действительно, ее связь с этим великолепным, неземным (по ее собственному выражению) мужчиной началась с плотских утех, но время расставило все по местам, и их сердца слились воедино. Да к тому же Массимо не просто какой-нибудь смазливый итальянец. Недавно он по секрету признался ей, что происходит из графского рода, обедневшего, но некогда весьма влиятельного. Аристократический титул, размышляла Тита, послужит ему пропуском в элитные круги Барселоны, где превыше всего ценятся знатность и звучная фамилия, манеры и лоск или на крайний случай, за неимением вышеперечисленного, деньги. Она уважала Массимо за то, что до сих пор он молчал о прошлом своей семьи, отмеченном средневековыми замками и торжествами в свите августейших особ: что, как не скромность, свидетельствует о врожденном благородстве? Единственное, что всерьез беспокоило Титу, — это ее отец, точнее, тот факт, что он передал ее мужу управление частью своей финансовой империи. Как ни досадно ей это признавать, в качестве бизнесмена Андреу проявлял себя во всех отношениях безупречно, чем завоевал полное доверие и симпатию тестя. Развод грозил крупным семейным скандалом. В остальном же она не сомневалась, что ее искушенные и придирчивые друзья примут Массимо как минимум из любопытства, ведь это так экстравагантно — связать свою жизнь с итальянским графом, который мало того, что хорош собой, так еще и превосходно разбирается в искусстве. Красавец, во-первых, и артист — во-вторых. Достаточно ему восстановить титул, а уж дальше все само собой образуется.

В уютном гнездышке в Педральбесе Массимо и Тита нежились в джакузи и строили радужные замки среди исступленно-страстных поцелуев и бурлящих струй гидромассажа.

— Обожаю тебя, чертовка...

— Любовь моя...

— Ты обещала, что будешь моей. — И Массимо направил мощный поток между бедер Титы, заставляя ее содрогаться от наслаждения. Они любили друг друга с первобытным неистовством, рыча и кусаясь, задыхаясь, захлебываясь криками, пока не замерли в блаженном изнеможении под прозрачным одеялом водяных пузырьков.

Андреу поджидал на улице в невзрачном «опеле», взятом напрокат. Он начал подозревать жену и хотел убедиться, что не ошибается. Тита Сарда изменилась за последние месяцы. Ее отлучки все учащались, и найти им более логичное объяснение, чем роман на стороне, было трудно. Физическое отчуждение, которое он раньше относил за счет периодов усталости, давно стало постоянным. У Андреу даже мелькала мысль поручить Гомесу проследить за ней, но у детектива и так набралось чересчур много информации, а это всегда чревато неприятностями. Поэтому сегодня, поддавшись внезапному импульсу, Андреу последовал за женой сам. Весь вечер он сидел в машине и, чтобы не тратить время зря, решал деловые вопросы по мобильному телефону. Отдавая распоряжение о покупке контрольного пакета акций компании, занимавшейся новыми технологиями (и которой, по его расчетам, светил головокружительный взлет), он наконец увидел Титу. В кожаном пальто, помахивая сумочкой от «Шанель», энергичной походкой она направлялась к своему BMW. Влажные волосы, улыбка сытой, довольной кошки. Он безошибочно перевел взгляд наверх: и действительно, мускулистый красавчик в белом банном халате посылал ей воздушные поцелуи из окна. Взяв бинокль, Андреу пригляделся к любовнику жены повнимательнее, и почему-то лицо парня показалось ему очень знакомым. «Шлюха», — процедил он сквозь зубы. Что ж, теперь у него есть доказательства, но торопиться с их предъявлением он не станет. Пусть роман развивается своим ходом, а он пока подготовит почву, делая вид, что ни сном ни духом ни о чем не подозревает... Важно заручиться страховкой на будущее. Тесть должен обо всем узнать, и Андреу еще подумает, как это лучше обставить.

Позже, не выдержав навалившегося одиночества, он отыскал старую записную книжку и позвонил одной из своих обворожительных и безотказных утешительниц. Они поужинали устрицами и омарами в изысканном ресторане над морем, затем с комфортом разместились в номере пятизвездочного отеля «Артс». Андреу уже открыл бутылку шампанского, чтобы отпраздновать ночь сладострастного разгула, но, когда девушка вышла из ванной в дорогих чулках с поясом и прозрачных трусиках, полученных от него же в подарок, он понял, что не может даже прикоснуться к ней. Перед глазами у него стоял образ Авроры.

Он заплатил девушке двойную цену, ласково с ней попрощался и ушел. Впервые он провел ночь не дома и не в отеле. Сегодня ночлегом ему служила старая квартира в квартале Борн, где окончил свои дни его отец и где всего несколько часов назад побывала Аврора Вильямари.

После смерти старого Дольгута он еще ни разу не переступал порог этого дома, и дом принял его с холодной отчужденностью. Андреу включил обогреватель, зажег свет, но, как он ни старался согреться, холод не желал уходить, вился вокруг него подобно чересчур назойливой хозяйке. В его бывшей комнате все осталось по-прежнему, если не считать толстого слоя пыли на мебели. Игрушечные солдатики, застывшие стройной шеренгой, школьные тетрадки, его фотокарточка с улыбающейся мамой в потемневшей серебряной рамке, любимые комиксы, стопкой сложенные на тумбочке... Кое-как он устроился на дряхлой узкой кровати и не заснул, пока не разобрал мысленно все ящики прошлого, бережно перекладывая одно воспоминание за другим. Только окончательно примирившись с собственным детством, он позволил себе забыться.

Сорок лет он не видел сны, и вот теперь они к нему вернулись. Его подсознание вольно бродило среди полузабытых образов — удовольствие, которого он не испытывал давным-давно, поскольку, уходя от родного очага завоевывать мир, оставил дома свою детскую невинность и ее незамысловатые фантазии. Сны будто бы все это время пылились под кроватью, брошенные хозяином за ненадобностью. Как изношенные до дыр старые ботинки, расползшиеся по швам и тихо скончавшиеся в уголке отверженного пространства, имя которому — «больше никогда». И вот по прошествии десятилетий на заре ему приснился обычный человеческий сон. Андреу словно слышал, как в комнату вошел отец и, думая, что он спит, обнял его. И это было хорошо. Старик обнимал усталого немолодого сына, добрые морщинистые руки гладили растрепанные волосы. И Андреу позволил себе раствориться в тихой отцовской ласке. Рояль молчал, не доносилось ни звука, вокруг был только ночной мрак и запах отца, надежного защитника, и теплая старческая ладонь на щеке.

Ровно в семь утра его разбудило неизменное радио в соседней квартире Кончиты Маредедеу. Андреу вышел в узкий коридор. В висках пульсировало похмелье воспоминаний. В гостиной пробившийся сквозь шторы лучик рассвета резал рояль надвое, окружая его таинственной игрой светотени. Андреу подошел к инструменту, думая об отце, Борхе и Авроре. Здесь еще недавно сидела женщина, отнявшая у него покой. Следуя за ее воображаемым жестом, он откинул крышку, чтобы погладить клавиши, и в лицо ему со сверхъестественной силой пахнул аромат роз. Это было не то пианино, которое он помнил с детства. Рояль излучал древнее, аристократическое благородство и, несмотря на свое увечье, сдержанно улыбался неполным комплектом зубов слоновой кости. Внезапно Андреу охватил страх, дрожащими руками он захлопнул инструмент. Благоуханный ветерок исчез.

Подглядывая в дверной глазок, Кончита увидела, как он выходит. Последние сомнения развеялись: это Жоан Дольгут, такой, каким был тридцать лет назад. Дух старика, как она и подозревала, до сих пор обитает в квартире.

Дома Андреу ждал тщательно отрежиссированный спектакль под названием «Праведный гнев Титы». Указывая обвиняющим перстом на его изрядно потрепанный костюм от «Армани», жена требовала признаться в измене, которая, дескать, и так налицо. Изображая оскорбленную невинность и без конца спрашивая, где он провел ночь и почему не предупредил ее, Тита бесподобно разыграла сцену бешеной ревности. Случай подвернулся очень вовремя, и она, разумеется, не собиралась его упускать.

— Что, до утра загулялся? — Андреу молчал, и она набрала в легкие побольше воздуха: — Хороша твоя девка, не так ли? Небось дает, как ни попросишь, да? Ты только посмотри на себя! Так и знала, что тебе только шлюх подавай! Девочек твоего уровня — да, дорогой?

В кухню ворвался Борха.

— Замолчи сейчас же! Не говори так с папой! — закричал он на мать.

— Да бог с ней, Борха. Она сама не понимает, что несет. Яд с языка капает, надо ж его куда-то сцеживать.

Тита обожгла его взглядом и заверила:

— Об этом узнает мой отец. Вот увидишь.

— Прекрати ему угрожать! — взмолился Борха. — Мне стыдно за тебя, мама.

— А ты молчи и учись! Если бы не я, еще неизвестно, кем бы ты был сейчас... скорее всего, мелким ничтожеством, как твой папаша. Знаешь, почему у тебя моя фамилия? Потому что даже этого он не мог тебе дать.

— Довольно, — сухо оборвал Андреу. — Никогда больше не смей обращаться ко мне в подобном тоне, особенно в присутствии сына. Ясно?

Дверь оглушительно захлопнулась. Борха ушел без завтрака, не попрощавшись.

Следующие несколько дней Андреу провел, выясняя со знакомым адвокатом размеры своего состояния и что с ним будет в случае развода. Вместе они прикидывали, как можно обойти пункты брачного контракта, который его вынудили подписать перед свадьбой. Обсуждали условия раздельного проживания, его права в случае измены Титы и варианты развития событий в обратном случае, опеку над сыном и его содержание, акции и доходы компании, находящейся под его руководством, раздел имущества, в том числе особенно ему дорогого: парусной яхты, домов в Льяванерес и на авениде Пирсон, его коллекции кабриолетов, ложи в Лисео, акций в различных клубах, от мореходного до клуба верховой езды... Разложив все по полочкам, Андреу пришел к выводу, что не намерен терять ни кусочка своей собственности, не говоря уже о половине. И решил отгородиться от неурядиц супружеской жизни, нацепив маску холодного достоинства.

Титу его поведение, конечно, раздражало, но и она не была готова сделать первый шаг. Андреу больше ни разу не давал ей повода заподозрить его в каких бы то ни было связях на стороне; напротив, к ее возвращению он всякий раз уже чинно сидел дома. Семья снова вошла в привычную колею будней, где каждый занимался своими делами и жил сам по себе.

Борха уже не первую неделю блаженствовал, исполняя сонаты собственного дедушки, — правда, еще не зная, что они дедушкины. Тита успокаивала нетерпение любовника, до предела выматывая его в постели, а Андреу пребывал на седьмом небе, наблюдая — издалека и с величайшей осторожностью — за сыном и его прелестной учительницей. Музыка, доносящаяся из комнаты, где проходили занятия, трогала его до глубины души. До такой степени на него не воздействовала даже любимая опера «Турандот», которую он почитал верхом изысканности. Когда эта женщина прикасалась к клавишам, сердце заходилось от любви и печали. Всем телом он откликался на каждый звук и замирал в трепетном ожидании, едва пианино умолкало. Мягкое обхождение Авроры с его сыном, ее легкие жесты, ее нежный голос, заполняющий паузы, — все его завораживало. Что ж удивляться, думал он, что отец до конца своих дней любил мать Авроры. Наверное, она была такая же, неземная. Чем дольше Андреу ею любовался, тем сильнее одолевало его желание найти и понять свое прошлое.

После очередной беседы с Гомесом, упорно настаивавшим на необходимости собрать дополнительную информацию за пределами Барселоны, и нескольких обрывочных фраз, брошенных в полубреду Клеменсией, он решил самостоятельно исследовать Канны и их окрестности, чтобы полностью восстановить отроческие годы отца, проведенные на чужбине. Во-первых, он попробует разузнать что-нибудь о месье Филиппе и мадам Тету, во-вторых, поищет в Кань-сюр-Мер сведения о родственницах, приютивших мальчика во время войны, а также Пьера Делуара-младшего, лучшего друга, чье имя упоминается чуть ли не на каждой странице отцовского дневника.

Неделя сменяла неделю, и наконец наступила весна. Перед отъездом во Францию Андреу навестил могилу отца, над которой теперь возвышалась величественная скульптура. Он заказал статую черного мрамора, напоминающую роденовского Бальзака, и велел установить ее в метре от надгробной плиты с именами Соледад и Жоана, дабы почтить память последнего. В загородном цветочном магазине он оплатил вперед еженедельную доставку четырех сотен белых лилий, полностью покрывающих простой черный камень, — пусть усопшие радуются цветам. Конечно, он всякий раз находил на могиле лилии, оставленные Авророй, но теперь ему казалось, что скромный букетик недостаточно выражает его чувства к покойному отцу, проснувшиеся с таким опозданием. Беспомощными, хоть и широкими, жестами — внушительным памятником, ворохом цветов — он пытался искупить десятилетия равнодушного отречения, выпросить прощения за причиненные страдания. И здесь, перед лицом мертвых, он дал себе слово заполнить пробелы в истории отца, а значит, и в своей собственной.

Пять часов красный «феррари» без остановок мчался по шоссе. Водитель наслаждался скоростью, свободой движения и мысли, пока не въехал, изрядно утомленный, на бульвар Ла-Круазетт. С французским кокетством улыбались клумбы желтых и лиловых азалий. Пляжные зонтики, раскрасившие побережье в бело-синюю клетку, прикрывали от ультрафиолета дряблую кожу пожилых богачей. На столах, покрытых длинными скатертями, переливались в бокалах умеренные вечерние аперитивы. Казалось, будто кто-то подготовил к киносъемкам грандиозную площадку и вот-вот раздастся команда «Мотор!». Самые респектабельные — в финансовом отношении — старики съезжались сюда отпускать на волю свои последние фантазии. Канны превратились, если закрыть глаза на разницу культур, в своего рода европейский Бенарес[17], где люди — в данном случае исключительно состоятельные — доживали свой век. Андреу был здесь давным-давно и теперь с интересом отмечал перемены. На заре своего брака он каждый год путешествовал по Ривьере с Титой и ее друзьями, и, на славу погуляв в Сен-Тропе, они непременно направлялись в Канны. Не забывали завернуть и в Сен-Поль-де-Ванс, где для них рекой лилось шампанское и многолетней выдержки бордо, а на стол подавались живые устрицы и гребешки. Все это происходило в таких ресторанах, как, например, «Золотая голубка», которому прежние владельцы, Ив Монтан и Симона Синьоре, придали неподражаемый богемный лоск, сохранившийся по сей день. В этом мире его жена чувствовала себя как рыба в воде. Но сейчас он приехал один и смотрел на город другими глазами. Канны, где прошла юность его отца...

Номер Андреу забронировал в отеле «Карлтон». Как обычно, его обслуживали на высшем уровне. Шофер припарковал его автомобиль, носильщик забрал из багажника чемодан и понес наверх.

Вокруг как будто остановилось время. Отель хранил верность роскошным интерьерам, которые в свое время настолько заворожили Альфреда Хичкока, что значительную часть сцен для фильма «Поймать вора» он отснял именно здесь.

В вестибюле портье за стойкой, узнав постояльца, рассыпался в приторно-любезных приветствиях. Как же, спустя годы снова изволил пожаловать самый щедрый податель чаевых, какого ему доводилось встречать. И если раньше угодившему работнику перепадали от него крупные купюры франков, то теперь это, несомненно, будут того же достоинства евро, что еще выгоднее. Так или иначе, этот человек никогда не скупился на выражения признательности. Поэтому портье, вручая ему ключ, пламенно заверил «месье Андре», что персонал отеля — в первую очередь он сам — всегда в его полном распоряжении.

Благосклонно кивнув, Андреу решил поймать его на слове — вероятно, этот ретивый служащий сможет помочь ему в поисках. Они договорились встретиться на следующее утро, после завтрака. А пока Андреу отправился отдохнуть с дороги.

Наверху в апартаментах он плеснул в стакан двойную порцию виски и, пока наполнялась ванная, заказал на вечер, несмотря на отсутствие аппетита, столик с видом на море в колоритном ресторанчике «Ле Тету» в Жуан-ле-Пене. Ресторанчик славился вкуснейшим буйабесом, а также тем, что ни при каких обстоятельствах не принимал кредитных карт ни у одного клиента, будь он хоть трижды магнат. Впервые Андреу собирался ужинать там один.

Немного отдохнув и полистав страницы потрепанной серенькой тетрадки, с двойным виски в желудке и тремя именами в уме он вышел на улицу и подставил лицо весеннему бризу. На бульваре его обогнала сухонькая старушка на роликах. Две дамы, наклонившись, собирали в пластиковые пакеты кучки, которые их собачки в бриллиантовых ошейниках грациозно наложили на тротуар. Город внезапно повернулся к нему другим лицом. Синие блейзеры с вышивкой на рукавах и позолоченными пуговицами казались бутафорской униформой на пожилых гурманах, сидевших за ресторанными столиками; женщины, сутулившиеся под тяжестью драгоценных украшений и заливавшиеся бессмысленным смехом, выглядели жалкими и нелепыми. Море исчезало под невидящими взглядами. «Какая скучная, оказывается, жизнь у богатых французов», — грустно подумал Андреу.

Без цели и направления он брел по городу под неумолчный птичий гомон чужих голосов. Не дойдя до Дворца фестивалей и конгрессов, свернул в узкий проулок в надежде отыскать улицу Д'Антиб, где Тита обычно опустошала фирменные магазины. Ему все эти витрины казались кричащими и безвкусными. Повсюду витал излюбленный аромат француженок бальзаковского возраста — «Ангел» Тьерри Мюглера, — вызывающий у него тошноту.

Сбежать оттуда он сумел только ценой покупки двух совершенно ненужных ему свитеров, а также подарков жене и сыну, которые им наверняка некуда будет девать. Увы, продавец «Гермеса» знал свое дело — с пустыми руками от него никто не уходил.

Вернувшись на набережную, Андреу уселся на террасе кафе, заказал виски и долго, не отрываясь, смотрел на заходящее солнце. Кутаясь в темную дымчатую кисею, на небо вышла луна и в безмолвном, но упорном поединке вытеснила дневное светило, расплескавшее последние багровые отсветы на гладкой поверхности моря. Побежденное солнце исчезло; луна осталась полновластной хозяйкой небосвода. Глядя на нее, Андреу глядел в бездну одиночества. И думал об отце. Каково ему было жить в этом храме роскоши без гроша в кармане? Какие мысли бродили в голове мальчишки-эмигранта? Как выглядел город в те времена — так же, как сейчас, или иначе? Куда подевалась вся молодежь? Кто была та прелестная девочка, которую Жоан Дольгут в своей серой тетрадке называл ангелом небесным?

Он вытащил из кошелька записку с тремя французскими именами и, потягивая обжигающий напиток, начал набрасывать приблизительный план действий. Насчет месье Филиппа надо будет потрясти завтра портье. Мадам Тету, вероятно, имела какое-то отношение к ресторану в Жуан-ле-Пене. Задумавшись об этом, он решил перенести ужин на другой день — снова садиться за руль у него не было сил. На всякий случай он проверил, работает ли мобильный, который весь день подозрительно молчал. Вообще, странное дело: если раньше его телефон трезвонил без умолку, то в последнее время как будто объявил забастовку, пропуская только докучливые звонки секретарши, заполошные — с Уолл-стрит, да еще рапорты Гомеса. Он был одинок. Может, даже еще более одинок, чем его отец семьдесят лет назад. Андреу позвонил Борхе, уверенный, что урок фортепиано уже окончен, но сын не взял трубку. Андреу поднялся и вышел.

У самых перил террасы над морем на фоне густой синевы ночного неба выделялся четкий, изящный силуэт — неподвижно застывшая черная тень. Внезапно до боли знакомый жест превратил тень в женщину. Она сидела спиной к нему. Тонкая рука поднялась, убирая за ухо прядь волос, так медленно и осторожно, будто локон сделан из хрусталя и может разбиться. Андреу застыл как громом пораженный, не сводя с нее глаз. Только одна женщина обладала столь неземной грацией...

Но это не могла быть она, совершенно невозможно. Он посмотрел на часы. Как раз сейчас, в понедельник вечером, Аврора должна своим невесомым шагом пересекать его сад, закончив урок музыки с его сыном. Должно быть, воображение сыграло с ним дурную шутку. Образ Авроры преследовал его день и ночь, и, как это ни грустно, приходилось признаться, что она сделалась неотъемлемой частью его жизни, — вот, пожалуйста, очередное доказательство. Он уже начинает видеть ее в каждой встречной. Видимо, его подсознание так настойчиво тянется к ней, что принимает желаемое за действительное.

Он прошел мимо женщины, совсем близко, уговаривая себя не сходить с ума. В отель он вернулся полностью опустошенный. Из магазина прислали вечерние покупки. Андреу распорядился отнести их в номер и пошел наверх, с трудом передвигая ноги под грузом усталости и одиночества.

На следующее утро после легкого завтрака — кофе с круассанами — он спустился, недовольный всем на свете, на встречу с портье. И вздрогнул, оживая: у стойки стояло вчерашнее наваждение. Она или не она? Внезапно окружающий мир померк. Ее тонкий профиль неземным светом озарял помпезный вестибюль.

Овал ее лица, нежный изгиб от подбородка до мочки уха, этот черный локон, словно нарисованный дерзким художником на бледной щеке, длинные черные ресницы, трепещущие над двумя безднами, полными звездной ночи и неизбывной печали, неуловимый взлет изящной ладони, поправляющей волосы... Это простое платье, крутые бедра, маленькие ступни в босоножках, поражающие совершенством пальцев... Аврора Вильямари.

Он не мог устоять. Медленно, шаг за шагом, он подошел к ней сзади, совсем близко. Голос ее звучал прозрачным ручейком, но в нем нарастало сдерживаемое раздражение. Она просила позволения несколько минут поговорить с директором. Портье пытался отделаться вежливыми извинениями, поскольку, быстро оценив ее внешний вид, пришел к выводу, что особе, одетой подобным образом, нечего делать в этом отеле и надо ее поскорее выпроводить. Нет у него времени на всякие глупости, тем более что пришел наконец месье Андреу, источник поистине царских чаевых.

Ошеломленный Андреу тем временем не сводил глаз с посетительницы, недоумевая, как может обычная женщина обладать столь немыслимой красотой. Это существо с лицом печальной девочки — не иначе как ангел. Сколько ей, интересно, лет? Двадцать? Двадцать пять? Тридцать? Не угадать. Ее лицо не носило отпечатка прожитых лет. Сколько он ни вглядывался, даже приблизительно не мог определить ее возраст.

Аврора его не видела. Упорно пытаясь добиться встречи с директором, она не замечала ничего вокруг. И только обернувшись, наткнулась на внимательный взгляд зеленых глаз.

— Здравствуй... — Андреу пустил в ход свой самый соблазнительный глубокий голос.

Узнав его, Аврора инстинктивно сделала шаг к выходу. Только встречи с этим ничтожеством ей тут не хватало!

— Не уходи, пожалуйста. — Он преградил ей путь, мягко удерживая за локоть. — Позволь поговорить с тобой, всего несколько минут...

О чем ей говорить с человеком, не способным похоронить родного отца?

— Простите, но я спешу.

— Ты очень скверно обо мне думаешь, да?

— Мое мнение вас никоим образом не касается.

— Позволь пригласить тебя на чашку кофе. По-моему, нас объединяет нечто чрезвычайно важное — смерть наших родителей.

Аврору сковывала неловкость. Этот человек. Странный разговор. Теплая рука, прожигающая ей рукав. Его элегантный костюм и дорогой одеколон. Этот отель, полный роскоши, какая ей и не снилась, — разве что в домах богатых детишек, где она давала уроки, встречалось нечто подобное. Здесь она чувствовала себя неуместной, бедной и заурядной. Один ее вид, казалось, оскорблял величие колонн, блестящий мрамор пола и сияющие хрусталем люстры. Да, здесь место таким, как он, и никому больше. Ей не терпелось уйти.

Но Андреу, словно угадывая ее мысли, заговорил снова:

— Не обращай внимания на эту мишуру. Она не более чем киношные декорации, фальшивка. А кто думает, что здесь настоящая жизнь, тому эта самая жизнь рано или поздно показывает, как глубоко он заблуждался. — Лицо Авроры несколько смягчилось. — Хуже того, иногда она показывает это весьма наглядно — молотом по голове. Я видел таких, кто лишался рассудка, не в силах усвоить ее урок. Знаешь, когда мне было шестнадцать, я служил посыльным в отеле. А еще ботинки чистил, и смотрели на меня как на пустое место. — Впервые в жизни он делился своей тайной. — Я хорошо знаю, каково это, когда они, — он указал глазами на портье, — ни во что тебя не ставят, когда ты для них невидимка. Порой внешность обманчива, так что чем раньше научишься видеть насквозь, тем лучше.

Зеленые глаза пронизывали насквозь. Поспешно отведя взгляд, она мягко отстранила его руку и повторила:

— Сожалею, но мне действительно пора.

— Прошу тебя! — взмолился Андреу. — Знаешь, почему я здесь? Из-за него, из-за отца. Пришел по его следам, чтобы понять многое, чего пока не понимаю.

Аврора встрепенулась. Надо же, он ищет то же, что и она, — умолкшие голоса погребенного прошлого. Жоан Дольгут тоже был в Каннах, как и ее мать... но когда? Где именно? В каком году? Одновременно с ней или?.. Если ее собеседник располагает какими-либо сведениями, она тоже желает их получить. А он тем временем не сдавался.

— Если мы не можем сейчас выпить кофе, — Андреу пошел ва-банк, — не согласишься ли ты поужинать со мной завтра?

Аврора подумала и, не слишком уверенная в правильности своего поступка, все-таки согласилась. Он, похоже, был искренен и, главное, явно знал что-то, что ей неизвестно. Они договорились на завтрашний вечер. Он заедет за ней в пансион «Бель-Эр», где она остановилась, — скромный отельчик с рваными простынями и потрескавшимися стенами, примостившийся на окраине города.

Андреу проводил Аврору к выходу, мысленно умоляя ее задержаться еще хоть на мгновение, отчаянно не желая с ней расставаться. Но прощание было неизбежно, и она будто бы ненароком уклонилась от рукопожатия, прикрывшись своим неотразимым жестом, — убрала за ухо прядь волос.

У Авроры путались мысли и леденели руки в его присутствии, и она не хотела, чтобы он это заметил. Ей требовалось время, чтобы справиться со смятением, которое вызвала в ней эта странная встреча. В горле у нее словно застряла пересохшая морская губка, не давая выдавить из себя даже простого «до свидания». Мраморные ступени убегали из-под ног, тяжелая занавесь у входа всколыхнулась от ее стремительной походки, как от порыва ветра.

Андреу смотрел ей вслед. Невесомый шаг, прямая спина, всегда решительно удаляющаяся от него, — эта картина намертво врезалась ему в память, ведь всякий раз, когда она уходила после занятий с Борхой, он наблюдал за ней из окна спальни. Уж не обречен ли он вечно смотреть, как она уходит?.. Когда она скрылась из виду, он остался наедине с вопросом, который потом весь день не шел у него из головы: а что, собственно, Аврора делает в Каннах?

Во время последнего визита к Клеменсии, пока та с наслаждением поглощала сливочный десерт, Аврора поделилась с ней важным наблюдением, почерпнутым из дедушкиных путевых заметок. Поначалу, читая взахлеб, она проглядела этот момент, но теперь видела как нельзя более отчетливо. Во-первых, неоконченное путешествие в Канны, обрывающееся в пустоту пожелтевших от времени страниц. Во-вторых...

Заодно она принесла Клеменсии и мамин фотоальбом — вдруг какой-то снимок всколыхнет забытые образы? Аврора переворачивала страницы и показывала примолкшей старушке грустное лицо юной Соледад. Снимки разворачивались траурной цепью, демонстрируя один за другим смертную тоску в пустых глазах. И так с четырнадцати лет. Аврора неделями изучала альбом вдоль и поперек, пока не убедилась окончательно: последняя фотография, на которой мама сияла счастьем, была сделана в Каннах 14 июля 1939 года, в четырнадцатый день ее рождения. Моментальный снимок редкой красоты излучал почти волшебную гармонию веселья и утонченности. Отец, мать, дочь и племянница в залитом светом зале олицетворяли торжество жизни и любви. И все. Дальше на девичьем личике неизменно лежала мрачная тень, не отступившая даже в день венчания. Когда Клеменсия рассказала, что мать выдали замуж насильно, Аврора внимательнее вгляделась в свадебный альбом родителей и пришла к выводу, что такой унылой и равнодушной невесты она в жизни не видела.

Итак, между фотографией смеющейся именинницы и дневником Бенхамина Урданеты существовала очевидная взаимосвязь — Канны. Там, на Французской Ривьере, дедушка утратил дар повествования, а мама — свою жизнерадостную улыбку.

— Езжай в Канны, дочка.

Вот и все, что под сладким наркозом сливочного десерта ответила ей в тот день давняя подруга матери.

И Аврора поехала.

Внутренний голос, прилежно цитирующий пророчество ведьмы с Рамблы, и лаконичный совет Клеменсии подстегивали ее и обещали, что в этой поездке она непременно что-то найдет. Конечно, решающую роль сыграли не разглагольствования уличной шарлатанки, а ее собственная интуиция, шестое чувство, которое твердило: вот он, драгоценный след, его нельзя упустить. Речь шла уже не только об истории матери и Жоана Дольгута, но и об истории самой Авроры, ее корней, ее прошлого. И для начала она хотела знать, где Соледад Урданета потеряла свой беззаботный смех.

Приготовления к отъезду прошли молниеносно. Если уж Аврора что-то задумала, то ничто не могло сбить ее с пути, и она не успокаивалась, пока не доводила дело до конца.

За одно утро она наготовила еды на целую неделю и до отказа забила холодильник, попутно объяснив мужу и дочери: она не намерена задерживаться больше пяти дней, но в случае чего неделю их желудки продержатся без нее спокойно. На дверцу морозильной камеры она прикрепила лист бумаги со списком дел и меню на каждый день для Мариано и Map. Затем отменила ближайшие несколько уроков фортепиано и на свои скудные сбережения купила самый дешевый билет на междугородный автобус. В маленький чемоданчик свободно поместились три простенькие смены одежды, дедушкин дневник, семейные фотографии в Каннах и записная книжка, куда она заносила свои гипотезы.

Когда Аврора добралась до места, день клонился к закату. Обойдя с десяток жуткого вида клоповников, она наконец набрела на небольшой отель, предлагающий более или менее приличные условия по доступной цене. В номере она быстро разобрала вещи и вышла прогуляться. Поиски пляжа нечаянно завели ее в самую престижную часть города, на бульвар Ла-Круазетт. Прежде ей не доводилось бывать на Французской Ривьере, и созерцание помпезной роскоши вокруг несколько выбило ее из колеи. Иностранка, да еще бедная, она была здесь дважды чужой. А потому Аврора тихонько присела на скамеечку на террасе над морем — понаблюдать за наступлением сумерек. Живописные закаты всегда были ей по карману: душа, чувствительная к красоте, служила проходным билетом на великолепный бал, не требующий ни вечерних туалетов, ни соблюдения протокола. Ничто не могло сравниться с этим буйством цветов и оттенков. Солнце, заходящее над морем, — это самый древний на земле спектакль, величественная опера, где сопрано сливается с тенором и рояль подхватывает рыдание скрипок.

Пока Аврора предавалась размышлениям, Андреу стоял у нее за спиной, веря и не веря собственным глазам, узнавая и не желая узнавать.

Они приехали в один день, в один город, за одним и тем же: ответами на вопросы. Они любовались одним и тем же закатом, одним и тем же умирающим солнцем, одной и той же восходящей луной... на одном бульваре, с одинаковой тяжестью на сердце. Он — со своим стаканом виски, она — со своим неподражаемым жестом.

Сбежав от пронзительных глаз Андреу, его странных речей и помпезного великолепия «Карлтона», Аврора вернулась в свой отель полная противоречивых чувств и животрепещущих вопросов. В чем же дело? Отчего у нее леденеют руки в теплый весенний день? Почему она не выдерживает его взгляда? Почему так остро ощущает запах его одеколона? Почему так поспешно ушла, хотя никуда не торопилась? Отчего внезапно онемела?

Чувство, заползшее в душу, имело название — страх. Она умирала от страха. Но откуда такое смятение? Она отменит ужин. Позвонит в отель и оставит сообщение. Приняв решение, Аврора сию же минуту передумала. А если Андреу есть что ей рассказать? Нет уж, она пойдет. Перебирая привезенную с собой одежду, она впервые застыдилась того, что ей нечего надеть. Ни за что не позволит она себе явиться в ресторан в этом старье.

Но... минуточку! Не собирается же она в самом деле производить на него впечатление, вот еще! Ей абсолютно все равно, как она выглядит. Если ею движет исключительно желание разузнать побольше о маме, то собственный внешний вид ни в коей мере не должен ее волновать. Последний критический взгляд на скудный гардероб, и Аврора отобрала на завтрашний вечер белую блузку, тонкий свитерок и темно-синюю юбку — самое строгое, что у нее было.

Пока она вешала вещи обратно в шкаф, еще одно подозрение напомнило о себе. Мучительное, назойливое подозрение, зародившееся от замечания Клеменсии Риваденейры. Если допустить, что старый Жоан Дольгут, несравненный пианист, был ее отцом, то Андреу, следовательно, приходится ей братом... Бред какой-то. Нет, она даже думать об этом не желает. Совсем фантазия разыгралась. Она встала перед зеркалом, изучая свои черты на предмет какого бы то ни было сходства с Дольгутом, но из зазеркалья на нее смотрело лицо со страниц маминого фотоальбома. Аврора точь-в-точь, как две капли воды, походила на Соледад. При жизни матери она этого не замечала — вероятно, потому, что не имела причин внимательно приглядываться.

И тем не менее... Не все фамильные черты видны глазу. Главное порой скрывается внутри. Как, например, ее любовь к фортепиано, ее незаурядный талант и страсть к инструменту с самого раннего детства — откуда это все взялось? Почему Клеменсия не устает твердить, что она играет в точности как Жоан Дольгут? Почему напускает на себя такой загадочный вид, едва разговор заходит о нем и Соледад? Уж не прикрывается ли она Альцгеймером, чтобы не выдавать сокровенных тайн? Тут Аврора устыдилась. Нельзя скверно думать о бедной старушке, которая, между прочим, несмотря на свое состояние, достаточно ей помогла. Быть может, мама взяла с нее клятву молчать. А может, и нет. Аврора попыталась отогнать щекотливые мысли, уткнувшись в свое нехитрое фоторасследование.

Вооружившись маленькой лупой, она в сотый, наверное, раз изучала снимки со дня рождения в Каннах. На заднем плане одного из них виднелся кусок вывески с буквами «...РЛТОН». Дедушка писал, что они остановились в большом отеле, но не потрудился упомянуть название. Аврора была уверена, что речь идет именно о «Карлтоне», который в те времена числился среди лучших отелей города. Поэтому она и пыталась сегодня утром добиться встречи с директором. Она хотела проверить, если возможно, по старым архивам, не здесь ли проживал ее дед с семьей, и если здесь, то с какого по какое число. Теперь, когда выяснилось, что Андреу не нашел другого места, где поселиться, ей было неловко снова досаждать персоналу, но другого выхода не оставалось. Единственную более или менее осмысленную гипотезу следовало либо подтвердить, либо опровергнуть. После обеда она вернется в отель. Пусть даже не исключена вероятность, что она опять столкнется с сыном Жоана Дольгута, в Канны Аврора Вильямари приехала восстановить историю своей матери — этим она и займется. Так-то лучше. Ей немного полегчало.

За обедом Аврора не смогла проглотить ни кусочка. Чехарда сумбурных мыслей отнюдь не способствовала пищеварению. Слишком много масла и сливок, слишком пикантные соусы. Андреу не шел из головы, заставляя сердце биться чаще, и она злилась на себя. Стоит только вспомнить, как они встретились впервые. Как он расхаживал по квартире с напыщенным видом, будто улаживал обычный деловой вопрос, а не переживал внезапную потерю. Казалось, ничто его не волновало, и меньше всего — родной отец, распростертый на полу в кухне, мертвый. Как ни старалась, Аврора не узнавала того холодного педанта в простом и сердечном человеке, который говорил с ней утром в «Карлтоне». Вспомнился ей и тот вечер, когда они случайно столкнулись на Рамбле; он поднял с земли ее сумку, а Аврора, демонстрируя свое презрение, швырнула ее обратно. И это тоже был кто-то другой. Похоже, у Андреу Дольгута много разных лиц. Против воли она призналась себе, что заинтригована. В нем таилась какая-то глубинная загадка, а она не привыкла к общению с мужчинами, которые так... так сложно устроены. Впрочем, она не привыкла к общению ни с какими мужчинами, кроме одного-единственного, своего мужа, такого же простого и бесхитростного, как его фамилия. Мариано Пла никогда не преподносил сюрпризов, и это по крайней мере позволяло ей не терять почву под ногами. В этом смысле ее муж был надежен как скала. Аврора выглянула в узкое окно. С чего вдруг она задумалась о Мариано?

В три часа дня она слегка подкрасила губы и вышла на улицу. Тротуары опустели, зато на террасах ресторанов царило оживление. В воздухе пахло морепродуктами, вином и сигарами. По мере приближения к отелю сердце Авроры все настоятельнее грозило выскочить из груди. Подобной слабости она от себя не ожидала. И меньше всего ей хотелось, чтобы Андреу, если он снова попадется на ее пути, заметил, как она нервничает. Изо всех сил прикидываясь невидимкой, она переступила порог и направилась к постылой стойке. Дежурный портье оказался куда любезнее утреннего и не стал чинить ей препятствий. Он проводил ее в небольшую приемную, попросил подождать и несколько минут спустя вернулся в сопровождении директора. Высокий худощавый француз с приятной улыбкой и манерами аристократа, церемонно представившись, уселся в кресло напротив:

— Слушаю вас, мадам.

— Спасибо, что уделили мне время, месье Боннар. Я провожу расследование частного характера и полагаю, что ваш отель в состоянии оказать мне существенную помощь. Постараюсь быть краткой. Мне необходимо выяснить, останавливался ли здесь в июле 1939 года мой дед Бенхамин Урданета Лосано, колумбиец по национальности, со своей семьей. Поверьте, мной движет не праздное любопытство. Я специально приехала из Барселоны, поскольку для меня это действительно очень важно.

Директор ненавязчиво разглядывал собеседницу. Несмотря на невзрачную дешевую одежду, в ней угадывалось врожденное благородство, она была красива, обходительна и держалась с достоинством.

— Нелегкую задачу вы передо мной ставите. Подумайте сами, столько лет прошло, не говоря уже о том, что речь идет о событиях, имевших место буквально накануне войны. Велика вероятность, что архивы того периода уничтожены, если они вообще когда-либо существовали.

— Понимаю.

— Впрочем, дайте мне несколько дней. — Он протянул ей визитную карточку. — Позвоните мне.

— К сожалению, у меня не так много времени...

— Один. Один день вас устроит? — сжалился директор.

Аврора кивнула.

— Очень хорошо, мадам Вильямари.

Аврора записала на листе бумаге возможные даты, включая день рождения матери, полные имена дедушки, бабушки, Соледад и Пубенсы, а также номер телефона в номере отеля и своего мобильного.

— Это на случай, если вам удастся что-либо выяснить до завтра, — улыбнулась она.

Рассыпавшись в благодарностях, она стала прощаться, и директор, повинуясь рыцарскому инстинкту, пошел провожать ее до самого выхода.

— Не беспокойтесь. Если найду то, что вам нужно, позвоню сегодня же.

В те годы отелем управлял его дед. Поэтому Боннар взялся за дело не столько из чувства профессионального долга, сколько из простого человеческого интереса — как-никак семейная история. Включив компьютер, он начал забивать имена в поисковую систему.

Андреу тем временем ехал в Кань-сюр-Мер. После ухода Авроры ему стоило немалого труда собраться с мыслями и стряхнуть с себя легкое головокружение, вызванное ее присутствием. Его восхищение граничило со страхом. Рядом с ней его охватывало неодолимое желание вывернуть душу наизнанку. Он слушал себя, и сам не верил, что произносит подобные речи. Но что-то в ней толкало на философские размышления, и он говорил совершенно искренне. Окончательно запутавшись в странных ощущениях, он решил сесть в «феррари» и отправиться на поиски — надо же их когда-то начинать. До предела выжимая акселератор, он стремительно поглощал расстояние. Обычно ничто его не успокаивало так, как вождение автомобиля. Но сегодня даже двести километров в час не помогали: перед глазами упорно стоял образ Авроры, печальный и нежный.

Он не заметил, как автомобиль домчал его до въезда в деревню, где огромная красная вывеска запрещала проезд. Припарковавшись где попало, Андреу не спеша принялся изучать местность, пытаясь представить юного отца на этих симпатичных улочках. За время прогулки он вполне здесь освоился: здоровался, задавал вопросы, не скупился на чаевые. Купюры по пятьдесят евро исчезали в карманах продавцов, старух, детей. И вот наконец он разговорился с рыжим веснушчатым парнем в сельской пекарне со старинной печью. Парня звали Пьер Делуар. Внимательно выслушав Андреу, он пригласил его домой. По переулкам, вымощенным стертой брусчаткой, под оглушительный гвалт кошек и собак, разбегавшихся прямо из-под ног, они дошли до простого каменного дома.

— Де-е-е-дааа!!! — заорал мальчишка, едва переступив порог. Взглядом выхватил из полумрака силуэт в кресле-качалке и понизил голос: — Здравствуй, дедушка. Тут один человек тебя, кажется, ищет. Он пришел в пекарню, спрашивал Пьера Делуара, ну я ему, конечно, и сказал, что у нас всякий Делуар — Пьер, правда, дедушка? Со времен моего прапрадеда других имен мужчины в семье не носили. — Он подошел к деду и ласково поцеловал в лысину. — Ладно, я побежал, а то багеты подгорят.

Дверь за ним захлопнулась, хозяин и гость остались вдвоем в выжидательной тишине. Кресло качнулось. Андреу заговорил. Три часа длился его рассказ, и недоверчивое молчание старика постепенно уступило место напряженному вниманию. Увлажнились глаза, всплыли залегшие на дно воспоминания, всколыхнулись былые надежды... и теперь заговорил он. Пьер Делуар отыскивал в памяти, вытаскивал на свет божий, разглаживал и протирал от пыли осколки и обрывки прошлого. Он снова стоял у печи, месил тесто, лепил, обваливал в муке и выпекал ароматные круглые хлебы. Снова радовался как дитя и погружался в скорбные мысли. Неподдельная боль утраты в его глазах подтвердила Андреу, что недаром его отца так любили.

Под квохтанье кур, загоняемых в курятник, спустились сумерки. Наступил вечер. И сын Жоана Дольгута сел ужинать за тот самый стол, за которым шестьдесят семь лет тому назад шутил и смеялся его отец, уже не с одним Пьером Делуаром, но с тремя — дедом, отцом и сыном. Ему открылась незатейливая прелесть простоты — бумажных салфеток, домашнего вина, хлеба с растительным маслом и улыбок без зубных протезов. И на душе стало теплее.

Авроре позвонили из отеля через два часа после того как она попрощалась с директором. Секретарша попросила ее зайти как можно скорее, поскольку месье Боннар желает с ней побеседовать. Он нашел данные, бесспорно касающиеся поднятого ею вопроса.

Встреча заняла весь вечер, зато Аврора вышла от директора, располагая более чем удовлетворительным запасом сведений. Путешествие не прошло впустую. Лакуны в ее частном расследовании заполнились ценной информацией. К тому же она испытала на себе чары Лазурного Берега, который менял оттенки по мере того как ею овладевали все более противоречивые и необъяснимые чувства.

Все, о чем она могла думать, — ужин с Андреу. Ей хотелось сбежать в Барселону и в то же время — остаться. Говорить с ним — не произнося слов. Смотреть на него — не выдавая огня в глазах. Рассказать ему все, что знает, — но лишь выслушав все, что знает он. И еще ей почему-то хотелось, чтобы завтрашний вечер настал прямо сейчас, через мгновение, чтобы не надо было ждать еще целые сутки.

Спустилась ночь.

Аврора лежала в темноте без сна, уставившись в выцветший потолок и бомбардируя его вопросами. Снова и снова прокручивала в голове узнанное сегодня, прикидывала, что еще предстоит узнать. Сопоставляла факты, строила гипотезы, пытаясь определить степень их правдоподобия. Но все это нахально затмевал собой образ Андреу. Она перебирала в памяти подробности встречи, его слова — и словно невидимая пружина скручивалась внизу живота. Странное томление, граничащее с болью, не давало заснуть.

Рассвело.

Цели поездки она практически достигла. Директор отеля пригласил ее позавтракать с ним, но Аврора решила не ходить — слишком уж она нервничает, слишком растерянна. Ей необходимо прийти в себя, подумать. Она позвонила мужу и дочери, надеясь, что разговор с ними принесет облегчение, но стало только хуже. Никому не нужна эта ее борьба за прошлое, никому не интересна эта история, никому... кроме Андреу. В этом они совпадают. Возможно, по иным причинам, но он, как и она, намерен выяснить все до конца.

Закравшаяся было с утра робкая мысль: «А не вернуться ли в Барселону?» — была решительно и бесповоротно отброшена. Аврора хотела знать больше.

Позвонив директору «Карлтона» и рассыпавшись в извинениях, она отменила встречу. Затем быстро приняла душ, натянула купальник, который дома, сама не зная зачем, в последний момент сунула в сумку, и отправилась на пляж искать того, чего еще никогда не искала — ласки... Ласки моря, солнечных лучей, ветра — как же ей всего этого не хватало! Смешавшись с толпой туристов, она бездельничала на берегу, купалась и загорала. Во второй половине дня ее незаметно сморил сон...

Когда она проснулась, солнце уже клонилось к закату. К своему отелю Аврора бежала сломя голову, как девчонка. У нее оставалось два часа, чтобы привести себя в порядок перед встречей. Распахнув дверь номера, она остолбенела. На разобранной постели ее ждала огромная красная коробка, перевязанная золотистой ленточкой.

И что это, скажите на милость? Видимо, кто-то ошибся адресом — это не для нее. Она приблизилась к кровати, затаив дыхание, словно боясь, как бы из коробки чего не выскочило. На карточке, прикрепленной к ленте, стояло ее имя. Несколько минут Аврора приходила в себя, пока не набралась мужества открыть подарок. Медленно и осторожно, чтобы не порвать, развязала бант, который в ее глазах уже сам по себе представлял немалую ценность. Под крышкой, завернутое в шелковистую алую бумагу, лежало черное вечернее платье необыкновенной красоты. К нему прилагалась открытка: «На тебе этот простой кусок ткани обретет королевское достоинство. Оденься в цвета ночи. Сегодня будет луна». И размашистая подпись Андреу внизу.

Аврора в замешательстве не осмеливалась ни вытащить платье, ни предпринять что-либо еще. Восторг и стыд раскачивали ее, как на качелях, туда-сюда, сильнее и сильнее, того и гляди упадешь. С одной стороны, этот широкий, галантный жест приятно щекотал нервы, с другой — мучительно было сознавать, что Андреу прекрасно осведомлен о скудости ее финансов. Может, ему неловко показываться на людях с бедно одетой спутницей, вот он и прислал ей сказочный наряд? А может, искренне хотел преподнести красивый подарок и ничего более? Почему же так трудно его принять?

В конце концов любопытство одержало верх над щепетильностью. Аврора взяла платье и побежала с ним в ванную, где над умывальником примостилось убогое, но все-таки зеркало. Приложила сверху, не раздеваясь, — просто изумительно, и размер ее. До встречи оставался всего час, и она поспешно залезла в душ. Вода текла вялой струйкой, притом ледяная, но за те деньги, что стоила комната, смешно было бы рассчитывать на горячую ванну. Аврора стойко вымылась, а вытираясь, даже стала напевать веселый мотивчик. Она потеряла способность трезво мыслить, зато обрела нечто иное...

Платье сидело как влитое — строгое и вместе с тем не лишенное чувственной дерзости. Корсет соблазнительно подчеркивал округлость груди, юбка струилась до пола по стройным ногам, разрез сзади поднимался до середины бедра — ровно настолько, чтобы и соблюдать приличия и будоражить воображение. Да, платье подошло идеально, будто специально на нее сшито, каждый сантиметр ткани на своем месте. Она себя не узнавала. Женщина, глядящая на нее из зеркала, никак не могла быть той самой Авророй, что носит монашеские юбки с невзрачными блузками. Она смотрела и смотрела, пока наконец зазеркальная красавица не удостоила ее признания.

— Ну и что теперь, а? — насмешливо поинтересовалась она у своего отражения. — Туфли ты какие сюда наденешь?

Отражение как ни в чем не бывало указало взглядом на дверь, возле которой на стуле скромно притулилась еще одна коробка, черная. Из-за цвета и скромных размеров Аврора не заметила ее раньше. Внутри оказались самые восхитительные туфли, какие ей только доводилось видеть, и маленькая сумочка, более напоминавшая изысканное украшение, нежели сумку.

— Боже мой, да что же это творится?! — вырвалось у Авроры, когда она примерила обувь. Никогда еще ее ноги не испытывали подобных ощущений. Настоящаяитальянская кожа. Шелковые перчатки на женские ножки... и размер опять угадан в точности! Как он узнал?..

Она снова подошла к зеркалу, чтобы потратить последние десять минут на легкий, почти незаметный макияж. Никаких драгоценностей... все равно их нет. Да что же она делает? Сердце колотилось где-то в горле. Она взволнованна, как никогда... И боится... и... счастлива? Что это за чувство, не поддающееся определению?

Хозяйка отеля постучала в дверь и, когда Аврора открыла, пристально ее оглядела, словно желая удостовериться, что именно этой женщине она сдавала комнату.

— Вас ждут внизу, — равнодушно сообщила она.

— Merci, madame.

Но стоила Авроре выйти из номера, как ей стало неловко в новом наряде. Ей захотелось переодеться, и она уже готова была вернуться, как вдруг хозяйка снова подала голос.

— Trés jolie[18]. Не сомневайтесь, платье бесподобно. Вы в нем очень элегантны.

— Правда? Merci.

— Он тоже недурен собой, — бросила женщина на прощание, удаляясь по коридору.

Аврора беспомощно посмотрела ей вслед. Спуск в непривычных туфлях занял целую вечность. К тому же прикосновение тонкой ткани к телу едва ощущалось, заставляя чувствовать себя обнаженной.

Когда она вышла к нему навстречу, одетая в черный шелк, Андреу утратил дар речи. Утром, покупая платье, он представлял в нем Аврору, но его воображению далеко было до ошеломляющей действительности. Ему явился ангел ночи, несущий на крыльях таинственное мерцание звезд, создание совершенной красоты, которая, как известно, — в глазах смотрящего. И одними глазами он звал ее по имени, и она отвечала ему — одними глазами.

Они пытались что-то сказать, но у обоих перехватило дыхание, и слова заблудились в пути. Тьма окутывала их шелковым покрывалом, молочно-белая луна манила обещанием чудес. Завороженные, они все так же молча сели в кабриолет, и «феррари» неслышно заскользил по серпантину.

Из динамиков лился ноктюрн Шопена, и Аврора мысленно подыгрывала на рояле, время от времени поглядывая на Андреу. Она начинала понимать, почему ее мать влюбилась в Жоана Дольгута. Вероятно, он обладал таким же магнетизмом, будил в людях страсти: любовь ли, ненависть — что угодно, кроме равнодушия. Ужас в том, что от ненависти до любви один шаг. Так говорила мама. Или она говорила — наоборот? Но на кого же Андреу похож? Эти черты, эта буйная зелень в глазах — кого он ей напоминает? И как ее угораздило отправиться на ужин с сыном маминого возлюбленного? Лучше и не думать... Отчего он такой тихий? Узнал что-то об отце? Осведомлен об истории Жоана и Соледад лучше, чем она? «Какая прекрасная ночь. — Она подняла голову. Взгляд утопал в звездной бесконечности. — Что теснит мне душу? Молчанию не хватает места? Или просятся на волю несказанные слова? — Глубокий вздох. — Воздух пахнет тобой. — Покосилась на его руки. — У тебя руки пианиста, длинные, уверенные пальцы. И почему ты не учился музыке? Или — учился? Уж не тайный ли ты музыкант?»

Андреу изо всех сил пытался сосредоточиться на дороге. Но это было непросто... Аврора! Вот она, сидит рядом, на границе между реальностью и мечтой. Она надела платье. Покосился вниз... и туфли. Не отвергла подарок. При встрече ответила на его взгляд — по-настоящему, не из вежливости. Два черных бриллианта ослепили его своим сиянием. Обнаженная лебединая шея, полускрытая волнами волос. О чем, интересно, Аврора сейчас думает? Искоса он рассматривал ее тонкий профиль. Безупречное лицо — зрелой женщины, невинной девочки. Такой, должно быть, видел отец свою Соледад. Сколько всего он теперь знает, сколько хочет ей рассказать! Сколько всего понял, переосмыслил, прочувствовал... Случалось ли ему раньше настолько увлечься женщиной? Никогда. Что за упоительное волшебство разлито в воздухе? Тишина. Как она прекрасна в этом наряде! Верх элегантности. Что бы сказал отец, если б видел его сейчас? Не узнал бы, наверное. И отчего они оба не в силах нарушить молчание? Сделал музыку потише. Звуки, нота за нотой, вырывались из кабриолета и улетали к побережью, чтобы раствориться в прибое, шуршащем по песку.

Шопен провожал их до самого ресторана. «Ле Тету» ждал гостей. Андреу давным-давно заученным жестом открыл пассажирскую дверь, помогая Авроре выйти, и едва не пошатнулся. Ее длинные ноги вызывали головокружение.

Они одновременно решились заговорить — и хором произнесли одно и то же:

— Не холодно совсем.

— Не холодно совсем.

Они рассмеялись. Аврора набралась смелости:

— Спасибо.

— Не понимаю, о чем ты.

Она опустила глаза на свое платье.

— Это оно должно тебя благодарить за то, что ты его надела. На тебе оно совершенно преображается. — И он поспешил сменить тему, дабы избежать неловкости.

Три широкие ступени вели ко входу. Пожилая дама в белоснежном фартуке с радушной улыбкой встретила их на пороге и проводила к столику в глубине зала, возле огромного окна. Отсюда открывался самый лучший вид на море. Луна зависла над водой, пуская по волнам широкую серебряную дорожку. Народу сегодня почти не было — кроме них, всего два столика занято, — и в ресторане царил полумрак.

Андреу вытащил золотой «данхилл» и зажег свечу на столе. Теплый шарик света бросил золотые отблески на лик оробевшего ангела, сидевшего напротив.

— Какая красивая луна.

— Какая красивая луна.

Снова они заговорили хором. В пересекшихся взглядах заплясали искорки смеха.

Но на сей раз Аврора продолжила:

— В такую ночь на Боденском озере Бетховен сочинил свою «Лунную сонату». Слезы, перелитые в музыкальное произведение. Луна настраивает дух на творчество. В ее свете — вся магия ночи...

— Но в ночной темноте — печаль.

— Не обязательно. Темнота иногда необходима. Она несет в себе сон, отдых, размышления...

— И одиночество.

— Ты, наверное, просто никогда по-настоящему не слушал тишину. Тишину в темноте, какая бывает только ночью. Такое одиночество полезно, оно помогает взглянуть в глаза собственному «я».

— Не всегда приятное зрелище.

— Пожалуй, но все равно это важно.

— Стало быть, я много лет растрачивал темноту впустую.

— Не говори так. Просто ты не умел находить с ней общий язык.

— С кем я не умел находить общий язык, так это с отцом. Не желая его понять, я просто вычеркнул его из своей жизни.

— Но никогда не поздно...

— Сейчас — поздно. Он больше меня не увидит, никогда не узнает, что во мне что-то изменилось.

— Ты ведь ходишь на его могилу, да?

— Уже несколько месяцев. Но угрызений совести это не смягчает. Они перевешивают даже скорбь по нему.

Аврора чувствовала глубину и искренность его раскаяния. Зеленые глаза подозрительно блестели — слезы? Помолчали. Внезапно Андреу застеснялся и, чтобы как-то замять столь несвойственный ему порыв откровенности, схватился за меню.

— Давай что-нибудь закажем.

Изучив винную карту, он остановился на бордо «Шато Мутон Ротшильд» 1998 года — великого урожая, как утверждают знатоки. Аврора невольно представила себе дедушку. Наверное, он точно с таким же видом выбирал лучшие вина. Это был незнакомый ей ритуал, культура изысканных наслаждений, тончайших оттенков вкуса и аромата. Угасший разговор все никак не удавалось возобновить, нужных слов не находилось. Пришел сомелье с бутылкой вина, открыл ее у них на глазах, налил немного в пузатый бокал и, церемонно повращав его, предложил Андреу попробовать. Получив одобрение, он вылил содержимое бутылки в кувшин и удалился. Аврора вернулась к теме кладбища:

— Теперь, когда я прихожу на Монжуик, их могила вся в цветах. На всем кладбище больше такой красоты не встретишь. — Она смотрела на него с материнской нежностью. — Родители всегда понимают своих детей, чтобы те ни творили.

— А я и в этом не преуспел. У меня у самого сын, и я совсем недавно начал пытаться его понять.

— Тебе следовало бы сперва научиться понимать самого себя. Если ты себя толком не знаешь, куда уж тут понимать других? И как им тебя понять, а? — Незаметно для себя она перешла на «ты».

— Ты права.

— Послушай! Твой отец и за последним пределом остался прекрасным человеком. Своей смертью он спас тебя — настоящего.

— Аврора, ты мне льешь бальзам на душу. Ты себе не представляешь, насколько мне стало легче от твоих слов. — Его рука вышла из повиновения, метнулась к пальцам Авроры, чуть коснулась... замерла. Аврора едва заметно вздрогнула. — Ты совершенно необыкновенное существо.

— Человеческое существо, только и всего. — Ее голос звучал совсем тихо, но в нем слышались новые, неожиданные нотки. Она не убрала руку. Легкий намек на касание настороженно застыл между ними.

Официант разлил вино по бокалам, хозяйка ресторана подошла с вопросом, что им подать на ужин. Оба заказали буйабес. Женщина собралась было удалиться, но Андреу задержал ее:

— Простите, вы мадам Тету?

— Совершенно верно. Здесь всегда была, есть и будет мадам Тету.

— Разрешите с вами побеседовать? Не сейчас, попозже...

— Когда пожелаете, месье. Пойду потороплю повара, иначе ваш буйабес к утру поспеет.

Разговор снова иссяк, и только история Жоана и Соледад тенью бродила вокруг столика, напоминая, зачем они приехали в Канны. Аврора решила, что пора перейти к делу.

— Мне подтвердили, что моя мать была в Каннах в 1939 году. Она месяц прожила в том отеле, где ты остановился. Как бы мне хотелось найти щелочку во времени и хоть глазком посмотреть на нее! Узнать, о чем она думала, куда ходила...

— И в кого влюбилась, — закончил за нее Андреу.

Ответом ему был удивленный взгляд Авроры.

Похоже, говорил этот взгляд, тебе известно куда больше, чем я думала. Она потихоньку убрала руку, не желая, чтобы он заметил ее дрожь. Его колдовские пальцы остались одиноко лежать на скатерти, но не дрогнули перед ее отступлением.

— Говорят, твоя мама была красавица. Светлый ангел, впервые сошедший на грешную землю, если дословно цитировать одного влюбленного пианиста. Мой отец любил ее до безумия.

— Откуда ты знаешь?

— Я тоже нашел кое-какие сведения о нем. Может, тебе приятно будет это слышать: первой и, как я подозреваю, единственной, любовью его жизни была Соледад Урданета.

— Они познакомились здесь? — встрепенулась Аврора.

— Здесь. И познакомились, и полюбили друг друга. Мне, честно говоря, даже кажется, что любили они еще до того, как встретились. Наверное, с настоящей любовью только так и бывает.

— Как — так? Сначала влюбиться, потом познакомиться?

— Сначала влюбиться, а потом... с головой броситься в море чувств, чем бы ни грозили последствия.

«Что ж. Может, это и есть любовь», — подумала Аврора. Еще одно определение. Какого до сих пор она не знала. Неодолимая сила, заставляющая забыть о приличиях и правилах, о месте и времени, обо всем, что происходит вокруг. Обо всем... По спине пробежали мурашки. Страх забился пойманной птицей. Она поспешила отвлечься.

— Итак, они полюбили друг друга...

— До полного самозабвения. Пьер Делуар готов поклясться в этом.

Вот она, причина той бьющей через край радости, которой светятся старые мамины фотографии в Каннах. Любовь, расцветшая пышным цветом. И какой-то неумолимый садовник вырезал ее под корень, отсюда и черная тень тоски, отметившая Соледад на весь остаток жизни. Все сходится. С похолодевших губ Авроры сорвалось сокровенное:

— И почему любовь нас так калечит?

— Возможно, потому что это истинное чудо, а чудеса не проходят даром. Но кто не любил, тот, считай, и не жил. Это тебе говорит человек, который до сегодняшнего дня не был знаком с подобными чувствами... — Мягкая тишина шепнула недосказанное. — Знаешь, кем был мой отец, когда они познакомились? Простым официантом в отеле.

— Но любовь подняла его над сословными различиями, — понимающе кивнула Аврора. — И что же случилось дальше?

— Разлука случилась. Две страны. Мир сошел с ума на пороге войны... Да откуда мне знать? В собранной мною мозаике еще полно пробелов. — Он взглянул в окно и добавил: — Что бы они сказали, если б увидели нас здесь?

— Они видят, не сомневайся. Я уверена, что сегодня они где-то рядом с нами...

Мадам Тету ненавязчиво готовила стол к трапезе. Не перебивая разговора, она поставила перед ними корзиночку с тончайшими ломтиками поджаренного хлеба, глиняную мисочку с соусом из толченого чеснока и оливкового масла, тарелку с оливками и копченостями.

Аврора продолжала:

— Раз уж они привели нас сюда...

— Мы должны были встретиться. Чувствуешь?

— Им нужно, чтобы мы восстановили их историю. А мы пока очень мало знаем.

— Ну почему же? Кое-что у меня есть: отец приехал во Францию благодаря дедушке, который отправил его за границу, чтобы спасти от гражданской войны.

— А что сталось с дедушкой?

— Они с отцом больше не виделись. Отец умер, так и не узнав, какая судьба постигла моего деда. Но я намерен это выяснить, просто времени пока не было, данные выплыли на свет совсем недавно. А твоя мама? Что она делала так далеко от родины?

— Она приехала в Канны с родителями, это был конечный пункт их увеселительного путешествия. Они вообще много ездили по свету. В детстве ее холили и лелеяли как принцессу. Месье Боннар нашел в архивах описание самого роскошного банкета за всю историю отеля — это было празднование маминого дня рождения.

— Там-то они и встретились. Мой отец был среди официантов, обслуживавших то вошедшее в историю отеля торжество. Об этом мне рассказал Пьер Делуар, чудесный старик, они с отцом были лучшими друзьями в те времена. Он еще говорил, что отец с юных лет сочинял музыку...

— Неудивительно, что мама потеряла голову, — улыбнулась Аврора.

— Итак: официант и принцесса. Безнадежно — тем более тогда...

— Пианист и чувствительная девочка, единственный ребенок в семье. Неизбежно — даже тогда.

— Твой дедушка, конечно, видел в нем нищего авантюриста.

— По словам директора, перед отъездом мама подхватила не то ветрянку, не то еще какую-то заразу и последние несколько дней просидела взаперти на строжайшем карантине. Отелем управлял дед месье Боннара, он оставил подробный рассказ об этом. Он заносил в блокнот все, что, по его мнению, заслуживало интереса, — хотел написать роман. Мечта у него была такая — стать писателем.

— У Жоана и Соледад тоже, наверное, была мечта... Выпьем за их любовь.

Они чокнулись и выпили за своих родителей. Подошла жизнерадостная мадам Тету, неся на подносе обжигающе горячий суп.

— Лучший буйабес в наших краях, — торжественно объявила она. — По рецепту моей прабабки. Она своей стряпней завоевала сердце будущего супруга, потомственного рыбака.

Налив понемногу в каждую тарелку, хозяйка поставила супницу на стол и, заметив, как притихли гости, тактично удалилась. Когда она отошла, Андреу тихо сказал:

— В своем отроческом дневнике отец несколько раз упоминает некую мадам Тету. Она была ему кем-то вроде ангела-хранителя, разрешала играть на рояле, который он обожал.

— Меня это не удивляет. Человек, влюбленный в фортепиано, не может без него жить.

— А влюбленный в женщину?

Андреу снова потянулся к ее руке, и на сей раз ладонь Авроры раскрылась навстречу его пальцам. В его глазах плескалось желание. Огонь, бежавший по его венам, по мосту соединенных рук перекинулся и на нее.

Огромная, нестерпимо яркая луна наклонялась все ближе. Из белой она стала охряной, превращая весеннюю ночь в фантасмагорический лунный день. Золотой свет заливал сидящую за столом пару, и море за окном играло расплавленным золотом.

— Мне что-то расхотелось есть, — сказал Андреу, глядя в окно. — Море меня зовет... Что скажешь?

Аврора не ответила. Она предчувствовала, что ночь будет длинной, куда длиннее ее черного платья. Со шлейфом из звезд... и комет, похожих на воздушных змеев...

Андреу незаметным движением положил на стол банкноту, достоинством значительно превышающую сумму счета, который они так и не попросили. Еще на щедрые чаевые хватит. Никто не видел, как они покинули ресторан.

На пляже они, поддавшись порыву, сбросили обувь. Они не знали, куда именно идут, просто шли, влекомые неведомой силой. Им необходимо было остаться наедине. Им хотелось задавать вопросы и впитывать ответы, но потребность слушать тишину оказалась сильнее.

В укромном местечке неподалеку от ресторана они наткнулись на деревянный столик и два стула, потрескавшиеся, покрытые отвердевшим мхом и, казалось, намертво вросшие в песок. Старинный памятник какому-то ужину вдвоем, затейливо украшенный гирляндами водорослей, кристалликами морской соли и окаменевшими моллюсками. Над ним сияние полуночи разливалось с особенной торжественностью, словно сама природа объявляла его священным.

Деревенские петухи нерешительно подали голоса, взывая к рассвету, до которого еще была вечность. Хором завыли обезумевшие собаки, чуя близость непознаваемого.

Залитые лунным золотом, мужчина и женщина на берегу казались мраморными статуями. Андреу положил руку на обнаженное плечо Авроры, и та вновь почувствовала огонь.

— Ты когда-нибудь видел подобное? — шепотом спросила она, не в силах оторвать взгляд от нерукотворного чуда.

— Никогда.

— Я же тебе говорила, что они здесь. Чувствуешь теперь? — Повернувшись к морю, она раскинула руки и закрыла глаза.

— Чувствую... что-то такое, чего никогда не чувствовал раньше.

Он стоял лицом к лицу с женщиной, подобных которой не встречал. Из лунного диска на две статуи у берега сыпалась сверкающая космическая пыль. Он и она. Мрамор, охваченный пламенем.

Медленно, нерешительно его пальцы обвели контур ее лица, словно опасаясь стереть его неосторожным жестом. Наклонившись, он чуть коснулся губами ее трепещущих век. Музыка тишины навязывала свой неторопливый ритм.

Он боялся нарушить эту гармонию, боялся, как бы его неистовая страсть не вырвалась на волю прежде времени, но руки более не подчинялись голосу рассудка. Пальцы сами собой заскользили по шелковой коже лебединой шеи — вниз, к краю декольте, обожгли лаской нежную округлость груди.

Аврора была не в силах пошевелиться, не в силах даже открыть глаза. Из-под осторожных пальцев над корсетом наслаждение волнами разбегалось по всему телу, достигая самых потаенных глубин. Они еще даже не целовались, а у нее уже кружилась голова. Остановить его она не могла. Несомненно, довольно было бы одного ее слова, движения или взгляда, чтобы он отступил, но ее желания вышли из повиновения — расправив крылья, они воспарили над тюрьмой здравого смысла. Счастье первого полета... прочее не имело значения.

Руки Андреу через тонкий шелк платья превращали ее тело во что-то иное. В палящее солнце под лунным светом полуночи. В живые, дышащие клавиши. В рояль. Несравненный пианист извлекал из него симфонии, равных которым не услышать на лучших концертах мира.

Ее губы жадно искали его рот и были встречены ликованием; смешивая дыхание, они стирали границы, узнавая — овладевали, подчиняли себе пространство, вытесняя ненужные слова, вкушая нектар и амброзию неизведанных сфер. Кто они? Андреу и Аврора или Соледад и Жоан? Одна страсть, одна нежность на все века — в одном поцелуе, в одном бесконечном мгновении.

Они целовались и целовались, до исступления, до крови на губах, и, стоило на миг прерваться, как ненасытная жажда вспыхивала с десятикратной силой, заставляя крепче сомкнуть объятия.

Только когда стихло небесное безумие и тьма окутала их прохладным покрывалом, неистовство сменилось тихой нежностью, и, молча прижавшись друг к другу, они встретили ночь. В окнах ресторана давно погас свет. Все вокруг было погружено в сон — все, кроме двоих на морском берегу.

По дороге в отель Андреу вел машину одной рукой, другой обнимая Аврору за плечи. Родители были где-то совсем рядом. Аврора просила высадить ее у пансиона, но он не находил в себе сил с ней расстаться. Ни на кого не глядя, в состоянии, близком к трансу, они пришли в «Карлтон» и поднялись в номер 601. Никто и ничто не могло их сейчас удержать. У двери Андреу снова поцеловал ее — на сей раз нежно и осторожно.

В этих самых апартаментах шестьдесят шесть лет тому назад ее мать слушала из окна игру Жоана Дольгута. Здесь она плакала и смеялась, мечтала, была счастлива и несчастна одновременно. Но Аврора этого не знала. Она забыла спросить директора, в каком номере останавливалась семья Урданета.

Стоило ей переступить порог, как на нее нахлынуло ощущение дежавю. Чем-то ей было знакомо это место, хотя в Канны она приехала впервые. Другая мебель, другая отделка, но расположение комнат почему-то оказалось намертво запечатлено в ее памяти. Она была здесь... и не была. Повинуясь внезапному наитию, она бросилась к окну, и до нее донеслись звуки старинного рояля.

— Слышишь? — спросила она Андреу.

Он слышал. Это была TristesseШопена, он сразу узнал мелодию, которую так часто играл отец.

— Откуда музыка? — вслух удивился он.

— Ты видишь где-нибудь свет? — Аврора напряженно вглядывалась в темноту за окном.

— Не вижу.

— Но это где-то совсем близко...

— Значит, мне не показалось? Ты тоже все еще слышишь?

— Какая красота! — Аврора закрыла глаза.

— Просто я иногда ее слышу, когда бываю один. Как будто внутри у меня играет.

Андреу подошел ближе, обнял ее. Аврора положила голову ему на грудь.

— Ты носишь музыку в душе. И она звучит грустно, как Tristesse[19], — мягко сказала она. — Будь у нас сейчас рояль, я бы сочинила для тебя сонату и назвала ее «Радость».

— А если бы тыбыла роялем... — Взгляд Андреу молил и требовал. — Аврора...

Она опустила глаза. Внезапно ею овладел мучительный стыд. Она была не готова, и Андреу это понял.

— Позволь мне любить тебя... только глазами.

Она позволила.

Глаза заменили ему руки. Никогда прежде с ним не происходило подобного. В буйстве влажной тропической зелени растворялись покровы, скрывающие наготу. Он начал с самой глубины. Расстегивая крючки, разматывая драпировки, он обнажал ее душу, овладевал ею, отдавая взамен свою. Затем его взгляд погрузился в ее мысли, с благоговейным вниманием, без спешки изучая каждый изгиб, поворот, тайник, изгоняя страхи, побеждая женскую стыдливость, выпуская прекрасную пленницу — ее чистую, первозданную сущность. Его Аврора предстала перед ним как есть, живой, свободной, величественной. Да, только глазами. Он любил ее только глазами.

Аврора чувствовала, как зеленое пламя охватывает ее тело и душу. Его взгляд обжигал, освежал, порабощал, освобождал, ниспровергал, возносил... выше и выше... наполняя ее жизнью.

Свет ночника ранил.

Андреу потянулся к выключателю, и в комнате воцарился полумрак. Постель манила просторами любви.

Он медленно снял с нее платье, едва касаясь открывающейся кожи. Вся его страсть сосредоточилась в напряженных руках. Ему хотелось овладеть ею немедленно, по-настоящему, с древним неистовством зверя, сжать до хруста костей, поцелуями и ласками довести до исступления, обрушить на нее всю мощь своего желания, слиться в единое существо, не помня себя от наслаждения, заходиться стонами и криками на смятых простынях, пока не обрушится небо и... но рояль не умолкал. Рояль просил еще времени, требовал из хрупких, эфемерных минут и часов с любовью и тщанием слагать сонату, сонату для Авроры...

Они встретили рассвет, глядя друг на друга. Без единого прикосновения они занимались любовью ночь напролет, отдавая и забирая все без остатка, до полного растворения друг в друге... они занимались любовью.

Он впервые познал близость. Она — тоже.

На громадном трансатлантическом лайнере Жоан Дольгут чувствовал себя крошечным. Одиноким безумцем в погоне за несбыточной мечтой. В своей тесной каюте он каждую ночь считал оставшиеся деньги, понимая, что если немедленно что-то не предпримет, то по прибытии в Нью-Йорк окажется без гроша и не сможет продолжить путь, не сможет добраться до Колумбии.

Он пытался предложить свою кандидатуру на место второго помощника кока, который внезапно заболел. Но заверений друга Делуара, отрекомендовавшего его как отличного пекаря, оказалось недостаточно, чтобы заслужить к себе доверие. А других вакансий на корабле не было.

В третьем классе пассажиры дни напролет пили пиво, спертый, смрадный воздух вызывал тошноту, из кают доносилась вульгарная брань. Неумолчный гомон не позволял Жоану отвлечься на сочинение музыки. Но надежда вновь увидеть Соледад поддерживала в нем желание бороться. Несколько дней спустя, облаченный в свой единственный костюм «для особо торжественных случаев», он начал обследовать лайнер, свел знакомство с официантами, обслуживающими пассажиров первого класса, и, конечно, подружился с пианистом. Этот смуглый нелюдимый гаванец до некоторой степени ему покровительствовал и, главное, переносил его в иные миры своей невероятной игрой. Он плыл в Нью-Йорк с Мачито и его недавно созданным Афро-кубинским оркестром — к вящему удовольствию публики, которая, впрочем, представляла собой странное зрелище: эмигранты, путешествующие инкогнито, вперемешку с наивными туристами, пытающимися отгородиться от ужасов войны посредством балов и развлечений. В море, надеялись они, до них не доберется ни жизнь, ни смерть; этот огромный плавучий дом служил последним пристанищем многих иллюзий.

Пианист, известный в мире нового джаза как Ниньо Сулай, обладал исключительным талантом аранжировщика. Вечерами он безраздельно господствовал на «Либерти», опьяняя слушателей своей неподражаемой островной манерой исполнения. Жоан Дольгут, привыкший к классическим сонатам, с интересом и восхищением открывал для себя кубинскую музыку. Всю дорогу он, затаив дыхание, слушал невероятные рассказы Сулая о разгульных вечеринках на Бродвее, о танцевальных спектаклях в «Палладиуме» и клубе «Блен-Блен», окончательно вытеснивших американские биг-бэнды и свинг. Истории, которыми, поглощая ром стакан за стаканом, сыпал пианист, казались Жоану изощренным вымыслом, зато немного отвлекали от тревожных мыслей.

Лайнер, размеренно пожирающий пространство океана, нес в своем чреве всевозможные проявления человеческой натуры. На нем плыли разочарования и горести, расчлененные страны, воссоединенные или, наоборот, расколотые войной семьи, медовые месяцы, щедро разбавленные дегтем, разбитые мечты, улыбки и слезы. На нем не однажды путешествовала и Соледад; и, возможно, ее прелестные ножки порхали в танце на тех же палубных досках, на которых коротал вечера Жоан. Думала ли она о нем? Получила ли его прощальное послание? Хвост воздушного змея немым свидетелем болтался на флагштоке, но конверт... не стал ли он игрушкой капризного ветра?

Жоан ехал в страну своей возлюбленной, будучи не в состоянии предложить ей что-либо сверх истерзанного тоской сердца. Но, не дождавшись ни одного письма после ее отъезда, он не мог не отправиться за ней. Если бы она только написала, хоть раз! Тогда бы он, конечно, остался в Каннах и нипочем не нарушил обещания, данного Бенхамину Урданете, — не приближаться к его дочери, покуда не добьется достойного положения в обществе. Но блуждать в потемках неведения, терпеть ее молчание было выше его сил. Да еще эта проклятая война испортила все, что только можно. Но как же вышло, что ни одно письмо не дошло? Как ни крути, у него связаны руки. Он даже подумывал вернуться в Испанию, где, кажется, наступило относительное спокойствие, но не раньше, чем выяснит, какая судьба ждет его безоглядную любовь.

На корабле Жоан лишился сна, но ночные бдения скрашивал вожделенный рояль, к которому кубинец допускал его после полуночи при одном условии: играть только то, чему он сам научил юного приятеля. Ниньо не мешал лишний свободный час, чтобы залить ромом собственную боль. Жоану же было все равно, лишь бы играть... играть, чтобы забыть... играть, чтобы убить еще один день. Оба играли, выворачивая душу наизнанку: один — чтобы забыть любовь, оставленную в Гаване, другой — чтобы помнить, что его любовь где-то есть, где-то в городе, о котором он ничего не знает, но в котором сосредоточен для него весь мир, — в Боготе.

Соледад снова начала ходить во сне — приступы лунатизма, почти прекратившиеся после первого причастия, возобновились с удвоенной силой. В то время как Жоан плыл в Нью-Йорк, ее босые ножки безлунной ночью блуждали по мостовым квартала Чапинеро. По возвращении из Канн она не получила ни единой весточки от возлюбленного, даже после того, как, отбросив гордость и переступив усвоенный с детства принцип — первый шаг всегда должен делать мужчина, — тайком написала ему сама. Раз в три дня она посылала Висенту на почту с письмом, но ни одно не доходило по назначению, так как отец перехватывал их все без исключения.

Бесшумно открывала она замки и засовы, выскальзывала в морозную ночь и в одном халате бродила по городу, не разбирая дороги, с фотографией в руках. Лицо Жоана уже почти стерлось, так часто она покрывала его поцелуями и слезами. Как молитву, она твердила его имя, и не раз верная Висента ловила ее на улице и отводила в постель. Если бы не няня, не миновать бы Соледад гнева отца, который, узнав о ее ночных эскападах, непременно распорядился бы запирать ее на ночь в спальне.

Однажды Висента настигла воспитанницу на мосту, когда еще шаг, и та сорвалась бы в реку, другой раз застала за бессвязным разговором с женщиной, которая звала себя Маргаритой и в точности подражала знаменитой боготской сумасшедшей. Она носила красное платье, ленту в спутанных волосах и на каждом углу громогласно прославляла партию либералов.

Душевные муки и одиночество привели к тому, что Соледад окончательно замкнулась в себе. Ее, разумеется, заставляли регулярно выходить в свет, но общение с ней становилось все более затруднительным. Она едва отвечала на вопросы собеседников и казалась больше призраком, заплутавшим в коридорах безвременья, нежели юной женщиной на пороге жизни. Но, похоже, никто не догадывался о глубине ее горя, даже Пубенса, которая предпочитала прятаться от невеселой действительности, погрузившись в чтение любовных романов. В душе она винила себя за все происходящее с кузиной, но страх угодить в монастырь сковывал ее волю.

В последнее время за семейными обедами и ужинами Бенхамин Урданета — единственный, кто говорил за едой, — настойчиво возвращался к одному и тому же вопросу: пора устраивать приемы в узком кругу, приглашать близких — и наиболее влиятельных — друзей с сыновьями. Пора заняться выбором подходящей партии для дочери. Он обращался исключительно к супруге, как будто за столом никого больше не было, и та робко кивала, не смея возражать. Соледад молча слушала, подавляя яростное желание швырнуть тарелку ему в лицо и убежать в свою комнату. Лишь тяжелые слезинки медленно капали в суп.

Ей неустанно твердили, что ее не вполне вменяемое состояние свойственно ранимой юности, что превращение девочки в женщину влечет за собой временную утрату здравого смысла. Пока она не знает жизни, но рано или поздно придет понимание и зрелая мудрость, коей у них, родителей, в силу возраста предостаточно.

Восемнадцать дней бесконечного моря, музыки и разговоров от нечего делать. В последнюю ночь Жоан Дольгут стал расспрашивать Ниньо Сулая, пианиста и товарища по бессоннице, о его путешествиях.

— Ты первый раз плывешь на этом корабле?

— Уже несколько лет «Либерти» мне почти как дом, сынок.

— Ты, наверное, многое повидал, да?

— Гм... Знал бы ты, какие тайны хранит этот лайнер. Не хуже тех, что покоятся на дне морском.

— А ты запоминаешь лица пассажиров?

— Среди людей немало безликих, мой мальчик. Эх! — Он залпом осушил стакан рома. — Но есть и лица, которые постоянно чудятся тебе в толпе. И никуда от этого не денешься. Как лицо моей голубки, оставшейся на Кубе... все никак не могу ее забыть.

— Если я тебе покажу фотографию, сможешь сказать, видел ли ты когда-нибудь это лицо?

— Если она недурна собой, безусловно. Ниньо Сулай не из тех, кто забывает хорошеньких женщин. — Он снова наполнил свой стакан.

Жоан вытащил из кармана свою фотографию с Соледад и протянул Сулаю. Пианист, задумавшись, долго молчал.

— Это твоя невеста? Эх, мальчик мой. Не хотел бы я говорить тебе того, что должен сказать.

— Вы плыли одним рейсом? Ты ее помнишь?

— Так и стоит перед глазами. Она танцевала, не касаясь пола, словно летала. Зрители все ладони себе отбили, аплодируя.

— Она выглядела счастливой?

— Просто сияла... точнее, они сияли. Она была не одна.

— Ее сопровождали родители. И кузина, — подхватил Жоан.

— Она танцевала с кавалером, высоким, статным красавчиком, из таких, знаешь, у которых блестящее будущее на лбу написано.

Изрядно выпивший пианист ошибался. Лицо Соледад слилось в его замутненном сознании с образом другой девушки, путешествовавшей с женихом в сопровождении своей и его семьи. Но душу Жоана захлестнула черная волна сомнений.

— Ты уверен?

— Что ж я, врать тебе стану? Мне очень жаль. — Сулай плеснул рому ему в стакан. — На, выпей. Потому-то от женщин столько хлопот, что никогда не знаешь...

— Но она не такая!

— Это кредо всякого, кто влюблен. Пока не происходит... то, что происходит.

Только сейчас Жоан в полной мере познал ревность — ядовитая змея зашевелилась в его душе. Он подозревал, что за долгим молчанием Соледад кроется неладное, но в голове не укладывалось, что она могла изменить так быстро, на обратном пути, едва отзвучала прощальная соната и воздушный змей закончил свой полет.

— Не может быть, это не она, — упорствовал Жоан, снова протягивая снимок. — Приглядись получше.

— Она, сынок, она самая. Это личико мне накрепко врезалось в память.

Совершенно раздавленный, юноша погрузился в тягостное молчание. Пианист пришел ему на помощь.

— Полно грустить, сынок. Ром и пианино, вот что нам нужно! Да здравствует опьянение музыкой! Садись играй. Выплесни злость, не жалея клавиш.

Но Жоан предпочел ром и пил, пока не рухнул на пол без сознания. Он впервые в жизни пробовал алкоголь. Огненная вода в конце концов притупила все чувства. Он плакал — об отце, о матери, о маленькой воздушной фее, которую потерял. Одиночество поглотило его без остатка. Ниньо Сулай был ничуть не трезвее; оба скорбели о несбывшейся любви.

На заре Жоан проснулся. Он не мог определить, что болит сильнее — душа или голова. Корабль приближался к Нью-Йорку. Разбудил его пронзительный вопль:

— Эй, смотрите! Статуя Свободы!!! Мы в Америке! Статуя Свободы! Смотрите все!!!

Ниньо Сулай подскочил как ошпаренный:

— Беги, малыш. Приплыли.

Жоан поднялся на палубу полюбоваться впечатляющим зрелищем. В предрассветном тумане их приветствовала высокая женщина, поднявшая к небу факел. Вдали вырисовывалась чужая жизнь. Облаками стелился дым фабричных труб. Гордо возвышались небоскребы. Верхушка Эмпайр-стейт-билдинга пронзала небеса. Это было чудесно. Ни на что не похоже. Для многих пассажиров путь оканчивался здесь. Нью-Йорк олицетворял свободу и избавление от безумной войны, уничтожающей все живое. На лайнере было полно евреев, интеллектуалов — беженцев, которые в последнем отчаянном порыве бросили все свое имущество, кроме чувства собственного достоинства, чтобы создать себя заново на новом берегу. Главная ценность — жизнь — осталась при них.

Крики и рукоплескания вернули его к действительности. Город пугал Жоана одним своим видом. Содержимого его карманов не хватит ни на то, чтобы ехать дальше, ни на то, чтобы остаться.

С корабля он сошел не помня себя от волнения. В горле стоял ком. Ниньо Сулай поджидал его возле сходен.

— И куда ты теперь?

— В Колумбию.

— Пойдем со мной, осмотришься денек-другой, покажу тебе, сколько интересного тут творится.

— Денег нет. Да и не хочется.

— Не можешь же ты остаться вот так...

— А я и не останусь, я уеду. Ничего у меня нет, и ждать мне нечего.

— Все когда-нибудь проходит.

— И это говоришь мне ты? Думаешь, я не знаю, что ты все еще сохнешь по своей кубинке?

— Порой любовь убивает, мой юный друг. Меня вот эта прикончила. Но у меня есть музыка, и уж ее-то никто не отнимет. И у тебя тоже есть что-то, что принадлежит только тебе, не забывай об этом.

Они крепко обнялись на прощание. Прежде чем уйти, пианист всучил ему несколько долларов и номер телефона:

— На случай, если все же решишь задержаться.

Оставшись в порту один на один со своим скудным багажом и неизбывной тоской, Жоан смотрел, как растекается по улицам толпа пассажиров. Люди уходили в неведомый мир, говорящий на чужом языке.

Потом он долго бродил среди рыбацких лодок, тюков и подъемных кранов, пытаясь составить план действий, который хоть сколько-нибудь приблизил бы его к цели. К нему то и дело обращались, но он не понимал ни слова. Одни вроде бы втолковывали, чтобы он отсюда убирался, другие, кажется, предлагали помощь. Голова у него раскалывалась после ночной попойки, горло пересохло, а желудок свело от голода. Убавив на пару центов свои и так убогие денежные запасы, он мелкими глотками выпил стакан черного кофе, заметно разбавленного водой, и сжевал кусок черствого хлеба. Неизбежная нищета подступала все ближе.

Разыскав билетную кассу, он спросил по-испански, как ему отсюда добраться до Колумбии. Из всей его речи кассир с трудом понял только слово «Колумбия», которое он повторил как «Коламбия», и тогда Жоан решил написать, что ему нужно, на обрывке бумаги.

— Ah! Columbia! South America. Wednesday at 6.00 o'clock. La Heroica.

Жоан ничего не понял. Служащий знаками велел ему подождать.

— Wait a minute, wait a minute, boy.

Вернулся он в сопровождении женщины, чьи черты выдавали латинское происхождение.

— Что тебе, мальчик?

Наконец-то хоть кто-то, говорящий на его языке!

— Сеньора, мне надо попасть в Колумбию.

Женщина выслушала кассира, повторившего то же, что он говорил Жоану, и объяснила:

— В среду, в шесть утра, в Колумбию отплывает судно, называется «Ла Эроика».

— Сколько стоит билет? Самый дешевый, будьте любезны.

Сверившись со списком, они назвали ему цену.

Жоан знал, что ему не хватит. Не говоря уж о том, что придется как-то прожить здесь два дня — еще только понедельник. Холодное апрельское утро понедельника.

— Большое спасибо. Я вернусь позже, схожу за деньгами.

Женщина и кассир переглянулись. Они понимали, что он не вернется, но в Нью-Йорке такое никому не в новинку. Город полон бесприютных бродяг, людей, не имеющих ни крова, ни работы, пасынков удачи, а с тех пор, как началась война в Европе, еще и голодных эмигрантов, упорно стремящихся построить себе новое будущее.

Жоан вернулся на улицу. Теперь ему ничего не оставалось, кроме как отыскать корабль «Ла Эроика». Никогда он не думал, что будет вынужден путешествовать зайцем, хотя и слышал множество историй о безбилетных пассажирах, которые скрывались меж тюков и товаров, иногда даже заворачивались в упаковочные материалы и тряслись в загаженных трюмах на самой гнилой репутации суденышках, лишь бы очутиться в желанном порту. Он спрячется, и будь что будет. Рассказ Ниньо Сулая поверг его в глубочайшее уныние, и тем не менее сейчас, как никогда, он стремился к цели. Если уж измена, то он должен убедиться в ней собственными глазами.

Он решил оставшиеся два дня не покидать порта, чтобы ненароком не заблудиться в этом чужом, неприветливом мегаполисе.

Днем рыбный базар оглушал многоголосым шумом, глаза разбегались от обилия еды, о которой ему, Жоану, нечего было и мечтать. Со всех сторон его толкали рыбаки, перетаскивающие ящики с уловом. Сыпались кубики льда, обреченно шевелились моллюски, крупные рыбины бились в предсмертной агонии. Ближе к закату суета постепенно сходила на нет, рынок растворялся на глазах и окончательно исчезал, когда на берег опускался зябкий вечерний туман. Наступала тишина, пропитанная резким запахом протухших даров моря.

Две ночи юноша перебивался, завернувшись в старый плед, который заставил себя украсть, воспользовавшись невнимательностью рабочего, переправлявшего с места на место огромные деревянные ящики с пометкой «Не бросать!». Кофе и булочки чуть-чуть и совсем ненадолго смягчали протесты его исстрадавшегося желудка. Но по крайней мере он успел изучить передвижения грузчиков и матросов, крутившихся возле судна.

В среду на рассвете, дрожа от холода и голода, он спрятался в большой партии груза бытовых электроприборов фирмы «Вестингхаус». Колумбийский корабль вывозил из Америки разного рода домашнюю утварь на продажу, а заодно, чтобы не упускать лишней прибыли, прихватывал несколько неприхотливых пассажиров, готовых довольствоваться более чем скромными каютами.

Скрючившись и затаив дыхание, Жоан слушал, как приближаются и удаляются голоса грузчиков, снующих туда-сюда между упакованными холодильниками. Они проверяли все так тщательно, будто знали, что он тут прячется. (На самом-то деле они просто привыкли перестраховываться: мало ли, какие бури застигнут корабль в пути, так что все тюки и ящики должны быть как следует закреплены.)

В пути им предстояло провести десять долгих дней, но Жоан еще этого не знал. И как ему здесь выжить, он тоже не представлял. Корабль ничуть не походил на трансатлантический лайнер или что-либо подобное; это была старая, ржавая посудина, и плавало на ней с континента на континент барахло, не приносившее почти никакой выручки. Новоявленный «заяц» подозревал, что путешествие может закончиться для него смертельным исходом, но это его не пугало. Он чувствовал себя как никогда одиноким, брошенным на милость черной судьбы, ему казалось, что и в могиле хуже уже не будет. Шестнадцатилетний мальчишка, он словно постарел душой на целый век.

Весь день он не двигался с места, дожидаясь, пока неповоротливое судно отчалит и спокойно выйдет в открытое море. Руки и ноги затекли и настойчиво требовали хоть каких-то действий. Убедившись, что ему ничего не грозит, Жоан решил быстренько обследовать корабль, разузнать, где что находится. Повсюду толпились матросы, распевая вместе со старым граммофоном разухабистые фривольные песенки. Жоан никогда раньше не слышал этих мелодий. Взрывы хохота следовали один за другим, из кают-компании явственно несло алкоголем. Нужно было любой ценой раздобыть съестного. Рояль, потребность почти столь же насущная, был временно заперт в отсеке с прочими несбыточными желаниями, по крайней мере до тех пор, пока не удастся обеспечить себе элементарное физическое выживание.

Справившись с ненадежной дверью камбуза, он произвел ускоренную ревизию шкафов, в которых обнаружились консервы и немного фруктов, и до предела набил карманы. Его мучила совесть оттого, что приходится воровать, но выбора не было. Юноша вернулся в свое вынужденное заточение.

Сырость и крысы не способствовали обретению душевного равновесия, не говоря уже о навязчивой морской болезни. Пустой желудок норовил вывернуться наизнанку. В гнетущей полутьме потянулась бесконечная череда призраков: неуверенность и голод, Соледад в объятиях другого, Ниньо Сулай, пророчащий ему тяжкие испытания, отец, готовящий его побег, Пау Казальс, страдающий на чужбине, оставленные во Франции друзья, страх выдать себя лишним вздохом, будущее без будущего.

Чтобы не помутиться рассудком, он беседовал с тенями, аккуратно считал проходящие дни, как потерпевший кораблекрушение, делил свои скудные припасы на крошечные кусочки и глоточки, унимал трепыхающееся где-то у самого горла сердце, чтобы ненароком не выскочило наружу от волнения. Глубокой ночью выбирался на палубу посмотреть на звезды и глотнуть свежего воздуха. Голод оборачивался лютым зверем, грозил пожрать внутренности. Покончив с фруктами, Жоан пытался открыть похищенные жестянки, но без консервного ножа у него ничего не вышло. Еда под рукой, да попробуй съешь... Раз или два он возвращался на камбуз в надежде приспособить для своих целей какую-нибудь железку, но дверь неизменно оказывалась заперта на ключ.