Музыка любви

Однажды ночью, когда они плыли по Мексиканскому заливу, карибский шторм обрушился на корабль. Драгоценное убежище Жоана с каждой встряской становилось все теснее. Ящики с холодильниками, хоть и привязанные, потихоньку смещались. Укромный уголок превратился в опасное место, где его в любой момент могло пришибить насмерть чем-нибудь тяжелым. Однако как ни боялся безбилетный пассажир, у него сложилось впечатление, что экипаж не особенно озабочен происходящим. На самом-то деле подобные штормы, типичные для здешнего климата, были матросам не в диковинку.

Качка продолжалась два дня, пугая Жоана призраками кораблекрушения и гибели, но затем море успокоилось и выглянуло солнце. Зона риска осталась позади, и ровная линия горизонта не предвещала никаких сюрпризов, кроме приятного, непривычного тепла. В тропиках корабельный трюм прогрелся, а вместе с ним и «заяц», забывшийся наконец блаженным сном после двух бессонных ночей.

Тем временем на капитанский мостик явился недовольный кок и учинил скандал. Из запасов продовольствия, которые у него были скрупулезно учтены, исчезли пять банок консервированного тунца, две — сардин и кое-какие фрукты. Кок, державший продукты под строжайшим надзором, безапелляционно заявил, что на корабле завелся вор. До Картахены им еще плыть три дня, и за этот срок его нужно изловить. Капитана перспектива облавы даже обрадовала — какое-никакое, а развлечение. По всей вероятности, с ними увязался «заяц», с которым можно будет вдоволь наиграться в кошки-мышки. Уж они доходчиво объяснят убогому странничку, чем чреваты такие вот выходки, а ступив на сушу, с «почестями» отошлют его обратно.

Капитан немедленно взял быка за рога: отобрал пару матросов и велел методично прочесать все судно от палубы до трюма, за исключением нескольких кают с американскими пассажирами. К ним экипаж проявлял относительное уважение.

— Иностранцам — все лучшее, пусть чувствуют себя как дома, черт бы их подрал! И да здравствует Колумбия! — орал капитан, раздавая направо и налево команды со своего мостика.

Отсутствие еды, постели и тепла сделало свое дело, и измученный Жоан, завернувшись с головой в краденый плед, впал в глубокое забытье. Ему снилась Соледад. Она смотрела на него и не узнавала. За ее спиной угрожающе маячил счастливый соперник — элегантный красавец, каких Жоан немало повидал в «Карлтоне». Он обнимал ее за плечи, нашептывая галантные глупости. Соледад окинула коленопреклоненного Жоана равнодушным взглядом и прошла мимо, нежно прижимаясь к жениху.

Внезапно чужая рука схватила его и затрясла что есть силы. Когда он наконец разлепил веки, то обнаружил, что в лицо ему светит фонариком жуткого вида чернокожий громила.

— Семь шкур спущу, сучонок, чтоб мне пусто было! Жратву, значит, воруем, да?! Ну погоди, увидит тебя капитан... Натурой за проезд заплатишь.

Жоан съежился в комок под оценивающим взглядом темных глаз с необычайно яркими белками.

— Чего вылупился? Очень я, по-твоему, черный, а? Так и скажешь: эта черная скотина меня трогала... Зато ты у нас ни дать ни взять херувимчик златокудрый! Зайчик-красавчик! Эх, не ждали б меня наверху, узнал бы ты у меня, что такое настоящий негр. Богом клянусь. — Он перекрестился и поцеловал кончики пальцев.

Послышались шаги.

— Гляди-ка, какой ангелочек тут прячется! Только крылышек не хватает... чтоб взлететь.

— Руки прочь от него, сволочь! Мой блондинчик. Или давай разыграем. — Негр достал монетку. — Орел или решка?

— Прошу вас... — выдавил из себя Жоан.

— Ишь, а он ведь и не гринго вовсе! А я уж настроился на лакомый кусочек...

— Простите, ради бога, что я без разрешения пробрался на ваш корабль. Не делайте мне ничего, пожалуйста... — умолял насмерть перепуганный Жоан.

— Выговор, поди ж ты, этакий благородный, — состроил жеманную гримасу темнокожий.

— Слушай, Черный, — поспешно перебил второй матрос. — Давай-ка лучше его к капитану сведем. А то учиним над ним чего-нибудь, а с нас потом и спросят — да за решетку!

— Ладно, ладно, цыпа. Смотри в штаны не наложи. — Негр схватил Жоана за руку и рывком поднял на ноги, добавив: — Прибереги дыхание, зайчик. Все, что хочешь сказать, скажешь главному.

Сегодня вечером хозяева поместья в Чапинеро давали ужин. На длинной белоснежной скатерти сверкали хрустальные бокалы и серебряные приборы. Бенхамин Урданета пригласил недавно назначенного посла Колумбии в Соединенных Штатах с женой и сыном, который заканчивал гимназию и готовился к поступлению в Гарвард, на юридический факультет. Мальчик Урданете очень нравился. Сразу видно — из приличной семьи, много лет занимающей почетное место на политическом Олимпе. Воплощение изысканности и достоинства. Каждое его замечание было весомым и метким. Быстрый ум дополняли начитанность и широкий кругозор. В восемнадцать лет юноша уже подавал надежды как будущий лидер и незаурядный оратор. Легко и непринужденно он сыпал цитатами великих, искусно смешивая жанры: от Ницше и Рембо к Тагору и Гёте через Уитмена и Авраама Линкольна. «Прекрасная партия для дочери, стоящей на пороге пятнадцатилетия», — размышлял Бенхамин, наблюдая за гостями и тешась радужными планами. Они составят отличную пару. Пять лет за границей — как раз достаточно времени, чтобы юноша возмужал, а дочка закончила образование. И, возможно, когда он вернется, торжественная помолвка — как была у самого Бенхамина с женой — поможет им узнать друг друга ближе. А там наступит и черед свадьбы на высшем уровне, в соборе Примада-де-Богота — почему бы и нет? Громкий звук отрыжки мгновенно вернул его с небес на землю.

Кто мог позволить себе подобную непристойность?!

За столом воцарилось ледяное молчание.

Его дочь вела себя так, будто в жизни не слыхала о приличных манерах. Она хлебала суп, как последняя деревенщина, наклонившись над тарелкой и издавая невыносимое хлюпанье. С каждой ложки несколько капель брызгали ей на платье. Гости многозначительно переглянулись и с брезгливыми лицами отложили приборы. Бенхамин схватил дочь за руку, выдернул из-за стола и на глазах у всех отвесил ей звонкую оплеуху. Посол с женой и сыном немедленно встали и направились к выходу, не желая и дальше наблюдать семейную сцену. За ними, сгорая от стыда и рассыпаясь в извинениях, бросилась Соледад Мальярино.

Соледад-младшая в слезах побежала в свою комнату и успела захлопнуть дверь перед носом почти догнавшей ее Пубенсы. Ключ дважды повернулся в замке. И никто ее отсюда не вытащит, ее добровольное заточение — навсегда. Если они хотят найти ей жениха, не спрашивая ее согласия, это дорого им обойдется.

— Соледад, открой сейчас же! — Разъяренный отец колотил в дверь.

— Лучше сдохнуть, — ответил упрямый голос дочери с другой стороны.

— По-хорошему говорю. Открывай сию секунду.

Подошедшая супруга пыталась утихомирить Бенхамина, но он только отмахнулся.

— Бесстыжая девчонка! Ты нас всех выставила на посмешище!

— Я тебя ненавижу.

— Не смей разговаривать с отцом в таком тоне. — Голос Бенхамина был страшен.

— Ты мне не отец больше. Мой отец мертв, слышишь?! — надрывно закричала Соледад. — Мертв!

— Не вынуждай меня на крайние меры, не то я тебя...

— Что ты меня? А? На что ты еще способен, дон Бенхамин Всемогущий?

Наконец Соледад Мальярино не выдержала и решительно вмешалась.

В течение пяти дней Соледад Урданета упорно сидела в своем убежище. Она забаррикадировала дверь комодом, креслами и всем, что хоть как-то годилось для этой цели, чтобы родственники не могли войти, даже если сломают замок. Но ничего не происходило. Бенхамин, насильно успокоенный женой, решил сбавить обороты, опасаясь окончательно потерять любовь дочери. Когда его болезненные приступы ярости сходили на нет, на смену им приходили опустошенность и бессилие. Посоветовавшись со знакомым психиатром, супруги договорились дать девочке время прийти в себя — судя по всему, она унаследовала бешеный темперамент отца. Рано или поздно все вернется на круги своя, хотя бы потому, что все устанут от этого абсурда. Бенхамин велел посадить бунтарку на хлеб и воду, но жена за его спиной поручила Висенте оставлять снаружи на подоконнике кульки с едой: галеты, суп, десерты, молоко. Сначала девочка к ним не притрагивалась, но со временем стала принимать передачи.

Пубенса, в свою очередь, подсовывала ей под дверь записочки, в которых рассказывала обо всем, что творилось в доме, но Соледад даже не давала себе труда их разворачивать: слишком сильна была обида на кузину, которая подвела ее в самом главном — лишила своей поддержки в борьбе за любовь.

На капитанском мостике Жоан Дольгут объяснялся с верховным командованием. Юноша решил честно рассказать свою историю в надежде вымолить прощение, но капитан, картахенец сомнительной репутации, давным-давно утративший способность к состраданию, мало чем отличался от железобетонной стены. Морской волк жил одним днем, не упускал случая подзаработать на провозе контрабанды во время заграничных рейсов и лично устанавливал законы на своем судне. Сам он нарушал эти законы как вздумается, но горе было тому, кто осмеливался последовать его примеру. Злосчастный нарушитель автоматически становился крысой, ничтожеством, негодяем, заслуживающим самого сурового наказания. Кроме того, подобные инциденты с «зайцами» высоко ценились, так как помогали отвлечь внимание властей. Вместо взяток за молчание капитан мог снабдить портовую полицию свеженькой жертвой, утолив таким образом их жажду самоутверждения без ущерба для своего кошелька.

В вечерних сумерках на горизонте показались изящные очертания Картахены. Крепостная стена пятнадцати километров длиной в золотом сиянии заходящего солнца, а за нею россыпь церковных куполов и древних монастырей — ни дать ни взять южноамериканская Венеция. Корабль уже подходил к берегу, а Жоан так и не смог убедить капитана в своей невиновности. Заметив, что земля приближается, тот наконец прикрикнул:

— Хватит! Пусть правосудие тобой занимается. Посмотрим, осудят тебя за воровство или за незаконное проникновение на корабль. И скажи спасибо, что я тебя не отдал вот этим. — Он указал на негра и матроса, доставивших Жоана из трюма. — Вот уж было бы наказание так наказание, ха!

— Еще не поздно, хозяин, — похотливо осклабился темнокожий.

— Брысь отсюда, негодники, — беззлобно рыкнул капитан на обоих. — А ты сиди тише воды, пока не позову. — И ушел за рацией, чтобы сообщить в порт о поимке особо зловредного безбилетника: пусть предупредят местные власти.

Онемевшего от страха Жоана спустили с корабля в наручниках. От шума и криков на причале голова шла кругом, рубашка липла к взмокшей спине, стыд сжигал заживо. Вот он прибыл в Колумбию, и никто и ничто не поможет ему добраться до Боготы. Эти люди вокруг говорят на его языке, но как же трудно их понимать! У них такое странное произношение, они тараторят со страшной скоростью да еще употребляют слова, каких он в жизни не слыхал.

Он так и стоял со скованными руками, пока капитан живописал сержанту полиции его неслыханные прегрешения, изображая своего «зайца» матерым преступником. Наконец сержант и двое его подчиненных затолкали арестанта в старую патрульную машину.

Один из полицейских сжалился над беззащитным парнишкой и попробовал завязать разговор:

— Ты откуда?

— Из Барселоны...

— Ух ты! А где это?

— В Каталонии...

— Что еще за Каталония?..

— Страна такая. В Испании.

— А, другое дело! Ура! Да здравствуют Испания!

Жоан воспользовался моментом, чтобы заявить о своей невиновности.

— Я ничего не сделал, клянусь. Все, что сказал капитан, — сплошная ложь. Я только пробрался на его корабль... тайком. Денег на билет не было.

— Это ты расскажешь тому, кто будет тебя допрашивать. Я только выполняю приказ, малыш.

Ночь Жоан провел в убогой камере, пропахшей мочой и плесенью, а наутро его вызвали на допрос. Выслушав его историю, полицейские решили поскорее от него избавиться: что взять с иностранца, совершившего незначительную кражу в открытом море, вне их юрисдикции? Было решено депортировать его с первым же кораблем, идущим в Марсель, — ближайший порт к тому месту, откуда он начал свое путешествие.

Уяснив свое положение, Жоан пришел к выводу, что надо бежать. Не для того он так долго странствовал, чтобы снова очутиться на корабле, так и не повидав Соледад, не узнав о ее чувствах. Пять суток он терзался горькими мыслями: наконец-то он, умирая от любви, достиг родины Соледад, но как теперь с ней встретиться?

Изнывая от адской жары, он подружился с тараканами и с соседом-заключенным, но убедить тюремщиков, что ему необходимо остаться в стране, не сумел. Сознание собственной беспомощности подрывало его дух. Все его жалкие пожитки остались в трюме «Ла Эроики», при нем был только пропускной документ, раздобытый некогда отцом, серая тетрадка да три доллара в кармане. Ими он пытался подкупить охранника, но добился только того, что деньги одним махом перекочевали из его руки в карман униформы.

— Далеко отсюда до Боготы? — спросил Жоан соседа.

— Прибежище расфранченных болванов... и холод собачий. Чего ты там забыл?

— Женщину.

— Так девки и здесь недурны — горячие... Особенно негритянки, от них грехом за версту несет... ну, сам понимаешь.

Жоан ничегошеньки не понимал.

Когда ранним утром за ним явились двое патрульных, они обнаружили узника на полу, смертельно бледного и дрожащего, во власти бреда и галлюцинаций надрывно зовущего отца. Учитывая его плачевное состояние, им ничего не оставалось, кроме как везти его в больницу. Признаки дизентерии и обезвоживания организма были налицо.

Его насильно подняли и почти волоком дотащили до помятого полицейского фургончика, служившего на старости лет своего рода «скорой помощью» для арестантов. Кузов был отделен от водительской кабины толстой решеткой, за которой больной ехал как животное для зоопарка. Жоана, не стоящего на ногах, конвоиры бросили на пол в кузове наедине с его горячкой, а сами сели вперед.

В сильнейшем раздражении они пересекали бедные пригороды, вдыхая затхлые морские испарения, особенно удушливые под палящим солнцем. Машина обгоняла осликов и конные экипажи, с трудом протиснулась — не без помощи визгливой сирены — через оживленный кондитерский рынок. Здесь им преградила путь импровизированная демонстрация пишущей братии, вытесненной кондитерами с насиженных мест, однако при виде полицейского фургона толпа моментально рассеялась. Наконец, обгоняя битком набитые автобусы, они добрались до госпиталя Санта-Клара, где тюремных пациентов ожидала зловонная и обшарпанная реанимационная палата.

Полицейские кое-как припарковали фургон, заглянули в кузов, убедились, что больной едва жив, и отправились искать санитаров с носилками — или хоть кого-нибудь, на чье попечение передать мальчишку. Но им попалась только невозмутимая регистраторша, занятая по уши: она красила ногти.

Пока его конвой сражался с больничной бюрократией, Жоан поспешил воскреснуть. Свою болезнь он разыграл, что было совсем нетрудно: голод и нервное истощение положительно сказались на его актерских способностях. Но, хотя он и вправду чувствовал себя прескверно, до потери сознания и галлюцинаций ему было еще далеко. Просто он решил сбежать во что бы то ни стало и не придумал ничего лучше, чем прикинуться больным. Это оказалось легче легкого. Еще с вечера он начал стонать и биться в судорогах и не прекращал концерт всю ночь, так что утром пришедшие застали весьма печальную картину.

Через приоткрытую дверцу кузова Жоан тихо выскользнул наружу, огляделся и, убедившись, что вокруг никого нет, что есть мочи задал стрекача. В равнодушной ко всему городской суете его скоро и след простыл. Он петлял по улицам несколько часов, пока не затерялся в каком-то нищем квартале. Приткнуться здесь было совершенно некуда, но одно Жоан знал точно: он не вернется в Европу, пока не увидит своими глазами, правду ли сказал ему Ниньо Сулай.

Смешавшись с толпой нищих, он наконец-то смог рассмотреть, пусть и издалека, огромную крепость, стоящую здесь четыре столетия и до сих пор не разъеденную морем, — форт Сан-Фелипе-де-Барахас. Величественная цитадель не походила ни на что, виденное им в прежней жизни.

Юноша отвел душу, сидя на берегу, глядя на море и слушая шум прибоя. Не обращая внимания на косые взгляды прохожих, он провел свой старый ритуал усмирения волн — и волны покорились. Он долго не уходил, наблюдая несколько отчужденно, словно со стороны, за собственными метаниями между отчаянием и желанием поесть — голод, похоже, стал его единственным верным спутником в этом путешествии.

Теперь ему в кои-то веки важно было подольше оставаться на одном месте, чтобы дать время своим преследователям: пусть махнут на него рукой, решив, что он потерян навсегда. В закоулках этого города черт ногу сломит, и ежели кому вздумается прятаться, то самые опытные сыщики нипочем его не найдут. Царящий вокруг хаос идеально соответствовал целям Жоана.

Поздним вечером, понадеявшись, что полиция уже сбилась с ног и закрыла его дело, он побрел по узким переулочкам меж глухих заборов, чтобы как-то определить свое местонахождение. Выглядел он весьма и весьма жалко, и участь бесприютного бродяги неотвратимо маячила на горизонте.

Для начала он искупался в море и выстирал одежду, которая благодаря немилосердной жаре высохла прямо на теле меньше чем за час. Обоняние помимо воли вывело его за пределы крепостных стен. Большая таверна под открытым небом источала умопомрачительные запахи горячей пищи. Жоан вспомнил свои навыки официанта, которые в этом грошовом заведении пригодились бы как корове седло. Но какой-то добрый самаритянин пожертвовал ему остатки окуня в кокосовом молоке, и он с жадностью проглотил подачку. Потом сотрапезник указал ему дорогу обратно в город.

Ничего другого не оставалось — нужно было вернуться в приличные районы и попробовать заночевать под каким-нибудь фонарем, чтобы хоть часок поспать спокойно. Здесь было опасно. С момента побега Жоан околачивался по самым запущенным трущобам — пора было выбираться на улицы посветлее и почище, чтобы не рисковать столкнуться с безжалостными типами вроде тех, что встретились Жоану в его злополучном плавании.

Он шел и шел под покровом ночи и вселенского одиночества, вслушиваясь в рокот волн, пока в темноте не проступил остроконечный силуэт Часовой башни. За стеной спал город. Жоан тенью скользнул в ворота, решив заночевать под притихшими сводами кондитерского рынка, на который он как раз вышел. И тут же наткнулся на кучу тряпья, явно служившую ложем какому-то бездомному.

Из темноты вынырнула рахитичная тень, представилась поэтом и предложила гостю закурить. Жоан вежливо отказался, и обрадованный собеседник провел его в лучший уголок посреди улицы Сантос-де-Пьедра вблизи собора. Там, на крыльце старого особняка, под звездным небом юный Дольгут провел свою первую ночь на свободе. Поэт нацарапал ему на клочке бумаге адрес места, где он декламирует свои рапсодии, которые, правда, никто не слушает. Туда новоиспеченный бродяга и отправился на следующее утро. Это оказалось нечто вроде постоялого двора, сохранившего дух минувшей эпохи. Завидев пианино у входа, Жоан так растрогался, будто нежданно встретил старого друга. Сердце хозяйки он завоевал без труда, а с ним и новое место работы. За несколько песо он вечер за вечером аккомпанировал нищему поэту, полубезумному отпрыску влиятельной аристократической семьи. Постепенно Жоан осознавал, что этот город живет памятью о прошлом, умершими реликвиями и мечтами, и даже начал подозревать, что не зря именно сюда его забросила судьба. Сама земля здесь источала вездесущую магию, напрочь отбивающую ощущение действительности. Соледад воплощала в себе квинтэссенцию, глубинную суть этих чар, оттого он и полюбил ее так беззаветно.

Накопив нужную сумму, Жоан изучил по потрепанной географической карте маршрут, который ему предстояло одолеть, чтобы найти возлюбленную. На грузовичке-развалюшке, скорчившись среди тюков с удобрениями, банановых гроздей и кудахчущих кур, он отправился в Барранкилью и через двенадцать часов немилосердной тряски, набив себе синяков и шишек на несколько лет вперед, добрался до порта. Река Магдалена степенно несла свои коричневые воды, пряча в глубине дремлющих кайманов. Теперь вопреки советам поэта — до сих пор они ехали вместе — он снова остался один и без крыши над головой. Ему предстояло купить билет на первое же судно, идущее в Пуэрто-Сальгар, а оттуда сесть на поезд в Боготу. Адрес Соледад он давно затвердил наизусть.

Дорога должна была занять пять дней, но из-за засухи путешествие затянулось. Целую неделю пароход проторчал на песчаной отмели, и Жоан Дольгут на собственном опыте убедился, как губительны для здоровья ядовитые испарения от трупов речных обитателей, а для ума — тишина и бездействие. К счастью, на палубе у него завязался разговор с молодым жизнерадостным студентом, который охотно поведал новому знакомому, что того ждет впереди. Богота, объяснил он, это южно-американские Афины, город, священный для каждого колумбийца, средоточие высшей мудрости. Тому, кто хочет чего-то в жизни добиться, туда прямая дорога. Одеждой и манерами студент напоминал начинающего писателя. Молодые люди сразу поладили и вскоре принялись скрашивать мертвые часы разнообразными творческими импровизациями. В кают-компании стояло пианино, что позволило Жоану на славу развлечь скучающих пассажиров. Его сонаты и печальные болеро пришлись по сердцу слушателям, и все, от жеманных вертопрахов до робких тихонь, кружились в танце под рыдающие мелодии. Затем, чтобы внести ноту повеселее, он стал играть кубинские песни, которым научился у Ниньо Сулая. И вынужденная задержка парохода превратилась в сплошной праздник.

По прибытии в Пуэрто-Сальгар Жоана снова охватил страх. Ужас перед неизвестным отзывался судорогами в желудке. Несмотря на полученные чаевые, его кошелек был не намного тяжелее, чем в тот день, когда он пробирался на борт «Ла Эроики».

Пассажиры, переодевшись, сходили на берег в застегнутых доверху темных пальто и фетровых шляпах, как те чопорные лондонцы, которых Жоан иногда видел зимой в Каннах. Только он сам остался, как был, в своем белом костюме «для особых случаев». Студент оторвал его от горьких размышлений:

— Переодеваться не собираешься? — Он удивленно кивнул на костюм.

— Не во что.

— В Боготе околеешь от холода. Держи. — Он протянул широкий шарф. — Это все, что я могу тебе отдать.

Жоан благодарно обернул теплую ткань вокруг шеи.

— И куда ты теперь? — продолжал расспросы приятель.

— Куда сердце поведет. Искать потерянную любовь.

— Она тебя ждет?

— Не уверен, что она вообще помнит о моем существовании. Вот и посмотрим... живой я еще или ходячий покойник.

Пока поезд карабкался по горным склонам, Жоан во всех подробностях рассказал новому другу о своих злоключениях и переживаниях. За окном пробегали унылые деревни в клубах белого тумана, обещающего зимний холод. Когда глазам открылся невероятный зеленый ковер саванны, история как раз подошла к концу, и Жоан сразу же узнал пейзаж, который так живо описывала ему Соледад. Прекрасную долину венчали белоснежные кипы облаков в лазурном воздухе. Богота оказалась воистину поднебесным городом, ибо на такую высоту ему еще не доводилось забираться даже в самых смелых мечтах.

На станции в лицо ему ударил ледяной ветер. Юноша уныло наблюдал, как расходятся пассажиры. Некоторые на прощание обнимались с попутчиками, и от этого на душе у него становилось еще тоскливей. Студента кто-то встречал на платформе, судя по всему — родственник. Новый друг простился с Жоаном, демонстрируя столичные манеры (которые сам не так давно изучил), а напоследок, уже таща прочь по перрону свой тяжелый чемодан, обернулся и крикнул:

— Если не знаешь, куда податься, иди в Лас-Крусес! Там, говорят, за пять сентаво можно получить постель. Жаль, не могу пригласить тебя к себе — сам живу в общежитии.

Но это Жоана не волновало. Не для того он пересек океан, чтобы заваливаться в постель. Адрес он помнил наизусть и спросил у какого-то щеголя, которому уличный чистильщик обуви драил ботинки, как добраться до места, называемого Чапинеро. Сердце его бешено колотилось, дышать становилось труднее, сомнения и неизвестность раздирали душу. Он все никак не мог поверить, что ступает по земле Боготы и скоро увидит Соледад.

Вдруг, ни с того ни с сего, город оделся в траур. Свинцовые грозовые тучи затянули небо. Прохожие в унисон, словно в привычном, слаженном танце, открыли зонтики, готовясь к одновременной атаке дождя и тумана. Улицу вмиг наводнили красные такси, к которым наперегонки ринулись пешеходы. Только нищие, застыв, как изваяния, бесстрастно взирали на всеобщую суматоху. Жоан успел продрогнуть до костей, пока добирался до трамвайной остановки.

Заплатив два сентаво за билет и уточнив дорогу у кондуктора, он смешался с пассажирами. Их косые взгляды красноречиво подтверждали вопиющую неуместность его летнего костюма. За окном куда-то торопились клерки, шумели продавцы лотерейных билетов, сигналили неповоротливые грузовики в плотном потоке транспорта — но Жоан, погруженный в свои размышления, ничего этого не видел. Очнулся он, только когда центр города остался позади и кондуктор сообщил ему, что они уже в Чапинеро.

Утопающие в зелени дома окружали высокие заборы, из-за которых доносился лай породистых собак. Жоан долго бродил среди изящных особняков, пока не отыскал нужный номер. Перед ярко-синим фасадом он остановился, потрясенно взирая на архитектурное великолепие... нет, не дома, настоящего дворца. Галерея дорических колонн, опоясывающая здание, напоминала о квартале Манга, который он успел осмотреть, гуляя по Картахене. Начищенная до блеска бронзовая табличка над парадным входом гласила: Moulin de Reves— «Мельница грез».

За кованой решеткой на целый квартал раскинулся пышный сад. Буйно цвели розы, наполняя воздух сладким ароматом. За ними, в глубине, возвышалась увитая плющом синяя ветряная мельница. Неподвижные лопасти настороженно застыли в безветренном воздухе.

Жоан осторожно заглянул между прутьями решетки, представляя себе, как Соледад в одиночестве сидит на качелях среди розовых кустов, бродит по галерее, заходит через вот эту самую дверь...

Дверь внезапно открылась. Две женщины в фартуках и наколках вышли на улицу — явно без всякого дела, просто подышать воздухом. Жоан напряг зрение, пытаясь разглядеть внутреннее убранство дома, отчаянно надеясь, что судьба подарит ему возможность хоть мельком увидеть Соледад. Но ее нигде не было. Он упрямо не сходил с места, пока его не спугнул шум мотора. К дому подъехал «кадиллак», на заднем сиденье которого возвращался с фабрики Бенхамин Урданета. Дворецкий почтительно распахнул двери, а Жоан, узнав хозяина дома, отчаянно застыдился своего потрепанного костюма и поспешил скрыться, чтобы, не дай бог, отец Соледад не застиг его в столь непотребном виде. Их взгляды чуть было не пересеклись. Жоан перешел улицу и, как нищий, выпрашивающий крохи любви, уселся на тротуар. Дом казался таким реальным и близким — стучись да заходи, но то была опасная иллюзия.

За стеной дождя медленно умирал день. Багровые лучи заходящего солнца холодным пожаром охватывали горы и заколдованный дворец печальной принцессы — дворец, откуда не доносится ни пения птиц, ни девичьего смеха.

Когда на город опустилась ночь, в окнах дома вспыхнул свет и за занавесками замелькали тени. По их движениям Жоан пытался угадать, чем занимается вечерами семейство Урданета. Уж не почудилась ли ему тоненькая тень Соледад? Нет. Не почудилась. Это действительно была она. Конечно, она, и никто другой. Золотистый нимб окружал ее, словно богиню — она и была богиней, его богиней.

А если все, что говорил Ниньо Сулай, — ложь? Если она его все еще любит? Быть может, плюнуть на все и закричать что есть мочи, чтобы она знала: он здесь, рядом, умирает от любви и ревности? «Только бы посмотрела, господи! Посмотри на меня, Соледад! Я здесь, — мысленно умолял Жоан. — Я пришел за тобой, уедем вместе! Я приехал на край света, потому что не могу жить без тебя». Но Соледад не только не посмотрела в его сторону, она плотно задернула шторы и исчезла в темноте.

Он должен найти способ поговорить с ней. Ему требовалось хорошенько пораскинуть умом, но он не мог сосредоточиться. Все его страхи вырвались наружу и понесли как взбесившиеся кони. Ему нужен рояль, чтобы позвать ее с помощью музыки, прикоснуться к ней невесомой лаской аккордов. Он стоит совсем рядом со своей воздушной феей, лицом к лицу со своей невозможной мечтой... и ледяным дыханием ночи.

Сердце Соледад встрепенулось, забилось быстрее, послало странную холодную дрожь по всему телу, с головы до ног. Сегодня вечером, задернув поплотнее шторы в спальне, она удалилась в ванную со своей святыней — фотографией Жоана, дабы снова утопить ее в слезах и поцелуях. Этот ритуал она благоговейно совершала каждую ночь и не собиралась изменять ему до конца своих дней. Но почему сегодня она как-то особенно остро чувствует близость любимого? Прижав снимок к губам, она вспоминала его поцелуи, пока, как обычно, не подступили рыдания. Кровоточащая рана не затягивалась. Что же с ней такое? Почему ей так холодно? Она настойчиво вглядывалась в запечатленный образ, но фотография почти стерлась под ежедневным дождем слез, и единственное наглядное свидетельство существования Жоана грозило вот-вот исчезнуть совсем. Проволочное колечко, скрепившее их обет, неумолимо ржавело у нее на пальце, а на снимке от влюбленной пары остались только две пары обуви. Соледад покинула Канны десять месяцев назад и аккуратно каждую неделю вручала Висенте очередное письмо, но ответа не получила до сих пор. Жоан безраздельно владел ее душой, но лицо его расплывалось и таяло. Она отчаянно напрягала память, но теряла его. Ей уже начинало казаться, что все это ее собственная выдумка, и только сердце упрямо твердило: было, было, было на самом деле.

Сегодня дождь стучал в окна как-то иначе, словно далекий незабвенный пианист снова играл для нее Tristesse. Соледад ясно слышала, как плавно капли скользят по стеклу. Все чувства кричали, что Жоан как никогда близко... и еще более недостижим, чем прежде. Девушка отказалась от ужина, и сон к ней не шел. Всю ночь она не сомкнула глаз, терзаясь смутной тревогой и непонятным предчувствием беды.

В тот же вечер, едва стемнело, Пубенса из другого окна заметила странного бродягу возле дома и сообщила о нем служанкам, но те, осмотревшись, никого поблизости не увидели и не придали значения ее словам. Несколько позже ей удалось разглядеть его внимательнее, и она не поверила своим глазам: светловолосый юноша в поношенном костюме, устало сидящий на тротуаре напротив, был не кто иной, как Жоан Дольгут. Девушка схватила театральный бинокль и... убедилась, что не ошиблась. И тут же пришла в ужас. Что это — призрак? Как он сюда добрался? Неужели он не воспринял отсутствие писем от кузины как знак ее равнодушия? Разве он не понимает, что, если дядя Бенхамин узнает о его приезде... страшно подумать. Она молилась, чтобы никто его не увидел, и одновременно прикидывала, как бы ему помочь. Надо убедить его уйти. Отношения в семье и так висят на волоске, а с его появлением все окончательно рухнет. Пубенса боялась за кузину, да и за себя тоже. Угроза монастыря дамокловым мечом висела над головами обеих. Всю ночь она несла добровольную вахту, наблюдая за окрестностями дома, но Жоан куда-то ушел и не возвращался.

От сидения на одном месте у него все затекло, и он решил прогуляться по кварталу. По дороге ему встретилась женщина в красном платье, представившаяся Маргаритой. Она поделилась с ним своим ужином — местные богачи щедро подкармливали юродивую, — и, сидя у кое-как разведенного костра на небольшом пустыре, они разговорились.

— Значит, ты жених девочки из синего дома? Ну-ну, добро пожаловать в компанию сумасбродов.

— Ты мне не веришь?

— Конечно, верю. Маргарита всему верит. Просто говорю тебе, что, если влюбляешься в кого не следует, рано или поздно сходишь с ума.

— Ты знаешь Соледад?

— Соледад? Ты спрашиваешь, знакомо ли мне одиночество[20]? Оно повсюду. Этот квартал. Ночь. Луна. Голод. Повсюду. Да, мы близко знакомы...

Жоану хотелось продолжить беседу, чтобы скоротать долгие ночные часы.

— Я познакомился с ней далеко отсюда, в Каннах.

— Если ты имеешь в виду ту, о ком я думаю, можешь забыть о ней. Она обручена.

— Ей же всего четырнадцать...

— И что с того? Бывает, что люди еще до рождения кому-то обещаны. А если слишком пристально смотреть на солнце, оно выжжет тебе глаза. Хочешь совет? Прекрати слепо следовать своим желаниям. Иначе хлопот не оберешься.

— А если я не могу?

— Тогда готовься ко встрече с ужасом невозможного. Будет очень больно. Всю жизнь будешь зализывать раны, выть на луну, разумом уходить — телом оставаться, смотреть, не видя, коротать дни узником среди теней. А ты как думал? Я сама, — Маргарита наградила его пронзительным взглядом, — прежде чем сойти с ума, была влюблена. Тогда и научилась ночи напролет довольствоваться вздохами, ловя руками пустоту. Полюбила я кого не следует, вот и начало меня точить безумие, пока не поглотило целиком. Теперь я счастлива. Убедилась, что в этом разбитом на сословия мире помешательство — лучший способ оставаться в своем уме. Послушай меня: научись принимать себя таким, какой ты есть. Не смешивай желание и действие.

Жоану нечего было на это сказать. Он не мог понять, что эта женщина — которая тем временем вдруг принялась выкрикивать лозунги против консервативной партии, — пыталась до него донести. Он любит Соледад и готов отдать за нее жизнь, вот и все.

Дождь кончился. Закат окутывал улицы золотисто-оранжевой дымкой. Жоан, сломленный холодом и усталостью, спал, свернувшись калачиком, под хлопковым деревом неподалеку от дома Урданета. Как ни старался он накануне побороть сонливость, утомительное путешествие дало о себе знать. Порыв холодного ветра разбудил его.

Открыв глаза, он чуть не завыл от злости на себя. В каких-то пятидесяти метрах от него Соледад садилась в трамвай. Ее провожала женщина в фартуке, напутствовавшая девочку ласковыми словами. Она уезжает, а он так и не повидался с нею! В отчаянии Жоан со всех ног бросился вдогонку трамваю. По пути ему встретился такой же чудак, бегущий за другим трамваем. Это был дурачок Антонин, обожающий свою сестру и провожающий ее в школу таким образом каждое утро, следя, чтобы ни один мальчик не приблизился к ней в вагоне. И домой он возвращался тоже бегом. Над этой его странностью потешался весь город — или, по крайней мере, те, кто рано вставал.

Пробежав несколько кварталов, пока трамвай, уносящий Соледад, не скрылся из виду окончательно, Жоан отправился обратно к усадьбе. Ему пришла в голову интересная мысль. А что, если представиться по всем правилам и спросить Пубенсу? В конце концов, она, как никто другой, помогала им раньше.

Но у дверей дома решимость покинула его. Как же он потребует встречи с благородной девицей — в таком-то виде? От холода у него зуб на зуб не попадал, от сознания собственной беспомощности горели щеки.

А внутри дворецкий уже успел подробно доложить Бенхамину Урданете о странном незнакомце в белом, который, похоже, со вчерашнего вечера следит за домом. Тот, с биноклем в руке, изучил бродягу с головы до ног и испытал глубочайшее потрясение, узнав в нем нищего официантишку из «Карлтона».

— Черт подери! — только и сказал он. Затем, не тратя время на объяснения, строго-настрого велел прислуге держать язык за зубами и ни словом не поминать о происходящем при его жене, дочери и племяннице.

В зловещем молчании глава семьи отбыл на фабрику, намереваясь действовать без промедления. Когда автомобиль свернул за угол, он увидел притаившегося за деревом мальчишку. Исподтишка сверля его взглядом, Урданета мысленно приговаривал: «Эту поездочку ты у меня надолго запомнишь!»

Едва ступив в свой кабинет, он пустил в ход весь богатый арсенал своих связей, чтобы связаться с начальником иммиграционной службы.

— Видите ли, у меня очаровательная дочь, — приступил он к делу после обмена церемонными приветствиями. — И вокруг моего дома шныряет паршивая крыса, приехавшая чуть ли не с другого конца света, из этих, знаете, безденежных нахалов, которые порой увиваются за барышнями из приличных семей в надежде сорвать куш покрупнее.

— И не говорите, доктор Урданета! У меня пять дочерей, одна другой краше. Приходится день и ночь рассыпать вокруг них крысиный яд, чтобы отпугнуть, как вы изволили выразиться, крыс.

— Я прошу вас принять меры как можно быстрее. Любой предлог сгодится, лишь бы этот негодяй оказался подальше от моей дочери. Да припугните его хорошенько, чтобы духу его здесь больше не было. Пусть убирается откуда приехал.

— Не беспокойтесь, доктор Урданета.

— Если вы окажете мне эту небольшую услугу, признательность моя, сами понимаете, будет безгранична.

В телефонной трубке послышался довольный смешок, и собеседники любезно распрощались. Начальник иммиграционной службы записал все данные и обещал устранить проблему в кратчайший срок.

Тем временем Соледад сидела на уроке в колледже Святого Сердца и никак не могла сосредоточиться. Все ее чувства обострились до предела. Не находя причины своему беспокойству, она не слушала учителя и витала мыслями где-то далеко. Монахини то и дело призывали ее к порядку, но тщетно. Алгебра, геометрия, история, большая перемена и час молитвы прошли как в тумане. Рассеянно села она в трамвай, чтобы вернуться домой к обеду, и вдруг недоброе предчувствие усилилось. По мере приближения к цели девушке становилось все хуже: ее бил озноб, холодный пот выступил на лбу, словно она внезапно заболела. Ее охватило страстное желание поскорее добраться до дома. Над трамваем начало собираться темное облако, грозящее страшным градом. Весь остаток пути черная тень дурным знамением сопровождала трамвай.

Сойдя на своей остановке, на перекрестке, Соледад успела издали увидеть патрульную машину возле дома и — со спины — человека в белом, на которого двое полицейских надели наручники. Пинками и окриками они загоняли его в фургончик. Соледад ощутила укол в сердце — почему-то ей стало до боли жаль несчастного бродягу. Машина уехала, оглушая прохожих воем сирены.

Изнутри Жоан Дольгут сквозь слезы смотрел в последний раз на своего ангела. В темно-синей школьной униформе, в траурной тени неумолимо преследующей ее грозовой тучи, она с растерянным видом шла по тротуару легкой походкой, навсегда запечатленной в его памяти. Волны черного шелка, источающие аромат роз, который до сих пор снился ему по ночам, обрамляли бледное лицо. Ореол чистоты, почти святости, придавал ей сходство с печальной мадонной. Она приближалась к тому месту, откуда он удалялся, и его плач перешел в судорожные рыдания.

Неделя шла за неделей, а Аврора все никак не могла прийти в себя после произошедшего в Каннах. Она упорно не отвечала на звонки Андреу, надеясь и в то же время отчаянно боясь, что он перестанет звонить. Эта любовь пугала ее.

В ту похожую на сон ночь в отеле «Карлтон» она обнаружила, что так недолго и вовсе себя потерять — поддаться соблазну, утратить волю, сдаться на милость эмоций... Эти-то эмоции и ввергали ее в панику, так как никогда прежде она не испытывала подобного и, следовательно, понятия не имела, как с этим справляться. Поэтому на рассвете она ушла на цыпочках, шарахаясь от собственной тени, не разбудив его и не оставив записки. Вскочила в первый же автобус, чтобы поскорее вернуться в Барселону, в свою серую и скучную, зато такую безопасную повседневность.

Как ни трудно ей стало сосредоточиваться, Аврора продолжала аккуратно посещать занятия с Борхой, ни сном ни духом не подозревая о его родственных связях с Андреу. Мальчик был само очарование, и она потихоньку начала к нему привязываться. Ей хотелось сделать из него настоящего пианиста. Он старался изо всех сил, и потому она имела все основания верить в успех. У него даже прорезались способности к композиции. Ей оставалось только подтолкнуть его, придать немного умеренности в себе. Вообще-то это задача родителей, но Аврора с удовольствием взяла ее на себя.

Встреч с Ульядой в Борне, и прежде не слишком частых, она теперь избегала как чумы, боясь, как бы инспектор своим чутьем ищейки не уловил ее изменившегося отношения к Андреу. К человеку, которого они столько раз возмущенно критиковали в два голоса. Она не представляла, как станет объяснять свои чувства постороннему, пусть и проявившему себя бескорыстным, преданным другом. Да и трудно признаться в чем-то, чего сама до конца не понимаешь. Поэтому, хотя ей и нравилось навещать дом старого Дольгута и играть на его необыкновенном рояле, она решила на время исчезнуть, по крайней мере до тех пор, пока в голове не прояснится.

Отношения с мужем — если это вообще можно назвать отношениями, — как обычно, ограничивались оставленным в духовке обедом и семейным ужином в десять вечера под беспечную болтовню дочери, которую оба пропускали мимо ушей.

После возвращения Аврору не отпускала бессонница. Андреу занимал все ее мысли — он и мучительный вопрос, день и ночь не дающий покоя.

Что, если Андреу — ее брат?

Брак Андреу тем временем тихо распадался. Тита Сарда с ним не разговаривала, если не считать мелких бытовых замечаний и неизбежных комментариев в рамках совместных светских обязанностей. Он, в свою очередь, ушел в себя, сдерживая разбушевавшееся сердце.

Служебные обязанности временами отвлекали его от личных забот, но не настолько, чтобы забыть о волшебной ночи в Каннах. Он ни в коем случае не хотел навязывать Авроре новую встречу, но умирал от желания видеть ее и верил, что его чувства взаимны. Что сделала с ним эта женщина? Он и сам толком не знал, но чувствовал, как что-то меняется внутри, уходит былая агрессивность. Блестящая светская жизнь, которой он раньше так дорожил, стала ему неприятна, чуть ли не вызывала аллергию. Образ Авроры, купающейся обнаженной в волнах его затуманенного страстью взгляда, стоял перед глазами. Мысль о том, что кто-то еще может смотреть на нее так, жгла невыносимо. Ему вдруг позарез потребовалось узнать, кто ее муж. В душу запустило когти незнакомое доселе чувство — ревность.

По его приказу детектив Гомес прекратил расследование отношений Дольгута-старшего с Соледад, лишившись таким образом необходимости приближаться к Авроре, и сосредоточился на поисках сведений о судьбе деда — как Андреу и обещал на могиле отца.

Ясно, что рано или поздно придется признаться Авроре, что светловолосый мальчик, который с таким рвением учится у нее музыке, — его сын. Но пока что ему не хотелось терять драгоценные моменты, когда можно незаметно полюбоваться ею.

И он любовался. В эту пятницу Андреу пришел с работы пораньше и занял удобную позицию на выходе из гостиной в коридор. Так его и застала вернувшаяся домой Тита. Насладившись зрелищем, она неслышно подошла к нему сзади и приторным голоском прошипела на ухо:

— Дорогой, только не говори, что ты опустился в своих вкусах до среднего класса. — Она указала глазами на Аврору. — Едва ли тебе подойдет безродная учительница.

— Отстань. Если кто и вправе осуждать вкусы других, так это я. Советую быть поосторожнее.

— Не понимаю, о чем ты.

— Еще как понимаешь, уж на это твоей хитрости должно хватать. И если я не устраиваю сцен, то только потому, что времени на тебя жаль.

— Хочешь подать на развод?

— Тебя бы это очень даже устроило, не так ли? Но такого удовольствия я тебе не доставлю. Сама иди объясняйся с отцом.

— И думать забудь, милый. Если хочешь войну, стреляй первым.

— Вот и молчи в таком случае. Потому что, если не забыла, у нас есть сын, и он, в отличие от тебя, для меня важен.

— Ха! Надо же, какая новость! С каких это пор он тебя волнует?

Андреу, опасаясь, как бы их не услышала Аврора, оборвал ссору ледяным молчанием. Через полчаса, незадолго до конца урока, он вышел в сад, сел в машину и остановился в квартале от дома, у ближайшей станции метро. Он не планировал с ней заговаривать, но, когда она проходила мимо, не выдержал.

— Привет... Оставил ладонь раскрытой, и севшая на нее бабочка упорхнула. А что мне было делать? Не сжимать же кулак.

От одного только звука его голоса Аврора напряглась как струна. Похоже, все это ей не приснилось. Вот он, рядом, такой теплый, близкий...

— Если бы ты сжал кулак, — она очень старалась, чтобы голос не дрожал, — то, наверное, вместо бабочки получил бы жалкую личинку.

— Как же я по тебе скучал! Господи, что ты со мной творишь?

Он распахнул дверцу автомобиля, приглашая ее сесть. Аврора нервным жестом поправила падающий на лицо локон. Разум замешкался, и сердце приняло решение первым: она обнаружила себя на пассажирском сиденье.

В молчании, одновременно испуганном и радостном, они проехали улицу Бальмес, пересекли площадь Каталонии и свернули на Виа Лайетана. Аврора догадалась, куда ведет этот маршрут. Вот сейчас еще один поворот, и они припаркуются на Комерс. Автомобиль привез их в Борн.

Было около восьми вечера, и тротуары, освещенные ласковым солнцем, пестрели весенними нарядами прохожих. Горожане заперли зимние пальто в шкаф и разоделись в яркие цвета. За столиками на открытых террасах кафе возрождалась другая Барселона, юная и легкая, веселая и вдохновенная.

Они припарковались у самого начала пешеходной зоны. Заразительно беспечная атмосфера будила в них желание погулять в обнимку, на один вечер почувствовать себя нормальной парой, но они сдержались. Двое зрелых людей нервничали как подростки на первом свидании. Отложив до поры вопросы и сомнения, они степенно прошли по бульвару до дома номер 15. Здесь они познакомились и воспылали взаимной неприязнью в день смерти Жоана и Соледад. Сюда же они возвращались влюбленными и совершенно растерянными.

На первом этаже приветливо распахнул двери бар «Посмотри на меня, красавчик». Раньше там располагался магазин соленой рыбы, где мать Андреу любила покупать треску, ныне же это было относительно респектабельное место для вечерних встреч за коктейлем. И сейчас Андреу зашел сюда в надежде обрести равновесие, пропустив стаканчик-другой, и поговорить по душам с Авророй. Оглядевшись вокруг, они хором констатировали:

— Мы одни.

— Мы одни.

И дружно рассмеялись — это они уже проходили. Андреу, как тогда, впился взглядом в глаза Авроры, заставляя ее чувствовать себя бесконечно уязвимой.

— Ты не отвечала на мои звонки, — спокойно заметил он.

— Я боюсь.

— Меня?

— Не тебя, нет. Себя.

Андреу осторожно погладил ее руку кончиками пальцев. «Отчего мы так разительно меняемся, стоит нам оказаться вместе? Отчего я так волнуюсь, что не могу даже разговаривать с тобой по-человечески?»

Сердце Авроры бешено колотилось. Тук-тук, тук-тук, радость-страх, радость-страх... Она поспешила направить беседу в безопасное русло:

— Ты долго жил в этом доме?

— До тех пор, пока не подвернулась возможность уйти. Вернулся только в день нашего знакомства. Не смотри на меня так, сама же знаешь. Кажется, ты знаешь обо мне абсолютно все.

— Да? — В глазах Авроры светились невысказанные вопросы.

— А вот я о тебе — почти ничего.

— Что-то не верится. Как ты меня сегодня встретил? Откуда знал, что я в это время пойду по этой улице? Случайность?

— Мне столько надо тебе сказать...

Официант принес бокалы, и конец фразы растворился в мятном запахе мохито. Он чуть было не признался насчет Борхи. Но вместо этого решил поделиться сведениями, добытыми в Каннах после ее отъезда.

На следующий день он вернулся в Жуан-ле-Пен, в тот ресторанчик, где они были, поскольку отец в своей серой тетрадке с нежностью вспоминал некую мадам Тету, с которой водил знакомство на французской Ривьере. Спросив о ней, Андреу выяснил, что нынешняя хозяйка — ее прямой потомок. Женщина рассказала, не скупясь на подробности, что юный официант по имени Жоан Дольгут и прекрасная как ангел колумбийка оставили незавершенную историю любви за столиком, за которым с той поры никто больше не сидел, на песчаном пляже — там, где Андреу и Аврора вместе встречали рассвет. Приятное совпадение.

Старая мадам Тету скончалась, но перед смертью успела передать внучке эту повесть о несбыточной мечте, и та, не зная, есть ли в ней правда, все же решила сохранить в бабушкину честь траченный годами столик. По крайней мере олива, изрезанная сердечками с инициалами «Ж» и «С» внутри, действительно существовала. Андреу поначалу не поверил, но хозяйка ресторана показала ему дерево, и зрелище произвело на пего глубокое впечатление.

В заключение мадам Тету сказала следующее. Последнее, что известно ее семье о влюбленном официанте: в 1940 году, в разгар войны, он, влекомый безрассудной страстью, взошел на борт трансатлантического лайнера с твердым намерением добраться до Колумбии. Больше вестей от него не было.

— Как ты думаешь, что там произошло, в Колумбии? — задумчиво спросил Андреу.

— Мама ни о чем таком не упоминала, — откликнулась Аврора. — Ты знаешь, сколько времени твой отец там провел?

— Понятия не имею. Его отдаленное прошлое покрыто густым туманом. Да и не столь отдаленное отчасти тоже, но мы обязательно все выясним. — Он взял руку Авроры и с нежностью поднес к губам: — Не знаю, зачем судьба нас свела, но уверен, что причина есть... и очень важная. Ты себе не представляешь, как вся эта история меня изменила...

— Наверное, человек меняется, когда понимает, что такой как есть он застрял на месте, не может двигаться вперед.

Андреу умирал от желания прикоснуться к ней. А если он заключит ее в объятия и остановит часы?

Забыть обо всем и спрятаться в маленькой квартирке в Борне, откуда он вырвался, чтобы найти себя и двигаться вперед... Сейчас его представления о смысле жизни были не менее смутны, чем в те дни, когда он начинал строить свое будущее вдали от отца.

— Хочешь подняться? — Он постарался, чтобы приглашение прозвучало галантно, но голос умоляюще дрогнул.

Аврора молча смотрела на него. Зловещий вопрос, преследующий ее день и ночь, оставался в силе, но меньше всего ей хотелось задаваться им сейчас.

Они поднялись.

На пороге их встретил свежий аромат роз. Аврора и Андреу задержались в коридоре, прислушиваясь к неуловимым изменениям в атмосфере. Казалось, будто вся обстановка дома пробуждается от летаргического сна, чтобы тепло приветствовать их. Безмолвный рояль ожидал легких рук Авроры, паркет, устланный фатой невесты в день смерти Жоана и Соледад, светился странным светом. Во всех вазах стояли букеты белых роз, в окна задувал весенний ветерок, играя с занавесками, словно с парусами корабля, только вышедшего в море. Страстное напряжение между мужчиной и женщиной усиливалось.

— Сыграешь для меня? — Он подвел ее к роялю.

— Tristesse?

Но едва она подняла крышку рояля, Андреу не выдержал ее опьяняющей близости. Мягко взяв Аврору за плечи, он развернул ее к себе лицом, при поднял и усадил на открытую клавиатуру, откликнувшуюся звучным арпеджио. Под смятенный вздох аккордов она ответила на поцелуй, всей душой раскрываясь ему навстречу.

Сильные руки со сдержанной жадностью заскользили по ее телу, рождая музыкальные темпы, никогда прежде ею не слышанные. В неторопливом andante ma non troppoего пальцы пробегали по ее груди, вызывая к жизни самую восхитительную из сонат. От дышащего мрамора под расстегнутой блузкой он в решительном adagio molto е cantabileспустился вниз к ее бедрам, лаская все настойчивее, все ближе к центру, к средоточию человеческого бытия. Рояль вздрагивал под весом ее тела приглушенной мелодией. В ней слышалась «Аврора» Бетховена. В ней пело ликование. Allergro... Vivace... Allegro molto vivace.. .Пальцы Андреу достигли сокровенных глубин... Море наслаждения... Largo... Apassionato... Largo apassionato...

Он добивался от ее тела виртуозного звучания. Да, он умелиграть на фортепиано.

Когда Аврора вернулась с облаков под утихающие звуки своей личной сонаты, по щеке ее скатилась слезинка — квинтэссенция счастья. Андреу раздел ее до конца, и она, обнаженная, сидела на рояле, словно сошедшая к смертному муза, напрочь позабыв о своих сомнениях и тревогах.

Ее белоснежная кожа казалась еще белее на фоне блестящего инструмента. Она замерла живым олицетворением недостающей клавиши, вибрирующей «фа», готовой звучать снова и снова. Руки виртуоза снова сжимали ее, крепче и крепче, он целовал ее всю, от трепещущих губ к шее — и вниз, вниз, миллиметр за миллиметром... живот, бедра, все ближе к центру, учащая ритм... пока она опять не заплакала. Слезы текли по ее лицу, а пальцы опытной пианистки уже готовились исполнить целый концерт на самом изысканном из инструментов — теле возлюбленного.

Не вставая с рояля, Аврора раздевала его медленно, но целеустремленно: галстук и рубашка полетели на пол, в то время как губы ее нежно исследовали мощный торс. Внезапно он остановил ее, снял с рояля и повернул спиной к себе, лицом к инструменту. Мраморная спина против раскаленной груди... Он посадил ее к себе на колени, прижал, обхватив ладонями грудь, и хрипло шепнул на ухо:

— Играй...

Аврора попыталась сосредоточиться на нотах. Андреу неутомимо ласкал ее, творя совершенно новое прочтение шопеновской Tristesse. Рояль источал аромат все сильнее, стонал в унисон с пианисткой, плакал с ней счастливыми слезами, таял, пульсировал живым дыханием. Объятая желанием, Аврора превратила Tristesseв гимн радости и жизни. Руки Андреу задавали ритм, он проникал в нее все глубже, то неистово, то бережно, еще глубже, причиняя боль без боли, не раня, но освобождая...

Рояль. Крик. Тишина. Слезы. Смех. Тело. Душа.

Мир вращался вокруг них. Рояль не прекращал своей песни, хотя истомленная Аврора больше не играла. Поцелуи Андреу жгли ее обнаженную шею, он обнимал ее, растворялся в ней, стирая границы. Они превратились в одно существо, единое множество обостренных до предела чувств.

Приближалась ночь, а они еще дремали, обнявшись, на диване. В окна шаловливо заглядывали звезды и доносился вечерний уличный шум. Где-то там сотни, нет, тысячи прохожих спешили по своим скучным будничным делам. Для них же двоих жизнь только начиналась.

Проснувшись, Аврора вглядывалась в неподвижно-расслабленные руки Андреу на своем теле. Эти волшебные руки вызволили ее из плена. Эти длинные пальцы... сердце болезненно трепыхнулось. Руки? Убедившись, что Андреу спит, она поднесла свои руки к его, сравнила. Одинаковые.

Одинаковые? Невозможно. Она слишком увлеклась собственными бредовыми фантазиями. Аврора постаралась отогнать до поры до времени своих назойливых призраков. Надо будет навестить Клеменсию, может, старушка развеет ее чудовищные подозрения.

Но по мере того как за окном стихал шум, ее страхи множились. Что теперь будет с ее жизнью? А как же Мариано? И Map? Дочь, наверное, ждет ее, а она знает, что пора уходить, и не хочет. Столько счастья и печали вперемешку. Так одиноко и вместе с тем так уютно. Она чувствовала, что мать рядом, улыбается ей, влюбленная и счастливая. Слышала спокойное дыхание Андреу, и сердце ее переполняла любовь, двойное бремя любви — их собственной и родительской.

Такая невообразимая концентрация чувств на двадцати квадратных метрах гостиной... на полутора метрах диванчика... в миллиметре, разделяющем их тела и души. Время текло сквозь них, не задерживаясь. Был вечер пятницы. Предстояли выходные, полные тоскливых хлопот.

Мариано Пла начинал беспокоиться. Жены все еще не было дома, и ужин запаздывал. Ее мобильный телефон не отвечал. Вечером по каналу «Плюс», на который он заказал абонемент, чтобы быть в курсе всех футбольных новостей, обещали матч его обожаемой «Барсы» с мадридским «Атлетико», и если не поесть сейчас, то целиком игру посмотреть не удастся. Если было для Мариано что-то святое, так это ужин втроем, служивший для него символом семьи. Map спустилась к соседке репетировать песенку собственного сочинения. Ей-то хорошо: чем дольше мать задержится, тем больше выйдет времени на репетицию. Она сама придумала и слова и музыку и хотела сделать Авроре сюрприз, когда та вернется. В последнее время фортепианные композиции удавались ей все лучше. Девочка унаследовала от бабушки чистый голос, и недаром окружающие замечали, что песня — ее любимое средство самовыражения. Даже, например, нахваливая какое-нибудь особенно вкусное мамино блюдо, Map мелодично растягивала, почти выпевала фразу.

От колумбийских предков ей достались роскошные волосы цвета воронова крыла, мягкий акцент, который она ни за что на свете не хотела терять, и огромные лучистые глаза на бледном изящном личике. Подвижный яркий рот красноречиво свидетельствовал о самой привлекательной ее черте — жизнерадостности. Ведь она была счастливым ребенком, счастливым и очаровательным как летний ветерок. В свои тринадцать лет она прекрасно понимала, что растет окруженная любовью.

Когда мать вернулась домой, Map удивилась ее печальному и задумчивому виду. Румянец на щеках придавал ей сходство с юной школьницей, но в глазах затаилась какая-то странная тоска. Даже после бабушкиной смерти она не выглядела такой грустной. Девочке хотелось расспросить, в чем дело, но из уважения к матери она заставила себя промолчать — мало ли, в конце концов каждый имеет право похандрить, когда день не задался или еще что.

Следя за кипящими в кастрюле макаронами, Аврора не находила себе места. Ей все никак не верилось в происшедшее. Она, обнаженная, играла на рояле Дольгута и одновременно занималась любовью! Собственное тело ощущалось теперь как-то иначе. Нарезав помидоры, она поспешно схватилась за лук, чтобы хлынувшие ручьями слезы не вызвали подозрений у домашних.

Когда все уселись за стол, Мариано тут же щелкнул пультом от телевизора. Под вопли комментатора о пасах, аутах, угловых и пенальти ужин прошел мирно и буднично.

Андреу между тем прибыл на своем «феррари» в сопровождении Титы в Клуб мореходов, где ежегодно проводился званый ужин для любителей мореплавания. Как обычно, предстояло обсуждение маршрута летних путешествий. В качестве следующего пункта назначения намечалась Сардиния — возможно, с заездом на Корсику.

После обильной еды и обмена заезженными комплиментами гости погрузились в светские беседы ни о чем. Андреу, все еще ощущающий привкус восхитительных губ Авроры, очнулся от своих грез, когда жена наклонилась к нему и одарила поцелуем, таким же фальшивым, как силикон, придавший соблазнительной пухлости ее лицу. Оказывается, Тита отпустила в его адрес какое-то язвительное замечание и таким образом пыталась его смягчить. Он инстинктивно отшатнулся. Похоже, путешествие грозит превратиться в сущий ад, если только он не позаимствует у супруги ее непробиваемый цинизм.

На один вечер, пусть и с великим трудом, это ему удалось. Все смеялись. Все болтали без умолку. Все отпускали дурацкие шутки, и все, все до единого оставались убеждены, что Тита и Андреу — самая красивая и счастливая успешная семейная пара в их компании. Предмет всеобщей зависти.

На обратном пути в голове у него шумело от выпитого вина, разбавленного парой стаканов виски, и критических высказываний, на которые острая на язык Тита сегодня, как всегда, не скупилась. Андреу хранил каменное спокойствие всю дорогу. Но дома ему показалось, что жена — не может быть! — с ним заигрывает. В кои-то веки она явно вознамерилась затащить его в постель. Он ничего не понимал. То ли она что-то затеяла, то ли выпила больше обычного и ненароком перевозбудилась. Оставив ее дожидаться под одеялами, он вышел в гостиную выпить последнюю порцию виски. Мысли его тут же устремились к роялю в отцовском доме, к стройному телу Авроры. Он уже успел истосковаться по ней. Как же ему ее не хватает! Вот, значит, что она такое — любовь. Всепоглощающее чувство, которое не позволяет твердо стоять на ногах. Ни в буквальном, ни в переносном смысле.

Столько лет он боролся, чтобы обрести все то, что его сейчас окружает, столько лет выстраивал вот эту самую жизнь, которую наивно принимал за счастье... для чего? Ему ведь даже не удалось сколотить собственное состояние. Тесть, вульгарно выражаясь, крепко держал его за яйца. Стоит развестись с Титой, и он потеряет практически все. Хитро составленный брачный контракт, который он вынужден был подписать перед свадьбой в надежде, что потом его можно будет как-то изменить, оставался неприступен почище любой цитадели.

Семейство Сарда представляло собой типичный родственный клан. По воле дедушки-родоначальника они пользовались полным юридическим обслуживанием в Институте семейного предпринимательства. Из официальных документов ясно и недвусмысленно следовало, что акции и доходы предприятий Сарда наследуют исключительно прямые кровные потомки. За десять лет осторожного давления Андреу сумел добиться небольшой поправки: если они с Титой справят двадцатую годовщину брака, он станет акционером Divinis Fragrances, а также прочих компаний, но тех — в ничтожной доле. На данный момент до юбилея оставалось еще пять долгих лет.

Даже автомобили, занимающие огромный, как ангар, гараж, ему не принадлежали. На его имя не были записаны ни яхта «Аромат ветра», на которой он участвовал в регате, им же самим организованной ради пущего престижа фирмы, ни дома в Барселоне и Льяванерес, ни съемные апартаменты в Гштаде, где он столько раз общался с великими мира сего... Даже родной сын не носил его фамилии.

Всем его имуществом владела Divinis Fragrances.

Отказаться от всего, думал он, будет трудно. Отказаться от сына — ни при каких обстоятельствах. Андреу не хотел терять его и был совершенно уверен, что в случае развода Тита сделает все возможное, чтобы их разлучить.

Со стаканом виски в руке он прошел в комнату Борхи. Крышка пианино была открыта, на пюпитре стояла пожелтевшая партитура с вымаранными «фа» и заметками на полях, судя по почерку, сделанными рукой отца. Несомненно, ноты принесла Аврора. Удивительно, какой силой обладают гены. Сын Андреу с каждым днем все больше походил на деда. Он играл на фортепиано так, будто всю жизнь только этим и занимался.

Размеренное дыхание мальчика наполняло комнату ощущением покоя. Кажется, он стал счастливее? Андреу подошел к кровати и поцеловал сына. Борха не спал. Он всегда просыпался, когда входил отец, но боялся спугнуть волшебные и такие редкие мгновения. Он любил отца. Конечно, еще как любил. Тем более что тот выполнил наконец его самое заветное желание — позволил учиться музыке.

Для Авроры Вильямари неделя началась в доме престарелых. Она готовила на обед Клеменсии блюдо ее родины — бандеха пайса. После Канн Аврора перестала носить старушке столь сложные в приготовлении яства, но сегодня ей необходим был серьезный экскурс в прошлое.

И вот фасоль сварена, готов фарш из телятины, поджарены шкварки и спелые бананы. Аврора расположила все это на большом блюде, добавила рис, немного яичницы, авокадо, соус хогао из лука и помидоров, кукурузную лепешку. Старушка, увидев еду, просияла. И память ее тут же заработала. По крайней мере она не путала Аврору с матерью.

— Ммм... какой чудесный запах, девочка моя. Напоминает мне, как мы с твоей мамой ходили в «Ла Фонда Антиокенья». На улице Дипутасьон, кажется? Они, правда, закрылись, потому что мы у них были единственными клиентами.

— Маме там тоже очень нравилось.

— Только чистокровные дети Колумбии, такие, как мы, способны оценить эту вкуснотищу. Да еще «приемыши» вроде Жоана... сама знаешь, как он любил это блюдо.

Аврора понятия не имела.

— Клеменсия, что между ними было? Между мамой и Жоаном?

Но старушка продолжала, словно не слыша вопроса.

— Особенно ему нравились шкварочки, вот такие, как следует прожаренные. — Она с наслаждением отправила ложку в рот. — Поначалу он был такой весь из себя стеснительный. А потом ничего, разошелся. Да еще как!

— Я тут проводила расследование... ездила в Канны. Они познакомились в Каннах. Тебе это известно, правда ведь?

— Место значения не имеет. Я уже говорила тебе, что они познакомились раньше, чем встретились. На самом деле они всего лишь возобновили знакомство.

— Они потом еще виделись?

— Конечно! Иначе ты бы тут не сидела!

— Что ты имеешь в виду?!

— Ах, Аврорита, какая ты любопытная! Нельзя уж и покушать спокойно.

Аврора решила переформулировать вопрос:

— У мамы с Жоаном были какие-то отношения до того, как я родилась?

Клеменсия как раз зачерпнула полную ложку фасоли, поэтому ответ разобрать оказалось затруднительно.

— Да ты понимаешь, о каком времени говоришь? Это было очень опасно. Твоя мать была замужем... за другим.

— Ну и что? Почему же она тогда переселилась в Барселону, а? Не куда-нибудь, а в Барселону! Не потому ли, в самом деле, что здесь жил Жоан?

— Есть вещи, которые я, из уважения к твоей матери, не могу с тобой обсуждать.

— Клеменсия, мне нужна твоя помощь. Мне необходимо знать, как...

Старая подруга матери оторвалась от еды и, глядя ей прямо в глаза, произнесла:

— Если ты хочешь знать, была ли она неверна Жауме Вильямари, от меня ты ответа не получишь. Ее память для меня священна.

Туман не рассеивался, а, наоборот, сгущался, и избавиться от него не представлялось возможным. Аврора решила дать больной передышку и заговорила о розах, расцветающих в саду. Розовые кусты уже причудливыми рамками окружали столики, за которыми сидели впадавшие в детство старики.

Клеменсия распробовала жареный банан и, чувствуя, что дочь любимой подруги волнуется, вернулась к оставленной теме.

— Вот что я тебе скажу: с четырнадцати лет Соледад любила только одного мужчину, Жоана Дольгута. Все, что она делала или не делала, было только из любви к нему. А тебе нужно научиться быть счастливой... и продолжать готовить эти вкусности. Ты меня ужасно избаловала.

Аврора обняла ее. Уж не открыла ли ей Клеменсия некую тайну, не облекая ее в слова? «Есть вещи, которые, из уважения к твоей матери, я не могу с тобой обсуждать...» Означает ли это: «Ты дочь Жоана Дольгута, и тот, кого ты звала отцом, об этом знал»? А если спросить прямо? И очень мягко, но настойчиво Аврора спросила:

— Милая Клеменсия, Жоан Дольгут — мой отец?

Старуха смотрела на нее затуманенными глазами и молча погружалась в пучину беспамятства, в свое страшное, беспросветное забытье. Мгновение — и ее уже нет в настоящем.

Дрожа от страха, Аврора тем не менее нежно заключила ее в объятия. В пустых глазах она ясно видела падение в никуда, наступающую тьму, черную дыру, где теряется все живое. Небытие.

Она поцеловала старушку, собрала посуду и пошла к выходу. Клеменсия неподвижно глядела ей вслед. У самой двери Аврора обернулась, и ей показалось, будто мамина подруга успокаивает ее взглядом. Она помахала на прощание, и Клеменсия машинально повторила ее жест.

Что же происходило с Титой Сарда в тот вечер после званого ужина? Зачем ей понадобился муж в постели? Что у нее на уме? Андреу засыпал в полном недоумении. Он не знал, что незадолго до того ей позвонил отец и откровенно выразил беспокойство по поводу отчуждения, заметного между супругами уже несколько месяцев. Он напомнил дочери: если выяснится, что она делает глупости — а до него уже доходили слухи, — то в первую очередь пострадают, и весьма существенно, доходы от самого крупного их предприятия, находящегося под управлением ее мужа. Этот союз служит интересам обеих сторон. Они нужны Андреу, а им нужен он. (Чего ему, конечно, старались не показывать, чтобы не слишком расслаблялся.) Тита поклялась отцу, что у них с мужем никаких проблем нет — обычные будни семейной пары, день на день не приходится. Но ей внезапно стало ясно, как трудно будет избавиться от этого человека, которого она уже начинала тихо ненавидеть. Все уже так запуталось, а для отца на первом месте — деньги. Ничто не должно препятствовать стабильному росту доходов, а они в последние годы росли как на дрожжах. Divinis Fragrancesуже не удовлетворялась ролью ведущей парфюмерной компании страны, но с блеском выходила на международный уровень, заключая контракты с самыми престижными брендами. И ее успех во многом был делом рук Андреу.

Но она, Тита Сарда, влюбилась, и как влюбилась! Ее преследовал страх, что Массимо ди Люка не поймет деликатности положения, устанет ждать и прятаться. Одна мысль о расставании с ним сводила Титу с ума. Подарки и обещания светлого будущего сыпались из нее как из рога изобилия. И тем не менее терпение любовника иссякало. Она теряла контроль над ситуацией.

Массимо начал названивать ей домой. Если она не подходила к мобильному, он передавал через прислугу записки с орфографическими ошибками. Если в какой-то день свидание отменялось, ревнивый итальянец выходил из себя и весьма бурно демонстрировал тот самый темперамент, которым в свое время околдовал Титу.

Приходилось подслащивать пилюлю. Она твердо обещала, что, как только будет оформлен развод, они поселятся вместе и откроют самый роскошный фитнес-центр в Барселоне. Архитектурными достоинствами он сравнится со знаменитым музеем Гуггенхайма в Бильбао, ведь его проектировать будет сам Фрэнк Гери. Клиенты при желании смогут там хоть жить. Все будет к их услугам: апартаменты, врачи, психологи, визажисты, массаж и иглоукалывание, новейшие технологии в области красоты и здоровья...

Тита очутилась между молотом и наковальней. Двуликий молот олицетворяли отец и Андреу, наковальню — жаркое ложе и надежное убежище — Массимо.

Среди своих тревог она напрочь позабыла о сыне. Ей было совершенно все равно, куда его девать, когда наступит час действовать. Главное — не потерять Массимо и ублажать отца, по крайней мере до тех пор, пока безопасность его драгоценных денежек не будет гарантирована. Две цели, с одновременным достижением коих ее мечта воплотится во всей красе. Как бы там ни было, она уже вышла на тропу войны и готова на что угодно ради устранения препятствий.

На следующее утро после отцовского предупреждения она первым делом помчалась к Массимо, чтобы уговорить его быстренько слетать в Лос-Анджелес. Пусть свяжется с Фрэнком Гери, побывает у архитектора в его доме на бульваре Санта-Моника и изложит проект фитнес-центра. Таким образом, несколько дней он будет слишком занят, чтобы предаваться размышлениям. Массимо охотно согласился. Билет в бизнес-классе, люкс в знаменитом отеле «Беверли-Хиллс» на бульваре Сансет... Будущее начинало принимать заманчивые формы, напоминающие неподражаемые очертания музея в Бильбао.

Тита из кожи вон лезла, стремясь доказать отцу, что в ее семье царит тишь да гладь. В честь очередной годовщины свадьбы она закатила прием на добрую сотню персон: гости наслаждались белыми трюфелями, чуть не купались в шампанском и наперебой лицемерно расхваливали ее «образцовый брак».

Две недели кряду она изображала пай-девочку, применяя всевозможные женские ухищрения, чтобы Андреу почувствовал себя царем и богом. Соблазнительная как никогда, чертовски нежная, откровенно чувственная, она однажды ночью исхитрилась-таки добиться выполнения супружеского долга, предварительно как следует выпив с мужем. Едва завершился половой акт и выветрился хмель, они отвернулись друг от друга в угрюмом молчании, охваченные взаимным отвращением.

Внезапное преображение Титы, каскад светских мероприятий и предстоящее слияние Divinis Fragrancesс крупной фирмой, их недавним конкурентом, не оставляли Андреу времени всласть помечтать об Авроре. После чудесного свидания в Борне он так и не смог увидеться с ней еще раз. Сколько он ни звонил, сколько ни забрасывал сообщениями автоответчик, она не отвечала.

Андреу ее использовал, разумеется, а как же иначе?

Она-то, романтичная дура, ждала, что он позвонит на следующий же день. Все эти бесконечные выходные чего-то ждала... впустую. Стыд, пугающие мысли о возможном инцесте и чудовищное ощущение, что по ее милости в их семье поселился призрак беды, привели Аврору на грань нервного срыва.

Только в ее наивную голову могло прийти, что этот человек чего-то стоит, когда до путешествия в Канны он так наглядно доказал свою подлость. Но ловушка уже захлопнулась. Она любила его... против собственной воли. Мгновения, пережитые вместе, были незабываемы. Для нее одной?..

Она решилась прослушать последнее сообщение. Голос Андреу затопил сознание: «Аврора, пожалуйста, ответь! Я так хочу тебя увидеть, просто с ума схожу, нам надо объясниться. У меня тут сейчас трудные дни. — И после долгого молчания: — Как же я по тебе соскучился! Ты себе не представляешь».

Она не выдержала и позвонила ему.

Андреу как раз проводил собрание акционеров, но, едва раздался звонок, он вскочил и с мобильным в руке выскочил в коридор, задыхаясь от волнения.

— Почему ты от меня прячешься? За что мучаешь?

— Я не прячусь. Это ты пропал. Для тебя тот вечер ничего не значит, да? Объявляешься через неделю и еще говоришь, что я тебя мучаю!

— Аврора, нам нужно увидеться, поговорить. Я все брошу, это дурацкое собрание... прямо сейчас!

— Не могу.

— А попозже, вечером?

В трубке — женское дыхание и холодная тишина.

— Нет.

Аврора нажала на красную кнопочку своей «нокии», полагая разговор оконченным. Через пять секунд телефон зазвонил, и на дисплее высветилось имя Андреу. Она немного подождала, хотела было разъединить, но тут мелодия затихла.

«Так будет лучше», — думала она, бросая телефон в сумку. «Хуже!!!» — вопило измученное сердце.

Прогулка привела ее на бульвар Колом. Ей хотелось спрятаться от мира в укромном уголке, подальше от посторонних глаз. Квартира матери все еще хранила ее запах. Как в детстве, когда приходила из школы расстроенная, Аврора забралась в спальню, чтобы побыть с мамой, спросить ее, что делать.

Она уже собиралась броситься на одинокую постель, когда снова зазвонил мобильный. На сей раз это был инспектор Ульяда. Решил узнать, как у нее дела, — они ведь не виделись уже больше месяца. На самом-то деле он вел подсчет и точно знал, что не общался с ней ровно сорок восемь дней, но сделал вид, что это не более чем обыкновенный дружеский звонок.

Вечер за фортепиано? Нет, спасибо. Она больше никогда не сможет вот так запросто ступить в квартиру старого Дольгута, чьи стены были свидетелями ее недолгого счастья. Аврора отделалась от инспектора обещанием как-нибудь встретиться за чашечкой кофе. Попозже. Сейчас у нее нелегкий период, требующий слишком много времени и сил. Ульяда не стал настаивать... пока что.

Рассеянно глядя в потолок, Аврора вдруг заметила крошечный люк, из которого мама иной раз на ее глазах вынимала деньги. Кажется, им давно уже не пользовались, за несколькими слоями штукатурки очертания люка были едва различимы. Аврора вскочила с кровати и побежала на кухню за стремянкой. Гвоздь в потолке, тоже не раз побеленный, служил ручкой. Она потянула за него, но дощечка импровизированной дверцы не поддавалась. Аврора дернула изо всех сил и чуть не полетела с лесенки, зато дверца открылась. Она просунула руку в отверстие и принялась шарить вокруг. Ничего. Поднялась на ступеньку выше, так что рука ушла в дыру по локоть и область поиска расширилась. В глубине она нащупала что-то похожее на коробочку и с усилием подтащила предмет к дверце. Прямо ей в глаза посыпались песок и пыль, вынудив зажмуриться. Помигав и изрядно прослезившись, Аврора частично обрела вновь способность видеть, добыла коробочку и спустилась с ней на пол.

Внутри оказался чулок, набитый песетами старого образца, тетрадка с домашней бухгалтерией и коричневый конверт. Две тысячи песет или около того в мелких купюрах — видимо забытая заначка из семейного бюджета. Тетрадка в клеточку: суммы и остатки, долги и наличные — ничего интересного. А конверт?

Конверт не был запечатан. Заглянув в него, Аврора извлекла на свет маленькую фотокарточку, потрескавшуюся и старую, очень старую, но вполне сохранную.

Та же самая фотография, которую она почти год назад не смогла увидеть целиком, потому что из-за плохого состояния негатива проявилась только обувь запечатленной пары. И вот теперь они перед ней во весь рост, с головы до ног. Двое подростков. Ее мать, юная и прекрасная, и... Жоан Дольгут? Аврора не верила своим глазам. Этот мальчик со светлыми вьющимися волосами — не кто иной, как... кто? Уж не с ума ли она сходит?

Борха.

Юноша, стоящий рядом с матерью, как две капли поды походил на ее ученика, к которому она успела так сильно привязаться. Что все это значит?

Увеличительное стекло! Аврора бросилась к отцовскому письменному столу и нашла лупу, как обычно, на видном месте. Рукавом своей белой рубашки она тщательно вытерла запыленное стекло и склонилась над снимком, внимательно изучая лицо мальчика.

Один к одному. Разница только в одежде. Она легко представила Борху в этом старинном костюме.

В голове закрутились гипотезы, уравнения, простые и такие сложные подсчеты до трех... Если на снимке — Жоан Дольгут и Борха на него похож, значит, отец Борхи — Андреу, вот и вся арифметика. Ее разум протестовал. Не может быть!

Почему же тогда Андреу ничего ей не сказал? Что он там затевает? Известно ли ему, что она занимается музыкой с его сыном?

Разумеется, известно. Все прекрасно сходится. В тот вечер она вышла после урока из дома Борхи, и Андреу поджидал ее на машине. Она еще поверила, что это случайная встреча. Какая там случайная!

Что же ему нужно? И как ее угораздило связаться с таким отменным пройдохой? Разве не достаточно он себя показал при первом знакомстве?

— Идиотка, — твердо вынесла себе приговор Аврора. — Ты полная, клиническая идиотка.

И спрятала фотографию в сумочку.

Они договорились встретиться в Борне, у входа в Музей Пикассо и пообедать в «Старой Гаване», неприметном кубинском ресторанчике на улице Банис-Вельс. А потом пойти в квартиру — так, по крайней мере, ему сказала Аврора.

Андреу освободил себе весь вечер. Ему до смерти хотелось увидеть ее, прижать к себе крепко-крепко. Прошедшие с последней встречи дни казались вечностью. Он влюбился как мальчишка и начал откровенно пренебрегать делами — к счастью, пока что никто, кроме него самого, этого не замечал. Он так и не ответил на звонок своего нью-йоркского брокера и упустил выгодное предложение, идеально соответствующее политике компании.

Когда ему позвонила Аврора, окружающий мир утратил значение. Она больше не сердится и хочет его видеть... чего же еще желать?

Он пришел раньше назначенного времени и в ожидании разглядывал группу туристов, столпившихся у музея. Аврора шла к нему по мостовой как по воздуху. Казалось, будто ее плавно несет на своих крыльях ветер. Его голодное воображение тут же сорвало с нее одежду. Такой, в ослепительной наготе, ему хотелось видеть ее — и владеть ею единолично.

— Сто лет тебя не видел... или двести, — приветствовал он ее, осторожно погладив по щеке.

Аврора, в полном смятении от гнева, сомнений, вопросов, фотографии, любви, страха и желания, позволила ему быстрый поцелуй.

Они спустились по Барра-де-Ферро, свернули налево и вошли в ресторан. До сих пор Аврора не произнесла ни слова. Но в глазах ее грозовые тучи метали молнии. Андреу на седьмом небе от счастья не сразу заметил, как красноречиво ее молчание.

— Не рада меня видеть? — нежно спросил он.

Ответ дался ей с трудом, обида сдавливала горло.

— А ты как думаешь?

— Ты на меня злишься?

— А должна?

Хозяйка принесла им два мохито и меню.

— Ну говори. Я что-то сделал или чего-то не сделал, обманул твои ожидания?

— И сделал и не сделал... чего я никак не ждала. По-твоему, этого мало?

— Так в чем ты меня обвиняешь?

— Во лжи. Удивительно, как хорошо она тебе дается. Еще одно свойство твоей незаурядной личности.

— Аврора, я ничего не понимаю.

— И я не понимала. Поначалу. Теперь по крайней мере одно мне ясно — враль из тебя превосходный. Вопрос только в том, сколько именно лапши ты навешал мне на уши, начиная с Канн и кончая сегодняшним днем. Чего тебе надо? Вообще и от меня лично?

Поток обвинений его обескуражил.

— Ты часом не сошла с ума?

Аврора вытащила из бумажника найденную у матери фотографию с Жоаном и положила перед ним.

— Полюбуйся на причину моего, как ты выразился, сумасшествия.

У Андреу отвисла челюсть. Его сын на снимке минувшей эпохи? Нет, его отец. А эта прелестная девочка... Аврора? Господи, как же они похожи!

— Что скажешь? — В голосе Авроры звенел металл.

Спустя несколько секунд к Андреу вернулся дар речи. Древний узел из прошлого затянулся на его жизни.

— Позволь объяснить...

— Затем и пришла.

— Я хотел тебе рассказать... правда, Аврора. В тот чудесный день, перед тем как подняться в папину квартиру, я собирался признаться, клянусь. Мне помешал страх. Я побоялся все испортить и не пережить с тобой этих мгновений, единственных в моей жизни, когда я был по-настоящему счастлив.

Аврора недоверчиво слушала.

— Да, Борха мой сын. Я сам предложил, чтобы ты давала ему уроки фортепиано. Не видел другого способа к тебе приблизиться.

Недоверие Авроры стеной стояло между ними.

— Откуда ты узнал, что я преподаватель музыки? Не помню, чтобы говорила тебе об этом.

— Я нанял человека следить за тобой.

— За мной? Только деньги на ветер выбросил. Не настолько я важная персона.

— Поначалу я хотел побольше узнать о твоей матери. А потом меня заинтересовала ты сама.

— Нравится играть во всевидящее око, да? И как, хорошо развлекся?

Андреу пропустил ее горький сарказм мимо ушей.

— Я стольким вещам научился, наблюдая за тобой! Твоя любовь к фортепиано, твое ласковое обращение с моим сыном...

— Так ты за мной и у себя дома шпионил?

— Сын тебя обожает. Как и я. Прости.

Он попытался взять ее руки в свои, но она остановила его вопросом:

— Что еще тебе известно о моем скромном житье? И сколько еще продлятся твои игры?

Официантка терпеливо ждала с блокнотом, не прерывая их спора. Понимая, что это надолго, она наконец выразительно откашлялась.

— Закажем? — спохватился Андреу.

— Ничего не хочу!

— Позволь, я закажу для тебя.

Через несколько минут кубинка вернулась и принялась расставлять на столе тарелочки, краем глаза косясь на Аврору. «Эх, дура ты, дура! — думала она про себя. — Кто ж упускает такого кавалера? Хватит уже ломаться».

Ужин проходил в неловком молчании, у обоих пропал аппетит. Так что же, день безнадежно испорчен? Нет, думал Андреу, нежно глядя на Аврору. В гневе она похожа на маленькую девочку — и такая красивая! Первая ссора того стоила. Раздражение, написанное на лице Авроры, как ни странно, только красило ее. Когда он представил ее в страстной истоме за роялем, дыхание его участилось. Как спасти вечер? Что сделать, чтобы она его простила? Он заговорил примирительным тоном.

— Нам бы с тобой уехать, — и в ответ на ее недоуменный взгляд пояснил: — в путешествие. Только ты и я.

— Теперь, кажется, кое-кто другой сошел с ума.

Голос Авроры уже звучал мягче. За время ужина она немного успокоилась. Монотонный звон приборов оказал умиротворяющее воздействие. Ну не может она ненавидеть Андреу — любит она его, любит, как еще никогда не любила мужчину. Он казался искренним. Пусть и обманул ее, умолчав обо всем на свете... И он предложил ей безумную идею... прекрасное безумие. Невозможное.

— Почему нет? — настаивал Андреу.

— А твой детектив не сообщил тебе, что я замужем?

— Я тоже женат.

— Вот видишь!

— Но кто хоть раз в жизни не шел на безрассудный поступок ради любви?

Пожалуй, правда. Аврора почувствовала прилив мужества. Действительно, почему бы и нет? Впрочем, посмотрим для начала, как далеко зайдет разговор.

— И каков же пункт назначения у этого безрассудного поступка?

— Как насчет Колумбии?

Колумбия! Отправиться на родину матери, туда, где ее корни глубоко уходят в землю плакучих ив, лохматых пальм и богатых кофейных плантаций. Мечта, годами остававшаяся мечтой, потому что денег едва хватало на самое необходимое, на ее глазах становилась явью. Это было бы настоящее чудо! Но как же Мариано? И Map? Как оставить их и не поддаться чувству вины?

— Ау! Ты меня слушаешь? — Рука Андреу шутливо помахала перед ее глазами, выводя из задумчивости.

— Не могу... хотя мысль заманчивая.

— Ты там была когда-нибудь?

— Ни разу.

— Значит, у тебя есть уважительная причина. Не торопись отказываться с ходу. — И Андреу забросил главную наживку: — Напоминаю, что путь наших родителей теряется там. Объединив усилия, мы смогли бы вести расследование куда эффективнее.

И снова он прав. Что, интересно, сталось с ее колумбийскими родственниками? Жив ли еще кто-то из семьи?

— Подумаешь над этим? — Он осторожно приподнял указательным пальцем ее подбородок и посмотрел ей прямо в глаза.

Она подумает.

Из ресторана они вышли обнявшись. Он сгорал от желания, она дрожала от волнения, хотела и не хотела одновременно, понимая, что, как только они окажутся в квартире, эмоции снова закружат ее, как сорванный бурей осенний лист... Нет, так нельзя. Нельзя быть с человеком, который тебе врет, женат, не имеет принципов и вообще практически незнаком... У подъезда дома номер 15 рассудок умолк и отвернулся к стенке.

Они поднялись наверх.

В лифте она внимательно разглядывала руки любовника. Длинные пальцы... как у нее.

Детектив Гомес, следуя указаниям Андреу, продолжал поиски сведений о пропавших без вести в годы гражданской войны. Слежка за Авророй осталась в прошлом, теперь расследование сосредоточилось на архивах, касающихся тел, найденных в ту эпоху. Однако никаких упоминаний о Хосе Дольгуте не обнаружилось.

В Ассоциации по восстановлению исторической памяти ему рассказали об эксгумациях, проводимых по всей Испании. В лесах, оврагах, пещерах и оливковых рощах до сих пор находят останки жертв тех страшных лет. Сколько их? Больше тридцати тысяч? Сорок? Семьдесят? Кто его знает.

Страдания канули в лету. Преступления потеряли силу за давностью лет, а память все живет и живет. Потомки сохранили полученную в наследство боль. Новые поколения кричали во все горло о том, о чем старые из страха молчали. Они требовали права голоса для своих мертвецов, они выражали простое человеческое желание — похоронить близких достойно, чтобы не дать им исчезнуть бесследно. Ведь этих мертвых ничто не обманет, даже собственная смерть. Они жили и продолжают жить вопреки негласному договору о молчании, заключенному в послевоенный период.

Гомес перекопал груды до сих пор не классифицированных документов, нескончаемые списки, населенные бесприютными призраками. Досье Хосе Дольгута не должно затеряться среди этих пыльных бумаг, так как Андреу требовал точных и неопровержимых результатов.

Данных Гомес пока собрал немного; самым важным среди них был тот факт, что Хосе Дольгут принадлежал к «красным» и состоял в анархистском синдикате CNT, организовавшем движение Сопротивления в Барселоне. Дольгуту, конечно, повезло, что гражданская гвардия в его городе по большей части сочувствовала республиканцам, и тем не менее его наиболее вероятным уделом, как и уделом многих других, стал расстрел, ручная граната или воздушная бомба, а то и просто добил кто-нибудь, сжалившись над увечьями... или, быть может, ссылка? На последнее надежды почти не было.

Вот именно это ему и предстояло проверить. Невероятное. К счастью, Андреу отложил встречу на две недели. Гомес использовал отсрочку, чтобы прочесать старый квартал Барселонета, где жили Хосе и Жоан Дольгут. Он бродил по улицам, на которых когда-то возводились баррикады и кипели кровавые стычки, но от дома Хосе Дольгута не осталось и следа. Первые же воздушные налеты обрушились на порт и его окрестности, многие здания получили серьезные повреждения, а некоторые и вовсе сровнялись с землей. Однако Гомес сдаваться не собирался. У них ведь были соседи.

По старинным картам детектив восстановил прежний план района и пришел к выводу, что он почти не отличался от современного. Труд предстоял тяжелый, но не сказать чтобы непосильный. В каком-то из этих домов должны жить потомки погибших в бойне. Не может человек испариться с лица земли как дым — по крайней мере, если его ищет детектив Гомес. Правда, война усложнила задачу до предела.

Он взял себе помощника и поручил ему обходить с расспросами дом за домом, а сам уехал в Леон, в местечко Приаранса-дель-Бьерсо, где проводились раскопки и эксгумация первой братской могилы гражданской войны. Наверняка вся страна ими усеяна, и Каталония — не исключение. Местные муниципальные власти помогли детективу связаться с бригадой, занятой на раскопках, и он следовал за ней по пятам, дабы убедиться, что никому не попался предмет его поисков.

После пространных бесед с родственниками четырнадцати погибших, извлеченных бригадой, Гомес начал чувствовать чужую боль как свою. Антропологи, археологи и эксперты судебной медицины тоже немало способствовали расширению его кругозора.

Через два дня поиски привели его в Андалузию, где группа генетиков из Гранадского университета рассказала ему о новейших методах судебной медицины, связанных с анализом ДНК.

Вернулся Гомес с целым ворохом смутных гипотез и одним твердым намерением — стребовать с Андреу огромную кучу денег. То, что он собирался предпринять, похоже, станет самым сложным делом в его карьере...

Барселона еще не оправилась от последствий воздушных налетов. После тягот обратного пути в Европу, на протяжении которого с ним обращались как с собакой, Жоан Дольгут, одинокий и униженный, принес осколки разбитой любви на руины родного города.

По тротуарам с трудом передвигались жертвы войны. Искалеченные люди ковыляли на деревянных протезах, пытаясь не замечать свои страшные увечья. В буквальном смысле разрезанные пополам, спрятав культи в кожаные мешочки, они заново учились ходить по улицам, где совсем недавно гибли их товарищи. Дети, напрочь лишенные детской беззаботности, плелись в будущее на костылях. Тысячи безруких, хромых, слепых, глухих и немых молили о милостыне уцелевших, которым точно так же, как и этим убогим, было негде преклонить голову.

Из домов доносились сдавленные крики боли, двери со сбитыми замками едва прикрывали пустоту очагов, ослепшие окна безжизненно глядели в никуда. Стены, испещренные следами пуль, тихо крошились на серый асфальт. Свидетели пережитого кошмара, повсюду валялись кирпичи, некогда составлявшие жилища, где люди радовались, ссорились, ужинали и отдыхали после тяжелого рабочего дня. Что дурного сделал его город, чтобы заслужить столько ненависти? Его квартал... Что стало с его Барселонетой? А его дом? Уж не ошибся ли он улицей? Где его дом? Где отец???

Жоан Дольгут бродил и бродил кругами. Там, где раньше стоял их дом, громоздились горы черных обломков, как будто здание выжгли направленным огнем. Прохожие даже не оборачивались, под грузом собственных лишений равнодушные к чужой беде.

Что случилось с людьми, почему они смотрят и не видят? Разве они не замечают, что сделали с его домом? И где его язык? С каких пор здесь говорят на кастильском? Почему на него косятся с такой неприязнью? Или это страх?

В глазах горожан поселился вечный траур. Даже когда они смеялись, невидимые слезы застилали их лица.

Его Барселона была вся пропитана безграничной скорбью. И мальчишка, потерявший все, даже, кажется, самого себя, не знал, куда податься со своим отчаянием. Гонимый жгучей болью, он бежал, не разбирая направления, пока не очутился на старом волнорезе. Вот единственный мостик, связывающий его с прошлым. И, изливая горе в морскую даль, он закричал что было сил:

— Папаааа!!! За чтоооо?! За что?!!!

Мягкий шелест волн отвечал соленым молчанием.

Жоан скорчился на самом краю волнореза. Один шаг отделял его от последнего предела. Час за часом он лелеял мысль: как хорошо будет погрузиться во тьму безотказной пучины. Исчезнуть, как исчезло все... И вечный покой.

Зачем ему жить? Он потерял отца и самое прекрасное, что у него было, — маленькую воздушную фею. Ни матери, ни братьев, ни дяди, ни тети, ни бабки с дедом — он давно уже шел своим путем в одиночку. Никто его не ждал, и он научился ни от кого ничего не ждать. Ни пищи, ни крова над головой. Все его имущество составлял голод, уже ставший привычным, почти безболезненным, да серая тетрадка, а еще республиканский пропуск и костюм для особых случаев, пришедший в такое же негодное состояние, как и он сам.

Нет, жить ему незачем. Без любви он лишь механизм на холостом ходу, пустая скорлупа...

Там, куда он отправится, не понадобится ничего, даже пропуск, заботливо врученный отцом на вокзале 31 июля четыре долгих года назад. Он погрузится в текучее ничто. В небытие без снов.

На изменчивой поверхности моря колыхались силуэты дорогих людей. Волны манили белыми гребешками. Жоан встал, раскинув руки как крылья. Он уйдет и заберет с собой нерожденные сонаты, спящие в кончиках его пальцев.

Он уже готов был сделать последний шаг, как вдруг вечерний ветер донес до него нежные звуки Tristesse. Старая повозка, запряженная лошадьми, везла пианино в сторону Виа Лайетана. Какой-то человек играл на нем, целиком уйдя в Шопена и не обращая внимания на глазеющих прохожих.

И эти скорбные звуки вернули Жоану волю к жизни. Нет, он не один — музыка не предаст его, не покинет. Он снова начнет играть, чтобы не меркла память о Соледад, играть во исполнение обета, данного между поцелуями на пляже.

И пока он играет, Соледад будет с ним.

Юноша ушел с волнореза, оставив на нем все мысли о смерти. Не хлебом единым жив человек... пока на свете есть рояль.

Вернувшись в Барселонету, он принялся искать знакомые лица, но встречные отворачивались и в разговоры не вступали. Он уже собрался покинуть квартал, когда его позвали приглушенным шепотом:

— Эй... Жоан!

Он огляделся. Голос доносился из-за приоткрытой двери.

— Ты мальчик Дольгута, верно?

Жоан кивнул.

— Если пропуск, что дал отец, при тебе, избавься от него. По нынешним временам проку от него никакого, а хлопот не оберешься. Да, и не говори по-каталонски, иначе нарвешься на неприятности. Иди, сынок. Больше мне сказать нечего.

— А мой отец? Где он?

— Пропал без вести, как и многие другие. Хотел бы я помочь тебе, но у самого в кармане одна дыра. Давай уноси ноги отсюда.

Дверь захлопнулась. Жоан снова остался один на один с тишиной и лихорадочными размышлениями.

Пропал без вести. Что это означает? «Пропавший без вести» — это то же самое, что «мертвый», или нет? Испарившийся человек? Или несуществующий? Позже он узнал, что «пропавший без вести» — самое ходовое понятие послевоенного лексикона.

Он шел долго, устал до смерти, и вдруг его осенило: надо пойти по гостиницам, может, кому понадобится прислужник для черной работы. Учитывая, что французским он владеет превосходно, кастильским и того лучше, глядишь и возьмут официантом. Если повезет.

Тут в витрине шляпного магазина мелькнуло его отражение, и Жоан испугался собственного вида. Никто не захочет иметь дело с таким оборванцем. Он направился в школу, где учился ребенком, и спросил того священника, который некогда поощрял его увлечение фортепиано. Оказалось, священник тоже пропал без вести. Ему дали кое-какой одежды и велели убираться поскорее.

Две недели спустя Жоан Дольгут прислуживал в заурядном ресторанчике неподалеку от порта, получая в качестве оплаты еду и постель. Немного придя в себя, он с началом осенних дождей решил испытать удачу... и удача ему улыбнулась. На проспекте Хосе Антонио Примо де Ривера он нашел свое место. Приятная внешность и навыки, приобретенные в «Карлтоне», помогли ему получить работу в лучшем отеле Барселоны — в «Рице». Он снова стал официантом в роскошной гостинице, но не совсем таким, как раньше. Жоан сторонился общения с кем бы то ни было, жизнерадостность и оптимизм наивного мальчишки испарились, на смену им пришла грусть, больше свойственная людям пожилым, которая и осталась с ним до конца жизни. Разбитые грезы отучили его с надеждой смотреть в будущее.

Республиканский пропуск лежал в потайном уголке вместе с реликвией краткой юности — серой тетрадкой, хранящей историю любви. Жоану Дольгуту судьба преждевременно выдала аттестат зрелости.

И Соледад Урданета в Боготе изменилась до неузнаваемости. Отрочество пролетело, едва задев ее крылом. Ее сердце состарилось вмиг, на всю жизнь искалеченное несбывшейся любовью. Она так и не узнала, как близко был ее пианист и на какие уловки пошел отец, чтобы выдворить его из страны. Дни бежали один за другим, как страницы книги, которую листают, не вчитываясь. Родители воспринимали ее замкнутость как долгожданное взросление: наконец-то в семье Урданета Мальярино воцарился мир. На самом же деле Соледад просто решила максимально ограничить свое взаимодействие с окружающими. Все, включая Жоана, наказали ее самой страшной пыткой: оставили в живых. Она не сумела его возненавидеть, даже уверившись, что никогда не получит ответа на свои письма.

Когда изображение на снимке окончательно стерлось от поцелуев, она отнесла в проявку один из негативов, принесенных воздушным змеем Жоана на покидающий Канны корабль. Эту фотографию Соледад никогда не целовала, чтобы не портить, только смотрела на нее подолгу. Дорогую реликвию она хранила вместе с ржавым проволочным колечком, платьем, которое было на ней в день первого поцелуя в Каннах, куском коры с вырезанными инициалами в сердечке и собственной косой, отрезанной как дань памяти погибшему счастью. (Родители усмотрели в ее желании постричься всего лишь следование законам моды.) Сокровища ее лежали спрятанные в шкафу, и все постепенно забыли о каннском «инциденте». Все, кроме Соледад.

Девушка целиком посвятила себя пению, и «Аве Марию» в ее исполнении стали называть чудом певческого искусства. Она неизменно распугивала ухажеров, которых подбирал ей Бенхамин. Отец даже заподозрил ее в намерении уйти в монастырь, что никак не вязалось с его планами удачно пристроить дочь замуж и спокойно дожидаться момента, когда можно будет передать внуку по наследству свое дело и немалое состояние.

О летних путешествиях даже разговоров больше не заводили. Было принято негласное решение с ними покончить. Во-первых, следовало избегать повторения каннской истории, во-вторых, мировая война отнюдь не способствовала увеселительным поездкам. Теперь семья проводила каникулы в поместьях, рассыпанных по всему департаменту Кундинамарка.

В восемнадцать лет Соледад Урданета благодаря своей загадочной красоте — фарфоровому совершенству черт, оттененному неизменной печалью, — была избрана королевой красоты среди студентов. Бенхамин Урданета позаботился о том, чтобы все светское общество Боготы явилось чествовать его дочь. Пышная церемония коронации проводилась в Театре Колумба, специально арендованном для торжества. Звуки оркестра, длинные платья и драгоценности, приветствия и аплодисменты — местная аристократия почитала себя хранительницей лондонских традиций. Соледад держалась поистине Снежной королевой, не присоединяясь к взрывам смеха, демонстрируя фотографам свою самую прекрасную ледяную улыбку и раздавая автографы млеющим от восхищения поклонникам. Бенхамин любого из них готов был принять в качестве будущего зятя — все эти юноши принадлежали к старейшим знатным родам столицы.

Но Соледад никто не нравился. Зато ее благочестие росло на глазах. Покончив с королевскими обязанностями, она целиком сосредоточилась на церковном пении. Одного Господа желала она славить своим несравненным голосом и вскоре превратилась в самое знаменитое сопрано кафедрального собора.

Месса стала чем-то вроде изысканного воскресного концерта, и церковь переполняли прихожане — в основном молодые люди, околдованные певицей. У иных от одного ее вида случались приступы слез и обмороки. Зависть и ревность старых дев и замужних дам не знали границ: в лице Соледад они обзавелись непобедимой соперницей. Из-за ее постоянных отказов некоторые мужчины начинали крепко пить. Свет единодушно решил, что за всю свою историю Богота не порождала более капризной красавицы.

Урданете не хотелось отпускать дочь за границу, но когда она достигла совершеннолетия — двадцати одного года — он все же сдался. Соледад недолго оставалось до статуса старой девы, и ее отцу отнюдь не улыбалась перспектива сделаться предметом насмешек всего города. Кроме того, война кончилась, Париж вернул себе звание столицы мира, и в рафинированных семьях Боготы снова вошло в моду отправлять своих отпрысков путешествовать по Европе. Родители обсуждали их маршруты и приключения за чаепитиями, игрой в бридж, гольф или поло.

1946 год, проведенный во Франции, стал для Соледад годом тоски и воспоминаний. В каждом встречном ей чудился Жоан. Хотя она и жила у монахинь, избегая таким образом навязчивых поклонников, навсегда похоронить себя заживо в монастыре ей недоставало мужества.

В пении она достигла вершины мастерства, усердно посещая занятия в Сорбонне. Девушка ни с кем не общалась, хотя желающих завязать знакомство находилось множество. Приступы лунатизма иногда повторялись и здесь, но каким-то чудом не привели к неприятностям. Иной раз она просыпалась среди ночи на набережной Сены в безмолвной компании таких же бродяг не от мира сего, которые искали во тьме угасший в их жизни свет. Сердце было ей единственным верным спутником; оно, хотя и продолжало изнывать от любви, уже не болело.

Отец с матерью писали и звонили каждую неделю, Соледад отвечала вежливо и холодно, пряча истинные чувства за избитыми формальностями. Ее письма были регулярны, но монотонны; они отличались друг от друга лишь датой да замечаниями о погоде, меняющимися вместе с временами года.

Когда родители попросили ее вернуться, Соледад не удивилась. С невозмутимым спокойствием она согласилась: видно, такова ее судьба. Она вернется туда, откуда приехала, — в свою золотую клетку.

Но у Бенхамина Урданеты были на нее совершенно иные планы... впрочем, и она не говорила родителям всей правды. Прежде чем уехать в Боготу, она намеревалась посетить Барселону.

Тем временем в отеле «Риц» Жоан Дольгут сделался любимчиком ценителей фортепианной музыки. Пять долгих лет он проработал официантом, но однажды, когда он играл на рояле, уверенный, что вокруг ни души, его случайно подслушал директор. С тех пор ему поручили заменять пианиста, если тот брал выходной, а потом старого и вовсе уволили, назначив Жоана на его место. Барселона при Франко кишела военными и фалангистами, которые, едва заслышав музыку Жоана, приходили в восторг и оставались в отеле надолго. Юноша взял себе за правило быть только пианистом и не более, исполнителем не от мира сего, без личной жизни и политических суждений. Его рояль создавал атмосферу, не замутненную враждой и политикой — ведь музыка не имеет ни национальности, ни идеологии, это всего лишь звуки, прекрасные, эфемерные звуки. Поток флюидов из души в душу, от исполнителя к слушателю — в то время как вся страна погружается в пучину регламентированного страха. В салоне отеля «Риц», чтобы провернуть кое-какие сделки, встречались спекулянты, принося с собой отголоски своей торгашеской среды: строжайшую секретность и двойную мораль. Послевоенный период сформировал новую Барселону, к которой Жоан никак не мог привыкнуть. Конечно, мягкий уклон Виа Лайетана все так же манил прогуляться в приглушенном свете фонарей, многострадальные улицы еще хранили отзвук иных шагов, без солдатских сапог, церковные колокола, как и прежде, отмечали течение времени, но эпоха сменилась.

Одинокий молодой сирота не мог не привлекать внимания. Он не ставил перед собой подобной цели, и тем не менее его сонаты околдовали не только постояльцев отеля, но и симпатичную, простую девушку, натиравшую полы. Трини приехала из Уэльвы на поезде «Севильяно» вместе с другими андалузскими эмигрантами. Увидев из окна Французский вокзал, она поняла, что хочет умереть в этом городе, — ведь здесь так красиво, и даже нищета какая-то другая, не как у них в деревне. Она надеялась тут выйти замуж, родить детей и даже, может быть, научиться писать.

Натирая до блеска мраморный пол салона и слушая пианиста, Трини влюбилась в хрупкого печального юношу, но, будучи девушкой застенчивой, долго не решалась с ним познакомиться.

Жоан, чье сердце с известных пор было глухо к романтическим порывам, по наивности не понял намеков Трини и постепенно начал относиться к ней дружески, не подозревая, что она уже спит и видит, как назвать его своим женихом. Как и он, она испытала на себе губительное дыхание войны. Ее отца казнили за приверженность республиканским идеям, а мать спустя год скончалась от воспаления легких.

Молодые люди ходили гулять по воскресеньям и редкие свободные от работы часы тоже проводили вместе. Впрочем, случалось это нечасто, поскольку работа в роскошном отеле выжимала из них все время и силы в обмен на горстку песет, которых едва хватало на пропитание.

Так или иначе, Жоан воспринимал Трини исключительно как приятеля, по случайности принадлежащего к противоположному полу. Никаких более чувств он не испытывал — сердцем его безраздельно владела маленькая воздушная фея. Прошло уже семь лет с той поездки в Колумбию, но рана нисколько не затянулась, кровоточила день за днем. Однако Трини с провинциальной непосредственностью упорно шла к своей цели.

Соледад Урданета сошла с поезда в Барселоне. Ей было страшно, и она не представляла толком, куда теперь идти.

Французский вокзал встретил ее потрепанными конными экипажами и соленой влажностью воздуха, свидетельствующей о близости моря. Она понимала, что искать Жоана в огромном городе — чистой воды безумие: ведь ей даже неизвестно, здесь ли он вообще, ее путешествие было продиктовано внезапным импульсом. Но если по воле случая они встретились однажды, почему бы судьбе не сотворить чудо и во второй раз?

В Каннах они познакомились потому, что отец хотел уберечь Жоана от ужасов гражданской войны в Испании. Все войны закончились. Логично предположить, что Жоан вернулся в родной город, спеша воссоединиться с отцом.

Стоя на этой земле, вспоминать своего пианиста было еще больнее. Соледад охватила тревога. Она осмотрелась, но взгляд натыкался лишь на изношенные пальто и шляпы. Под одной из них вполне могло скрываться дорогое лицо...

В этот самый момент буквально в двух шагах от вокзала Жоан и Трини совершали привычную воскресную прогулку по парку Цитадели. Девушка считала дни в ожидании, когда же Жоан наконец с ней объяснится, а потому потратила все утро, чтобы в меру своих скромных возможностей принарядиться получше. Сегодня она вызовет его на серьезный разговор.

— Ты никогда не рассказываешь о своем прошлом, — начала она. — Неужели с тобой судьба обошлась еще хуже, чем со мной? Отчего ты такой нелюдимый?

— Я тебе уже говорил, что не хочу затрагивать эту тему, — ответил Жоан, пряча глаза.

— Если боль держать в себе, она никогда не пройдет.

— А я, может, не хочу, чтобы она прошла.

— Нельзя же всю жизнь вот так молчать целыми днями.

— Молчание, знаешь ли, тоже ценно. Для меня по крайней мере...

— Для тебя важно лелеять свои страдания, — перебила Трини.

Жоан помрачнел. Ему не хотелось это обсуждать.

— Позволь помочь тебе!

— Это никому не под силу. Того, что мне нужно, у тебя нет.

— Откуда такая уверенность? Да, пусть я неграмотная, пусть я невежда, пусть! Но одно я тебе скажу точно: любовь тебе нужна, вот и все. Любовь — единственное, что может тебя спасти, а я... — Девушка осеклась, застыдившись. — Знаю, не должна тебе говорить того, что сейчас скажу, но если не я, то кто это сделает, а? Я люблю тебя, Жоан. Неважно, что это не взаимно, со временем и ты меня полюбишь. Я научу тебя.

Жоан впервые посмотрел на нее внимательно и только сейчас заметил ее своеобразную андалузскую красоту: крепкое женское тело, самой природой созданное для работы в поле. Пышные бедра обещали здоровых детей и жаркую постель. Именно на таких ему следовало бы заглядываться с самого начала. На тех, кто ему ровня. На женщин из лука, хлеба и оливок, пахнущих плодами земли, а не французскими духами и ароматическими маслами для ванной. Это его удел.

— Ничего не обещаю. — Жоан робко взял ее за руку.

— Это означает «да»?

— Да.

Они не целовались — франкистский режим запрещал нежности в публичных местах, и от молодежи на улицах веяло загнанной в клетку страстью, — но рук не разнимали до конца прогулки. Жоан чувствовал себя странно, сжимая женские пальцы, не принадлежащие Соледад. В глубине души зародилось подозрение, что он не настолько омертвел, как ему казалось. Его так давно никто не любил!

Они бродили по проспекту Маркес д'Архентера, ничем не выделяясь среди прочих пар, и прошли совсем рядом с Соледад, которая, не найдя приличного такси, как раз садилась в повозку. Извозчик обомлел от восторга. Он в жизни не видел ангела прекрасней: женщину окружал ореол заграничной элегантности и богатства.

— В отель «Риц», пожалуйста, — попросила она.

Через несколько секунд после того как экипаж тронулся, благоухание роз, источаемое ее волосами, достигло ноздрей Жоана, напомнив о давнем вечере в Каннах, который он только что решил похоронить в своей памяти навеки. Ради самого себя и... своей невесты. Отныне, если он хочет взять от жизни хоть что-то, ему придется жестоко подавлять воспоминания.

Вечером, вдоволь нагулявшись, они отметили помолвку в кино, продержавшись за руки весь сеанс.

Тем временем в Боготе Бенхамин Урданета, воспользовавшись отсутствием Соледад, вел переговоры о ее замужестве. Он не мог позволить, чтобы единственная дочь оставила его без наследника — и хорошо бы у нее родился мальчик! В узких кругах начинали поговаривать, что Соледад Урданета страдает неким психическим расстройством, из-за чего родители и предпочли отослать ее за границу. Ходили даже слухи, что ее содержат в парижской клинике.