Музыка любви

«А если я поздороваюсь? Как с тобой познакомиться, если я не решаюсь заговорить?»

Он закашлялся. «Не получается... Голос пропал». Она поравнялась с ним, но прежде, чем она прошла мимо, темные глаза озарили его лучезарным светом. Оказалось, счастье наносит раны.

Одна секунда... вечность.

Она уходила.

«Обернись, пожалуйста. Взгляни на меня еще раз...»

Девочка обернулась и инстинктивным, вероятно, наследственным жестом отбросила длинную прядь с лица, чтобы снова пронзить его взглядом.

Еще секунда... еще вечность.

Она не терялась в толпе. Черную шевелюру трепал невесть откуда взявшийся ветерок. Пасть метро поглотила ее.

Борха со шлемом под мышкой стоял как громом пораженный у входа в больницу и не знал, что делать, и сам себе не мог объяснить, что за невидимое землетрясение постигло его мир только что. Когда бешеный стук сердца немного успокоился, он направился к регистрационной стойке. Образ девочки запечатлелся на сетчатке — точно так же однажды, когда ему не было и пяти лет, его ослепило беспощадное летнее солнце.

Служащая сообщила ему номер палаты, он поднялся на лифте и нашел нужную дверь, но только после того, как трижды ошибся этажом. Медсестра предупредила его, что пациентка уже без малого полгода в коме.

По экрану тоскливо тянулась ломаная линия кардиограммы. В воздухе витало одиночество. Мысленно Борха сравнил свою учительницу со Спящей красавицей в ожидании чудотворного поцелуя. Руки устало замерли вдоль тела, истерзанные капельницами и уколами.

Мальчика затопила безграничная нежность, и слезы потекли сами собой.

Хорошо, что никто его не видит.

Едва дыша, чтобы не потревожить ее сон, он долго сидел у кровати. Когда он уже собрался уходить, заглянула медсестра:

— Не бойся. Если хочешь ей что-то сказать, говори. Мы не знаем, слышит ли она, но мало ли...

Борха застеснялся. Вдруг кто-нибудь войдет, а он тут речи произносит?

Но медсестра оставила его одного, и в коридоре было тихо.

Для начала он рассказал ей об отце, уверенный, что никто не позаботился держать ее в курсе. Не упустил ни малейшей подробности: описал и перевод в Текнон, и процедуры первых дней, и его нынешнее состояние.

— Папа так же одинок, как ты... тоже спит. Врачи ничем не могут помочь. А я все сильнее боюсь за его сердце, видно, что оно устает... Если оно откажет, я его потеряю... мы его потеряем. Не знаю, зачем дедушка его забрал отсюда. Вы бы предпочли быть рядом, правда?

Медсестра зашла сказать, что время посещений через несколько минут окончится. Борха взял неподвижную руку учительницы в свои.

— Возвращайся, Аврора. Мне тебя не хватает.

Ночная тьма окутала больницу. В палате Авроры все было тихо, кроме ее мыслей.

«Надо проснуться. Почему веки такие тяжелые? Не могу открыть, снимите, кто-нибудь, с них камень».

«Андреу... не уходи. Не умирай! Подожди меня...»

«Я должна встать. Должна уйти с ним... ПОМОГИТЕ МНЕ КТО-НИБУДЬ!!!»

«Map, ты здесь? Говори со мной, доченька... говори со мной. Если бы ты знала, как я жажду обнять тебя, солнышко мое. Подойди поближе... хочу вдохнуть твой запах, почувствовать тебя, поцелуй меня, доченька... Прикоснись ко мне... Map... МАААР!!! МЕНЯ ЧТО, НИКТО НЕ СЛЫШИТ?!!»

Палата погрузилась в сон. Сознание Авроры угасло.

Лето возвращалось в Барселону, рассыпая золотые лучи и свежую зеленую листву. С самого утра на улицах стоял запах фейерверков, а в цветочных лавках изнывали от жажды букеты. Все настраивало на праздничный лад. В витринах кондитерских магазинов красовались аппетитные пирожки; люди возбужденно суетились. Сегодня вечером, в канун Рождества Иоанна Предтечи[24], народ будет гулять до упаду. У наспех сколоченных лотков теснились очереди желающих запастись хлопушками, ракетами и петардами. Инспектор Ульяда знал, что ночью работы в участке будет невпроворот, и поэтому зашел в больницу раньше обычного, неся с собой красную розу и последнее письмо Жоана, свое самое любимое, — он специально приберег его напоследок. У дверей палаты он остановил медсестру и спросил, здесь ли дочь Авроры.

— Не волнуйтесь, инспектор, только что ушла.

Сестры симпатизировали ему и, хотя не понимали причины его визитов, считали, что какая-то польза от них есть наверняка.

— Новостей нет?

— Никаких.

Инспектор вдохнул аромат розы и положил ее на тумбочку.

— Жаль, что ты не можешь ее понюхать... Аврора, продавщица мне сказала, что эту привезли с родины твоей матери. И я ей верю. У нас розы нынче не пахнут. Им не дают, срезают, когда еще не успел родиться аромат.

Он придвинул стул к кровати:

— Сегодня я прочту тебе последнее письмо. На мой взгляд, самое красивое.

Моя маленькая воздушная фея,

Молчание — это больно.

С каждым часом все больнее, и сердце не выдерживает. Почему ты мне не отвечаешь? Хочется верить, это потому, что мои письма до тебя не доходят. Что их проглатывает проклятая война, что корабли, несущие тебе мои слова, терпят крушение посреди океана, что их испепеляет вражеский огонь... Хочется верить во что угодно, только не в то, что ты не желаешь отвечать.

Я потерял себя. И без тебя этой потери не вернуть. Почему любовь творит с нами все, что ей вздумается? Как можно обратиться в пепел, не прекращая гореть? Иногда я боюсь не выдержать. Одного твоего слова было бы довольно. Если бы ты только сказала мне: «Я не уехала, я с тобой».

Твое лицо преследует меня бессонными ночами, недосягаемое для моих ослепших глаз.

Чьею волей избран я быть рабом этой невозможной любви?

Все бы отдал, чтобы увидеть тебя снова.

Одиночество затягивает меня в болото. Я увяз в нем и тону. То ли не было у меня вовсе жизни до тебя, то ли она начала испаряться, едва я тебя встретил. По мне, так выходит, что жизнь и смерть — одно.

Я столько сонат сочинил, мечтая о дне, когда мы увидимся вновь. У меня внутри уже места для них не хватает. И все они до единой — твои.

Ты никогда не спрашивала, почему я зову тебя воздушной феей. Ты знаешь кого-нибудь, кому под силу жить без воздуха?

Ты еще носишь то колечко?

Ты еще веришь, что когда-нибудь мы снова будем вместе?

Скажи мне «да». Скажи, что все еще веришь: мы будем вместе до последнего вздоха. И после — тоже.

Жоан

— Скажи мне «да». Скажи, что все еще веришь: мы будем вместе до последнего вздоха. И после — тоже.

Шепотом, с закрытыми глазами, Ульяда повторил окончание письма и надолго замолчал. Потом снова заговорил:

— Аврора… вот мы почти и помирились. Я прочел тебе все письма, которые не имел права забирать из секретера твоей матери. Прости меня, я не хотел их украсть... Я все собирался тебе их вернуть, но прочел первое и уже не мог с ними расстаться. Я безнадежный романтик, тайком присваивающий чужие истории любви. А знаешь почему? Потому что своей никогда не было. Ни одна женщина меня не любила. Как бы счастлив я был, если б ты сумела полюбить меня, Аврора... Не беспокойся, я уже понял, что хотел слишком многого.

Инспектор вытащил фотографию, которую до сих пор хранил под стеклом на ночном столике.

— И вот еще принес, это тоже твое. Фотография твоей мамы и Жоана. Отпечатал с негатива, который тоже взял из секретера. Видишь, ее отреставрировали. В ателье подумали, что это мои родители. Я для тебя ее в рамку вставил. Сюда кладу, вместе с письмами. Аврора, спасибо, что разбудила во мне человека. Спасибо, что играла для меня на рояле. Что подарила мне иллюзию, будто я кому-то нужен. Когда проснешься, позвони мне. У меня есть для тебя еще кое-что, ради чего очень даже стоит вернуться к жизни.

В палате номер 330 медцентра Текнон раздался сигнал тревоги. Андреу перестал дышать. Забегали медсестры. На мониторах зеленая линия показывала остановку сердца. Борха, дежурящий у постели отца, побледнел и задрожал, но не отошел.

— СПАСИТЕ ЕГО!!! — надрывно закричал он. — Папа, тебе нельзя уходить! Нельзя...

Появились врачи, на ходу раздавая указания; ассистенты уже спешили в палату с реанимационным оборудованием и шприцами. По телу Андреу побежали электрические разряды, страшные удары в грудь — раз, два, три... Ничего. Тело вздрагивало и тут же опадало без признаков жизни. Наконец властный голос вынес приговор:

— Бесполезно.

— Не сдавайся! Папа, я люблю тебя!

Медицинский персонал уже убирал аппаратуру.

Лицо Андреу окаменело.

— Мертв, — сказал кто-то.

— НЕЕЕТ!!! ПАПА, НЕ БРОСАЙ МЕНЯ, НЕ БРОСАЙ НАС! АВРОРА ЖДЕТ ТЕБЯ... СКАЖИ СЕРДЦУ, ЧТОБ НЕ СМЕЛО ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ! ПАПА-ААА!!!

Ледяное дыхание смерти обдало присутствующих.

— Мои соболезнования, — сказал один из врачей. — Мы сделали все, что могли.

Внезапно, когда медсестра протянула руку, чтобы отсоединить трубки, от монитора донесся слабый сигнал. По мертвой зеленой линии пробежала робкая волна.

Годы шли, а Соледад Урданета все сидела за рукоделием и мечтала. С тех пор как она вернулась из Боготы, похоронив родителей и прочтя письма Жоана, ее ум беспрестанно строил гипотезы: допустим, она когда-нибудь встретит своего укротителя волн; допустим, он окажется свободен; допустим, он ее вспомнит; допустим, он еще жив. Среди всех этих «допустим» расцветала маргаритками вновь извлеченная на свет фата. Возобновив работу над ней, Соледад больше не прерывалась ни на день. Она не очень представляла, к чему сия бредовая затея приведет, но ей было в общем-то все равно.

Она вышивала, выпуская свою любовь в осязаемый мир, и юношеский задор опалял румянцем ее щеки, и уже не старушка Соледад сидела в кресле, но влюбленная девочка, оставившая сердце в Каннах. Каждый шелковый стежок ложился на кружево потерянной секундой, каждый цветок — минутой, каждый букетик — годом, прошедшим без Жоана. В этой фате воплотились все ее слезы, все неотданные поцелуи, все неразделенные ночи, все непрожитые дни — неудивительно, что вышивка как будто светилась изнутри. Соледад трудилась сутки напролет, но почему-то с каждым взмахом иголки до конца оставалось все больше, а не наоборот. Фата волнами застилала всю гостиную и коридор.

Прекратила она расти в день, когда Соледад решилась наконец отправиться на поиски Жоана.

В тот вечер, озаренный встречей, Жоан Дольгут и Соледад Урданета вышли из булочной «Солнечный колос» с теплым хлебом в руках — хлебом радости и надежды. Едва пришло узнавание, они оробели, словно влюбленные дети. Они забыли, как говорить друг с другом, в горле у обоих стоял ком из смеха, слез и обезумевшего сердца.

Закончилось бесконечное ожидание. Не было больше мертвых листьев и пытки вездесущим одиночеством. Исчезли утренние туманы растерянности, тревожные призрачные ночи, небытие лишенной смысла повседневности, страх смерти, рукопашные бои с памятью, уводящая в никуда дорога забвения.

Мир возрождался в лучах божественной благодати — просто быть рядом.

Они больше не называли друг друга по имени, но в этом и не было нужды. В ритме усталых шагов звучала самая прекрасная музыка во вселенной. Совместные шаги по асфальту жизни, которых никто не может остановить. Рука Жоана нашла руку Соледад, застенчивое касание, как вздох, едва ощущалось кожей. В ответ ее пальцы раскрылись — медленно, лаская душу. Они осторожно взялись за руки, как будто боясь сломать друг друга. Обоих била дрожь.

Они дошли до скамейки, с которой Соледад много дней наблюдала за Жоаном, пока не набралась смелости подойти к нему.

Сквозь пелену слез спешили на встречу взгляды.

О чем говорить, когда слова излишни? В этом переплетении рук — все, стоит ли отягощать его ненужными звуками?

Неужели все происходит наяву? Жоан огляделся. Да. Его квартал был погружен в обычную вечернюю суету с единственным отличием: он, его обитатель, теперь не один.

Кончиком указательного пальца Жоан вытер слезинку, катящуюся по щеке Соледад.

Его воздушная фея была прекрасна. Он видел невесомый шелк ее праздничного платья, черные волосы обрамляли свежее юное личико. Ей снова было четырнадцать.

Соледад смотрела на него. Ее пианист, укротитель волн, одним взглядом вызывал в душе бурю. Морской бриз шаловливо трепал его золотистые кудри на пляже в Каннах. Ему снова было шестнадцать.

Боль в суставах вернула Жоана к его восьмидесяти двум. От вечернего холода у него адски ломило кости.

Куда же им идти? Они понимали, что заболеют, если останутся и дальше сидеть на улице, но Жоан не смел пригласить ее к себе в гости, да Соледад и не ждала этого.

— Может, выпьем горячего шоколада с пончиками? — предложил Жоан, пока они не замерзли окончательно. — Я знаю одно местечко, где делают восхитительные пончики.

— Мне давно уже нельзя шоколад... и тем более пончики.

— А если мы забудем, что тебе нельзя?

Соледад улыбнулась.

— Ты прав... почему бы и нет? — Ей и вправду хотелось сделать что-нибудь этакое, бесшабашное.

Жоан помог ей подняться, и они пешком дошли до улицы Комерс, а там уже сели в такси.

— Лучше держаться подальше от соседских языков, — заметил Жоан, открывая ей дверь машины.

В дороге сердце Соледад разбушевалось не на шутку. Сбросив вожжи, оно перешло с шага на галоп и понесло. От волнения она не знала, куда деваться.

— Убьет меня эта встреча, — шепнула она сама себе, но Жоан услышал.

— Если уж первая нас не убила...

— А ты уверен, что не убила? С этим сердцем никакого сладу, когда ты так близко. Совсем от рук отбилось.

— Тебе категорически запрещается умирать. Так ему и передай.

Оба рассмеялись. Оба покраснели. Таксист, умиляясь, подглядывал за ними в зеркало заднего вида.

— Чудесно выглядишь.

— К глазному давно ходил? — Соледад покосилась на него с застенчивым кокетством.

— У меня отличное зрение, лучше не бывает! Никогда не видел тебя такой красивой.

— Врунишка.

Такси проехало площадь Каталонии и высадило их у поворота на улицу Портаферисса. Вокруг царило оживление. На тротуаре уличный музыкант терзал скрипку, пытаясь извлечь из нее грустную мелодию.

— Узнаешь? — Жоан остановился послушать.

— Разве ее забудешь... Tristesse.

Снова взявшись за руки, они отыскали узкую дверь. Кафе было полно дыма и студентов, но в глубине их, как по заказу, ждал столик на двоих.

Они не взяли ни пончиков, ни шоколада. И не тронулись с места, пока их не выставили на улицу — чрезвычайно любезно, правда, выставили, из уважения к преклонному возрасту. Им не хватит оставшейся жизни на обмен последними новостями. Шестьдесят шесть лет не перескажешь за три часа.

На улице стояла морозная ночь. Им пора было расходиться по домам, но снова попрощаться не хватало сил. Невзирая на холод, они дошли до площади Сан-Фелип-Нери, к которой Жоан испытывал особые чувства. На площади никого не было. Журчание фонтана аккомпанировало их тихим шагам.

— Какое красивое место! — воскликнула Соледад. — Никогда не была здесь.

— Лучшая из площадей, на мой взгляд. Видишь выбоины на стене? — Он указал на фасад церкви. — Здесь казнили тех, кто верил в свободу, как мой отец. Это следы картечи.

— Представляю, как ты горевал о его гибели...

— Сразу после того, как потерял тебя... да уж. Но пойдем, я всегда мечтал сделать одну вещь.

Жоан подвел ее к каменному бассейну и, намочив пальцы в воде, оросил лоб Соледад.

— Соледад Урданета, властью, данной мне любовью, нарекаю тебя моей навеки, во имя Отца, Сына и Святого Духа...

— Аминь, — подхватила она.

— Выходи за меня замуж.

Наплыв чувств, отразившийся на залитом водой и слезами лице Соледад, помешал ей ответить.

— Моя воздушная фея...

— Я люблю тебя, Жоан Дольгут. Люблю всей своей старой душой, всем усталым сердцем.

Жоан наклонился поцеловать ее.

— У меня, должно быть, вкус старости...

— Вина, — поправил он. — Долголетней выдержки... Их губы слились в простом и древнем как мир ритуале.

Поцелуй имел вкус изюма и свежих слив, сочных яблок и горячего шоколада, спелых вишен и клубничного мороженого. Вкус всех яств земли, вкус торжества, вкус жизни. Он питал изголодавшиеся души, возвращал потерянные годы.

Начался дождь, но они продолжали целоваться, пока не промокли до нитки. Они чувствовали себя юными, свободными, обезумевшими от любви под ночным ливнем... А что, если пойти теперь гулять? А если спеть хором? А если разбудить всех жителей района и рассказать, как они счастливы?

— Потанцуем? — Не обращая внимания на протесты ноющих костей, Жоан обхватил Соледад за талию и начал напевать ей на ушко.

— Не уверена, что помню, как это делается. — Соледад обняла его за шею.

— Просто ни о чем не думай.

Она закрыла глаза и закружилась с ним в танце. Голос Жоана превратился в целый оркестр, где соло на фортепиано исполняли капли дождя.

В эту ночь оба не спали; оба, каждый у себя, мечтали о том, как они заживут вместе. Музыка не умолкала, сопровождая их грезы наяву.

Они сделались единым существом. По утрам встречались у Жоана в Борне и расставались только поздно вечером, скрываясь от посторонних глаз, и в особенности от Кончиты Маредедеу, неусыпно следящей за каждым шагом всех соседей.

Вскоре они открыли для себя одно из величайших чудес любви — разделять стол, преподнося друг другу национальные деликатесы. Иногда Соледад приходила, нагруженная сумками, с рынка и поцелуями выгоняла Жоана из кухни, чтобы потом побаловать его супом ахиако, санкочо или пирожками по особому колумбийскому рецепту. А порой он угощал ее каталонскими блюдами, такими как эскуделья или свиные колбаски с белой фасолью, заставлявшие ее жмуриться от удовольствия. Когда позволяли средства, они приглашали в ресторанчик «Ла Фонда Антиокенья» Клеменсию Риваденейру, которую попросили быть посаженой матерью на свадьбе; там Жоан всерьез пристрастился к бандеха пайса, любимому блюду Соледад и Клеменсии.

С течением времени они заполняли пробелы прошлого, часами рассказывали друг другу о своей жизни, обмениваясь целомудренными ласками. Из выстраданных фраз сплеталась повесть о страданиях двух людей. Жоан рассказал о разговоре с ее отцом в «Карлтоне», она — о насильственном карантине в номере. Он — о своих безответных письмах, об отчаянии и напрасном ожидании, она — о его фотографии, об одиночестве и безысходности. Он — о своем злополучном путешествии через океан в Колумбию, она — о страхе перед отцом. Он — о Ниньо Сулае, о Нью-Йорке, о безбилетном плавании, она — о пустоте будней, о разрыве с кузиной Пубенсой, об угрозе монастыря. Он — о тюрьме в Картахене, о своем побеге, о речном пароходе, о знакомстве по пути со студентом, которого много лет спустя он узнал, увидев фото нобелевского лауреата. Она — о том, как отпугивала претендентов на ее руку, которых каждую неделю приводил в дом отец. Он — о прибытии в Боготу, о ночном холоде и позорном изгнании, о незабываемой сцене, когда она шла к нему, а его уводили в наручниках как вора. Жоан описал свое возвращение в Барселону, свою боль, поиски работы, черную тоску, когда выяснилось, что он снова потерял ее; свадьбу с Трини, рождение сына, встречу в универмаге и свое смятение, и ревность, и ночной уход из дома. Говорил он и о рождении мертвой дочки, о смерти жены, об отречении Андреу, о долгих годах, прошедших среди деревянных опилок и стружек... А напоследок поведал о воссоединении со своим «Бёзендорфером», роялем мадам Тету, и о чудесном обнаружении ее послания на обратной стороне «фа».

— Как будто альбом нашей жизни листаем... Жоан, а ты никогда не задавался вопросом, что будет после нас?

— Прекрасный закат. Великое таинство, когда, достигнув самой глубины, погружаешься в ничто, которое есть все.

— А куда денутся воспоминания о том, что мы пережили вместе?

— Ты когда-нибудь видела, как умирает роза? Тихо опадают лепестки, капли красного шелка и слез орошают землю... Потом появляется зеленый бутон, и та же роза заново расцветает в новой розе. Ничто не исчезает, моя воздушная фея. И мы не исчезнем, даже когда нас уже не будет на земле.

— Ты боишься смерти?

— Нет, ведь я, кажется, почти всю жизнь был мертв. А ты?

— Теперь, когда я тебя нашла, не боюсь. Я боялась умереть, так и не увидев тебя снова.

Во взгляде Жоана светилась нежность.

— А я боюсь одного: сломаться в твоих объятиях. У меня уж не кости, а одно название.

— Обещаю не обнимать тебя слишком крепко.

— Вот еще! Это будет самая сладостная боль... — Он притянул ее к себе.

— Тогда давай оставим разговоры о смерти и поговорим о жизни.

Жоан Дольгут встал.

— Закрой глаза и жди меня, — попросил он, ушел в спальню, принес оттуда что-то и спрятал в клавиатуре рояля.

Затем взял Соледад за руку, подвел к инструменту, усадил и позволил открыть глаза. Когда он снова поднял крышку, в отверстии на месте недостающей клавиши что-то блестело. Кольцо.

— Это настоящее. Я всегда знал, что однажды смогу подарить его тебе.

— Какая прелесть!

— Подожди.

Жоан пальцами Соледад сыграл гамму, надев ей на палец колечко с маленьким бриллиантом.

— А клавиша? Не пора ли вернуть ее роялю, Жоан?

— Пока рано. Я сделаю это после свадьбы. Старческие причуды... Хочу до конца увериться в том, что все это мне не снится.

— Что мне сделать, чтобы убедить тебя?

— Давай начнем свадебные приготовления.

На улицах под радостные крики взрывались петарды. Искусственные огни переливами всех красок расцвечивали небо над городом. Через окна палаты, где лежала Аврора Вильямари, доносились отзвуки чужого веселья. Map была с ней. Она попросила разрешения провести с матерью ночь на Рождество Иоанна Предтечи, и администрация больницы согласилась. Все глубоко сочувствовали этой хрупкой девочке с железной волей.

— Мама, я здесь. Ты мне нужна позарез, мамочка. Что со мной будет без тебя? — Она нежно перебирала волосы Авроры. — Подружки мне говорят, что ты уже не живая, но я им не верю. Ты же дышишь! Где ты прячешься, а? Какой сон тебя держит в плену?

Аврора чувствовала чистый аромат дочери, ее мягкие прикосновения. Почему не получается открыть глаза? «ПРОДОЛЖАЙ, ДОЧЕНЬКА. НЕ УБИРАЙ СВОИ ВОЛШЕБНЫЕ РУКИ».

Map гладила ее плечи.

— Мама, я сегодня звонила в Текнон, спрашивала про твоего друга Андреу. Ему очень плохо, мама. Мне сказали, что у него была остановка сердца, поэтому его перевели обратно в реанимацию.

«АНДРЕУ... НЕТ!!! НЕ УМИРАЙ, ПОДОЖДИ МЕНЯ...»

«MAP, ДОЧЕНЬКА, ПОМОГИ МНЕ».

Map показалось, что неподвижная рука чуть дернулась.

— Мама?! Ты пошевелилась? Ты просыпаешься?

«ГОВОРИ, ГОВОРИ СО МНОЙ, MAP. НЕ ДАЙ МНЕ УЙТИ, Я БОЛЬШЕ НЕ ХОЧУ СПАТЬ... НЕ ХОЧУ УХОДИТЬ...»

— Давай, мамочка. Обопрись на меня. Держись крепче. Как я за тебя держалась, когда была в тебе, а ты давала мне все. Теперь моя очередь вытаскивать тебя на свет. Я тебе помогу, не бойся, мама... Отталкивайся сильнее, разорви тьму, мама... Еще раз, как тогда, когда ты родилась... Я с тобой, выбирайся оттуда... Тебя ждет жизнь, мама. Я тебя жду...

Рука Авроры снова дрогнула. Map ощутила слабое нажатие.

— Не останавливайся, мамочка. У тебя получается, дыши глубже... Я люблю тебя, мама, очень люблю.

«ИДУ, ДЕВОЧКА МОЯ».

— Map...

Она услышала голос матери. Аврора вернулась. Map покрыла ее лицо поцелуями и слезами. Теплые капли падали на сомкнутые веки.

— Map... моя храбрая девочка.

Аврора с трудом открыла глаза. И тут же ее ослепила яркая вспышка света. В ночном небе за окном расцветали красные розы фейерверков.

Map раздвинула занавески.

— Смотри, мама... само небо празднует твое возвращение.

— Не позволяй мне уснуть... — Аврора вцепилась в руку дочери.

— Еще чего! Ты уже на всю жизнь выспалась, мамочка! Мне нужно столько тебе рассказать!

Медсестры слышали голос девочки, но сначала думали, что она, как обычно, разговаривает сама. Лишь некоторое время спустя до них дошло, что случилось чудо, и они вызвали дежурного невропатолога. Пациентка подверглась тщательному обследованию. Диагноз гласил: мозг функционирует нормально, сознание вернулось полностью, но атрофия мышц зашла очень далеко. Выздоровление будет медленным. Потребуется длительный курс физиотерапии, безграничное терпение и вся любовь близких — тогда, вероятно, через месяц она встанет на ноги. В любом случае, пути назад нет. Аврора поправится.

После усердных поисков Борха наконец держал в руках осиротевшую клавишу «Бёзендорфера». Дедушка спрятал ее под роялем, под одной из дощечек паркетного пола, и ему пришлось немало потрудиться, чтобы выяснить, под какой именно. Клавиша была завернута в красную ткань, как фамильная драгоценность, и надпись на обратной стороне глубоко тронула мальчика.

Я здесь.

Я никуда не уехала.

До тебя меня не было.

После же... есть только мы.

Жоан и Соледад.

Июль, 1939 г.

Перечитывая послание, он думал о девочке в джинсах и красном свитере; ее образ до сих пор его преследовал. Он про себя повторил первую фразу: «Я здесь. Я никуда не уехала...» Вот уж точно. Она была с ним. Воспоминание о прелестной незнакомке не только не желало уходить, но с каждым днем становилось настойчивее. Неужели правда, что существует любовь с первого взгляда? Это чистое, свежее личико путало его мысли; он не мог ни учиться, ни спать, ни есть. Если друзья узнают, что он околдован мимолетной встречей с неизвестной девчонкой, со свету сживут насмешками. Фортепиано и девочка были его самыми сокровенными секретами.

Дедушка в своем письме говорил ему:

Только любовь может спасти этот рояль.

Если ты чувствуешь, как душа мечется по телу в поисках выхода, если сердце колотится у тебя в горле и ты задыхаешься от восторга, если тебя переполняет уверенность в том, что ты жив и избран для счастья, значит, ты встретил любовь. И тогда — не медли. Возвращайся в этот дом и отыщи под роялем, под паркетной дощечкой, недостающую клавишу «фа», ноту любви. Поставь ее на место и сыграй для меня Tristesse Шопена. Я всегда буду с тобой.

Мое наследство — любовь.

А если попытаться ее вставить? Можно ли назвать любовью то, что он чувствует? Несомненно. Все симптомы налицо. Ну почему он с ней не заговорил? Вдруг, если клавиша вернется в рояль, то и девочка вернется к нему? Что за вздор лезет в голову... Но если дедушка прав, рояль и любовь — одно?

Борха отодвинул инструменты, поднялся с пола и, откинув крышку над корпусом, принялся за работу. Он внимательно изучил механизм, провозился с ним несколько минут, и клавиша встала на место как положено. Попробовал ее: фа-фа-фа — вибрировал чистый звук. Мальчик сел за клавиатуру и сыграл полную гамму: до-ре-ми-фа-соль-ля-си-до... Водопадом окатила его какая-то новая, доселе неведомая радость.

Он, почти не знавший родительской любви, вечно заваленный только грудами вещей, давно привыкший к пустоте внутри, сейчас, ничего не имея, чувствовал себя цельным и полным смысла. Игра на этом рояле совершенно бесплатно дарила ощущение чьих-то теплых объятий, чьей-то любви и заботы. Его руки летали над клавишами, одержимые властью гармонии. Не они извлекали мелодию — гостиную заполняла мягкая сила древнего чувства, полученного в наследство. Дедушка был рядом, в нем самом, вокруг него.

Борха не стал сопротивляться. Из рояля лились звуки, источающие аромат роз, — TristesseШопена. Он никогда не исполнял этого произведения, но оказалось, пальцы знают его наизусть, будто с рождения ничего другого не делали. Необъяснимо... ну и пусть! Чего ради в самом деле нужно всему искать объяснение?

Соната под его пальцами достигла апогея. От ее красоты захватывало дух. Играет ли он в память о дедушке? Или сам Жоан Дольгут играет для него?

Борха понял, что готов. Теперь он должен сыграть для отца, даже если это будет последнее, что он сделает. После остановки сердца врачи давали отрицательные прогнозы. Состояние Андреу постепенно ухудшалось. Кроме прочего, инфекция, занесенная во время трахеотомии, еще больше ослабила его легкие, а на истощенном теле намечались пролежни от слишком долгого пребывания в постели.

Борха позвонил Перу Сарда:

— Дедушка, я готов сказать, чего тогда хотел попросить, помнишь? Можно к тебе зайти?

— Тебе не обязательно звонить и спрашивать позволения. Я всегда в твоем распоряжении и всегда помогу, чем смогу. Где ты пропадаешь? Приходи к нам ужинать. Мы с бабушкой по тебе соскучились.

После ужина Борха, уединившись с дедом, изложил ему свой план. Перу затея внука показалась сущим вздором, однако он не хотел его разочаровывать. Он безмерно сочувствовал мальчишке и с радостью исполнил бы любую его прихоть.

— Конечно, я все устрою. И кстати, скоро нам пора будет поговорить о твоем будущем. Ты нужен мне в компании, мой мальчик. Уверен, ты справишься не хуже отца. Обсудим, куда тебя отправить учиться. Сколько лет тебе осталось до окончания колледжа?

— Дедушка... только не сердись. Я хочу быть пианистом. Даже папа в конце концов меня понял.

— Ты еще слишком молод, чтобы разбираться в таких вещах. Это может стать отличным хобби, но никак не профессией, Борха. — Пер обнял внука. — Не волнуйся. Когда повзрослеешь, сам придешь к тому же выводу, вот увидишь.

Аврора изводилась от беспокойства, рвалась ехать к Андреу, но врачи пока не разрешали. Сеансы физиотерапии и упражнения способствовали прогрессу, но передвигаться самостоятельно она еще не могла. Разрез от трахеостомы зарубцевался, и в целом она чувствовала себя неплохо. Ее уже перевезли на бульвар Колом, где дочь хлопотала вокруг нее круглые сутки. Нежная забота Map была лучшим лекарством. За месяцы больничной вахты ее малышка повзрослела и превратилась в прекрасную девушку, разумную, необыкновенно чуткую. Она часто пела для матери: ее ангельский голос обладал двойной силой — разбивать стекло и склеивать душу.

Иногда Аврору ошеломлял поток воспоминаний — не то правдивых, не то ложных. Маленькие вспышки: например, голос, читающий ей письмо, много писем, одно другого красивее... Кто такая «воздушная фея»? С ней был Жоан Дольгут? Или Андреу? Или Борха? Не навещал ли ее Борха в больнице? Кажется, он сидел у ее кровати. А инспектор Ульяда? Он-то тут при чем, почему она его вспомнила? А фотография на тумбочке? И письма? Откуда они взялись?

Врач объяснял, что она будет еще некоторое время вспоминать какие-то обрывки, отдельные детали, из которых потом сложится полная картина. Но, пока этого не произошло, ее крайне беспокоил вопрос, где на самом деле находилось ее сознание в течение шести месяцев комы.

— Map, я больше не могу ждать. Завтра 24 июля.

— Но ты же еще не ходишь... К тому же врач говорит, что у тебя сильно понижен иммунитет.

— Мне надо ехать.

— Очень его любишь, да? Можешь не отвечать, мамочка, я сама знаю. Никогда не видела тебя такой счастливой, как в тот день, когда ты с ним... на свидание ходила.

— Прости. Я должна была рассказать тебе.

— А ты и рассказала. Глазами. Ты же прихорашивалась перед зеркалом! Ты, никогда не придававшая значения нарядам, смотрела на меня, ища одобрения...

Аврора протянула руки.

— Иди сюда. — И она поцеловала дочь.

— Ты заслуживаешь счастья, мама. Всю жизнь ходила такая грустная — сколько можно, хватит уже!

Перу Сарда пришлось лично переговорить с директором медицинского центра и употребить все свое влияние, чтобы выполнить просьбу внука.

Рано утром к дому номер 15 подъехал грузовик, и под настороженными взглядами доброй половины Борна грузчики спустили вниз рояль из квартиры Жоана Дольгута.

— Куда его везут? — поинтересовалась у шофера Кончита Маредедеу.

— В клинику.

— Они там что, с ума посходили?! Это же рояль, а не человек!

— Ох, сеньора... по-моему, это у вас с головой не в порядке.

Борха замыкал шествие. Когда он вышел во двор, Кончита Маредедеу уцепила его за рукав.

— Пресвятая Дева Монтсеррат! Это же Андреу!

— Нет, сеньора. Я его сын, живу в дедушкиной квартире.

— Так я и знала, что привидений не бывает!

— Прошу прощения, сеньора, мне пора. — Борха надел шлем.

— Кончита, зови меня Кончитой! — крикнула она ему вслед, но мотоцикл уже мчался прочь.

В медцентре для концерта специально выделили зал. Рояль подвергся дезинфекции, Борхе велели надеть халат, шапочку и бахилы. Все предметы в зале тоже заранее прошли соответствующую обработку. Пер Сарда, как и внук, облачился в больничный халат поверх костюма. Целый отряд врачей и медсестер не спускал глаз с каталки, на которой везли больного.

Первыми прибыли врачи из реанимации со всем необходимым оборудованием наготове — на всякий случай. Тогда начал подготовку и Борха. Он достал одну из партитур, найденных в дедушкиной серой тетрадке, и с помощью пары простеньких упражнений убедился, что рояль не расстроился.

Через несколько минут дверь открылась. Санитары ввезли каталку и вместе с ней внесли все аппараты и капельницы, окружавшие Андреу.

Сын с трудом узнавал это изможденное тело. Андреу потерял двадцать килограммов, мертвенно-бледная кожа туго обтягивала выступающие кости. Опутанный проводами и трубками, он выглядел несчастной сломанной марионеткой.

Когда врачи все проверили и перепроверили, главный невропатолог кивнул Борхе:

— Пожалуйста.

Впервые юношу охватил страх поражения. А вдруг не поможет? Вдруг все, во что он так искренне верил, обратится в прах? Вдруг отец никогда не очнется?

В наступившей тишине шум монитора, контролировавшего признаки жизни, казался оглушительным.

— Давай, малыш, начинай, — торопил его дед. Но Борха не мог. Ему нужен был второй дедушка.

— Чего ты ждешь, Борха? — нервничал Пер Сарда. Он собирался дать отцу не просто концерт, но лекарство, изобретенное наивной фантазией подростка, чтобы спасти его от смерти. Пальцы онемели от ужаса.

Тишина.

Тишина.

Тишина.

Много ушло тишины, пока его руки не обрели силу. И вот прозвучала первая нота.

Произведение дышало величием, и исполнял его незаурядный артист. Аккорды ширились и поднимались к потолку. Мелодия несла в себе удивительную мощь и в то же время изысканную утонченность. Чтобы подчеркнуть все ее грани, требовалось мастерство виртуоза, и за роялем сидел именно он. Музыка заполнила помещение, хлынула в коридоры, растеклась по всей больнице, проникая в операционные, в родовые палаты, в вестибюль, в кафетерий, в отделение реанимации. И персонал, и больные воспряли духом, радуясь неожиданному подарку.

В зале напряженные взгляды были прикованы к Андреу. Врачи, санитары, медсестры, Пер Сарда — все безмолвным хором молились о невозможном: чтобы сын воскресил отца своей музыкой.

Борха смотрел на отца... Ничего.

Соната подходила к концу, он затягивал ее сколько мог.

Он продолжал играть. Ничего.

Пальцы пианиста не отступались. Отец пианиста спал... спал.

Рояль резко умолк, и Борха расплакался.

За бесконечное мгновение снова спустилась тишина, и суровая действительность тяжким гнетом легла на присутствующих. Не получилось.

Скрипнула дверь, и все обернулись. Появились две женщины, одна везла другую в инвалидной коляске. На обеих были стерильные халаты, полученные только что при входе в зал.

Пер Сарда поднялся со стула: — Сеньорита, боюсь, вы ошиблись комнатой.

— Нет, дедушка. — Борха бросился к женщине в кресле: — Аврора!

— Шшш... — Учительница прижала палец к губам и обняла его.

Борха не сразу заметил девочку, везущую кресло. Но стоило ему поднять взгляд, и сердце забилось точно как в тот день, кинулось искать выхода на волю, посылая удары в голову, бесчинствуя в висках. Девочка в красном свитере? Ее роскошные волосы были спрятаны под шапочку, но внутри у него каждая клеточка кричала: да, это она, конечно же она.

— Map, подвези меня к роялю, — тихо попросила Аврора.

Но девочка не двинулась с места. Ее била дрожь. Уж не тот ли это парень, которого она видела тогда, выходя из больницы? И если это он... то кто он? И откуда знает ее маму?

Заметив, что на Map напал столбняк, одна из сестер сама взялась за ручки коляски и подкатила ее к инструменту.

— Борха, иди сюда. Сыграем вместе.

— Ничего не вышло, Аврора. Я пытался разбудить его роялем, но ничего не вышло.

— Шшш. — Она снова жестом велела ему молчать. — Надо просто прикасаться к клавишам всем сердцем, чтобы оно играло, а не ты. Помни... любовь и рояль — одно.

Аврора закрыла глаза.

Борха закрыл глаза.

Никто ничего не понял, но все ждали, что вот-вот произойдет нечто.

— Я не смогу, — шепнул Борха.

— Сможешь.

— Мы никогда не играли вместе.

— Твой отец ждет... начинаем?

Первая нота скользнула в воздух так легко, что все затаили дыхание. Затем родились аккорды: один, два, три, целый каскад... одна рука, две, четыре...

И каплями дождя полилась Tristesse, нежными, такими нежными, что чудилось, будто рояль соткан из ветерка, и дуновение его будит тлеющий уголек, и светятся ноты-искры, и языки пламени начинают медленный танец, сначала по отдельности, потом вместе, сплетаются в большой костер, разгораются пожаром тепла и жизни...

«АВРОРА...»

Андреу видит ее обнаженной, сидящей на рояле.

«АВРОРА...»

Его руки ласкают любимую.

«АВРОРА...»

Нота и стон — одно.

«АВРОРА... АВРОРА...»

Рояль продолжает петь.

«АВРОРА... АВРОРА... АВРОРА...»

Он и она... два тела — одно... бесконечный поцелуй...

«АВРОРА...»

Композиция завершилась и тут же началась заново. Но теперь Борха играл один. Map подвезла мать к каталке Андреу и помогла встать на ноги.

Аврора склонилась над ним и поцеловала в лоб. Несколько долгих мгновений с любовью вглядывалась в его лицо, потом заговорила:

— Если б я могла погрузиться в твое молчание... не умолять тебя... не просить... не оплакивать... смириться и отпустить...

Если б я нашла в себе силы допустить, что не смогу больше обнимать тебя... смеяться, целуя тебя... тонуть в твоих глазах...

Если б только нашла в себе силы сказать тебе прощай, если б позволила тебе уйти... Не могу. Ты уносишь с собой и мою жизнь. Андреу, любовь моя...

Иди сюда, положи голову мне на колени... Подожди еще... Не уходи вот так, не попрощавшись...

Ты умираешь, потому что не хочешь жить? Или темный лабиринт тащит тебя к забвению? Пусти меня в свое небытие, разреши напомнить, кто ты, напомнить, что ты еще есть, что я есть... что мы есть...

Или ты заблудился в себе? Кто же, как не ты сам, способен указать тебе путь?

Я все еще жду тебя, не позволяй мне сдаваться... И сам не сдавайся... Ты забыл, что я тебя жду? Наша любовь только успела расцвести...

Аврора сквозь слезы бросила взгляд в окно. Ее слова падали на Андреу, скатываясь в бездну его молчания:

— Знаешь, любимый, на улице такое чудесное солнышко. Если б ты мог его видеть!..

«Мы потеряли целую весну... Давай не будем терять целую жизнь».

Мелодия Шопена становилась все печальнее, таяла в воздухе... и оборвалась.

Аврора рыдала над телом Андреу. Борха подошел к отцу:

— Папа, ради всего, что тебе дорого... проснись...

Врачи обступили Андреу и, качая головами, вынесли вердикт: ничего не поделаешь... Сознание не вернулось. Концерт окончен.

Следуя указаниям, санитары вывезли каталку в коридор.

В зале повисло мрачное безмолвие. Пер Сарда не решался его нарушить. Аврора опустила голову, вмиг утратив волю к жизни. Борха плакал как ребенок. Map не знала, кого ей утешать.

Каталка с монотонным шумом удалялась по коридору. Внезапно звук прекратился.

— Что такое, доктор? — всполошился Пер Сарда. Вокруг Андреу образовалось настоящее столпотворение. Санитары схватились за все инструменты сразу. Между ними протиснулся невропатолог.

Веки Андреу как будто шевельнулись... да, вот еще раз! Он медленно открыл глаза и уставился в потолок бессмысленным взглядом. Он явно ничего не соображал, но глаза были нормальные, живые. Врачи бросились проверять, реагируют ли зрачки на свет. Они реагировали.

Заметив, что Аврора пытается встать, чтобы бежать в коридор, Борха схватился за кресло и помог учительнице подняться.

Невидящий взгляд Андреу зацепился за красивую женщину, склонившуюся над ним. Какой-то вопрос ждал его ответа. Он не мог отвечать.

Борха прервал молчание: — Папа... папочка, дорогой...

По щеке Андреу скатилась слезинка.

Подошел и взволнованный Пер Сарда. Андреу смотрел на него как на чужого. Он не узнавал тестя.

Рано утром накануне свадьбы Жоан Дольгут отправился на Рамблу, где его ждал друг-цветочник с изящным букетом невесты из свежих белоснежных роз и тремя сотнями кроваво-красных, специально заказанных из Колумбии.

Опьяненный благоуханием, шатаясь под тяжестью цветов и стараясь по возможности избегать изумленных взглядов, он приехал в Борн и доставил нежный груз в квартиру. Восьмидесятидвухлетний старик с необъятной охапкой роз надолго обеспечил бы местных сплетниц пищей для пересудов.

Часы в гостиной сообщили ему, что до прихода воздушной феи осталось два часа.

Белый пиджак уже прибыл от портного и висел на вешалке на ручке платяного шкафа в спальне. На полу ждали своего часа сверкающие лакированные ботинки.

Наполнив розами все вазы и кувшины и расставив их по всему дому, он принялся обрывать лепестки с нескольких дюжин, которые никуда не поместились, как и было задумано.

На недавно купленной двуспальной кровати Жоан расстелил новенькие льняные простыни и дрожащими руками рассыпал по ним сотни красных лепестков. Затем проверил, все ли готово: на ночном столике стоит зеленая свеча — цвет надежды, на подоконнике — красная, цвет страсти, а белая, символ чистоты, — на комоде, перед образом Девы Чудотворицы, чтобы вымолить у нее маленькое чудо, на которое способна она одна. К этому старческому ритуалу Жоан прибегал впервые в жизни.

Постель превратилась в ложе из роз. Выходя, Жоан обернулся и еще раз оглядел спальню с трепетным предвкушением юного девственника. Он представления не имел, получится ли у него хоть что-то, проснется ли по такому случаю его давно уснувшая вечным сном мужская сила. Он решил поскорее отвлечься, чтобы собственные страхи заранее не обрекли его на провал.

Теперь не хватало только свадебного торта, который скоро должны были доставить. Бутылка «Кордонью» уже стыла в холодильнике.

Жоан в очередной раз проверил исправность проигрывателя. Игла упала на «Свадебный марш» Мендельсона, и волнение стеснило ему грудь. Слезы радости то и дело катились по его щекам, с тех пор как он вновь обрел Соледад. Плакать от любви в его возрасте — мог ли он просить лучшего дара у небес?

Тем временем Соледад Урданета в мансарде на бульваре Колом складывала бесконечные метры тончайшей фаты, которую вышивала в течение многих лет. Ввиду ее длины задача оказалась не из легких: Соледад все складывала и складывала, а другой край как будто не приближался. На кровати раскинулся подарок ее подруг-вышивальщиц — элегантное подвенечное платье. Накануне вечером она в последний раз примерила его, дрожа от волнения, как целомудренная невеста. К платью прилагался венок из флердоранжа, к которому завтра она прикрепит фату.

Маленький чемоданчик уже стоял собранный. На последние сбережения Соледад купила атласную ночную рубашку с пеньюаром — такую она в юности мечтала надеть в первую ночь с Жоаном Дольгутом. Она смотрелась в зеркало и не понимала, почему ее пианист все еще видит в ней красавицу. Хватит ли ей духу раздеться при нем? От одной мысли об этом щеки ее запылали. Румянец — единственное, что сохранилось от былой красоты, все остальное унесли годы. Соледад отвернулась от зеркала, чтобы не расстраиваться зря, — в конце концов, важно только то, что видят его глаза, а не ее.

Минуты, как назло, ползли со скоростью улитки. Чем чаще Соледад поглядывала на часы, тем сильнее нервничала. Через час приедет такси, чтобы отвезти ее в Борн, а пока напряжение разрывало ее на части, пронизывая грудь, голову, легкие. Если она не успокоится, то, наверное, вообще не доберется живой до дома Жоана.

Закончив приготовления к отъезду, Соледад наполнила ванну и достала купленные в парфюмерном магазине расслабляющие соли, скрабы и пузырек розовой воды — чтобы все тело пропиталось любимым ароматом. В воде ей полегчало, и она замечталась...

Что, если бы ее тело стало текучим? Она, как вода, утолила бы жажду Жоана, они бы выпили друг друга до дна и вместе растворились в огромном озере счастливых слез. И потом качались бы на волнах небытия... Может, эта неведомая вечность и есть — вода? Море без имени, без времени, без воспоминаний?.. Она купалась, думая об этом, и чувствовала умиротворение.

Жоан и она, соединившиеся навсегда в море вечности...

Действительность напомнила о себе.

Что будет, если Жоан захочет ее? Если прикоснется к ее телу? В свои восемьдесят лет сможет ли она откликнуться на его ласки? Оживет ли ее кожа?

Как только Соледад Урданета вошла в подъезд дома номер 15 в Борне, навстречу ей полетели восхитительные звуки рояля. Таксист, как и было предусмотрено, помог ей донести чемоданчик наверх. На пороге Жоан встретил ее красной розой и поцелуем. В другой руке он держал партитуры. Это был его свадебный подарок. Весь день напролет он играл ей свои сонаты, сочиненные для нее в Каннах. У него не на шутку разболелись пальцы, но он и не думал прерываться, пока не наступил вечер. Растроганная Соледад слушала с неослабевающим вниманием.

— Выпьем немножко? — весело подмигнул он, когда в гостиной стало темно. Она ответила лукавой усмешкой. — По рюмочке анисовой?

Жоан принес бутылку «Анис дель Моно», которая больше пятидесяти лет хранилась у него в шкафу.

— Надеюсь, она не испортилась.

— Говорят, она чем старше, тем вкуснее, — улыбнулась Соледад. — Не хочешь свет зажечь?

— Сегодня вечером я предпочитаю свечи...

По ее телу прокатилась трепетная волна. Жоан смотрел на нее несколько иначе, чем обычно. Этот внутренний свет, озаривший его лицо, — и есть желание? А как назвать то, что испытывает она?

— Поужинаем? — предложил Жоан.

— Мне не хочется есть.

— Что ж, тогда... еще рюмочку?

Тепло от анисовой водки разлилось по щекам Соледад, и она стала обмахиваться ладонью, как веером.

— Ох, вот это я безобразничаю! Видел бы меня сейчас папенька... — У нее вырвался нервный смешок.

— Ты такая красивая.

Жоан сел рядом на диван и мягко провел ладонью по ее шее, ощутив нежную молодую кожу под пальцами. Посмотрел ей в глаза. В его объятиях дрожала маленькая воздушная фея. Он подхватил ее на руки. Как он и представлял, она оказалась немногим тяжелее ветерка, почти ничего не весила.

— Сумасшедший! — испуганно рассмеялась Соледад. — Что ты делаешь?

— Несу свою невесту на брачное ложе.

Дверь спальни отворилась, и розы встретили их упоительным ароматом. Жоан опустил Соледад на усыпанную лепестками постель. Пламя свечей смягчило черты и формы, подарив им молодые лица, горящие желанием. Любовь возвращала им юношеский пыл.

— Я не умею, — шепнула она.

— Подумаешь, я тоже не умею.

— Подожди... — Соледад достала из чемоданчика пеньюар и скрылась в ванной. Когда она вышла, Жоан, в пижаме, уже ждал ее в постели. — Мне нужно еще выпить...

— Боже! Ко мне спустился ангел... — Он смотрел на ее распущенные волосы и не видел седины: Соледад приближалась, окутанная черным шелком. Девичья грудь вздымалась под атласом ночной рубашки. Полураскрытые губы вздрагивали от волнения.

— Жоан...

— Моя несравненная...

Он заключил ее в объятия и дал волю рукам.

Его ласки сквозь атласную ткань будили во всем теле странные ощущения. Под рубашкой у нее ничего не было, и впервые где-то внизу зародился живой, трепетный комок наслаждения. Ее укротитель волн вызывал влажную бурю в самых сокровенных уголках ее существа.

Жоан взял ее руку и положил себе на грудь.

— Дотронься до меня, — хрипло попросил он. — Делай со мной, что пожелаешь.

Соледад медленно раздела его, покрывая поцелуями каждый сантиметр обнаженной кожи. Никакого умения тут не требовалось, это оказалось не труднее, чем танцевать: надо просто отдаться музыке, а тело ее пианиста и есть музыка... Достигнув живота, она остановилась. Запретную зону она не пересекала даже в годы замужества. Жоан снова осторожно взял ее руку, и положил туда, куда она не смела вторгнуться сама. Мужское достоинство воспряло от ее робкого прикосновения, поднялось, торжествуя над временем, обжигая ей пальцы...

Чудо было им даровано.

Осмелевшие руки Жоана подняли тонкую рубашку, с едва сдерживаемой жадностью пробежали от колен вверх по мягким бедрам, животу, сторицей возвращая полученные ласки. Там, где много лет была пустыня, под чуткими пальцами пианиста расцветали розы.

Жоан смотрел на возлюбленную. Красные лепестки запутались в ее волосах, прильнули к хрупким плечам. Перед ним была богиня весны.

Одетые только страстью, лепестками роз и рассеянными отблесками свечей, они тяжело дышали, не сводя глаз друг с друга.

Жоан, ее пианист-укротитель, склонился над ней, готовый принести ей в дар воскресение и жизнь:

— Я люблю тебя, Соледад Урданета... до последнего вздоха — и после.

— Предпоследнего... — еле слышно поправила она.

Она приняла его легко и радостно, свободно, как будто только так и было все эти годы. Душа Жоана входила в нее, обжигала блаженством, поднимала к вершинам любви.

В свои восемьдесят лет Соледад Урданета впервые познала наслаждение от близости с любимым мужчиной. Седьмое небо осталось далеко внизу.

Они забылись сном на постели из роз, со вкусом аниса на губах и до краев переполненные любовью, отдавшись на милость сладких сновидений. Соледад свернулась калачиком в надежных объятиях Жоана.

На заре мягкий утренний бриз проник в окно, взметнув вихрь лепестков над истомленными телами.

— Жизнь — это сон, — пробормотал Жоан, не открывая глаз.

— А сны — это жизнь. И мечты тоже, — сонно промурлыкала Соледад.

Жоан покрепче прижал ее к себе. Его руки уверенно исследовали территорию, теперь знакомую вдоль и поперек: реки и леса, холмы и долины — тело возлюбленной.

— Моя, — шепнул он ей на ухо.

Соледад бесстрашно провела рукой по его животу и дальше, ища осязаемого подтверждения.

— Умер от счастья, — тихо рассмеялся Жоан.

— Шшш... просто спит, — возразила она, целуя его в губы.

Они обменивались ласками, не ожидая более чудес. Их тела уже испытали все, чего только можно желать. Спать им не хотелось: у них остался всего один рассвет и несколько часов до церемонии. Ненасытные пальцы повторяли пройденное ночью. Жоан превратил тело Соледад в свой личный рояль — текучий, как соленая вода в морских глубинах... Она быстро привыкла доставлять наивысшую радость своему мужчине, за одну ночь сделавшись искушенной любовницей. Два тела сплелись в неразрывный узел нежности, подстерегая первые лучи солнца.

— Проголодался? — спросила Соледад.

— Я теперь вечно голоден... хочу тебя еще и еще.

— Как мы могли растратить зря целую жизнь?

— Нас ждали сны.

Они приняли душ вместе. Она намылила его с ног до головы, как ребенка. Казалось, его кожа с каждым прикосновением теряет морщины — с женским любопытством Соледад вновь и вновь изучала его. Он с заразительным смехом плескал пригоршни воды ей в лицо, долго, со вкусом намыливал ей спину и плечи. Его воздушная фея обернулась прохладной водой, ее можно было пить, ее руки ничего не весили, тело струилось по нему — тело русалки, скользкой от мыльной пены.

Сегодня, 24 июля, солнце вошло к ним в праздничном одеянии, разбрасывая по дому золотую мишуру. Квартира жила и дышала. Они молча начали приготовления, следуя священной литургии, льющейся из глубин одной на двоих души. Наступил самый важный день в их жизни.

Жоан помог Соледад одеться, застегнул перламутровые пуговки на пышном шелковом платье с кружевными вставками. Она поправила ему ворот рубашки, приладила подтяжки к брюкам, застегнула жилет, повязала галстук и помогла надеть пиджак. Он разложил по коридору и гостиной метры вышитого кружева фаты, а оставшийся в руках конец прикрепил шпильками к волосам Соледад и напоследок возложил ей на голову венок из флердоранжа.

— Моя светлая дева...

Соледад обрезала стебель одной розы из своего букета и вставила цветок ему в петлицу со словами:

— Мой пианист, укротитель волн. Тебе еще не поздно передумать...

— Можно мне поцеловать невесту?

Соледад вложила в ответный поцелуй все, что не могла произнести вслух.

— Ты не забыла, что сегодня твой день рождения? Прошу получить подарок.

Он подвел ее к роялю, сел, и из-под его пальцев полились ноты Tristesse. В четырехминутной композиции заключалась вся история их любви.

Когда музыка затихла, они долго смотрели друг на друга затуманенными глазами. Безмятежное молчание уносило их назад, отсчитывая годы в обратном порядке, и вот они встали на пороге своей первой и единственной детской мечты.

Соледад видела перед собой красивого официанта в белом костюме.

Жоан видел перед собой своего ангела в подвенечном платье.

— Пора, — сказала она.

— Пойдем?

Заиграл свадебный марш.

Жоан взял ее под руку, и Соледад облокотилась на него. Неторопливые старческие шаги привели их на кухню. Они захлопнули за собой дверь. Все окна и вентиляционные отверстия в доме были плотно закрыты.

Не дрогнув, переплетенные руки Жоана и Соледад распахнули дверцу духовки и пустили газ на полную мощность. Едкий запах метана затопил помещение.

Жоан помог Соледад устроиться на полу и, поправив на ней фату, улегся рядом.

— Ты даришь мне свою жизнь, — шепнула она, перед тем как заснуть.

— Ошибаешься... я дарю тебе свои сны.

Они обнялись крепко, очень крепко, чтобы никто и никогда не смог больше их разлучить.

Их глаза закрылись. На губах заиграла счастливая улыбка — одна на двоих.

Ливень аплодисментов и цветов обрушился на юного пианиста. Каталонский Дворец музыки был полон народу, и сейчас публика вскочила на ноги в едином порыве, награждая овациями юного виртуоза по имени Жоан Дольгут Сарда.

Из первого ряда на него с любовью и гордостью смотрели Андреу, Аврора и Map.

Борха впервые выступал перед широкой публикой — причем под именем и фамилией деда, память которого он безмерно чтил. Сегодня вечером дедушкины сонаты получили заслуженное признание. Раскланиваясь на сцене, он отчаянно искал глаза Map, но свет прожекторов ослеплял его. Аплодисменты просили, требовали, умоляли...

Он исчез за кулисами и через несколько минут вернулся с партитурой в руках. Зал затих. Над головами зрителей торжественно разлилась TristesseШопена. Андреу сжал руку Авроры. Соледад и Жоан были рядом.

Издали, из ложи семейства Сарда, Тита вместе со своим отцом наблюдала за сыном. Полгода назад Массимо ди Люка испарился из ее жизни, отдав предпочтение образцовой ученице, значительно моложе и красивее Титы и к тому же во много раз богаче. Тем не менее строительство фитнес-центра шло успешно, и еще через полгода планировалась церемония открытия. Тита снова сделала пластическую операцию, в результате чего ее лицо окончательно потеряло всякое выражение. Она казалась удивленной, разочарованной, веселой и грустной — всем и ничем одновременно. После ухода любовника она из кожи вон лезла, чтобы сблизиться с сыном, но неизменно терпела поражение. Этот концерт она рассматривала как последний шанс.

Когда все кончилось, она поймала его у выхода:

— Борха...

— Жоан. Меня зовут Жоан Дольгут. Если ты не в курсе, — подчеркнул юноша, — у моего отца есть фамилия.

— Сынок...

— Извини, я должен идти.

— Прости меня.

— Прости себя сама, мама. Сначала прости себя сама.

— Ты играл великолепно.

— До свидания, мама.

Вернувшись на бульвар Колом, Аврора и Map нашли на полу конверт. Его кто-то просунул под дверь, пока они были на концерте. Аврора подняла его и прочла приложенную записку:

Дорогая Аврора,

Я глубоко сожалею, что так долго держал при себе то, что принадлежит Вам и только Вам. Надеюсь, когда-нибудь Вы сможете меня простить. Не надо меня ненавидеть, пожалуйста.

Ульяда

Аврора извлекла из конверта папку: это был отчет судмедэкспертов о вскрытии тела ее матери. Она прошла в гостиную и бессильно опустилась на диван. Map хотела сесть рядом, но Аврора попросила оставить ее одну.

Она вызвала в памяти образ матери и Жоана, распростертых на полу, и сердце болезненно сжалось. Несомненно, сейчас ей разбередят старые раны, которые ничем не лечатся.

Пытаясь унять дрожь в руках, она открыла папку, и на колени ей выпал моментальный снимок жениха и невесты, какими их обнаружили на кухне. Аврора долго рассматривала покойных — они казались мирно спящими. Безмятежность их лиц, румянец на щеках и улыбки словно бросали вызов смерти. Нежное объятие соединило их навсегда.

Первая страница пестрела обычными данными: дата проведения анализа, имя матери, пол, возраст... Каждая графа была тщательно заполнена на компьютере и не сообщала ничего нового. Дальше шли дата смерти, ее обстоятельства и видимые причины. Следом перечислялись по порядку признаки разложения, которые в данном случае оказались практически отрицательными: поразительным образом тело не претерпело почти никаких изменений с момента прекращения жизнедеятельности организма. Скрупулезное обследование подтверждало отсутствие шрамов и внутренних повреждений, а также подчеркивало яркий румянец — эту обманчивую иллюзию жизни, типичную для отравления газом.

На следующей странице ряд гистограмм, схем и рисунков наглядно и подробно иллюстрировал каждый этап внутриполостного обследования. Кое-что во фронтальном изображении мгновенно привлекло внимание Авроры. Под грудью, набросанной небрежными штрихами, огромное сердце целиком занимало грудную клетку, буквально расплющив легкие по внешнему контуру тела.

— Взгляни-ка на это, — сказал патологоанатом своему помощнику, вскрыв грудную полость.

— Боже ты мой! — вырвалось у молодого человека. — У нее же сердце в груди не помещалось! Как она вообще жила в таком состоянии?

Врач включил запись на магнитофоне и продолжил:

— При вскрытии грудной клетки обнаружена патологическая сердечная гипертрофия, практически полностью уничтожившая легкие.

Обследование шло своим чередом, но что-то непостижимое мерещилось врачу в этой старушке. Ее спокойное и счастливое лицо, ее влюбленная улыбка категорически противоречили тому, что находилось у нее внутри. С такой сердечной патологией непонятно, как ей удавалось дышать. Она давно должна была умереть от удушья.

Он перешел к анализу околосердечной сумки. Причиной диспропорции сердца, смещения и атрофии легких оказалось избыточное скопление серозной жидкости. Как только перикард был вскрыт, в помещении разлился насыщенный аромат.

Это еще что? Запах ошеломлял — тонкий, изысканный... Прозрачная серозная жидкость пахла... розами! Как будто в морге расцвел пышный розовый сад.

Весь персонал побросал свои дела и устремился к источнику неуместного благоухания. Откуда оно взялось? Аутопсия прервалась на несколько часов, потраченных на поиски объяснения загадочному феномену. Химический анализ показал, что на месте серозной жидкости находилась розовая вода. За всю историю больницы не случалось подобных казусов.

Помощник тщательно обыскал одежду покойной и вернулся со сложенным во много раз листом бумаги. Он был прикреплен английской булавкой на внутренней стороне корсета. В письме, адресованном Соледад Урданете, некий кардиолог теплым, но решительным тоном сообщал, что поделать ничего нельзя. Результаты компьютерной томографии подтвердили его подозрения. Обнаруженная патология находится на очень поздней стадии и лечению не поддается. В лучшем случае жить ей осталось несколько недель. Судя по дате, письмо было отправлено за две недели до самоубийства.

— Она умерла от любви, — сказал патанатом помощнику. — Жаль, что мы не можем написать этого в отчете.

Обливаясь слезами, Аврора читала письмо кардиолога. Теперь она понимала, почему мать ушла так... не попрощавшись. Теперь она все понимала.

Отделка нового дома подходила к завершению, и через две недели Андреу и Аврора планировали поселиться вместе. Квартиры на бульваре Колом и в Борне останутся семейным достоянием по горячей просьбе детей.

В доме Жоана Дольгута Борха мастерил воздушных змеев, в точности следуя инструкциям, найденным в дедушкиной серой тетрадке. Сегодня никто уже не делал змеев такими допотопными методами. Гостиная была завалена бумагой, болванками, инструментами, деревянными дощечками, лоскутами ткани и бутылочками клея.

Борха взял за образец маленькую модель из книги по искусству оригами и увеличил масштаб. Теперь, после многих дней труда, ошибок, исправлений и усовершенствований, из его рук выпорхнули две белые птицы с величественными крыльями.

Прогноз погоды обещал сильный ветер, сухой и теплый, а значит, вечер будет подходящий для полетов.

Закончив работу, он навел порядок в комнате и побежал в душ. Потом выглянул в окно. Несмотря на довольно поздний час, на улице стоял удушливый зной. Асфальт плавился под летним солнцем, небо пожаром охватывали багровые сполохи. Он оденется в белое.

Он вызвал такси — ожидание показалось ему вечностью — и попросил шофера доставить его к воротам кладбища Монжуик. На дорожках некрополя его встречали каменные ангелы, от которых веяло одиночеством. Сонное молчание могил вызывало в нем благоговейный трепет. Он впервые в жизни посещал кладбище, однако охватившее его чувство было скорее сродни глубокому уважению, нежели страху.

Сумеет ли он найти нужное место?

Почему он выбрал столь мрачную взлетную площадку?

Он подумал о ней. Чувствует ли она то же самое здесь?

Петляя между нишами и надгробными плитами, он поднял взгляд. Небо напоминало пылающую печь. Оранжевые языки пламени плясали в усталой лазури, окрашивая море в причудливые тона.

Какой парадокс! Утратив способность видеть, мертвые наслаждаются лучшими видами на Барселону. Мысленно повторяя указания отца, Борха добрался до вершины. Он пришел.

У могилы Жоана и Соледад его поджидала Map в белоснежном летнем платье. В этот день, по специальному заказу Андреу, черный мрамор был усыпан белыми розами.

Увидев, что Борха идет к ней с развевающимися за спиной хвостами змеев, она, раскинув руки, бросилась ему навстречу.

— Беги, — выдохнула она, указывая на небо. — Солнце садится...

Ветер трепал розы на могильном камне.

Море оделось молочно-синей дымкой.

— Готова?

Она кивнула. Перед двойным надгробием Борха и Map подбросили змеев вверх.

Две птицы поднимались, расправляя крылья.

Ветер требовал, и они подчинялись.

Веревки натянулись. Но под ногами детей лежали еще метры и метры — целая жизнь.

Небо, пылающее огнем, благосклонно поддерживало один на двоих полет.

Змеи взмыли ввысь.

Они приладили каждый на свою бечевку записочки с самым заветным желанием.

Послания поднимались... выше и выше...

...пока не слились с белыми птицами.

— Исполнятся, — сказал он ей.