Мы умрем в один день [сборник]

Ссора вспыхнула вечером. Люди, возбужденные спиртом, разочарованные добычей, которая оказалась меньше, чем ожидали, и которую еще предстояло делить, раздраженно кричали, не слушая друг друга. Ветер раздувал костер, и жестикулирующие тени плясали на освещенных огнем черных глыбах. Было холодно, и ссора помалу затихла, но осталась злоба, которая выплеснулась на следующий день.

Человек в обтрепанной тесноватой штормовке выстрелил в своего спутника, высокого темноволосого парня. Пуля 24-го калибра из двуствольного ружья «Белка» ударила в спину. Темноволосый дернулся, но сумел удержаться на ногах. Оглянувшись, он побежал, зажимая ладонью выходное отверстие в боку. Второй торопливый выстрел из мелкокалиберного ствола, ушел в сторону. Темноволосый быстро слабел, теряя кровь, и догнавший его человек в штормовке поднял над головой ружье, чтобы добить.

Темноволосый отшатнулся. Приклад разлетелся о камень, а человек в штормовке, теряя равновесие, мешком повалился на бок.

Теперь роли поменялись. Темноволосый, тяжело дыша, пинал пытавшегося подняться человека в штормовке, потом обессиленно свалился рядом. У него начиналась агония.

1

Они спускались по ступеням ржавой металлической лестницы, гремевшей под ногами. Вырубленный в камне колодец к низу расширялся, и от него уходили два ответвления. На полу валялись изъеденные в труху деревянные ящики, тряпье, а в углу Некрасов разглядел несколько снарядных стаканов крупного калибра.

— Сюда, — Федор Щербина показал направление лучом фонаря.

Вдоль неровно обтесанной стены коридора тянулись остатки разноцветного, изрезанного ножами кабеля. Разбитые плафоны и щиты рубильников свидетельствовали о том, что подземные галереи когда-то неплохо освещались. Под ногами хрустели зеленые от плесени автоматные гильзы и сплющенные противогазные коробки. На стене под самым потолком осветилась надпись углем: «Капустин Саня» — числом «11.09.44». Были еще несколько имен.

— Братья-славяне расписались, — сказал Щербина, — здесь и под землей бои шли. Ну вот мы, кажется, на месте.

Федор, наклонившись, снимал и откладывал в сторону наваленные кучей пустые ящики и доски. Вдвоем отодвинули деревянный щит и приставили его к стене.

Некрасов осветил фонарем боковую нишу. На каменном полу лежало тело. Серая истлевшая кожа, заскорузлая от крови, прибитая пулями нейлоновая куртка.

А это уже не война, — сказал Федор, — его застрелили прошлым летом…

Наверное, это был и правда один из последних клочков суши к северу от материка. И летом не таяли до конца огромные пласты льда, покрывающие галечные отмели, а редкие солнечные дни сменялись неделями дождей и туманов. Тяжелый серый океан, колыхаясь, бил волнами в береговые скалы, и ви и холодным, как океан.

Мимо проплывали своим путем большие и малые льдины, иногда айсберги, мало чем уступающие по размерам острову. Где-то за горизонтом они смыкались в большие поля, тянувшиеся на тысячи миль, и холод вечного льда никогда не отпускал остров.

Но появлялось солнце, и все менялось, искрился на разломах голубой подтаявший лед, и шершавые базальтовые камни становились теплыми на ощупь. Над водой с криками носились чайки, на прибрежных камнях рассаживались крупные белогрудые кайры, похожие издали в своих черных фраках на пингвинов.

Сложенная из красного кирпича и тех же серых островньгх камней, башня маяка поднималась над юго-восточным мысом. На небольшой площадке лепились несколько бревенчатых сараев, а в глубокой узкой бухте стояли на якорях две шлюпки.

Ближе к заливу торчали приваленные глыбами два огромных бревенчатых креста. На почерневшей древесине угадывалась надпись, прочитать которую было невозможно.

Говорят, моряки похоронены. Лет двести крестам, а все стоят. Из лиственницы…

Федор Щербина, в потрескавшейся от соли и времени кожаной куртке, сидел на обломке старой отполированной волнами доски. Жесткая трава пробивалась клочками, избегая затененных мест между скалами — там топорщился бурый влажный мох. Еше стелились между камней несколько корявых северных берез, больше похожих на кусты. До одной из них безуспешно пыталась дотянуться коза, привязанная к металлическому колышку. Федор вставил в мундштук сигарету, прикурил, закрывая спичку от ветра.

— Вот оно; мое царствие на десять лет. Осенькуброк кончается, а дальше вольная птичка. Впрочем, уже не птица, а половинка петуха старого.

Он хрипло засмеялся, снял фуражку с крабом и положил ее на колени. Федор сильно постарел за те семь или восемь лет, что они не виделись. На всю макушку обозначилась лысина, а длинное морщинистое лицо словно усохло, обтягивая скулы.

— Ты, Юрка, тоже совсем белый стал, — сказал Федор, — вроде бы рановато.

— Значит, жизнь веселая.

— С семьей прежней не живешь?

— Нет.

— Все как перекати-поле. Да и я сам к берегу никак не прибьюсь. Болтаюсь взад-вперед и старуху с дочкой за собой таскаю. Ну ладно, это присказка. Главное, теперь ты понял, почему я тебя сюда позвал. Когда я на труп наткнулся, хотел с перепугу всю семью на материк отправить, потом передумал — слишком много шума. Тут как раз катер почту доставил, я тебе сразу письмо черкнул.

Федор Щербина, старый друг отца Некрасова, рассказывал не спеша, держа перед собой мундштук с потухшей сигаретой.

— В июле прошлого года на острове появились трое не знакомых Федору людей. Они приплыли на рыбацком баркасе, который поставили на якоре в одной из бухт, и там же, на берегу, разбили палатку. Двое из гостей пришли знакомиться уже на следующий день.

— Которого помоложе, звали Валентин. Высокий, смуглый, сразу видно — не из наших краев. Второй примерно моего возраста. Солидный такой, назвался Григорием Павловичем. Принесли с собой литр водки. Выпили. Тепло было, мы под навесом сидели. Рассказывали, что приехали отдохнуть, половить рыбу. Кроме того, мол, Григорий Павлович журналист, пишет книгу о войне, хочет пощупать своими руками здешние камни, посмотреть на следы войны. Ну, поговорили и разошлись. Остров известный, здесь шли сильные бои в сорок втором и сорок четвертом году. Я им молока с собой дал, хлеба свежего — бабка сама его печет. Они мне сигарет оставили пачек пять, ну, в общем, довольные расстались. А я тем более — живешь, как бирюк, никого не видишь. Немного позже познакомился и с третьим из их компании. Звали его Руслан, или, может, кличка, я так и не понял. Руки татуированные и по манерам видно, что из блатных. Ну и хрен с ним, мало ли в наших краях какого народа! Они своими делами занимаются, а у меня маяк и все остальное хозяйство. Почти месяц на острове прожили. Валентин часто ко мне приходил, вернее, к Ольге. Потом вдруг пропала компания. Снялись в один день и исчезли. Я даже обиделся, мол, кто-кто, а Валентин мог бы и попрощаться.

Щербина выбил мундштук о край доски. Крупная серая лайка у ног Федора встрепенулась, завертела головой.

— Лежи, Саян! Ну вот. когда они исчезли, Ольга моя сильно переживала. Из-за этого даже на материк раньше уехала, не стала дожидаться окончания навигации. Она Валентина и после продолжала разыскивать, только хорошего ничего не получилось. Однажды, уже зимой, загорелся у меня ночью сарай. В основном я там рухлядь старую хранил. Ну, сгорел и сгорел, черт с ним, но на этом дело не кончилось. Я зимой в порту вроде сторожа числюсь, и вот через день после пожара раздается звонок. Вежливый та^ой голос советует, чтобы дочь больше не искала Валентина, мол, у него семья, не надо ее разрушать. И вообще, лучше всего не совать свой нос никуда. Сегодня, мол, сарай, а завтра дом сгорит или с внуком несчастье случится. Я понял, что угроза не пустая. Может, и не в семье Валентиновой дело, а другие какие-то причины, но рассказал я Ольге про звонок. Она пообещала Валентина больше не искать. Прошло время. В мае перекочевали опять всей семьей на остров. И вот недавно, когда полез от нечего делать в старую галерею, наткнулся на труп.

— Валентин? — спросил Некрасов.

— Он самый. Зря его, значит. Оля искала. Так бедолага на Последнем и остался.

— Ты своим рассказал?

— Нет, что ты! Поэтому и тебя вызвал, вместе прикинуть, как дальше быть.

Люди появились на острове в сорок втором году. Никому не нужный, забытый клочок суши оказался на пути морских конвоев из Англии в Архангельск. Здесь установили тяжелую батарею и соорудили ремонтную базу.

Немцам остров показался тоже удобным для своих целей, и они спешно послали туда несколько эсминцев. После короткого ожесточенного штурма остров был захвачен, и до сорок четвертого года оставался в руках у немцев. Во время нашего наступления в Заполярье

Последний был отбит. Пару лет там оставался небольшой гарнизон, потом остров снова опустел.

Маяк на Последнем зажгли в начале семидесятых, когда восстановили одну из забытых морских трасс. Смотрители здесь долго не держались, меняясь едва ли не каждый сезон. Федора Щербину начальство сумело заманить на десятилетний договор, выделив служебный финский дом на окраине города и пообещав отдать через десять лет это ветхое сооружение в полную собственность. Обещали также льготную пенсию для Федора и жены.

Раньше о жилье и предстоящей старости Федор не задумывался. Годами мотались вместе с женой по рыбным промыслам. Дочь жила у матери, там же, в небольшом домишке, проводили отпуска и они. Потом женился младший брат, умерла мать, и Федор оказался вроде как и не у места. Попытался было на несколько скопленных тысяч купить для семьи дом, но цены подскочили так, что денег не хватило и на летнюю дачу.

А тут подвернулось предложение и в перспективе собственный дом за десять бесконечно длинных полугодовых вахт на маяке Последнего.

— Они что-то искали, — Федор поднялся, спрятал мундштук в нагрудный карман, — ну ладно, пойдем обедать.

— Может, оружие? — Некрасов кивнул в сторону расплющенной, вмятой в камень орудийной башни. Отдельно лежал тяжелый, покрытый ржавчиной ствол.

— Может быть. Весь остров железяками напичкан. Хотя после войны почти все собрали, но подземных нор и казематов хватает. Вот в них вся эта троица почти месяц лазила. Копались, камни растаскивали.

— Что за человек Валентин?

— Не знаю, Юра. Парень вроде неплохой был, веселый. Раньше работал где-то на приисках.

Обедали впятером. Жена Федора наливала борщ в большие эмалированные миски. Семилетний внук Слава разглядывал Некрасова и болтал ногами.

— Ты, мать, шевелись, — сказал Федор, — а то водка прокиснет.

Позже, когда выпили по второй и ели прямо со сковороды жареное мясо, Некрасов встретился взглядом с Ольгой. Молодая женщина шевельнула губами, и Некрасову показалось, что она усмехнулась.

2

В год, когда Федор Щербина вместе с женой и дочерью впервые попали на остров, Юрий Иванович Некрасов служил ротным в разведбате и имел звание капитана. За спиной оставались военное училище, годы, проведенные в отдаленных гарнизонах, кусок афганской войны и развод с женой. К этому времени ему уже хорошо дали осознать свою будущую бесперспективность. У Некрасова не было связей. Хуже того — он не стремился их приобретать и своей угрюмоватой прямолинейностью не вписывался в давно отработанную систему продвижения по служебной лестнице с оказанием различных услуг начальству и выражением личной преданности.

Перестройка не оправдала ожиданий Некрасова, как и многих других, поверивших обещаниям велеречивого лидера. Красивые слова остались лишь словами. Страна стремительно разваливалась, и в южных республиках становилось не менее жарко, чем в недавнем Афганистане.

Батальон Некрасова полтора года назад стоял под Степанакертом, теряя людей от пуль, гепатита и дезертирства. Здесь он воочию убедился в могуществе мафиозных кланов, разраставшихся как на дрожжах в атмосфере беззакония и продажности всей системы.

Потом батальон вернули в Россию, и Некрасову дали комнату в бывшем общежитии ПТУ. Жена, оглядев узкую, как гроб, комнатушку и загаженный умывальник, уехала к матери, забрав дочь. Бесконечные разъезды, жизнь порознь и без того подточили взаимную терпимость — новое жилье стало последней каплей.

Через несколько недель майор Юрий Некрасов оставил службу.

Потом он не раз жалел о своем решении. Семнадцать лет армии въелись в него слишком крепко, чтобы так быстро отпустить. Но друзья и все хорошее, что было связано с этими годами, оттеснились другими воспоминаниями. О лицемерии тех, кто решал его судьбу, тупом вдалбливании лжи, повсеместном воровстве, к которому он так и не сумел привыкнуть.

В гражданку Некрасов вживался тяжело. Сменил одно за другим несколько мест, начав с тренера по боксу в заводской команде, быстро надоело; и приятель уговорил податься в автоклуб, где, помимо занятий, зарабатывали, перегоняя в другие города приобретенные перекупщиками машины. Платили хорошо, но однажды под Железноводском его тормознули и попытались выкинуть из «Жигулей». Некрасов схватился сразу с тремя, сумел посбивать их с ног и сломать кому-то челюсть. Ему выстрелили в спину из обреза, а потом топтали, добивая уже полумертвого. Всю зиму он пролежал в больнице, понемногу оклемался.

Связался с фарцовщиками. На перепродаже валюты и золота быстро сделал тысячи, даже купил квартиру. Но, не умея вилять и подмазывать, так же быстро попался: раз и другой. От суда кое-как ушел, но понял — с фарцой надо завязывать, иначе скатишься к уголовникам.

Последние полтора года работал водителем. Знакомые тянули его в коммерцию, и Некрасов прикидывал — может, действительно заняться? За спекуляцию после победы демократов уже не сажали.

— А него в милицию не сообщил, — спросил Некрасов, хотя о причинах догадывался и сам.

— Боюсь. Ну, приедет бригада, сфотографируют, протоколы напишут, а что дальше? Через зри дня все побережье будет знать, что на Последнем нашли труп, а, следовательно, и они узнают. Поймает милиция тех двоих или нет, еще вопрос, а вот то, что я, жена да Ольга — единственные свидетели — это точно. Ты бы на их месте захотел таких свидетелей оставить?

Они шли по узкой галечной косе. Впереди на выступающем из воды плоском валуне грелась на солнце крупная нерпа. Почуяв людей, задрала усатую морду и перевалилась через край. Саян, облаяв ее, вернулся назад.

— Так и будете жить рядом с мертвецом?

— Будем, — отозвался Федор, — а куда деваться? Надо полтора месяца до конца сезона дотянуть. Как раз десять лет по договору исполняется, а там я сам себе хозяин. Главное, чтобы эти ребята на острове не появились. Ты с нами, Юра, побудь, сколько сможешь, вдвоем все же спокойнее. Правда, жилье у нас не очень веселое, развлечений нет, но рыбешки подловим, с собой увезешь. Браги я два баллона поставил…

— Конечно, останусь, о чем разговор!

— У меня и оружие кое-какое есть. Карабин табельный и «тулка» шестнадцатого калибра.

— Тогда отобьемся!

Они поднялись по склону к разбитой орудийной башне.

— Немецкая батарея 21-миллиметровых. Вторая пушка вон там подальше.

Позади башни грудой лежали отстрелянные снарядные гильзы. Федор спрыгнул в каменный ров и с усилием потянул на себя бронированную дверь. Из темного подвала пахнуло плесенью. Нащупывая поручни, Некрасов спускался вслед за Щербиной.

— Здесь немцы жили, — Федор осветил фонарем обломки алюминиевых креплений, — кровати и столы братья-славяне утащили. А там орудийный погреб, но его давно завалило. Вот этот ход ведет ко второй башне.

Просторный, в рост человека туннель с обрывками знакомого разноцветного кабеля исчезал в темноте. Некрасов тоже включил свой фонарь. От непривычной тишины, без шума ветра и прибоя, звенело в ушах, и вообще в этой толще камня он чувствовал себя неуютно.

Через полсотни шагов туннель расширялся, превращаясь в полукруглый грот со сводчатыми, грубо вытесанными потолками. На каменном полу грудами валялся разный хлам: все те же трухлявые снарядные ящики, ржавые канистры, сломанные носилки.

— Это был склад. В прошлом году те трое здесь все обшарили. Даже остатки засыпанного хода ко второй, башне разгребать пытались. Метров шесть прошли, а дальше скала.

Некрасов, пригнувшись, забрался в лаз, который все больше сужался и заканчивался осевшей базальтовой плитой. Под ногами разглядел несколько окурков и сплющенный спичечный коробок. Видно было, как ход пытались вывести и в одну и в другую сторону, но кругом мешал камень. Юрий, пятясь, выполз из норы.

Поворошив хлам и простучав кое-где стены, они снова поднялись по металлической лестнице наверх. Господи, до чего здесь было хорошо! И океан, который сейчас на солнце стал темно-синим, как в тропиках, и ветер, который уже не казался таким сырым и пронизывающим. Лайка, сунувшись мордой под камень, фыркала, разбрасывая землю и клочья мха. Крупная белая мышь-лемминг выскочила из-под собачьего живота и шмыгнула под другой камень. Саян крутнулся и, запоздало клацнув зубами, метнулся следом.

Некрасов привалился спиной к теплому камню.

— Итак, трое нормальных здоровых мужиков целый месяц обшаривали подземные ходы и казематы. Что они могли искать? Просто любопытство исключается. Месяц для этого слишком много. Но что тогда? Может, действительно оружие?

Щербина с сомнением покачал головой.

— Здесь два года, с сорок четвертого по сорок шес

той, стоял воинский гарнизон. Делать им было нечего, и они практически все собрали.

— А ты сам что-нибудь находил?

— Редко. Очень сыро, все ржавчина съедает. Можно предположить, что прошлогодняя компания немецкие захоронения искала, в надежде на золотишко. Но я в это мало верю — слишком ненадежное занятие. Вот прикинь сам, какое здесь гиблое место. Добраться до Последнего — и то задача. Случись что с мотором — все, хана! Утащит течением или ветром к чертовой бабушке, и концов не найдут. То шторм, то туман сутками напролет, в двух шагах ничего не разглядишь. И все же не побоялись. Значит, хорошая приманка для них, если они на такие расходы и на такой риск пошли.

3

Ольге двадцать шесть. У нее незагорелое, с крапинками веснушек лицо и светло-рыжие волосы. Некрасову нравятся губы, смешливые и пухлые, а головой она едва

достигает ему до плеча. На острове ей скучно. Книжки надоели, работы на метеопосту — часа полтора в сутки. Еду мать сама готовит. Торопясь выговориться, она со смехом рассказывает Некрасову об их жизни, перескакивает на подружек, оставшихся на материке.

— А ты почему там не осталась?

Ольга запрокидывает голову, и волосы рассыпаются по плечам. Она немного кокетничает.

— А чего мне там делать?

На остров приезжает второй год подряд. Матери с отцом веселее, да и подзаработать есть возможность, за сезон неплохо набегает. Паек выдают и расходов почти никаких. В прошлом году сына оставляла с теткой в городе, а теперь решила взять с собой. Холодновато, конечно. но воздух хороший, чистый, и молоко от коз всегда.

Ольга проста и смешлива. И Некрасову она отдалась так же просто, как разговаривали перед этим о какой-то ерунде, гуляя по острову.

— Ты мне нравишься, — перекатываясь по нагретой солнцем траве, говорит она.

Некрасову не по себе. Ольга намного его моложе, а Федор — старый друг его отца. Он закуривает, и Ольга, смеясь, тоже пытается затянуться. Рассказывает о бывшем муже, пьяница чертов, замучил вконец и ее и Славку.

— А что за люди были здесь в прошлом году? — спрашивает Некрасов.

— Отец про Валентина говорил, да? — она смотрит Некрасову в глаза.

— Они что-то искали?

— Да просто лазали по казематам от нечего делать. Григорий Павлович журналист, материалы для книги собирал. Валентин и Руслан ему помогали. А может, клад разыскивали.,

Она смеется и прижимается всем телом к Некрасову. Ольга молода, и одного раза ей мало.

На западном, дальнем от маяка крае острова остатки еще одной немецкой батареи. Она была измолочена, пожалуй, сильнее, чем та, первая. Вокруг выбитые в камне воронки и ржавые осколки снарядов. Здесь же обломки морского бомбардировщика МБР-2 — смятый в гармошку фюзеляж и вспоротые цилиндры авиамоторов.

Насквозь проржавевшие тросы подъемников уходили в каземат, где проложена узкоколейка. По ней на платформах когда-то подвозили снаряды к орудиям. Восьмидюймовые стаканы с окислившимися капсюлями лежали рядами на алюминиевых поддонах.

Некрасов разрезал ножом завязку шелкового мешочка с макаронинами артиллерийского пороха. Заряд был влажный и, пожалуй, уже никуда не годился. У стены лежали несколько снарядных головок. Эти чушки куда опаснее, чем стаканы с порохом, и Некрасов старался их не трогать. Пожалуй, троица здесь побывать не успела, по крайней мере, все следы многолетней давности. Что же они искали? Юрий обошел хранилище еще раз и двинулся вдоль узкоколейного полотна, подсвечивая фонарем.

Он уже вторую неделю жил на острове. Почти каждый день вместе с Федором осматривали, один за другим, подземные переходы и казематы. Ничего интересного не попадалось, за исключением все тех же гильз и ломаных ящиков.

Федор выстукивал ломиком стены квадратной комнаты. Когда-то, наверное, здесь был пульт управления или штаб. Куски телефонных проводов висели целыми гроздьями, и сквозь камень уходила на поверхность металлическая труба — остатки дальномера.

— Тут какой-то заваленный вход, — сказал Федор, опускаясь на ящик, — попробуем копнуть?

По очереди разгребали лопатой слежавшийся щебень и оттаскивали обломки скалы. При свете фонаря блеснула сплющенная каска и желтые кости черепа.

— Немец, — сказал Федор, — при бомбежке завалило. Ладно, оставим в покое.

А вечером, когда поужинали и пошли покурить в комнату Федора, тот достал деревянную старой росписи шкатулку и вытряхнул ее содержимое на стол. Звеня, раскатились по клеенке десятка полтора серебряных монет. Отдельно, в маленьком целлофановом пакете, лежали две золотые и несколько коронок. Некрасов повертел в пальцах небольшую желтую монету с профилем короля и надписью по-испански.

— На убитом офицерике было. Сапог из-под щебенки торчал, я и раскопал, там, конечно, от человека ничего не осталось, кости одни, но бумажник целый оказался. Однажды, в засыпанном блиндаже, сразу три трупа нашел. На тех даже форма сохранилась.

— А оружие?

— Было и оружие. Погоди, я сейчас.

Некрасов услышал, как хлопнула входная дверь. За окном растекался полусумрак северной ночи. Впрочем, сегодня было темнее, чем обычно, шел дождь и клубился прибитый влагой туман. Стучал дизель, установленный под навесом, и прожектор с равными интервалами выбрасывал дымящийся в тумане желтый луч.

Федор принес под мышкой небольшой клеенчатый пакет. Размотал промасленные тряпки.

— Смотри…

Внутри оказался длинноствольный морской люгер и патроны россыпью.

— Серьезная штука.

Некрасов выщелкнул массивную обойму с блестящим желтым патроном в верхней прорези. Подвигал хорошо смазанный затвор.

— Как в армии учили, — самодовольно заметил Щербина, — и обойма на полкомплекта заряжена, чтобы пружина не ослабла. Пистолет в том засыпанном блиндаже нашел. В других местах раза два автоматы попадались — сплошная ржавчина. Если хочешь — завтра опробуем.

Когда опять заворачивал люгер в клеенку, сказал:

— Если что, пистолет в крайнем сарае под пустой бочкой лежит. Там ямка доской накрыта, вот он в этой ямке. Понял?

— Понял.

— Ну, то-то.

После ужина все собирались за картами. Подкидной дурак был едва ли не главным развлечением семьи по вечерам… Мария Григорьевна выставляла блюда с жареными семечками, чинно рассаживались и начинали неспешную, партий на двадцать игру. Сегодня играли два на два. Ольга с Некрасовым против стариков. Славка по очереди заглянул в карты играющих и пошептал на ухо Некрасову, к которому был расположен больше других. Дед, изловчившись, поймал его за лямку штанов.

— Хватит.

— А че, я!

— Иди, вон книжку свою читай.

— Надоела. Телик бы глянуть. Мальчишки на материке каждый день смотрят.

Жена Федора, морща лоб, выбирала карту. Старики играли лучше, успевая обсудить новости, услышанные по радио.

— Пап, мы завтра на рыбалку собираемся съездить, — сообщила Ольга, — и Славку с собой возьмем.

— Езжайте, — не отрываясь от карт, согласился Федор.

— В какое место лучше?

— Если ветра не будет, попробуйте в северной бухточке, где я в прошлом году нерпу убил. Помнишь?

— Помню.

— Ну вот, туда и двигайте. Там сейчас скумбрия должна хорошо браться.

— Славку, может, дома оставите, — предложила Мария Григорьевна.

— Не, я поеду, — заблажил тот, — надоело возле коз болтаться…

Никто из них не думал, что пистолет, спрятанный в сарае, понадобится очень скоро. Это был последний мирный вечер на острове.

4

Руслаков шел быстро, почти бежал. Небольшой, плотно сбитый, он уверенно находил дорогу среди россыпи камней. Бородин, его тесть, за ним не поспевал.

— Игорь, постой!

— Давай, давай, — отозвался Руслаков, — немного осталось.

У темного квадратного лаза, уходящего вниз, остановился. Подождал Бородина. Грузный, вспотевший тесть тяжело переводил дыхание. Вдвоем осмотрели края лаза. На камне было трудно рассмотреть какие-либо следы.

— Кто сюда полезет? — пробормотал Руслаков. — Этот ход в десяти шагах хрен заметишь.

Он очень хотел, чтобы так было на самом деле. У смотрителя маяка своих забот полно, а других людей на острове не бывает. В прошлом году за целый месяц ни одного корабля не видели.

Но следы нашлись. Руслаков и Бородин обнаружили их внизу, там, куда не попадал дождь. Отпечатки двух пар резиновых сапог тянулись в глубину лаза. И весь деревянный хлам, которым Руслаков забрасывал тело убитого им человека, лежал совсем по-другому. Бородин ахал и мотал головой.

— Надо было сразу в воду!

— Сейчас легко рассуждать. До берега отсюда почти километр, и руку мне этот гад сломал. Сам-то ты чего тогда торопился?

— Ладно, давай укладывать.

Они замотали тело в принесенный с собой кусок брезента, прикрутили к толстому шесту и потащили к выходу. Когда поднимали по металлическому трапу, из-под брезента потекло на толкавшего снизу Руслако-ва. Он отвернул шест в сторону.

— Мать его!

По расселинам, избегая открытых мест, принесли труп к берегу и, привязав мешок со щебенкой, швырнули с обрыва в кипящий водоворот прибоя.

На этот раз их было четверо. Слишком большая компания, но так уж получилось. Брали с собой только Вадима, у него имелась машина, без которой не обойтись. С их ношей на самолет не полезешь, а поезда к побережью не ходят. Кроме того, Вадим обещал выложить половину суммы за катер, который вместе с мотором тянул не меньше пятидесяти тысяч.

Швед появился в последний момент за рулем Вадимовой «Нивы». Что-то менять было уже поздно, и сразу перевес со стороны Руслакова и его тестя Бородина перешел к Вадиму и его приятелю Толе Шведу. Откуда такая кличка — непонятно. Поджарый, как гончак, свитый из жил и сухих мышц, он двигался быстро и бесшумно, с готовностью улыбаясь бугристым, в оспинах и морщинах лицом. Здороваясь и не переставая улыбаться, сжал Руслакову руку с такой силой, что тот едва не вскрикнул, хотя сам был не из слабых. От дурковатости или с умыслом показывал силу, Руслаков так и не понял: сбивала с толку предупредительная, во весь рот ухмылка.

Улучив момент, Руслаков зашипел на тестя:

— Ты бы еще целый взвод с собой набрал. Ведь предупреждал, не связывайся с Вадимом!

Тот огрызнулся:

— Ты, что ли, нас на своем горбу повезешь? Меньше жрать надо было и деньги проматывать. Тогда, может, и без чужих бы обошлись.

Тесть, конечно, прав. Подурил Руслаков этой зимой больше, чем надо. С женой из-за пьянства чуть не разбежались. И деньги, с таким трудом добытые, на всякую ерунду ушли. Теперь вот рядом два полузнакомых мужика, от которых неизвестно чего можно ожидать.

Вадиму он сразу заявил:

— Договаривались ведь в долю никого больше не брать. Забыл что ли? Разворачивай своего другана в обратную сторону. Обойдемся без него!

Вадим, как и Швед, улыбнулся, показывая ровные белые зубы. Не спорил. Предложил только:

— Давай, выделим ему десять процентов. Нам по тридцато останется. Зато он и машину водит, и в катерах разбирается.

Все же Руслаков перед Вадимом пасовал. Было в нем нечто, внушающее уважение, хотя, в отличие от Руслакова, тот не сидел ни разу. Правда, Игоря Вадим слушался, как старшего в их гоп-компании, или бригаде искателей приключений — называй, как хочешь.

Вадим вместе с тестем Руслакова специализировался на торговле автомобильными запчастями. По слухам, был связан с кидалами, наводил их на выгодные сделки и имел с грабежей неплохие проценты. Потом вляпался в неприятность и решил временно исчезнуть из города.

По пути к побережью отличился, показал себя Толя Швед. На одной из заправок почти из рук выдернул у него шланг какой-то рокер в кожанке. Их с девчонками человек десять в двух машинах набилось — приблатнен-ные крепкие ребята. Швед, не вступая в спор, локтем влепил чужаку в ухо. Тот, взвыв от боли, потащил было из-за пояса нунчаки, но Швед легко, словно играя, сбил его на асфальт й белым фирменным ботосом припечатал. под колено. Удар получился грамотный, в болевую, точку. Рокера вырвало прямо на блестящую новую куртку. Катался, вцепившись в колено, разевая беззвучно, по-рыбьи, рот.

Приятели, не обращая внимания на замерших в предвкушений драки подруг, живо подхватили избитого и исчезли. Обычно наглые и самоуверенные, они сообразили, что противник попался ранга на три выше их, и лучше не связываться.

А Игорь Руслаков подумал, что десятью процентами от Шведа не откупишься. Как бы они с Вадимом их самих с тестем не проглотили. Парочка бралась за дело серьезно, а под резиновым ковриком везла автоматический карабин «Медведь» девятимиллиметрового калибра. Это не тестева двустволка!

Итак старику на маяке известно об убийстве. Но когда он узнал? В прошлом году и решил смолчать, или совсем недавно и не представилось пока случая сообщить властям? Можно было думать что угодно! Самое лучшее, если старик решил не вмешиваться — ничего не видел, ничего не знаю. Но это было бы слишком хорошо! Хуже, если он уже сообщил в милицию и их появления ждут. Интересно, есть ли на маяке рация? В прошлом году не было.

— Может, лучше не рисковать, а сразу смыться? — предложил Бородин. — А через год-другой вернемся.

— А Вадиму со Шведом что объяснять станем? Столько денег и времени вбухали. Надо идти на маяк и поговорить с дедом.

— Значит, про Валентина молчим, а на маяк идем выяснять обстановку. Ох, и хреново все начинается, — ныл тесть.

Вадим и Швед закончили устанавливать палатку. Армейскую, в бурых разводах камуфляжа, с разборной печкой посредине. Оба не задавали вопросов, куда утром исчезали Руслаков и Бородин. Когда Игорь озабоченно сообщил, что надо еще сходить на маяк, Вадим туг же согласился.

— Надо, значит, надо. Только давай пары смешаем. Григорий Павлович со мной останется, мы с ним хозяйством займемся, а товарищ Толя тебе компанию составит.

— Ладно, пусть Толя, — пробурчал Руслаков.

— Идем, Русланчик, — жизнерадостно проговорил Швед.

Он, единственный из троих называл Руслакова любимой его лагерной кличкой, правда, добавляя воробьиное «чик». Ласковый парень Толя Швед.

Ветер стих еще с ночи. Океан расстилался темносиней гладью, на которой светлыми пятнами выделялись чайки-моевки, стаями отдыхавшие на спокойной воде. У берега так не поплаваешь. Прибой не стихает в любую погоду, и волны с равномерностью маятника снова и снова бьются о прибрежные камни. Впрочем, в бухту у маяка волны не доходят.

Некрасов долил в бак бензин, завел и опробовал на холостом ходу «Вихрь-двадцатку». Ольга принесла сумку с едой и помогла перелезть через борт Славке.

После десятка рывков закапризничавший мотор наконец завелся. Ольга помахала матери, наблюдавшей за ними, а через несколько минут шлюпка исчезла за скалой, отделявшей бухту от океана.

Двоих людей, неторопливо шагавших к маяку, еще издалека заметила Мария Григорьевна. Позвала мужа. Федор, сходив за биноклем, долго вглядывался. Ей показалось, что он нервничает.

— Что случилось?

— Ничего…

Забежал в дом. Выдернул из патронташа горсть патронов, зарядил «тулку», остальные сунул в карман. Ружье поставил у дверей. Двое приближались, и Федор чувствовал, как толчками бьется сердце.

— Здорово, дядя Федор, здравствуйте, тетя Маня!

— Здравствуй, Игорек! — заулыбалась жена.

— Ну, вы тут живы-здоровы?

— А что нам сделается? Тянем лямку потихоньку.

— Вдвоем?

Жена открыла было рот выложить по простоте об их житье-бытье, но, перебивая ее, Федор буркнул:

— Нет, оркестр лилипутов высадили еще для компании! Кого, кроме нас, дураков, сюда заманишь?

Толя Швед с любопытством рассматривал маяк, почерневшие бревенчатые кресты на склоне, и его бугристое жилистое лицо морщилось в подобии улыбки.

«Еще один урка», — решил Федор. Он чувствовал, что долго не выдержит. Страх за жену, дочь, внука, захлестывал его. За долгую свою жизнь он впервые столкнулся с людьми, которые вот так запросто убили другого человека, спокойно, как дохлую собаку, бросили труп, а теперь явились снова, и неизвестно, чем кончится эта встреча.

— А где Валек? — опять влезла жена.

— Попозже должен приехать, — пообещал Игорь, — отпуск пока не дали.

— И-и-эх! — заревел, не владея собой, Щербина, — приедет твой Валек, дожидайся! С прошлого года в колодце валяется. Что, не так?

Увидел, как мгновенно округлились честные Игорь-ковы глаза. Жена и второй, незнакомый Федору парень продолжали улыбаться. Метнулся в сени за двустволкой и. выбегая на крыльцо, щелкнул курками.

— А ну, руки вверх, морды уголовные! Маша, уйди в сторону!

Кричал еще что-то бессвязное. Руслаков испуганно пятился, выставив перед собой растопыренные ладони, не отрывая взгляда от стволов.

— Подожди, дядя Федя, — Швед казался спокойнее других, — давай разберемся. Я-то здесь при чем?

— Я тебе, паскуда, сейчас разберусь! Ложись! И ты тоже ложись! Маша, принеси веревку. Да не там, вон в сарае!

— Где, где? — плохо соображая, что происходит, топталась на месте жена Федора.

Щербина повернулся, чтобы показать. Руслаков бросился на него, вырвал из рук двустволку. Федор ударил его кулаком в бок. Руслаков ахнул и, скрючившись, отскочил в сторону. Ружье держал прижатым к животу и с живота, не целясь, выстрелил сразу из обоих стволов. Федора отбросило назад. Зажимая ладонями разорванное горло, он пытался удержать равновесие, все больше заваливаясь на спину. Изо рта и раны на шее толчками выбивало кровь. Падая, он ударился затылком о камень, и страшный безжизненный шлепок заставил вскрикнуть жену Федора. Тормошила уже мертвое тело, не догадываясь, что надо бежать, спасаться самой, но Руслаков ударил ее сзади по голове прикладом. Закричал, тыча стволами» в Шведа:

— Давай, чего глядишь! Чистеньким хочешь остаться. Камень возьми!

Толя Швед принес от крыльца тяжелую плиту, служившую ступенькой, и бросил к ногам Руслакова.

— Ты начал, ты и заканчивай. И не тычь своей палкой, она все равно разряжена.

Руслаков топтался, бессмысленно разглядывая тела, лежавшие перед ним.

— Ладно, хватит телиться, — сплюнул Швед, — надо отнести обоих к лодке, а потом притопить. Пошевеливайся, мокрушник!

Бухта, в которой они ловили скумбрию, была почти на противоположном, северо-западном конце острова. Расстояние и шум прибоя заглушили и шум катера «Амур», причалившего к острову, и, позже, выстрелы из двустволки.

Некрасов не собирался задерживаться, но забарахлил, упорно отключаясь, один из цилиндров «Вихря», а от бесконечного переключения скоростей заклинило коробку передач. Пришлось высаживаться на берег и заниматься ремонтом. Мотор наконец запустился, и Некрасов осторожно повел шлюпку, не давая сильного газа. Славка свернулся на старой шинели и заснул. Ольга тоже дремала.

Показался маяк, и Саян беспокойно заметался по шлюпке,

— А ну, лежи! — прикрикнул Некрасов.

Они вошли в бухту. Уже наступила ночь — мягкие полярные сумерки. Рефлектор маяка равномерно посылал во все стороны прерывистый бело-желтый луч.

Окна в башне не горели, видимо, старики легли спать. Саян, вывалившись в воду, доплыл последние метры и прыжками понесся вверх. Ольга взяла сетку с рыбой, потянулась:

— Ой, доехали наконец.

— Не торопись, посиди, — сказал Некрасов.

— Почему?

Некрасов промолчал. Он и сам пока не мог объяснить причины своей настороженности. Проходили минуты, а окна все не зажигались. Федор мог пропустить пару стаканчиков и спать без задних ног. Но Мария Григорьевна спит чутко и давно бы услышала мотор. Да и маловероятно, чтобы старики легли, не дождавшись их с рыбалки.

— Мама, пошли, — тянул Ольгу за рукав проснувшийся Славка, — я писать хочу.

— Не надо, — помотал головой Некрасов, — пусть прямо с лодки.

— Объясни, что…

Там, наверху, у маяка, вдруг залаял Саян. Он лаял долго, а свет все не зажигался. Куда же ушли старики? Наверное, он произнес это вслух, потому что отозвалась Ольга.

— Когда маяк включен, папа никуда не уходит. Может, нас ищут?

Наверху ударил выстрел. Саян взвыл от боли. Двое, выскочив из двери, бежали вниз. Некрасов дернул шнур стартера. Господи, заведись! Есть! Мотор ревел на холостых оборотах. Отпихнулся приготовленным веслом с такой силой, что шлюпку положило на борт. Ладонью вбил рукоятку переключения скоростей, лишь слегка убавив обороты, и снова на полный газ.

Человек выстрелил на бегу. Звука из-за шума ревущего мотора Некрасов не услышал. Разглядел вспышку. Пуля ударилась в воду далеко в стороне. Еще три или четыре вспышки подряд. Наверное, двустволка и карабин. Картечь и пули из охотничьего ружья ему не страшны, но карабин оставался опасным, пока он не свернет за мыс, отделяющий бухту от океана. Ольга лежала, прикрывая телом Славку. Некрасов чувствовал, как знакомый азарт борьбы поднимается в нем. Черта с два вы нас возьмете! Он вел шлюпку зигзагами, мешая прицельной стрельбе. Одна из пуль ударилась в носовую часть, брызнули щепки. Человек на берегу заканчивал третью обойму, но мыс был уже вот, рядом. Теперь круто вправо, хрен с ними, с волнами! Бог не выдаст, свинья не съест! Последняя запоздалая пуля срикошетила раз-другой и зарылась в воду.

Некрасов вел шлюпку вдоль северо-восточной части острова, уходя все дальше от маяка.

— Что папа с мамой? Почему эти люди в нас стреляли?

Ольга пыталась перекричать шум мотор потом заплакала. Глядя на нее, заревел Славка.

— Ну, успокойся… Все будет нормально.

— И Саяна убили, — всхлипнула Ольга.

Километра через три Некрасов направил шлюпку в. узкую бухту. Он нашел вход по очертаниям знакомой, причудливо выветренной скалы — сюда они с Федором иногда причаливали, когда лазали по острову.

Сейчас далеко слышный звук мотора представлял для них куда большую опасность, чем плавание среди камней в начинающем сгущаться тумане. Если у тех людей хороший катер, да еще с фарой, они свободно догонят их. Оставался, пожалуй, единственный выход — уходить в глубь острова, где среди нагромождения скал, не так-то просто найти человека.

Шансов добраться до материка, с ополовиненным баком и старым мотором не оставалось вообще.

Прибой, хотя и приглушенный в извилистом водном коридоре, доставал и сюда. Некрасов, с трудом обойдя несколько камней, преграждавших путь, подвел шлюпку к галечной отмели. Якорь зарыл лапами глубоко в галечник и привалил еще камнем. Все равно бесполезно. Когда начнется прилив, закрутит, разобьет о камни — слишком узкое место. Ладно, не до того, искать другое место некогда.

— Выходите!

Хотел добавить: «Быстрее!», но подумал, что ни к чему лишняя нервозность, хотя и надо спешить. Шинель на берег — пригодится. Кусок брезента, еще какие-то тряпки, котелок, сумка с остатками еды.

— Рыбу брать? — растерянно спросила Ольга.

Рыбы — почти полная клеенчатая сумка. Половину высыпал за борт, тяжело нести.

Шли на юго-запад, в противоположную от маяка Сторону. Туман заметно сгустил полусумрак короткой полярной ночи. Вряд ли те, у маяка сунутся сейчас их искать. Несколько часов в запасе есть.

Раза два им попадались неглубокие пещеры, но укрыться в них было нельзя. Камни от тумана стали влажными и скользкими. Ольга, не удержав равновесия, едва не упала, ее успел подхватить Некрасов. Котелок, вылетевший из рук, звонко, на пол-острова забряцал, скатываясь с базальтовой плиты. Славка держался молодцом, но видно было, что он сильно устал.

Через час или полтора они наткнулись на старый дот. Железобетонную лобастую коробку когда-то вмуровали между двумя скалами. Отсюда хорошо просматривалось побережье, а сама коробка, потрескавшаяся от времени, почти не выделялась среди камня. Бронированная дверь приржавела, и открыть ее удалось с трудом. Зато она хорошо закрывалась изнутри. Пол был бетонированный и когда-то покрыт толстыми неструганными досками. Их выломали и утащили, но несколько штук возле стены уцелели. Помешали выдрать остатки алюминиевых креплений для коек.

У амбразуры, полузакрытой металлической заслонкой, стояла ввинченная в пол немецкая 37-миллиметровая пушка без замка с отбитыми ручками наводки. Некрасов обошел дот. Сначала надо разобраться с заслонкой. От нее зависит, смогут ли они остаться в этом убежище. Заслонка, как и остальные железяки, была покрыта слоем ржавчины и не поддавалась. Чем здесь можно воспользоваться? Каска с порванным ремешком, цинковый ящик, футляр к запасному пулеметному стволу…

Ольга протянула штырь, валявшийся под ногами. Попробуем. Забив его в отверстие, налег всем телом, раскачивая заслонку взад-вперед. Перехватил в полумраке не по-детски напряженный взгляд Славки. Подмигнул, пытаясь усмехнуться. Рывками дожал заслонку, еше немного. Дальше она не шла, мешала выщербина на раме, видимо, от осколка. Он опустил стопор, теперь заслонку не сдвинуть, а сквозь двадцатисантиметровый квадрат не очень-то разглядишь, что внутри.

— Дверь за мной закройте. Если кто подойдет, ложитесь у стены и не двигайтесь.

— Юра, что с мамой и отцом?

— Не знаю.

— Ты собираешься опять туда?

Некрасов обнял ее и прижал к себе. Ольга захлюпала носом, он почувствовал на ладони слезы. Жалость сейчас только мешала. Некрасов шепотом, чтобы не слышал Славка, рассказал о находке ее отца.

— Теперь понимаешь? — И чувствуя, что женщина сейчас разрыдается, кивнул на сына: — Только без истерики!

5

Тесноватый бушлат он оставил в доте. Для быстрой ходьбы и всего прочего, что ему предстояло, вполне хватало рубашки и тонкой куртки. Он чувствовал, как опасность, знакомо обостряя все чувства, делает тело бесшумным и стремительным. Короткий нож лежал во внутреннем кармане. Еще руки. Маловато против стволов, которые у них имеются, но на его стороне еще и семнадцать лет армии. «Сволочи, не знаю, кто вы такие, но сидеть со сложенными лапками я не собираюсь!»

В свое время Некрасов прошел через Афганистан. Восемь месяцев в отдаленном гарнизоне, потом гепатит и срочная отправка в Союз. Остались в памятй пустынные горы от горизонта до горизонта и дороги с бесконечной вереницей сгоревших машин на обочине. Чужая страна, равнодушные лица крестьян и бодрые телевизионные репортажи. Эти восемь месяцев войны не оставили почти никакого следа в дальнейшей карьере Некрасова, хотя воевал он неплохо, не прячась за спинами своих солдат. Кажется, Некрасова хотели даже наградить, но он был слишком далеко от штаба и не догадался вовремя подкрепить хорошее о себе мнение каким-нибудь трофеем, вроде японского кассетника или серебряного браслета.

Браслет и что-то из замши он успел купить для жены, но это не помогло. Отношения уже давно близились к разрыву, и те месяцы ускорили его.

Он шел быстрым шагом, не забывая останавливаться и, замерев на минуту, вслушиваться в окружающие звуки. Туман еще больше сгустился, но уже угадывался рассвет, и, судя по всему, солнечный день. Некрасов выдерживал направление по шуму прибоя.

У смятой, мокрой от тумана орудийной башни Некрасов остановился. До маяка оставалось меньше километра. Отсюда, со скалы, был бы уже давно виден луч прожектора. Но маяк был погашен, и не было слышно тарахтения дизеля. Может, те люди ушли? Вряд ли! Теперь он был вдвойне осторожен, ожидая каждую секунду выстрела или окрика. Вот она бухта. Где-то в тумане скрипуче перекликались чайки. Некрасов шел вдоль берега. Через сотню шагов он различил два пятна на воде. Лег за камень и стал терпеливо всматриваться, дожидаясь хотя бы небольшого просвета в тумане.

Слева покачивалась на якоре старая шлюпка, принадлежавшая Федору, рядом с ней. катер. Кажется, «Амур». На катере кто-то долго и надсадно кашлял. Значит, одного они оставили сторожить лодки. Правильно. Предусмотрительные ребята. Сколько же их всего? Попробовать взять того, на «Амуре». А вдруг их двое? Да и катер стоит метрах в пяти от берега, так просто до него не добраться.

Некрасов осторожно приподнялся и зашагал в сто-рону маяка, делая полукруг, чтобы зайти со стороны сараев. Из-под ног покатился камень. Он замер и с минуту стоял неподвижно. Ему показалось, что хлопнула дверь. Кажется, у маяка вполголоса разговаривали. Значит, их уже, по меньшей мере, трое. Впереди залязгало железо. Словно кто-то крутил рукоятку. И вдруг, взревев, завелся дизельный пускач. И сразу туман прорезал бело-желтый луч. Они сообразили включить сигнал, чтобы не вызвать подозрений у проходящих судов.

Пригибаясь, Некрасов добежал до крайнего сарая и проскользнул в незапертую дверь. Бочек несколько. Двинул одну-другую, они оказались слишком тяжелыми — наверное, с рыбой. У стены стояли еше две. Поставил на ребро ближнюю — кажется, пустая. На пол с грохотом свалилась чугунная сковорода. Черт! Зашарил рукой и сразу нащупал доску. Вот он сверток! Дверь сарая вдруг распахнулась. Было ли это случайностью или кто-то все же услышал за шумом дизеля грохот упавшей сковороды, Некрасов не понял. Снаружи, после темноты сарая, было почти светло, и он видел даже лицо человека, стоявшего с двустволкой под мышкой. Уже не молодой, лет за пятьдесят, широкий в груди и плечах, он был едва не на голову выше Некрасова. Серьезный дядька! Еще секунда или две, и он тоже увидит замершего посреди сарая человека. Увидел!

Как в замедленном фильме, приклад ружья пополз вверх, к плечу, стволы разворачивались в его сторону. Отбросив сверток, который только мешал, Некрасов вымахнул в дверной проем. Перехватил рукой стволы (успел даже почувствовать запах металла) и с силой ударил кулаком в искаженное удивлением и страхом лицо. Выстрел шарахнул в потолок. Некрасов выдернул ружье у падающего на спину человека и метнулся назад в сарай, за свертком. Выбегая, пнул носком сапога пытавшегося подняться владельца ружья. Добить бы тебя, паскуда! Но от маяка набегал еще один, держа в руках карабин. Этот моложе, жилистый, с закатанными рукавами клетчатой рубашки. Сшиблись выставленными вперед стволами. Мало каши жрал, салабон! Ударить второй раз Некрасов ему не дал. Прикладом, целя насмерть, влепил в бок. Хрустнули ломающиеся ребра. Жилистый кулем свалился на камни. Некрасов потянулся за карабином. Мелькнуло: а я ведь справлюсь с вами. Прямо сейчас! Двое уже спеклись, а тот на катере…

Вспышка выстрела резанула прямо в глаза. И одновременно с грохотом удар в грудь и правую ногу вышиб ружье. Что, откуда? Значит, их не трое, а больше… Выходя из болевого шока, ломая собственное тело (скулящее — дай хоть три секунды, чтобы выдохнуть, вытолкнуть удушье! хоть секунду!), прыгнул в сторону. Неуклюже, как глушеная лягушка, но успел. Картечь из второго ствола с воем отрикошетила мимо.

Бежал, прижимая рукой болтающийся тяжелый сверток за пазухой. Пульсирующая боль заставляла приседать. В сапоге хлюпало — неужели столько крови! Позади торопливые выстрелы. Это уже карабин! Пули коротко звякали мимо. Одна высекла сноп искр почти под ногами и, рикошетя, ушла в сторону. Внизу туман гуще. Тот, с карабином, заканчивал обойму вслепую. Лишь бы они не кинулись следом! Жилистый не в счет, но остались еще трое.

Прислушался. Билось, звенело в ушах от напряжения. Размотал сверток и, передернув затвор, выстрелил вверх, потом еще раз. Это вам поубавит прыти! Подумаете, прежде чем лезть в туман, под пули.

Впрочем, туман таял почти на глазах, и светлым пятном угадывалось солнце. Над водой с криками носились чайки. Господи, до чего они, противно орут!

Какое-то шлепание заставило Некрасова обернуться и вскинуть люгер. Саян! Рыжая лайка прыгала к нему на трех лапах, держа правую заднюю на весу. Ткнулась носом и, повизгивая, завиляла хвостом.

— Саян! Ах ты, собачонка…

Ковыляли рядом. Некрасов, опираясь на подобранную палку, и собака, не отстающая ни на шаг от человека. Со стороны, наверное, это выглядело смешно.

— Ха-ха, — хрипло сказал Некрасов, облизывая сухие губы.

Час или полтора он пролежал неподвижно, кажется, теряя сознание и снова приходя в себя. Шевелиться не хотелось, сразу же отдавало болью во всем теле. Ольга плакала. Глядя на нее, начинал хныкать и Славка.

Некрасов с трудом поднялся и расстегнул куртку. Ольга помогла стащить рубашку и майку. Картечина прошила грудную мышцу и на выходе разорвала кожу на боку. Если бы под другим углом, то угадала бы в легкое. Тогда хана дело, теперь, что там с ногой… Черная запекшаяся ранка повыше колена. Пальцами нащупал под кожей плотный желвак. Вот она, картечина. Но почему так неглубоко? Ольга подсвечивала фонариком. Выдернул острую деревянную щепочку возле раны. Ага, картечь пробила приклад, который принял на себя почти всю силу удара. Да ты счастливчик, Некрасов!

На перевязки пойдет майка и рубашка. Чем обработать раны? Ольга высыпала косметичку: губная помада, пилка для ногтей, крошечный флакончик с духами. Слишком мало. Взяв кружку, вышел наружу. Прикрикнул на Ольгу, сунувшуюся было следом:

— Сиди там!

С трудом напрягая тело, помочился в посудину. Вернувшись в дот, развел крохотный костерчик и накалил нож. Протер рану на ноге обрывком отжатой в моче тряпки.

— Держи за ступню…

Полоснул и, не сдержавшись, вскрикнул. Слабовато. Еще раз! Поддел бесформенный смятый комочек свинца. Потекла кровь. Давил снова и снова, отупев, почти ничего не соображая от боли. Кажется, он стонал, и в углу вдруг начал подскуливать Саян.

Теперь вторую рану. На нее сил уже не оставалось. Юрий сидел в одних трусах, обливаясь потом. Ольга пыталась выдавить кровь.

— Подожди, я лягу. Идет что-нибудь?

— Слабо.

— Дави сильнее… ну!

Два следующих дня он не помнил. Поднялась температура, бил озноб. Некрасов просыпался под грудой тряпок и видел над собой лицо Ольги.

— Холод…

Туман заползал под бушлат, обволакивая тело, и от ледяной сырости не было спасения. Женщина ложилась рядом, прижимаясь теплым животом, и он снова засыпал.

Однажды, разбросав тряпки, поднялся.

— Почему так жарко? Зачем ты затопила печку, нас увидят! Ты слышишь шаги?

Искал и не находил пистолет, а Ольга шепотом успокаивала плачущего Славку. Приподнявшись на локте, ел противную несоленую рыбу. Ольга поила его таким же пресным, но горячим отваром.

— Туман… я варила, когда был туман. В десяти шагах ничего не видно…

Жгло в правой стороне груди. Опухоль, растекаясь, давила, мешала дышать.

— Нагрей нож…

Ощупывал раскаленную вздутую шишку. Если туда ножом — он не выдержит. Разрываясь, стучало сердце, стиснугое опухолью. Женщину, которая осталась на материке, звали Альбина. Аля…

— Оля… Аля… ха-ха-ха… ну режь, там гной, он душит. Постой, не надо!

Мгновенная боль. Ножом прямо в сердце! Зачем? Нет, сердце в другой стороне, оно стучит и гонит кровь. Аля… Оля…

— Сколько прошло времени?

— Четыре дня. Сейчас вечер.

— Туман?

— Днем было ясно.

— Где пистолет?

— Вот он.

Некрасов сел. В бетонной коробке сумрачно и сыро. Поднялся и, шатаясь, добрался до двери. Задвижку в сторону. Ветер с океана, как хорошо… Опустился на теплый камень.

— Идите сюда. Вы так и сидели со мной все время?

— Иногда выходили, грелись на солнце.

— Ты как, Славец? — Некрасов обнял мальчика. Господи, если эти люди их найдут, то не пощадят ни Ольгу, ни Славку.

— Мы ничего, — сказала Ольга, — с одной стороны Саян спит, с другой я, Славке даже жарко было.

— Все равно холодно, — сказал мальчик, — и есть охота.

— Никто не подходил?

— Вчера слышали голоса, но далеко. Сюда же трудно добраться. Скалы вокруг.

Наивной ложью она успокаивала Славку. Добраться сюда было совсем не трудно. Пока выручало то, что много лет назад дот хорошо замаскировали. Но если как следует поискать…

Доели остатки разварившейся несоленой скумбрии.

Некрасов чувствовал себя лучше. После скудного ужина вдруг еще сильнее захотелось есть. Ослабевший организм требовал пиши.

Закрыв металлическую дверь, он сортировал на тряпке патроны. В одной кучке самые надежные, блестящие и почти новые — но их всего девять штук. На вторую кучку надежда слабее — полтора десятка патронов, потускневших от сырости, в ржавых пятнах. Но хотя бы через один, а стрелять будут. Жаль, нет возможности испытать. Из третьей кучки боеприпасы можно выбрасывать: окислились, побелели капсюли, а ржавчина почти насквозь проела дудыты. Ладно, может, пригодятся и эти.

Плотно набил магазин. Согнул и разогнул локоть, выцеливая светлое пятно амбразуры. Хорошее оружие, как надежная женщина — по-другому себя чувствуешь.

— Оля, ты надежная женщина?

— Чего-чего?

— Да нет, просто так. В сараях что-нибудь из продуктов было?

— Ты опять хочешь идти туда?

— Надо добыть любой еды, иначе через день-два мы протянем ноги. И выбираться из этого гроба, пока мальчишка не застудился.

— Дядя Юр, дай…

Некрасов выщелкнул магазин и протянул пистолет Славке.

— Как он называется?

— Люгер.

— А почему так?

— В старину был такой парусный корабль.

— И сколько в нем патронов?

— Шестнадцать. Что в тех сараях хранится?

— В дальнем углу мы козу и кур держали. Там же сено и ячмень. А во втором, бревенчатом, — разный хлам и бочки с рыбой. Еще на стропилах грудинка копченая висела, но ее, наверное, эти сожрали. А остальные продукты в доме хранятся. Неужели маму с отцом они взаперти держат?

— Наверное.

— Но ведь они не станут их убивать, так? Кому нужны два старика?

— Конечно, — Некрасов с усилием улыбнулся и погладил Ольгу, — давай хотя бы немного поспим. Я пойду перед рассветом…

От дота до маяка километра три. Достаточно, чтобы к концу пути Некрасов обессиленно повалился на камни возле разбитой орудийной башни. Отсюда хорошо просматривались маяк и бухта. Катер исчез, а шлюпка, перевернутая вверх днищем, лежала на берегу. Значит, они ушли. Или разделились, оставив одного или двух человек на маяке. Движок не работал, прожектор этой ночью, видимо, не включали.

Минут через двадцать он был возле щитового длинного сарая, где старики держали живность. Сейчас там было тихо. Переждав, доковылял до второго бревенчатого сарая и скользнул внутрь, не до конца прикрыв дверь. Разыскал пустой ящик и подтащил к выходу. Через узкую щель можно наблюдать, что происходит возле маяка. Будем ждать…

От каменного пола тянуло холодом. Некрасов ощущал его подошвами резиновых сапог, всем своим трясущимся в ознобе телом. Хотелось выйти наружу, под солнечные лучи. Господи, какая тишина! Он встал, несколько раз обошел сарай и долго тер ноги. Как на войне — кто кого пересидит. Не бросят же они без присмотра маяк! Ведь прожектор время от времени надо зажигать, чтобы не вызвать подозрения у проходящих кораблей. Впрочем, место слишком глухое, да и летняя путина подходит к концу. Вряд ли за последние недели здесь появлялось хоть одно судно.

Копченая грудинка, о которой говорила Ольга, конечно, исчезла. Что в бочках? Отодвинул крышку, приподнял из рассола огромную распластанную треску. Пожевал и выплюнул кусочек соленой, как рапа, мякоти. В другой бочке тоже рыба.

Прошло три с половиной часа. Ни малейшего звука в стенах маяка. Должны же они выйти хотя бы по нужде, или там действительно никого нет? Трудно предположить, что эти люди, затаившись, ждут его день и ночь. Рискнем? Выскользнул наружу и, петляя, добежал до стены. Пистолет держал наготове, переводя ствол с одного окна на другое. Теперь к двери. Прислушался, осторожно повернул ручку и дернул на себя, одновременно уходя в сторону от возможного выстрела.

Дверь подалась хуже, чем обычно. Ее словно кто-то придерживал? Еще не успев сообразить, прокрутить в мозгу, что бы это значило, Некрасов спрыгнул с крыльца и, падая, откатился к стене. Интуиция, чувство, которое называют шестым? Рвануло так, что заложило уши. Со звоном лопались стекла, тяжелая дверь, кувыркаясь, шлепнулась в метре от его ног. Из дверного проема валил дым и знакомо воняло сгоревшей взрывчаткой. Так пахли в Афганистане подземные колодцы — кяризы, которые забрасывали лимонками, выкуривая повстанцев.

А ведь ждали его, еще как ждали! На внутренней ручке двери обломок проволоки. Невзорвавшаяся граната РГД-42 с лопнувшим корпусом валялась на каменной площадке. Навешали, видать, целую гроздь найденных на острове гранат, а сдетонировали не все — старье.

Некрасов поднялся по ступенькам. — Главное выяснить, нет ли в здании маяка стариков, и поскорее уходить, пока не примчался катер.

— Федор! Тетя Маша! — откинул крышку погреба в углу кухни, — Федор, ты меня слышишь?

Пусто, если не считать ящика с картошкой и каких-то бочонков. Еда! Надо набрать еды и теплой одежды. В пустой мешок высыпал с ведро картошки. В бочонках капуста и та же картошка, только сушеная. Поищем на кухне.

На столе засохшие корки хлеба и грязные стаканы. Подобрал сухарь, с хрустом разгрызая его, шарил по шкафам. Эти сволочи, кажется, все забрали. Бросил в мешок начатую пачку вермишели. Баночки с лавровым листом, перцем… ерунда! Соль пригодится. В дальнем углу шкафа нашарил две жестяные банки — сгушенка!

Наверное, не нашли. Хоть бы одну сигарету! Ссыпал в карман окурки из консервной банки, потом разберемся.

Теперь одежда. Теплые свитера, меховая куртка для Славки, маленькое ватное одеяло. Мешок полон. Сунул сверху носки и кое-что из белья Ольге. В доме хорошо порылись. Шкафы настежь, разбросанные вещи. Его чемодан вытряхнут на пол. Торопливо переоделся. В спешке задел начинающую подсыхать рану на груди. Из-под сорванной корки потекла кровь. Ладно, потом перевяжем. Бумажник и деньги исчезли. Черт с ними! Какие уж там рубли — удастся ли вообще выбраться с этого острова!

— Я знала, что их убьют…

Ольга переодевала Славку, и по щекам ее катились слезы. Вытирая их тыльной стороной ладони, попросила:

— Идите, погуляйте, я тоже переоденусь.

Позже, когда Славка, облизывая пальцы, доедал сгущенку, она проговорила, не глядя на Некрасова:

— Ты их не возьмешь. Они убьют нас всех. Сходи, посмотри, может быть, шлюпка цела. Хоть какой-то шанс…

— Я найду их. У меня есть оружие…

— Ты играешь в войну, но ведь он не игрушка! — Ольга показала на Славку и вдруг расплакалась. С ней началась истерика. — Они нас не пощадят. Пусть хоть он один выживет, ну, я тебя прошу!

— Успокойся, — Некрасов обнял ее и с минуту сидел неподвижно, прижимая Ольгу к себе. — Возьми котелок и набери воды. Свари лапши с молоком. Славка ее любит. И нам тоже надо поесть…

Итак, два один в их пользу. Дважды он пытался подобраться к ним, и дважды они ускользали. Но и вся свора не смогла ничего с ним сделать. Он жив и имеет оружие, зачтем это за одно очко.

Что они из себя представляют? Уголовники или из новой волны крутых ребят, готовых крушить все, что мешает сорвать деньги. На острове ищут что-то весьма ценное, если оно перевесило уже жизни двоих стариков и их собственного приятеля. Они очень торопятся, в поисках участвуют все, даже на маяке никого не оставили.

Когда эти люди найдут то, что им надо, — возьмутся за них. Прочешут, как гребенкой, остров, и пусть с третьего, с четвертого захода, но отыщут их убежище. Они уже искали его, но не нашли. А может, считали, заполз раненый в какую-нибудь щель и там сдох. Теперь, когда они услышали взрыв, поиски начнутся снова.

Некрасов шел в направлении западной оконечности Последнего. Там, по его предположениям, находились эти четверо. Здесь не было такого нагромождения скал, остров постепенно понижался, а вдоль берега тянулась широкая галечная отмель с редкими обкатанными льдом валунами. Под ногами хлюпал мох, напитанный струящейся из-под камней влагой.

Далекий, едва различимый звук мотора заставил его остановиться. Баркас или катер шел с запада. Потом звук исчез. Некрасов взобрался на обломок скалы и увидел белое пятно катера возле галечной отмели.

Три человеческие фигуры двигались, охватывая берег подковой. Катер, высадив их, шел на малом ходу за полосой прибоя.

Некрасов уже выбрал место. Базальтовая глыба на склоне позволяла ему прятаться, не пригибаясь. Человек, который шел крайним, исчез среди камней, зато двое других, шагавших почти на одной прямой, были хорошо видны. Некрасов вел на мушке среднего, в маскировочной кургке, державшего в руках карабин.

Пуля ударила его в грудь. Парень в маскировочной куртке попятился и, роняя карабин, упал. В полусотне шагов от него тянул из-за камня голову старый знакомый Некрасова — жилистый. Оклемался от удара по ребрам! Некрасов выстрелил дважды, и в ответ торопливым дуплетом ударил из двустволки жилистый. Картечь тугим комком, с визгом прошла над головой. Некрасов пригнулся. Когда снова выглянул, жилистый, сгорбившись, отступал, держа перед собой ружье. Они выстрелили одновременно, и оба промахнулись. Некрасов перещелкнул рычажок на автоматическую стрельбу. Очередь перехлестнула жилистого через поясницу и отбросила на камни. Он попытался встать и снова свалился, зажимая руками живот.

Некрасов подбежал к парню в защитной куртке, подобрал карабин. Кажется, убит наповал — рубашка и куртка возле шеи залиты кровью. Третьего из компании пока не видно, зато совсем близко подтащило течением «Амур».

Некрасов передернул затвор карабина, досылая в казенник патрон, мельком разглядел, что пуля сточена и надпилена. Такая штуковина при попадании наматывает кишки и кромсает мышцы на манер разрывной пули, почти не оставляя шансов выжить.

Перевернулся, ловя в прицел здоровяка, присевшего у лобового стекла катера. По габаритам узнал того грузного пятидесятилетнего мужика, у которого у сарая вышиб ружье. Хорошая мишень — катер, застывший на воде! И здоровяк, словно шкурой чувствуя надпиленную разрывную пулю, вжался, вползал под защиту мотора, выставив над бортом двустволку.

В ту же секунду лопнул мелким хлестким взрывом уступ камня, на котором Некрасов мостил карабин. Брызнуло острой базальтовой крошкой, слепя глаза и обжигая щеку. Откатился, ничего не видя сквозь слезы и нестерпимую резь. Пополз за камень. Широкогрудый, обросший бородой парень в штормовке, торопясь, посылал в него пулю за пулей из охотничьего самозарядного карабина. Десятимиллиметровый медвежий калибр визжал, рикошетя и плющась, и, уходя от него, Некрасов бросал тело из стороны в сторону.

Конец обойме! Ты еще салага, парень! Юрий поднялся на колено, ловя сквозь красный туман в глазах расплывающуюся штормовку и рыжую бороду. Парень неуклюже заталкивал патроны в магазин, снова торопясь и не попадая, куда нужно. Разглядев направленный на себя ствол, отскочил. Спиленная пуля вырвала лоскут куртки возле локтя, выбила из рук патроны. Парень убегал прыжками, и Некрасов его не видел. Ощупал глаза — кровь текла из мелких ран на лбу и переносице. Зашарил ладонью под камнем и, смочив носовой платок талой водой, сочившейся из мерзлоты, протер глаза.

Затарахтел мотор на катере. Врубив скорость, здоровяк дал полный газ. Некрасов стрелял торопливо и, кажется, раза два из четырех попал. В кармане маскировочной куртки убитого нашел еще одну обойму. Выпустил вслед и ее. «Амур», замедлив ход, шел рывками. Патронов к карабину больше не было. Некрасов опустился на мох, провожая взглядом дымящийся катер. Намочив и отжав платок, снова пытался тереть глаза.

— Подожди, я сама…

Он невольно вздрогнул. Ольга, запрокинув ему голову, осторожно промыла холодной водой лицо.

— Что там?

— Мелкие порезы. Как от стекла.

— Это осколками камня. Пуля ударила рядом. Зачем ты сюда пришла?

— Вон тот парень жив, — показала Ольга, — он шевелится.

Жилистый сидел, привалившись спиной к камню, сунув руку под телогрейку. Рубашка и брюки намокли от крови. Он тяжело дышал, невидяще уставившись перед собой.

— Где старики с маяка?

— Перевяжи…

Некрасов отогнул край телогрейки и посмотрел на раны.

— Сначала ответь, где старики?

— Они умерли… больно…

— Куда вы их дели?

— В воду…

— Что вы здесь ищете?

— Ищем… перевяжи… меня надо врачу…

— Давай перевяжем, — сказала Ольга, — я захватила с собой рубашку.

— Не надо, — Некрасов взял ее за руку, — отойдем у него агония.

Тела убитых стащили в неглубокую канаву, прорытую талой водой. Кто они были — эти люди? У жилистого — густо татуированные руки и даже на груди сквозь засохшую кровь проглядывает наколка в виде креста — знак воровской иерархии. Его звали Толя. Четыре неровных буквы на фалангах пальцев. Документов никаких. Второй на уголовника не похож и одет со вкусом — горные шипованные ботинки, пуховая куртка с маскировочной накидкой. В кармане начатая пачка сигарет, тисненый кожаный бумажник с деньгами и стилет с выкидывающимся тонким лезвием. Колбасу таким не разрежешь, а грудь просадит до позвонка. С хрустом переломил четырехгранный клинок и швырнул обломок к трупам. Ублюдки! Деньги сунул Ольге.

— Возьми, пригодятся… Славка где?

— Там, в доте.

— Пошли к нему.

Сигаретная пачка в пятнах засохшей крови. Некрасов, морщась, долго прикуривал, и Ольга видела, как тряслись его пальцы.

— Вдруг они вернутся?

— Вряд ли. Их всего двое и, кажется, я хорошо зацепил мотор на катере. Они не выйдут в море. Сейчас им нужна тихая бухта, чтобы осмотреть повреждения. Дай губную помаду.

Здесь же, на валуне, набросал контур острова.

— Давай отметим все бухты, в которых они могут укрыться. Возле маяка исключается — рисковать не станут. Дальше. Вот этот заливчик, где мы бросили шлюпку — там они вполне могут остаться, если, конечно, дотянут. На западной и северной оконечности такие бухты есть?

— Мало. Здесь большая галечная коса и сильный прибой. Напротив разбитой батареи есть небольшая бухта, но войти в нее тяжело — очень — узкая горловина.

Некрасов отметил место бордовым помадным крестом.

— А там, дальше?

— Километра через два будет еще одна бухта, а следующая уже возле маяка.

— Ладно, начнем с этих двух.

Они ели картошку. Саян, облизываясь, следил за ними и ловко, на лету ловил брошенные половинки.

— Раньше он терпеть не мог картошки. Ел только рыбу. К осени круглым становится, как шарик, и шерсть лоснится. Его мама любила, баловала разными кусочками. Когда еду готовит, из кухни не выгонишь, а папа ругался — испортишь собаку.

Славка дразнил Саяна недоеденной картофелиной. Собака лаяла, прыгая вокруг него.

— С этими ребятами надо заканчивать, — проговорил Некрасов, — пока они не опомнились.

Он снова сортировал патроны к люгеру. Более или менее надежных не набиралось и обоймы. Правда, имелось еще ружье и два десятка пулевых и картечных зарядов к нему.

— Нам надо идти вместе, — проговорила Ольга, — эти бухты трудно найти.

— А Славка?

— Мы оставим его в доте. Я закрою дверь изнутри и вылезу в окно.

— Амбразуру… — рассеянно поправил Некрасов.

Ольга обняла сына.

— Славуня, ты побудешь здесь с Саян ом часа два или три?

— Я тоже хочу с вами.

— Нельзя. Сиди тихо и никому не открывай.

— А если вас долго не будет?

— Мы вернемся… — она запнулась и посмотрела на Некрасова.

«Что, если мы действительно не вернемся?» — понял он вопрос в ее взгляде.

— Лучше останься с ним, — сказал Некрасов.

— Нет, нет. Без тебя нам все равно не выбраться. Я не буду обузой и стрелять умею, ты же знаешь…

— Знаю, — усмехнулся Некрасов, — конечно, знаю.

Женщина, которая, может быть, ждала его в городе, называла себя Алей. Некрасову она нравилась, и он даже подумывал о том, чтобы остаться с ней совсем. Удерживали кое-какие мелочи и прежде всего шестнадцатилетняя дочь Али, которая Некрасова презирала.

Мужику за сорок, а ни машины, ни кожаной куртки заработать не смог. Сама Аля, из областных профсоюзных деятелей, умная и красивая баба, пробила благополучие собственными руками и головой. Трехкомнатная, на двоих, в центре города квартира, набитая, импортом: от санузлов до видеоаппаратуры и дорогих тряпок. Крутилась, не раздумывая, когда надо и себя подставить, пользуясь и должностью и внешностью.

В мутное время перемен чутко улавливала, где рискнуть, и, достигнув многого, стала присматриваться, перебирать мужиков вокруг себя — на ком-то надо бы остановиться. Бывший майор, а теперь водитель, это, конечно, не совсем то, что рисовала себе в перспективе красивая женщина Аля. Планов было много: и строительство загородного дома, и расширение закупочного кооператива, которым она руководила, — нужен был надежный компаньон. Прощупывала потихоньку Некрасова и злилась, убеждаясь, что к коммерции он равнодушен. Но в постели с этим недостатком мирилась. Здесь он ее устраивал.

Торговля Некрасова не пугала, сам когда-то фарце-вал. Не торопился связывать свою жизнь с Алей еще и потому, что видел, слишком избалована она сытой векселей жизнью, почти не скрывала прошлых связей и всерьез заявляла, что на свою свободу покушаться никому не даст. Некрасов все же предпочитал что-нибудь более спокойное и домашнее. Вот так и тянулось у них уже год с лишним. Нынешним летом собирались вместе ехать в Сочи, а здесь телеграмма от Федора и все эти события. Аля уехала без него.

Некрасов оглянулся и поймал взгляд шагавшей следом Ольги.

— Устала?

— Нет.

Ольга через силу улыбнулась, и Некрасову стало не по себе, когда подумал, что им придется расстаться. Слишком одинокой казалась она в этот момент.

Рыжеволосый парень в куртке сидел на выступе скалы, привалившись спиной к камню. Некрасов выждал минуты три, парень не шевелился — может, даже задремал на солнце. До него оставалось метров двести пятьдесят: полоса болотистой низины с кочками мха, несколько разбросанных валунов и скалистые выступы вдоль берега. Подойти незаметно не удастся. Если бы хоть один патрон к карабину. Из люгера на таком расстоянии не возьмешь.

— Сиди на этом месте и голову не высовывай, поняла? — Ольга молча кивнула, — После моего выстрела пальнешь два раза вверх. Если почувствуешь, что дело заворачивается хреновое, беги, мне ты все равно не поможешь. Заползайте со Славкой в любую щель и ждите, пока они не исчезнут. Я уверен, долго эти ребята здесь не останутся.

Он подмигнул и, пригнувшись, зашагал назад. Огромная пестрая сова вымахнула из-под ног, заставив Некрасова отпрянуть и выбросить перед собой руку с пистолетом. Он спрыгнул с берегового уступа и пошел вдоль узкой каменистой полосы. Прибой бился совсем рядом, и раза два его обдавало волнами. Лишь бы не поскользнуться. А туг, как назло, заныла, сводя мышцы живота, рана. Некрасов снова переждал — там, за гребнем берегового уступа, было тихо, значит пока их присутствие не обнаружено.

Через полсотни шагов площадка обрывалась и начиналась отвесная скала. Некрасов выбрался на край уступа. Рыжеволосый сидел к нему вполоборота и, кажется, пока его не видел. Оставалось метров сто тридцать. Далековато, но ближе не подойти. Придется рисковать.

Некрасов передвинул прицельную рамку и умостил ствол люгера на кисть левой руки. Человек, словно чувствуя направленный пистолет, смотрел в его сторону. Неужели увидел? Боек щелкнул звонко, на весь берег. Осечка! Некрасов замер, ожидая реакции человека, который не мог не слышать такого оглушительного щелчка. Но тот, отвернувшись, снова привалился к камню. Юрий осторожно двинул затвор. Негодный патрон вывалился в подставленную ладонь и на его место вошел в казенник следующий.

Выстрел сорвал стаю чаек, угнездившихся на плоском камне. Рыжеволосый дернулся, схватившись за руку. Вдалеке, на другом краю низины, гулко ударила двустволка. Теперь вперед! Некрасов бежал, боясь только одного, что человек, скорчившийся у подножия камня, сможет поднять карабин и выстрелить раньше, чем он добежит.

Краем глаза увидел, как с другого конца поляны, неуклюже размахивая ружьем, наперерез ему спешит Ольга. Господи, дура, я же тебе говорил, оставаться на месте!

Человек зашевелился и потянул к себе карабин. Юрий выстрелил четыре раза подряд. Удары пуль отбросили рыжеволосого, он скатился с уступа и замер, разбросав руки.

Внизу, у вытащенного на отмель катера, стоял, запрокинув голову, последний из компании. Кожух мотора был открыт, видимо, он занимался ремонтом. Двустволка лежала здесь же на куске брезента, вместе с гаечными ключамй, но он не пытался дотянуться до нее. Некрасов подобрал карабин и стал не спеша спускаться вниз.

Человек у катера закурил и отошел шага на три от ружья. Они узнали друг друга. Некрасов и пятидесятилетний грузный мужик, с которым они столкнулись тогда в сарае.

— Откуда вы взялись? — спросил Некрасов.

Ствол карабина смотрел грузному в живот.

— Игорешка тоже убит? — вопросом отозвался тот, показывая большим пальцем направление. И, не дожидаясь ответа, устало опустился на борт катера, — Я знал, что этим все кончится…

В год, когда умер Сталин, Пашка Бородин дослуживал срочную на пограничном сторожевике. Под конец службы, где хитростью, а где усердием, выдурил он нехлопотную должность вестового при капитане. Будь он простым матросом, скорее всего, не запомнил бы вообще то плавание к Последнему летом пятьдесят третьего года и теперь, спустя сорок лет, не оказался бы снова в этих Богом проклятых местах.

В начале июня на корабле неожиданно объявились два морских инженера, капитан второго ранга и капитан-лейтенант. Их взяли на борт в Североморске вместе с громоздким багажом — пятью деревянными ящиками и зачехленной треногой со стереотрубой. Экипажу сообщили, что на одном из островов будет испытываться новый вид оружия. Предупредили, что задание ответственное, языки держать за зубами. К Последнему шли почти трое суток, несколько раз меняли курс, два раза подплывали к другим островам, но они, видимо, не годились для испытаний, а может, запутывали экипаж, как думал впоследствии Бородин.

Оба инженера высадились в бухте, сторожевик отошел и сутки стоял на якоре в двух милях от берега. За это время команда слышала несколько взрывов, а потом по сигналу ракетой корабль забрал инженеров и лег на обратный путь к Североморску. Оба капитана выглядели довольными и даже рассказали, что испытывали новую мощную взрывчатку для глубинных бомб.

В Североморске попрощались, и через месяц-другой эпизод почти изгладился из памяти команды. Забыл бы о нем и Пашка Бородин, если бы капитан сторожевика не вменил ему в обязанность ухаживать за гостями, приносить чай, убирать каюту. Оба инженера крепко поддавали, особенно на обратном пути. Когда пили вместе с капитаном, больше говорили о бабах, а когда оставались одни, начинали обсуждать свои проблемы. Через пару дней Бородин понял, что они такие же моряки, как он балерина.

Оба позорно именовали гальюн уборной, расстояние измеряли в километрах, а не в милях, как это делают на флотах всего мира, и при этом делали умный вид. Из обрывков и недомолвок, Пашка вскоре понял, что оба сухопутных моряка принадлежат к ведомству Берии. Во всяком случае, между собой они часто повторяли: «Лаврентий, Лаврентий сказал…» Понял он еще, что на острове энкаведэшники что-то спрятали, потому что услышал и такую фразу: «С валютой ничего не случится, пусть хоть сто лет лежит». Ящиков с ценностями, судя по их недомолвкам, было три, и оба были обеспокоены, чтобы не ошибиться в нанесении, их координат на карту.

Павел Григорьевич Бородин рассказывал не спеша, делая паузы, подолгу вертя перед глазами потухшую сигарету.

— Время прошло, я демобилизовался. Конечно, любопытство иногда заедало, вот бы поискать, что они там прятали, но с МГБ шутки хреновые, лучше ничего не помнить. Уже в восьмидесятых годах, когда эта чертова перестройка началась, приехал как-то в Москву, и свел меня случай со старым приятелем. Он в свое время имел отношение к ведомству Берии. Выпили мы, я и рассказал про тот рейс. Приятель подтвердил, что это вполне могли быть люди Лаврентия. Берия тогда активно готовился к захвату власти и, по слухам, создавал тайники на случай провала. Вполне возможно, что на острове и был один из таких тайников. Ну, поговорили и расстались, приятель всерьез к моему рассказу не отнесся, а у меня из башки никак этот остров не выходил. Начал потихоньку прикидывать, как и что, карты морские достал, с грамотными людьми посоветовались. Да и сам я вроде не новичок, пять с половиной лет на флоте оттрубил. Дело упиралось в деньги, и сумма на расходы получалась внушительная: билеты на самолет, палатки, харчи, снаряжение; и самое главное — купить катер или большую рыбачью лодку. И дернул меня черт с зятьком своим непутевым поделиться — он как раз тогда из тюрьмы в очередной раз вышел. Ну, Игорек сразу загорелся, планы начал строить, ему, ясное дело, лишь бы не работать. Привлек в компанию еще одного приятеля…

— Валентина? — спросил Некрасов.

— Ага. Они когда-то вместе сидели. Правда, потом Валентин с воровством завязал. По шабашкам шатался, а последние годы в Якутии подрабатывал — деньги у него водились. Он сразу согласился, жил один, ни детей ни плетей — ему все равно куда ехать. Ну вот, значит, прилетели мы втроем на побережье, начали искать посудину. Купили кое-как за две цены рыбачий баркас, а тут непогода. В общем, только через две недели до острова добрались. Разбили его на квадраты и давай шарить по всем щелям, как тараканы. Честно говоря, я в успех особенно не верил, но первый ящик мы нашли уже дней через восемь. Валентин его обнаружил в колодце под взорванной башней, немного камнями присыпан был. Внутри ящика саквояж кожаный, а в нем деньги триста тысяч, пакет с золотыми монетами, а немного позже, когда перетряхивали саквояж, нашли чек на две тысячи фунтов стерлингов. Как мы поняли, один из банков Англии.

Добыча оказалась скуднее, чем мы ожидали. Видимо, все три ящика спрятали в разных местах, и было еше неизвестно, удастся ли найти остальные. Пачки сторублевок выпуска сорок седьмого года уже давно не имели никакой ценности, с чеком тоже дело казалось ненадежным — поди выберись за границу, да как тебя еще в этом банке встретят! Может, там еще какие документы или шифр специальный нужен. Оставались три десятка золотых монет — как раз по десять штук на брата. А насчет чека Валентин пообещал заняться сам, через своих приятелей на прииске.

Из-за чека и произошла первая стычка между Игорем Руслаковым и Валентином. Друг другу они не доверяли. За месяц пребывания на острове от былой их дружбы мало что осталось. Валентин откровенно презирал приятеля за лень и хвастливость. Руслакова такое отношение бесило. Но Валентин был куда сильнее физически, и связываться с ним зять Бородина не решался. Он подозревал, что Валентин мог обнаружить и другие ящики, но утаивает их от остальных. А уж с чеком он обязательно надует и его и Бородина. Эго добавляло еще больше нервозности в однообразную жизнь троих людей на острове. Последней каплей стала Ольга, которая отдала предпочтение Валентину.

— Дубина! Хочешь сгнить в тюрьме? — орал Бородин, когда в тот день зять прибежал со сломанной рукой и рассказал, что убил Валентина.

Они кое-как оттащили тело в подземный переход и забросали хламом. Поиски двух других ящиков пришлось прекратить. Когда вернулись домой, долго со страхом ждали, что начнут разыскивать Валентина. Но он оказался никому не нужен. Тетка, у которой между сезонами жил Валентин, даже обрадовалась, что племянник опять куда-то исчез — без него спокойнее. Поинтересовались раз-другой кое-кто из старых друзей, а потом и они забыли.

Неожиданно пришло письмо от дочки смотрителя маяка. Потом второе, видимо, Валентин успел оставить ей адрес. Назойливость Ольги становилась опасной, вдруг кинется разыскивать, мало ли чего этот дурак ей обещал. Пришлось посылать зятя на побережье, пугнуть смотрителя. Заодно тот дал телеграмму тетке, якобы от Валентина, что все хорошо, он женился и уехал на заработок.

А деньги зять умудрился промотать еще до весны. Он и продать-то как следует свою долю золота не смог. Связался с кем-то из блатных, и пока реализовывали монеты, больше прокутили, чем заработали. Но все-же какие-то деньги остались, прибарахлились с дочерью, магнитофон японский купили — вот и все богатство. Начал было подбираться к чеку, который хранился у Бородина, но тот наотрез отказался его трогать. Пока рано. Судили-рядили, пришли к выводу, что снова придется плыть на остров. Но ведь в деньгах Бородин не нуждался, достаточно зарабатывал на хлебном своем месте возле автомобильных железок. И товары дефицитные на дом несли, и всего остального хватало. Какого рожна поперся он снова на этот проклятый остров? Уговаривал себя, что надо избавиться от трупа. Зять, черт с ним, пусть хоть не вылазит из тюрьмы, но дочь и внуков жалко.

Хоть и уголовник Игорь, а семью любит, и дочь — дура, с каждой отсидки его ждет. А скорее всего жадность победила. Себе-то чего врать! Казалось, что в тех двух ящиках, хранятся главные ценности. Может, золото в слитках, а может, алмазы или валюта. Дух захватывало от мечтаний. А кончилось все совсем хреново. Одни трупы, и ему на старости лет тюрьмы не миновать.

— Куда стариков дели? — спросил Некрасов.

— Швед с Игорем их в воду бросили. А где, не знаю…

Подумал, что до тюрьмы может и не добраться. Скуластый мужик с рассеченной бровью держал карабин под мышкой, и по глазам его Бородин понял, что может словить пулю в любой момент.

— За что вы их убили?

— Старик смотритель первый бросился… Так ребята рассказывали.

Подбежала Ольга и ударила Бородина прикладом.

— Сволочь, убийца!

Вскинула ружье. Некрасов в последний момент успел перехватить стволы. Грохнуло над самой головой. Бородин испуганно присел.

— Стойте, не надо!

Он рассказал Некрасову почти все, умолчав лишь о найденном вчера втором ящике. Снова закурил, когда Ольга вытащила из каюты «Амура» кожаный саквояж, высыпала содержимое на брезент рядом с двустволкой и ключами.

— Триста тысяч рублями сорок седьмого года и пятнадцать тысяч английских фунтов, — медленно проговорил Бородин, — я сосчитал. Когда валюту продадите, миллионерами будете.

Вместе с деньгами лежали несколько клеенчатых папок. В верхнем правом углу каждой из них стоял фиолетовый штамп: «Категорически секретно». Некрасов взял одну из них, развязал тесемки.

Внезапно поднял глаза и перехватил напряженный взгляд Бородина. Разрядил двустволку и положил ее у ног.

— Сядь вон там, у воды, не дергайся.

— Я пойду схожу за Славкой, — сказала Ольга, — ты только поосторожнее с ним. Вдруг, и правда кинется.

Когда Ольга ушла, какое-то время сидели молча.

— Дай закурить, — наконец попросил Бородин.

Некрасов бросил ему сигарету и снова взялся за папку.

На внутренней стороне обложки была наклеена большая фотография человека в маршальском мундире. Известный в стране военачальник. Много лет назад он приезжал в училище, которое заканчивал Некрасов, поздравлять выпускников. Он уже был в преклонных годах, тучный, с дряблым, обвисшим лицом. На вклеенной фотографии молодой еще маршал сиял позолотой звезд и многочисленных орденов. Дальше шли листы с машинописным текстом. Характеристика — но не та, казенная, с набором стандартных фраз, а подготовленная для каких-то своих целей. Непривычно звучали фразы: «Имеет тягу к спиртным напиткам, неразборчив в связях с женщинами…» Еще фотографии: маршал в расстегнутой рубашке сидит за роскошно сервированным столом и чокается фужером с улыбающейся молодой женщиной. Они же, взявшись за руки, гуляют по лесной аллее… Все данные о женщине, кто она такая, где работает… Следующие листы. Запись разговора маршала с начальником городской милиции. Просьба проявить снисходительность к сыну-подполковнику. Здесь же аккуратно подшиты справки и протоколы о задержании сына работниками ОРУД за совершение в пьяном виде наезда на человека. Просьба маршала удовлетворена, и дело замято…

Сейчас маршал со всеми его достоинствами и недостатками уже покойник…

В другой папке материалы на одного из министров. Здесь уже пахнет уголовщиной — пьянством и женщинами дело не ограничивается. Список подарков, полученных при выезде в братскую социалистическую страну: золотые украшения, радиоаппаратура, сервиз… Список длинный и очень подробный, видимо, составлял кто-то из близких министру людей, указана даже ориентировочная стоимость каждой вещи. Рядом с копией договора на поставку в братскую страцу железо-никелиевой руды и нефти список этот весьма смахивает на взятку. Объяснение от гражданина Иогансона (не иначе, как кулаками выбили!) о передаче жене товарища министра двадцати тысяч рублей в обмен на какие-то услуги… Кипка документов, относящихся к строительству загородного дома — построен фактически бесплатно, из ворованных материалов.

Эх, слабости человеческие! В других папках материалы еще на нескольких высокопоставленных лиц. Когда-то этими документами и фотографиями можно было свалить, втоптать в грязь любого из них. Теперь это только бумага…

Бородин зашевелился, переводя взгляд с одного предмета на другой. Весло, ключи, небольшой топорик… Подавленный ненужным убийством стариков, а затем смертью людей, окружавших его, он весь сегодняшний день пребывал в оцепенении, механически ковырялся в моторе, потом рассказывал историю их появления на острове. Пачки денег, сваленные грудой, словно встряхнули его. Ведь они же принадлежат ему! Сколько недель он провел среди этих камней, мерз, как собака, по ночам, застудил почки, а сейчас впереди только тюрьма. Но за что? Никто не видел их на острове, он никого не убивал. Вся компания утонула, он один спасся чудом. И никто ничего не докажет, когда исчезнет этот человек, листающий никому не нужные папки.

Бородин вздохнул и придвинулся к борту «Амура». Метровый стержень, который забивали между камней для принайтовки катера, лежал почти под рукой. Оперся локтем о борт, готовясь схватить железяку и сразу же прыгнуть.

И Некрасов же понял, ждал этого броска, не мешая Бородину напасть первым. Где-то в глубине сознания вертелась, скользила мысль, что пока жив Бородин, им с Ольгой не видать тех огромных денег, которые могут получить за валюту. Нет, Юрий не собирался его убивать. Если только… Карабин лежал у ног, со снятым предохранителем, и краем взгляда, украдкой следил Некрасов за багровым от внутреннего напряжения лицом Бородина. Ни жестом, ни словами Юрий не пытался его остановить, и в этой затаившейся готовности было что-то от провокации.

Звякнув неуклюже перехваченным стержнем, Бородин сорвался с места, занеся над головой железяку. Прыжок, еще один… Девятимиллиметровая пуля ударила его между ключиц, раньше чем он успел преодолеть половину расстояния. Бородин тянулся и не мог достать острым концом стержня плывущее лицо человека, который опять перехитрил его. Потом все погасло.

За два дня Некрасов кое-как собрал и наладил двигатель на «Амуре». Больше выбраться с острова было не на чем. Трупы оставили на том месте, где их застала смерть — здесь еще долго будет разбираться милиция. Про валюту и папки с документами решили ничего не говорить — это законная добыча Некрасова и Ольги. Сторублевки сложили отдельно, пусть забирают.

Двигатель работал нормально. Спустя три часа остров остался за горизонтом, а к вечеру показалась ломаная полоска далеких прибрежных уступов. Потом мотор зачихал. В картере выдавило заплату, которую ставил Некрасов, и вытекло масло.

Он снял бушлат и взялся за весла. Ветра почти не было, и впереди, милях в трех к югу, уже виднелись первые домики городского предместья. Еще дальше неясным светлым пятном проступали сгрудившиеся у причала сейнеры. Славка спал, свернувшись на боковом сиденье и положив под голову ладони.

Весла с плеском опускались в воду, и этот равномерный звук, привычное напряжение мышц успокаивали Некрасова, настраивая впервые за долгое время на безмятежный и даже полусонный лад. Он отложил весла и придвинул поближе саквояж. Разорвал голубую банковскую упаковку, рассеянно повертел в руках одну-вто-рую пятифунтовую бумажку. Теперь, самое главное, не спеша продать их двумя-тремя крупными партиями надежным людям, а деньги потом разделить. Половину Ольге, половину ему. Сумма вырисовывалась почти неправдоподобная, и он подумал что, пожалуй, всю валюту продавать и не надо. Возникала проблема, где ее хранить. И как передать долю для Ольги? Что если их взять с собой? Пусть поживут, пока он уладит свои денежные дела, а там видно будет.

Но как быть с Алей? Кстати, через Алю и ее знакомых куда проще реализовать валюту. Или куда-то вложить… Например, купить хороший коттедж за городом.

— Ольга, ты теперь богатая дама. Что с деньгами делать будешь?

Она поняла, что за этим вопросом пряталось нечто большее, чем любопытство. Остров, эти страшные дни, трупы среди камней — все осталось в прошлом, и Некрасов торопился отгородиться от нее.

— А ты? — одними губами отозвалась Ольга.

У нее был виноватый и даже прибитый вид. Скоро они расстанутся, и как будто ничего не было. А может, не надо им расставаться?

Некрасов рассеянно перебирал банкноты. Что-то необычное заставило тщательно рассмотреть одну из них. Он долго мял плотную бумагу и разглядывал ее на свет. Не может быть! Выдернул наугад еще несколько бумажек.

— Что случилось? — потянулась навстречу Ольга.

— Ничего…

Он надрывал одну за другой пачки, внимательно разглядывая деньги. Везде было одно и то же. В каждой упаковке были лишь по две подлинные банкноты: вверху и внизу, а между ними девяносто восемь фальшивых пятифунтовок. Прилично подделанных, далеко не каждый их различит, но тем не менее фальшивок.

Это был удар. Планы начать новую жизнь… или не сходиться с Алей…

— Все впустую! — он со смехом протянул Ольге веер банкнот. — Это фальшивые деньги. Из всей кучи настоящих лишь шестьдесят бумажек. Но два дня мы с тобой были миллионерами. Запомни их!

Дремавший под ногами Саян поднял лобастую голову и огляделся. До берега было еще далеко, он не понимал причин оживления.

— Откуда взялось столько фальшивок? — спросила Ольга.

— Может еще с войны. Я где-то читал, немцы изготавливали для своих целей разную поддельную валюту. Наверное, ведомство Берии изъяло фунты из числа трофеев в надежде, что они когда-нибудь пригодятся.

Некрасов смотрел мимо Ольги неподвижным взглядом. Значит все мираж! Ни на что не годные сторублевки сорок седьмого года, фальшивая валюта, папки с компроматом на давно умерших людей. Правда, мозг уже услужливо подсказал: папки можно предложить родственникам покойных тузов. Их сынки, как и папаши, наверняка занимают приличные посты. Много они не дадут, но все же…

Торговаться из-за покойников? Грязь! Есть и другой выход. Найти нужного фарца и загнать валюту подешевле, оптом, предупредив, что это фальшивка. Тот наверняка найдет лохов и наварит хорошие деньги.

А может, хрен с ними со всеми: фарцами, валютой, Алей… Ему уже сорок лет, и, может, эта женщина, сидевшая рядом с ним, Славка и собака единственные, кому он нужен.

Некрасов затолкал деньги в саквояж, щелкнул замками.

— А что если уехать куда-нибудь вместе? Четверо — это уже компания. Почти семья…

Он с усилием усмехнулся и резко сдвинул саквояж к краю борта.

— Чего молчишь, Оля?

— Мои слова что-то изменят? Ты же привык решать сам.

Она хотела язвительно добавить, что теперь он зато-. ворил по-другому. Может, потому что деньги оказались фальшивыми. Но это было бы несправедливо, она догадывалась, что все сложнее.

Некрасов подобрал весла. Катер покачнулся, и саквояж, сползая по кожуху мотора, остановился у самого края.

Сдержался, чтобы не вскочить, сдернуть саквояж к ногам. Дурацкий кожаный мешок раскачивался над самой водой.

Саяну надоело неподвижно сидеть на одном месте. Он поставил передние лапы на борт и стал с интересом разглядывать двух больших чаек, визгливо носившихся над волнами.

Всплеск за бортом на секунду отвлек его внимание.

Некрасов снова взялся за весла.