СУДЬЯ УИЛЛИС

Глава 1

В гостиной апартаментов в отеле «Ванкувер» Джеймс Хауден вручил своему помощнику Эллиоту Праузу долларовую купюру.

— Спуститесь в вестибюль, — проинструктировал он его, — и принесите мне шесть шоколадок.

«Если когда-нибудь напишу мемуары, — решил Хауден, — то обязательно отмечу, что одним из преимуществ в положении премьер-министра является то обстоятельство, что можно посылать кого-нибудь покупать тебе сладости. Неотразимый стимул для любого амбициозного дитя!»

Когда молодой Прауз — с серьезнейшим, как всегда, лицом — вышел, Джеймс Хауден плотно закрыл дверь в смежную комнату, отгородившись от царившего там шума телефонных звонков, стрекочущих пишущих машинок и управлявшихся с ними партийных волонтеров. Удобно устроившись в кресле, он погрузился в мысли о ходе его скоротечной поездки по стране.

Вне всяких сомнений, она оборачивается его небывалым, просто блестящим личным успехом.

Никогда еще за всю свою политическую жизнь Джеймс Хауден не достигал таких высот ораторского искусства, и никогда еще ему не удавалось так завораживать своих слушателей. Специалисты по составлению речей, завербованные Брайаном Ричардсоном — один в Монреале, а другой, автор «Тайма» и «Лайфа»,[69] в Нью-Йорке, — прекрасно справились со своей работой. Но еще лучше удавались порой Джеймсу Хаудену его собственные импровизации, когда он откладывал в сторону подготовленный текст и говорил с убежденностью и искренним чувством, которые передавались аудитории.

В основном он говорил — по шпаргалке или без подготовки — о североамериканском наследии и об угрожавшем его существованию влиянии враждебных идеологий. «Пришла пора укреплять единство, — заявлял он, — пора покончить с мелочностью и сварами, пора подняться над пустячными разногласиями, выдвинув на первый план великое дело свободы человека».

Люди реагировали так, словно именно эти слова они и хотели услышать, такого руководства и ждали…

Как и намечалось, премьер-министр ни словом не упоминал о союзном акте. По конституции в первую очередь полагалось поставить в известность об этом парламент.

Однако своевременность подобного шага чувствовалась весьма явно, создавалось впечатление, что нация готова к более тесному союзу с Соединенными Штатами. Джеймс Хауден остро ощущал такие настроения, а политическое чутье на ветры перемен подводило его крайне редко.

В Торонто переполненный зал, стоя, восторженно приветствовал его. Так же — или очень похоже — премьер-министра принимали в Форт-Уильямс, Виннипеге, Риджайне, Калгари и Эдмонтоне. Сейчас он прибыл в Ванкувер — последний пункт в его программе перед возвращением на Восток, где сегодня вечером ему предстояло выступить в городском театре королевы Елизаветы перед трехтысячной аудиторией.

Освещение поездки в прессе, так же как и ее оценки, было на редкость широким и доброжелательным. Его речи становились главной темой газет, телевидения и радио. Ему необыкновенно повезло, считал Хауден, что на протяжении последних нескольких дней не произошло никаких крупных катастроф или стихийных бедствий, не случилось никаких изощренных убийств на сексуальной почве и не вспыхнуло никаких локальных войн, что могло бы отвлечь от него самого часть внимания прессы и общественности.

Правда, бывали и мелкие неприятности. В газетах по-прежнему каждый день упоминалось дело этого несостоявшегося иммигранта Анри Дюваля, продолжались и критические выступления в связи с ним в адрес правительства. В каждом городе премьер-министру доводилось видеть и демонстрантов с плакатами в поддержку морского скитальца, а на встречах, открытых для широкой публики, ему иногда приходилось отбиваться от едких выпадов на эту тему. Но он чувствовал, что ажиотаж уже идет на спад, ослабевает и умирает — возможно, потому, что ничто не угасает столь быстро, как энтузиазм к безнадежно проигранному делу.

«Что-то молодой Прауз не торопится», — с нетерпеливым раздражением подумал Джеймс Хауден.

Почти в тот же миг в гостиной появился объект его озабоченных мыслей с карманами, топырившимися набитыми в них шоколадками.

— Хотите штучку? — предложил премьер-министр, сняв обертку и с удовольствием откусывая от ароматного шоколадного батончика.

— Нет, благодарю вас, сэр, — отказался помощник. — По правде говоря, я вообще-то равнодушен к сладкому.

«Естественно, чего еще от тебя ждать», — подумал Хауден. А вслух спросил:

— Говорили с местным чиновником, который у нас здесь ведает иммиграцией?

— Да, он был у меня сегодня утром. Его зовут Крамер.

— И что он сказал об этой возне с Дювалем?

— Заверил меня, что у благотворителей Дюваля не осталось более никаких легальных возможностей предпринять что-либо еще. Дело можно считать буквально усопшим.

«Один только Эллиот Прауз, — мелькнуло в голове у Хаудена, — способен в обычном разговоре употребить слова вроде „буквально усопшим“».

— Ладно, — произнес премьер-министр. — Надеюсь, что на этот раз он не ошибается. Хотя могу признаться вам, что выносу «усопшего» только порадуюсь. Когда отплывает судно?

— Послезавтра вечером.

В тот самый день, когда он в Оттаве объявит новость о союзном договоре, уточнил про себя Хауден.

— Мистер Крамер горел желанием встретиться с вами лично, — проинформировал его помощник. — По-моему, он хотел объяснить вам свои действия в связи с этим делом. Я сказал ему, что это совершенно невозможно.

Хауден кивнул в знак одобрения. Множество чиновников хотели бы объяснить свои действия премьер-министру, особенно если они сплоховали в той или иной ситуации. И Крамер не составлял исключения.

— Можете передать ему от моего имени, — распорядился Джеймс Хауден, решив, что небольшая бодрящая встряска Крамеру не повредит, — что я крайне недоволен тем, как он повел дело в кабинете судьи. Ему не следовало выскакивать с предложением о специальном расследовании. Это всего лишь реанимировало проблему, которая была уже почти закрыта.

— Именно это, как мне кажется, он и хотел объяснить…

— Сообщите ему, что в будущем я жду от него более качественного исполнения служебных обязанностей, — решительно оборвал его Хауден тоном, не оставляющим сомнений в том, что данная тема исчерпана.

Помощник, немного поколебавшись, с извиняющимся выражением на лице вновь обратился к премьер-министру:

— Есть еще одно дело, также касающееся Дюваля. Его адвокат, мистер Мэйтлэнд, ждет встречи с вами. Если помните, вы дали согласие…

— Да помилуйте вы меня, ради Бога! — неожиданно взорвался Джеймс Хауден, грохнув ладонью по столешнице. — Конец этому когда-нибудь будет?..

— Я и сам себя спрашивал о том же, сэр.

Год, скажем, назад, когда Эллиот Прауз был новичком, подобные вспышки могли на многие дни повергнуть его в уныние. С недавних пор он научился сносить их с невозмутимым спокойствием.

Премьер-министр рассерженно поинтересовался:

— Это ведь идея той самой чертовой газеты, что всюду сует свой нос?

— Да, ванкуверская «Пост». Они предлагают…

— Знаю я, что они предлагают… Весьма, кстати, типичный случай, — не унимался вспыливший Хауден. — Газеты уже не довольствуются тем, что сообщают о новостях. Теперь они хотят делать их сами.

— Но вы согласились…

— Сам знаю прекрасно, что согласился! Слушайте, почему вы постоянно твердите и твердите то, что я давным-давно знаю, а?

— Потому что я не был уверен, что вы помните, — ничуть не изменившись в лице, бесстрастно ответствовал Эллиот Прауз.

И Хауден засомневался, на самом ли деле его помощник настолько уж совершенно лишен чувства юмора, как казалось на первый взгляд.

Эту просьбу Джеймсу Хаудену передали вчера в Калгари после того, как ванкуверская «Пост» опубликовала статью, где говорилось, что адвокат Мэйтлэнд намерен добиваться встречи с премьер-министром, когда тот прибудет на Западное побережье. Информационные агентства, конечно же, подхватили такую новость и распространили ее по своим каналам.

После обсуждения по телефону они с Брайаном Ричардсоном пришли к единодушному выводу, что ответ на подобную просьбу может быть только однозначным. И вот Мэйтлэнд пришел и ждет.

— Ладно, пришлите его сюда, — угрюмо скомандовал Джеймс Хауден.

* * *

Элан Мэйтлэнд ждал в одной из комнат гостиничных апартаментов, превращенной в приемную, уже три четверти часа, и по прошествии каждых новых нескольких минут его нервозность и нерешительность все возрастали и возрастали. И сейчас, когда его пригласили пройти в гостиную, он уже спрашивал себя, что он вообще здесь делает.

— Доброе утро, — суховато поздоровался премьер-министр. — Мне сказали, что вы хотите меня видеть?

Мэйтлэнд и Хауден оценивающе присматривались друг к другу.

С интересом, быстро взявшим верх над робостью, Элан вглядывался в высокого, слегка сутулившегося человека, утонувшего в удобном, обитом кожей кресле. Тяжелое лицо с орлиным профилем, задумчивые глаза, длинный крючковатый нос — все эти черты были хорошо знакомы по тысячам изображений на газетных страницах и телевизионных экранах. И все же лицо на самом деле оказалось более старым и морщинистым, чем на фотографиях. И очень усталым, что для Элана было совсем уж неожиданным.

— Благодарю, что согласились принять меня, мистер Хауден. Я бы хотел обратиться к вам лично с ходатайством от имени Анри Дюваля.

«Начинающие адвокаты нынче куда моложе, чем в наши дни, — заметил про себя Хауден. — Или это просто так кажется старым адвокатам, которые с каждым днем стареют еще больше? Вот интересно, — мелькнула у Хаудена мысль, — а я сам сорок лет назад казался таким же юным и полным сил, как этот коротко стриженный, атлетически сложенный молодой человек, в нерешительности переминающийся с ноги на ногу?»

— Да вы садитесь, — премьер-министр указал на кресло напротив себя, и Элан послушно уселся на краешек. — Вам придется быть очень кратким, мистер Мэйтлэнд, потому что я могу уделить лишь несколько минут.

— Я так и предполагал, сэр. — Элан все время следил за тем, чтобы его голос звучал достаточно почтительно. — Поэтому решил опустить фактическую сторону дела. Думаю, большинство фактов вы уже слышали.

— Слышал ли я! — Хауден с трудом подавил внезапный приступ истерического хохота. — Силы небесные! Да я неделями, кроме них, ничего больше не слышал.

Элан улыбнулся — мимолетной, но необыкновенно теплой мальчишеской улыбкой. Моментально вновь став серьезным, он начал:

— Однако существует множество обстоятельств, сэр, которые не нашли отражения в фактической стороне дела: ужасающее состояние судна, человек втиснут в отвратительный чулан, который ничем не лучше звериной клетки, человеческое существо лишено свободы и надежды…

— А вам не приходило в голову, мистер Мэйтлэнд, — перебил Элана премьер-министр, — что упомянутое судно не принадлежит Канаде, что некоторые из живописуемых вами условий существовали на нем в течение уже значительного времени и что нашей стране нет до них никакого дела?

— А кому тогда до них есть дело? Сэр, я спрашиваю вас, — глаза Элана разгорелись, вся его первоначальная робость улетучилась без следа, — неужели нам нет никакого дела до тех человеческих существ, что не принадлежат к нашему милому тесному кружку?

— Вот вы говорите о милом тесном кружке, — терпеливо и снисходительно ответил Джеймс Хауден. — А вам известно, что показатели Канады в области иммиграции одни из лучших в мире?

Элан порывисто подался вперед.

— Но и конкурентов у нас здесь не так уж много, не так ли?

«Вот это он меня приложил, — подумал Хауден, — прямо на обе лопатки». А вслух резко произнес:

— К данному делу это не имеет отношения. Существуют законы и правила, и, если мы хотим, чтобы они имели какой-то смысл, их необходимо соблюдать.

— Но некоторые из этих законов весьма условны и деспотичны, — возразил Элан, — особенно в части прав человека.

— Ну, если вы придерживаетесь подобного мнения, можете вполне легально обратиться в судебные инстанции.

— Ваш шеф иммиграционной службы в Ванкувере считает по-другому. Он сказал мне, что судам нечего вмешиваться в это дело.

— Тем не менее, — язвительно напомнил премьер-министр, — вы все же обращались-таки в суд, но дело свое проиграли.

— Да, мы проиграли. И именно поэтому я здесь, — с беспощадной прямотой признался Элан. Потом на лице его вновь мелькнула та же мальчишеская улыбка. — Пришел вас просить. Умолять. Если нужно, встану на колени.

— Не нужно, — улыбнулся ему в ответ Хауден. — Мне бы этого не хотелось.

— Позвольте рассказать вам, сэр, немного об Анри Дювале. — Элан решил, что, если уж ему отведено так мало времени, надо использовать его с максимальной пользой. — Это славный человечек, крепкий и усердный работник. Я убежден, что он станет достойным гражданином. Он, правда, плохо говорит по-английски, у него нет образования…

— Мистер Мэйтлэнд, — решительно и твердо прервал его премьер-министр, — причина, по которой этому человеку не может быть разрешен въезд в Канаду, очень проста. Мир полон людей, которые на первый взгляд заслуживают помощи и содействия. Но в оказании подобной помощи должен же быть какой-то порядок, какая-то программа, какой-то план действий. Именно поэтому у нас и существует закон об иммиграции…

А кроме того, упрямо подумал Хауден про себя, он не дрогнет перед этой нелепой и несоразмерной существу дела шумихой, поднятой взбудораженной публикой. Унижение в аэропорту Оттавы все еще больно ранило его душу. И даже если бы он решился игнорировать угрозу со стороны Харви Уоррендера, уступка сейчас стала бы смехотворным проявлением слабости. Принимаемые им в качестве премьер-министра решения становятся достоянием гласности и известны всем, и с этим нельзя не считаться.

— Анри Дюваль в Ванкувере, сэр. Не в Венгрии, не в Эфиопии, не в Китае, — продолжал убеждать премьер-министра Элан Мэйтлэнд. И с горечью добавил: — Он здесь. В стране, которая, как утверждается, дает шанс всем сирым и обездоленным.

Сирые и обездоленные… На миг растревоженная память вернула Джеймса Хаудена в сиротский приют. Да, он получил неожиданный шанс — через одного доброго человека — его собственного Элана Мэйтлэнда. Но он по крайней мере родился в этой стране. Хауден решил, что их беседа несколько затянулась.

— Закон об иммиграции есть закон этой страны, мистер Мэйтлэнд. Несомненно, он не лишен недостатков, но народ Канады решил иметь его именно таким. И, к сожалению, закон вынуждает меня ответить вам «нет».

Обмен прощальными любезностями завершился весьма быстро. Встав, Джеймс Хауден пожал Элану руку.

— Позвольте мне пожелать вам больших успехов в вашей профессии. Возможно, в один прекрасный день вы решите заняться политикой. У меня предчувствие, что вы преуспеете в этой сфере, — заметил Хауден.

— Не думаю, сэр, — сдержанно ответил Мэйтлэнд. — Уж слишком многое в политике мне не по душе.

После ухода Элана Мэйтлэнда премьер-министр развернул второй шоколадный батончик и стал задумчиво грызть его по кусочку, не замечая вкуса. Спустя некоторое время он вызвал помощника и раздраженным голосом потребовал черновик речи, с которой ему предстояло выступать в этот вечер.

Глава 2

В вестибюле отеля «Ванкувер» Элана Мэйтлэнда дожидался Дан Орлифф. Репортер нетерпеливо спросил:

— Новости есть?

Элан покачал головой.

— Ну и ладно! — бодро воскликнул Орлифф. — Вы с этим делом держите публику в напряжении, а это чего-нибудь стоит.

— Ой ли? Тогда скажите мне, что может ваша публика, если правительство стоит на своем, как скала? — кисло возразил Элан.

— А вы что, никогда не слышали? Публика может сменить правительство, вот что.

— Это просто чудесно! — язвительно восхитился Элан. — Тогда подождем до выборов, а потом пошлем Анри открыточку с приятной новостью. Если, конечно, сумеем обнаружить, где он мыкается.

— Ладно, пошли, — примирительно предложил ему Дан. — Я отвезу вас в контору, а по дороге расскажете, что говорил Хауден.

Когда Элан вошел в контору, Том Льюис работал в своей клетушке. После беседы в автомобиле Дан Орлифф поспешно укатил, по всей видимости, в редакцию «Пост». Элану пришлось еще раз изложить все, что происходило во время встречи с премьер-министром, — на этот раз Тому Льюису.

— Вот что я скажу, — не без зависти отметил Том. — Уж если ты вцепился в кость, у тебя ее не отнять.

Элан рассеянно кивнул. Он раздумывал, не позвонить ли ему Шерон, с другой стороны, никакого повода для этого у него не было. После короткой беседы по телефону два дня назад они больше так и не разговаривали.

— Да, кстати, — вспомнил Том. — Тебе посылка. Доставлена шофером и все такое прочее. Лежит у тебя в офисе.

Снедаемый любопытством, Элан заторопился к себе в клетушку. В центре стола он увидел квадратную коробку, обернутую бумагой. Распаковав ее, он открыл крышку. Под несколькими слоями папиросной бумаги он обнаружил глиняный бюст. А рядом записка:

«Я все старалась, чтобы было похоже на мистера Крамера, но каждый раз получалось то, что ты видишь. Поэтому — без булавок, пожалуйста! С любовью, Шерон».

Элан взял бюстик в руки. Это был, ликующе отметил он, вполне похожий портрет его самого.

Глава 3

Менее чем в четверти мили от апартаментов премьер-министра в отеле «Ванкувер» судья Стэнли Уиллис, член Верховного суда провинции Британская Колумбия, уже около часа беспокойно мерил шагами свой служебный кабинет.

В душе судьи Уиллиса, внешне суховатого, сурового и невозмутимого, шло ожесточенное сражение.

Линия фронта в этой битве пролегла с беспощадной четкостью. По одну сторону находились его судейская целостность, неподкупность и честность, по другую — его собственная совесть. Пересекались они на одном предмете. Анри Дюваль.

Эдгар Крамер заявил помощнику премьер-министра: «У благотворителей Дюваля не осталось более никаких легальных возможностей предпринять что-либо еще». Элан Мэйтлэнд после недельных поисков юридических прецедентов пришел к такому же выводу.

Судья Уиллис располагал сведениями, свидетельствующими, что они оба ошибались. Сведения эти, если их умело использовать, освободят Анри Дюваля из его заточения на судне как минимум временно, а вполне возможно, и навсегда.

Ключ к решению проблемы находится в тяжелом фолианте «Британская Колумбия. Отчеты. Том 34, 1921 год», открытом на странице, озаглавленной «Король против Ахмеда Сингха».

Бумага, на которой были напечатаны эти слова и последующий текст, выцвела и пожелтела от времени. Но суждение закона оставалось столь же обязательным и непререкаемым, как если бы было вынесено только вчера.

Канадский судья постановил: «Ахмед Сингх в 1921 году… (а значит, и Анри Дюваль сегодня) не мог быть депортирован только на судно.

Любое лицо (как объявил давно скончавшийся судья еще в 1921 году) должно быть депортировано в ту страну, откуда оно прибыло, — и ни в какое другое место».

Но «Вастервик» не направлялся в Ливан… в страну, откуда прибыл Анри Дюваль… где он сел на судно. «Вастервик» был океанским бродягой, очередной заход у него намечался в Белфаст, а дальнейший маршрут пока еще не был определен.

Поэтому приказ о депортации Анри Дюваля является противозаконным и не имеющим юридической силы.

Это вытекало из дела «Король против Ахмеда Сингха».

Все факты, касающиеся «Вастервика», судья Уиллис собирал тайком — так же, как он скрытно следил за всеми другими подробностями дела Анри Дюваля.

Ему сообщили, что Элан Мэйтлэнд и Том Льюис вели поиски юридических прецедентов, которые помогли бы предотвратить депортацию Анри Дюваля. Узнал он и об их неудаче, что его совсем не удивило.

Судья Уиллис не винил двух молодых адвокатов за то, что они не смогли докопаться до дела «Король против Ахмеда Сингха». Оно было ошибочно аннотировано, индексировано и отнесено совершенно к другому разделу, в чем, в общем, не было ничего необычного, такое в судебной практике случается довольно часто. Да и сам судья никогда бы о нем не узнал, если бы давным-давно по чистой случайности не натолкнулся на старый отчет, который остался у него в памяти.

Если бы он был адвокатом Анри Дюваля, раздумывал судья Уиллис, он бы немедленно, сегодня же днем подал новую апелляцию. А как судья он бы немедленно удовлетворил подобное ходатайство. И вынес бы не какой-то половинчатый ордер ниси, как поступил прежде, а полноценный приказ доставить задержанного в суд, который в тот же момент освободил бы Анри Дюваля из его тюрьмы на «Вастервике».

Но он был судья — и не был адвокатом. Никому на свете не дано быть и тем, и другим.

Задача судьи — рассматривать в судебном порядке представленные ему дела. В его функции не входило прямо вмешиваться в судебные дела или предпринимать шаги, дающие преимущество одной тяжущейся стороне над другой. Нет, иногда, конечно, судья может намекнуть адвокату, дать ему понять, что, по его мнению, нужно делать, чтобы восторжествовала справедливость. Он и сам так поступил с Эланом Мэйтлэндом во время слушания ходатайства по делу Анри Дюваля.

Однако за этими пределами вмешательство судьи являлось недопустимым. Более того, оно рассматривалось как измена высокому предназначению судьи.

Судья Уиллис снова принялся расхаживать по ковру в промежутке между окном и столом. Сегодня его широкие костистые плечи были опущены, словно на них давило тяжелое бремя ответственности. На длинном угловатом лице лежало напряженное и обеспокоенное выражение трудной работы мысли.

«Если бы только я не был тем, что есть, — размышлял судья Уиллис, — все было бы так просто. Поднять трубку вот этого телефона на столе и попросить Элана Мэйтлэнда. И просто сказать ему: „Загляните в „Британскую Колумбию“. Отчеты. Том 34, 1921 год, страница 191, „Король против Ахмеда Сингха““. А больше ничего и не нужно. Мэйтлэнд догадливый молодой человек, и еще до закрытия регистратуры объявится здесь с ходатайством по поводу нарушения неприкосновенности личности». В таком случае судно уйдет без Анри Дюваля. «И мне не все равно, будет так или нет, — подумал он. — Элану Мэйтлэнду не все равно. И мне тоже. Но только потому, что я есть то, что есть, я не могу… ни прямо, ни косвенно… не могу этого сделать».

* * *

И все же… существовала негласная большая посылка.[70]

Эту фразу он запомнил еще с давних времен, обучаясь на юридическом факультете. Ее и до сих пор полагалось заучивать, хотя теперь в присутствии судей упоминалась она крайне редко.

В основе негласной большой посылки лежала доктрина, что ни один судья, каковы бы ни были его намерения, не может быть абсолютно беспристрастен. Судья остается человеком, поэтому ему никогда не удается полностью уравновесить чаши весов.[71] Вольно или невольно все его помыслы и поступки подвержены влиянию событий в его настоящей и прошлой жизни.

Судья Стэнли Уиллис признавал этот постулат. Более того, он знал, что его поведение мотивировалось такой большой посылкой. Определение ее содержалось всего в одном слове.

Белсен.

Было это в 1945 году.

Юридическая карьера Стэнли Уиллиса, как и многих других представителей его поколения, была прервана годами второй мировой войны. В качестве офицера артиллерии он прослужил в составе канадских войск в Европе с 1940 года до окончания войны. Перед самым концом военных действий майор Стэнли Уиллис, кавалер ордена «Военный крест», офицер связи британской Второй армии, вместе с 63-м противотанковым полком освобождал нацистский концентрационный лагерь Белсен в районе Бергена.[72]

Он пробыл в Белсене месяц, и то, что там увидел, стало самым кошмарным впечатлением всей его жизни. В последующие годы и порой даже сейчас ужас тех тридцати дней продолжал навязчиво посещать его в удушливо больных и необычайно живых снах. И Стэнли Уиллис, под суровой аскетической внешностью которого таилась чувствительная и ранимая натура, покинул Белсен, дав себе клятву, что в течение всей оставшейся жизни будет делать все, что в его силах, чтобы облегчить жалкую участь униженных и мучимых.

Для судьи это было нелегко. Встречались случаи, когда, несмотря на внутренний протест, он был обязан вынести приговор виновному, хотя инстинкт и подсказывал ему, что главным преступником являлась не личность, а общество. Однако порой некий жалкий и несчастный преступник, отверженный обществом как неисправимый, подвергался легкому или умеренному наказанию — потому, что судье Уиллису вспоминались страшные тени прошлого… негласная большая посылка… Вот как сейчас.

Тяжкая и горькая доля Анри Дюваля, как и до первого слушания, продолжала глубоко бередить душу судьи Уиллиса.

Человек заключен в тюрьму. Человек мог быть законно освобожден.

Между первым и вторым стояла судейская гордость.

«В смирении гордыни добро познается», вспомнилось судье. И он направился к телефону.

Звонить прямо Элану Мэйтлэнду нельзя, это диктовалось элементарной осмотрительностью и осторожностью. Но есть другой выход. Он мог переговорить со своим бывшим партнером по адвокатской практике, уважаемым старейшиной адвокатуры, который отличается проницательностью и сразу поймет подоплеку и скрытый смысл их беседы. Информация будет передана по нужному адресу без промедления и упоминания ее источника. Но его бывший партнер в то же время был решительным противником какого-либо вмешательства в судебные дела со стороны судей…

Судья Уиллис тяжело вздохнул. В конспирации, решил он, не существует абсолютно безопасных путей.

На другом конце провода подняли трубку.

— Это Стэнли Уиллис, — сказал он.

— Приятный сюрприз, ваша честь, — приветливо ответил ему низкий голос.

— Брось эти формальности, Бен, частный звонок, — поспешил предупредить собеседника судья.

— Как поживаешь, Стэн? Давненько не виделись, — в голосе Бена звучала неподдельная приязнь.

— Это точно. Надо бы встретиться как-нибудь, — но в душе он сильно сомневался, что это им удастся. Судьи по своей должности обречены на замкнутый и одинокий образ жизни.

— Итак, Стэн, чем могу помочь? Собираешься на кого-нибудь в суд подать?

— Да нет, — серьезно сказал судья Уиллис. Он никогда не был мастером шутливо-светской болтовни. — Захотелось перемолвиться с тобой словечком об этом деле Дюваля.

— Ах да. Громкое дело. Я познакомился с твоим постановлением. Жаль, конечно, но другого выхода у тебя, по-моему, не было.

— Не было, тут ты прав. А все равно этот молодой Мэйтлэнд молодчина.

— Согласен, — подтвердил Бен. — Думаю, он сослужит добрую службу нашей профессии.

— Слышал, велись поиски прецедентов?

— Как мне рассказывали, — хохотнул Бен, — Мэйтлэнд со своим партнером в библиотеке все вверх дном перевернули. Но так ничего и не нашли.

— Странно, почему они не обратились к делу «Король против Ахмеда Сингаа», «Британская Колумбия. Отчеты». Том 34, 1921 год, страница 191, — раздельно проговорил судья Уиллис. — Это, на мой взгляд, дало бы им основание, вне всяких сомнений, получить судебное распоряжение доставить задержанного в суд.

На другом конце провода наступило молчание. Судья мог представить себе, как у его собеседника с удивлением и неодобрением взлетели брови. Потом, гораздо более холодным тоном, чем прежде, Бен попросил:

— Лучше повтори ссылку еще раз. Я не запомнил.

«За все, что мы делаем, приходится расплачиваться, — подумал судья Уиллис, повесив трубку. — Но информация будет передана кому следует».

Прежде чем вернуться к своему заваленному бумагами рабочему столу, он взглянул на часы.

Спустя четыре с половиной часа, когда на город уже спускались плотные сумерки, хрупкий старичок клерк из регистратуры, приоткрыв дверь кабинета судьи Уиллиса, объявил:

— Милорд, у мистера Мэйтлэнда ходатайство, связанное с хабеас корпус.

Глава 4

Под ярким светом прожекторов «Вастервик» загружался лесом.

Уверенный и торжествующий, Элан Мэйтлэнд взбежал по ржавому трапу на захламленную, обветшавшую главную палубу.

Омерзительный запах удобрений исчез без следа под освежающим ветром с моря.

По судну гулял чистый, здоровый аромат пихты и кедра.

Ночь выдалась холодной, на ясном небе мерцали далекие звезды.

С бака[73] к Элану приближался третий помощник, с которым он встречался рождественским утром.

— Я к капитану Яабеку, — крикнул ему Элан. — Если он у себя в каюте, я сам доберусь.

— Судя по вашему виду и настроению, вы сегодня куда угодно доберетесь, — откликнулся тощий жилистый моряк.

— Это уж точно, — согласился Элан. Инстинктивно он коснулся рукой кармана, словно проверяя, на месте ли драгоценная бумага.

Уже собираясь отойти, спросил через плечо:

— Как ваша простуда?

— Пройдет. Как только отчалим, — заверил его третий помощник и добавил: — Еще сорок восемь часов, и все, до свидания.

Сорок восемь часов. Всего-навсего, подумал Элан, но, похоже, они успели вовремя. Сегодня днем, когда он был у себя в квартире на Гилфорд-стрит, ему через Тома Льюиса передали лаконичное сообщение: посмотрите дело «Король против Ахмеда Сингха».

Решив, что он должен использовать все возможности до конца, но не питая особой надежды, Элан вновь пошел в библиотеку Верховного суда. Там, когда он прочитал постановление от 1921 года, сердце его чуть не выпрыгнуло из груди. А потом началось лихорадочное сочинение черновиков, изготовление машинописных копий, проверка и еще раз проверка фактов, сбор множества письменных показаний и других документов, требуемых законом. Какая бы ни была спешка, утроба чудовища должна быть набита бумагой…

Потом стремительная гонка в суд, чтобы попасть в регистратуру до закрытия. Он успел, хотя и в обрез, и через несколько минут предстал перед судьей Уиллисом, который сегодня опять был назначен рассматривать дела в кабинете.

Судья, как всегда суровый и недоступный, внимательно выслушал адвоката и, задав несколько коротких вопросов, вынес распоряжение доставить задержанного в суд для рассмотрения вопроса о законности его задержания. Это был редкостный и исполненный скрытой драматичности момент. Оригинал судебного распоряжения и копия находились сейчас в кармане у Элана: «Елизавета, Божьей милостью Соединенного Королевства, Канады и ее прочих владений и территорий защитница веры… повелевает вам немедленно по получении данного нашего распоряжения… доставить субъекта по имени Анри Дюваль…»

Конечно, предстоит еще слушание в суде, и назначено оно на послезавтра. Но исход его буквально предрешен: «Вастервик» уйдет в море, но Анри Дюваля на его борту не будет.

Завтра, напомнил себе Элан, надо как-нибудь найти время и позвонить тому адвокату, что надоумил их посмотреть дело Ахмеда Сингха. Том Льюис записал его имя. Да он же нас просто спас…

Он подошел к двери капитанской каюты и постучал. Из каюты раздался голос:

— Входите!

Капитан Яабек в одной рубашке с короткими рукавами, окутанный густым облаком табачного дыма, усердно писал что-то в гроссбухе, щурясь от света настольной лампы. Отложив ручку, он с неизменной вежливостью поднялся навстречу Элану и указал ему на одно из зеленых кожаных кресел.

Раскашлявшись от переполнившего его легкие табачного дыма, Элан начал было извиняться:

— Простите, что отрываю…

— Ничего. Хватит с меня писанины. — Капитан потянулся через стол и захлопнул гроссбух. Устало сказал: — Будущие археологи при раскопках нашей цивилизации этого не поймут. Мы оставим им слишком много письмен.

— Кстати, о письменах. Могу вам еще добавить, — улыбаясь, он достал судебное распоряжение и протянул капитану Яабеку.

Капитан читал медленно, шевеля губами и спотыкаясь на юридических терминах. Наконец он поднял глаза и недоверчиво спросил:

— Неужели все-таки удалось?

— Да, — подтвердил Элан. — Распоряжение означает, что Анри свободен и может покинуть судно. В плавание с вами он не пойдет.

— А сейчас…

— А сейчас, капитан, — решительно ответил Элан, — я бы хотел, чтобы он собрал свои вещи. Я его забираю. Судебное распоряжение освобождает его под мое попечительство. Если у вас есть сомнения, можем позвонить в полицию…

— Нет, что вы! Зачем же? — Капитан Яабек положил распоряжение на стол, лицо его засветилось теплой заразительной улыбкой. — Я не понимаю, как вам это удалось, мистер Мэйтлэнд, но вас надо поздравить. Просто это все так неожиданно.

— Вполне понимаю вас, — успокоил его Элан. — У меня у самого дух захватывает.

Через десять минут в каюте капитана с горящими глазами и широкой счастливой улыбкой на лице появился Анри Дюваль. Одет он был в матросский бушлат, который был ему велик на несколько размеров, в руках держал обшарпанный картонный чемоданчик, аккуратно перевязанный бечевкой.

«Первое, что завтра нужно сделать, — решил Элан, — это употребить часть пожертвованных Дювалю денег и купить ему новую одежду, чтобы он предстал перед судом в приличном виде».

— Мистер Мэйтлэнд забирает тебя отсюда, Анри, — объявил ему капитан.

Дюваль радостно кивнул, лицо его сияло возбуждением и ожиданием.

— Я теперь готов, — ответил он.

— На судно ты не вернешься, — тихо вымолвил капитан. — Поэтому я с тобой прощаюсь.

На миг возбуждение исчезло с мальчишеского лица. Будто слова капитана открыли ему реальную действительность, которую Анри не предвидел. Он нерешительно произнес:

— Это судно хороший.

— Многие вещи таковы, какими мы их сами для себя устраиваем, — капитан протянул руку. — Желаю тебе счастья, Анри, да благослови тебя Бог. Работай усердно, не забывай молиться и делай все, как скажет мистер Мэйтлэнд.

Дюваль, словно онемев от горя, послушно кивал головой. До чего же странная сцена, мелькнуло в голове у Элана, как будто расстаются отец с сыном. Он почувствовал, что и капитан, и Анри стараются оттянуть минуту прощания.

— Ну, нам пора. — Элан забрал оригинал судебного распоряжения, оставив капитану копию. Пожимая ему руку, искренне сказал: — Рад был познакомиться, капитан Яабек. Надеюсь, еще встретимся.

— Если у меня еще зайцы объявятся, — улыбнулся капитан, — я обращусь к вам, мистер Мэйтлэнд, их другу и заступнику.

Новость моментально облетела все судно. При появлении Элана и Анри команда бросила погрузку и собралась вдоль поручней. Гудели возбужденные голоса. Вперед протолкался Стабби Гэйтс.

— Пока, приятель, — сказал он Анри. — Удачи тебе. Тут вот кое-что от меня и ребят.

Элан заметил, как тонкая пачечка банкнот перешла из рук в руки. Когда они спустились по трапу, команда разразилась нестройным хором приветствий.

— Стоять на месте! — рявкнул из темноты командный голос.

Элан от неожиданности приостановился, и вокруг них засверкали молнии фотовспышек.

— Эй, — крикнул он, почти ослепленный, — это еще что такое?

— Пресса работает, а вы что подумали? — сказал Дан Орлифф.

Репортеры столпились вокруг Элана и Анри.

— Как вы ни петляли, Мэйтлэнд, — радостно воскликнул кто-то, — а мы вас все-таки выследили!

Другой голос одобрительно пробасил:

— Отлично сработано, Мэйтлэнд!

— Послушайте, — запротестовал Элан. — Сегодня я вам ничего не могу сказать. Возможно, мы сделаем заявление утром.

— А можно Анри на пару слов?

— Вы дадите Дювалю потолковать с нами?

— Нет, — твердо отрезал Элан. — Во всяком случае, не сегодня.

— Вы как сюда добрались? — вполголоса спросил его Дан Орлифф.

— На такси.

— У меня здесь машина. Отвезу, куда пожелаете.

— Хорошо, — согласился Элан. — Поехали.

Под возмущенные вопли протеста других репортеров они уселись в «универсал» Дана Орлиффа. Фотовспышки без остановки вспарывали темноту режущими проблесками. Анри Дюваль расплывался в улыбке.

Когда они выехали с территории порта, Дан спросил:

— Куда вы его везете?

— А я об этом даже не подумал, — признался Элан. На него сегодня столько всего навалилось… Его квартира слишком тесна, рассуждал Элан. Но, может быть, Том и Лиллиан Льюисы смогут на время как-то устроить Анри…

— Я так и предполагал, — успокоил его Дан. — Поэтому газета заказала апартаменты в отеле «Ванкувер». Счет мы оплатим.

— Ну ладно, — с сомнением в голосе проговорил Элан. — Хотя я представлял себе что-нибудь попроще…

— Да какого черта! — Дан резко прибавил скорость, чтобы проскочить на желтый свет. — Пусть Анри хоть немного поживет по-человечески.

Спустя несколько минут он добавил:

— Кстати, насчет отеля. Совсем забыл сказать, апартаменты премьер-министра прямо напротив через холл. Вот Хауден обрадуется.

Загрузка...