ЭДГАР КРАМЕР

Глава 1

За те тридцать шесть часов, что Эдгар С. Крамер находился в Ванкувере, он пришел к двум заключениям. Во-первых, решил, что в управлении министерства по делам гражданства и иммиграции, ведающем Западным побережьем, не существует проблем, с которыми он бы не справился, — причем без всякого труда. Во-вторых, Крамер с отвращением констатировал, что его очень личного свойства физическое недомогание неуклонно обостряется.

Сидя в квадратном по-деловому и без излишеств обставленном кабинете на втором этаже здания иммиграционной службы, располагавшегося прямо на берегу, Эдгар Крамер мысленно обсуждал сам с собою обе упомянутые темы.

Крамер был поджарым шатеном далеко за сорок, с волнистыми волосами, разделенными посередине ниточкой пробора, серые глаза прикрыты линзами очков без оправы; живой ум, наделенный даром неотразимой логики, помог ему пройти большой путь с момента весьма скромного дебюта на поприще государственной службы. Он был прилежен и усерден, несгибаемо честен и беспристрастен в буквальном исполнении формальных установлений. Крамеру претили сентиментальность, некомпетентность и неуважение к правопорядку. Один из коллег однажды заметил по этому поводу, что «Эдгар собственной матери урежет пенсию, если в ее заявлении какая-нибудь запятая окажется не на месте». Несмотря на некоторое преувеличение, подобная характеристика содержала в себе долю истины, хотя справедливости ради надо сказать, что Крамер без колебаний пришел бы на помощь своему злейшему врагу, если бы того потребовали его должностные обязанности.

Он был женат на ничем не примечательной женщине, которая вела хозяйство с бездушным и унылым искусством. Хотя детей у них не было, его супруга уже начала охоту в поисках новой квартиры в тех районах города, какие, по ее разумению, были достаточно респектабельными, чтобы соответствовать занимаемому мужем государственному посту.

Среди чиновников своего уровня Эдгар С. Крамер был одним из немногих избранных, намеченных — главным образом благодаря деловым качествам и отчасти способности быть на виду, — для дальнейшего продвижения на более высокие ступени бюрократической иерархии. В министерстве его считали надежным работником, умеющим улаживать острые ситуации, и можно было смело предсказать, что по прошествии нескольких лет, необходимых для разного рода кадровых перемещений — повышения одних и выхода в отставку других, — его ждало назначение на пост заместителя министра.

Зная, насколько благоприятно его положение, безгранично честолюбивый Эдгар Крамер неустанно стремился всемерно его сохранить и упрочить. Временное назначение в Ванкувер его необыкновенно обрадовало, особенно когда он узнал, что сам министр одобрил его кандидатуру и будет лично следить за ходом порученного ему дела. Уже по одной только этой причине терзавшая его сейчас проблема не могла быть более некстати.

Говоря простыми словами, проблема заключалась в следующем: Эдгара Крамера замучила надоедливо частая и унизительная беготня по малой нужде.

Уролог, к которому Крамера несколько недель назад направил его лечащий врач, так оценил ситуацию: «Вы страдаете простатитом, мистер Крамер, заболевание это отличается тем, что прежде, чем наступит улучшение, вы должны пережить стадию ухудшения». Врач-специалист познакомил его и с огорчительными симптомами: в дневное время — частые позывы, усугубленные болезненной задержкой мочеиспускания, а ночью — обусловленная этими же причинами необходимость постоянно просыпаться, что, в свою очередь, ведет к переутомлению и раздражительности.

На вопрос Крамера, сколько же будет продолжаться вся эта мука, уролог сочувственно сообщил: «Боюсь, этак годика два-три — пока болезнь не достигнет той стадии, когда показано хирургическое вмешательство. Вот тогда-то мы и произведем резекцию, что должно облегчить ваше состояние».

Такое утешение Крамер нашел весьма слабым. Еще более его угнетало опасение, что начальство узнает о том, что он столь преждевременно подхватил старческое заболевание. И это после всех его усилий, после стольких лет беспорочной службы и усердной работы, которые вот-вот должны быть вознаграждены, — нет, он даже не смел подумать, к каким кошмарным последствиям может привести разоблачение его маленькой, но постыдной тайны.

Пытаясь отвлечься от горестных мыслей хотя бы на время, Крамер обратился к линованным листам бумаги, расстеленным перед ним на столе. На них аккуратным четким почерком он разнес по графам мероприятия, осуществленные к настоящему моменту со времени его прибытия в Ванкувер, и те меры, которые он намечал предпринять.

В целом Крамер нашел, что дела в региональном управлении ведутся хорошо и содержатся в надлежащем порядке. Кое-что, конечно, нуждается в ревизии, в том числе стоит вопрос об укреплении дисциплины. Один шаг он уже предпринял.

Это случилось вчера во время обеденного перерыва, когда он снимал пробу, инспектируя блюда, предназначенные обитателям камер предварительного заключения — задержанным нелегальным иммигрантам, которые в унынии дожидались депортации. К своему негодованию, Крамер обнаружил, что пища, хотя и съедобная, оказалась холодной, да и по качеству отличалась от той, что была подана ему несколько раньше в кафетерии для сотрудников иммиграционной службы. Тот факт, что некоторым из арестантов в камере жилось много лучше, чем когда-либо на протяжении всей их жизни, и что другие, вероятнее всего, обречены уже через несколько недель влачить голодное существование, не имел никакого значения. Правила содержания заключенных были четкими и определенными, и Эдгар Крамер вызвал шеф-повара, оказавшегося мужиком гигантского телосложения, нависшим над заезжим начальником, подобно утесу. Крамер, которого никогда не смущали превосходящие физические кондиции оппонентов, подверг повара жесточайшему разносу, и отныне — в этом он был уверен — пища для заключенных будет приготовлена тщательно и с соблюдением всех норм, и получать они ее будут горячей.

Теперь его мысли переключились на дисциплину. Сегодня утром кое-кто из сотрудников позволил себе пренебречь пунктуальностью, он также заметил некоторую неряшливость в одежде. Сам тщательно следивший за своей одеждой — неизменно наглаженный темный костюм в едва различимую полоску, по линеечке сложенный белый платок в нагрудном кармане, — он был вправе ожидать, что его подчиненные будут поддерживать столь же высокие стандарты. Он принялся было за составление очередной назидательной памятки для сотрудников, когда ощутил — неужели опять! — знакомый позыв. Взгляд на часы подтвердил, что с последнего раза не прошло и пятнадцати минут. Нет, решил он, не пойду, и все тут… заставлю себя терпеть. Он изо всех сил старался сосредоточиться. Через несколько мгновений, издав обреченный вздох, рванулся с кресла и выскочил из кабинета.

По возвращении он нашел у себя в кабинете застывшую в ожидании молоденькую стенографистку, которая в настоящее время исполняла также обязанности его секретаря. Интересно, спросил себя Крамер, заметила ли она, как часто он покидает рабочее место, заметила, наверное, хотя он и пользуется отдельным выходом. Конечно, он всегда мог найти удобный предлог — мол, что-то понадобилось в другом конце здания… Возможно, следует озаботиться этим, не теряя времени… Придумать способ, чтобы его не взяли на заметку.

— К вам некто Элан Мэйтлэнд, мистер Крамер, — доложила девушка. — Представился адвокатом.

— Хорошо. — Он снял очки и занялся полировкой стекол. Не глядя на секретаря, попросил: — Пригласите его войти, пожалуйста.

Элан Мэйтлэнд решил пройти полмили от своей конторы до порта пешком, и теперь его щеки горели, исхлестанные ледяным ветром. Он был без шляпы, легкое пальто скинул на ходу, переступая порог кабинета. В руке он держал портфель.

— Доброе утро, мистер Крамер, — поздоровался Элан. — Очень любезно с вашей стороны, что смогли меня принять без предварительной записи.

— Я государственный служащий, мистер Мэйтлэнд, — отвечал Крамер своим обычным педантично-церемонным тоном. — Двери моего кабинета всегда открыты — в разумных, конечно, пределах, как вы понимаете. Чем могу служить?

— Вам, вероятно, уже доложили, я адвокат, — отрекомендовался Элан.

— Да, — кивнул Крамер. «К тому же молодой и неопытный», — добавил он про себя. Эдгар Крамер на своем веку повидал немало адвокатов, а со многими ему доводилось, так сказать, скрещивать шпаги. О большинстве из них он остался невысокого мнения.

— Пару дней назад я прочитал о вашем назначении сюда и решил подождать вашего прибытия. — Элан старался нащупать правильный тон, не желая настраивать против себя этого человека, чья добрая воля может иметь важное значение.

Поначалу он намеревался обратиться от имени Анри Дюваля в иммиграционную службу сразу же после Рождества. Но после того, как потратил целый день на изучение закона об иммиграции и юридических прецедентов, вечерние газеты 26 декабря опубликовали короткое сообщение о том, что министерство по делам гражданства и иммиграции назначило нового главу своего регионального управления в Ванкувере. Обсудив эту новость со своим партнером Томом Льюисом, который негласно навел кое-какие справки, они решили подождать приезда вновь назначенного чиновника — даже ценой потери нескольких драгоценных дней.

— Ну, вот я и прибыл. Так что, может быть, объясните, почему вы этого так дожидались, — Крамер сморщил лицо в подобие улыбки. Если он сможет помочь этому новоиспеченному адвокату, решил он про себя, — конечно, при условии, что тот окажется полезен для его ведомства, — он, безусловно, окажет ему содействие.

— Я обращаюсь к вам по поручению клиента, — тщательно выбирая слова, сказал Элан. — Его зовут Анри Дюваль, и в настоящее время он задержан на теплоходе «Вастервик». Я бы хотел предъявить вам письменные полномочия действовать от его имени.

Он открыл портфель и достал лист бумаги — перепечатанную на пишущей машинке копию текста, который Анри подписал во время их первой беседы, — и положил его на стол перед Крамером.

Эдгар Крамер внимательно прочитал предложенный документ и отложил его в сторону. При упоминании имени Анри Дюваля он слегка нахмурился и несколько поскучневшим голосом поинтересовался:

— А позвольте спросить, мистер Мэйтлэнд, как долго вы знакомы со своим клиентом?

Вопрос был весьма необычным, но Элан предпочел не проявлять строптивости. Как бы то ни было, Крамер казался достаточно дружелюбным.

— Знаком с ним три дня. По правде говоря, я впервые узнал о его существовании, прочитав сообщение в газетах.

— Понятно, — Эдгар Крамер сложил кончики пальцев, приподняв ладони над столом. Когда бы он ни погружался в раздумье, он всегда принимал эту свою излюбленную позу. Немедленно по прибытии в Ванкувер он, конечно же, затребовал подробнейший отчет об инциденте с этим Анри Дювалем. Заместитель министра Клод Хесс предупредил его о желании министра, чтобы это дело велось с предельной корректностью, и теперь Крамер испытывал удовлетворение от того, что, с его точки зрения, такая корректность здесь была проявлена. В таком же смысле он высказывался накануне, отвечая на вопросы репортеров ванкуверских газет.

— Вы, может быть, не видели газетных статей. — Элан вновь открыл портфель и полез было за вырезками.

— Не утруждайтесь, пожалуйста. — Крамер решил, что будет дружелюбен, но непоколебим. — Какую-то статейку я успел просмотреть. Но мы в нашем ведомстве не очень-то полагаемся на газеты. — Тут он скривил губы в натянутой улыбке: — Видите ли, у меня есть доступ к официальным досье, которые мы считаем более важными.

— Но какое же досье может быть на Анри Дюваля? — удивился Элан. — Насколько я могу судить, официального расследования никто практически не предпринимал.

— Вы совершенно правы, мистер Мэйтлэнд. Вопрос настолько ясен, что и предпринимать ничего не нужно. У этого субъекта нет ни официального статуса, ни документов, ни, очевидно, гражданства. Поэтому, что касается нашего ведомства, не существует ни малейшей возможности даже рассматривать его как потенциального иммигранта.

— У этого субъекта, как вы его называете, — возразил Элан, — нет гражданства по крайне необычным причинам. И если вы читали газеты, вам это должно быть известно.

— Несомненно, мне известно, что в прессе публиковались определенные заявления, — снова эта натянутая улыбка. — Но когда накопите такой опыт, как у меня, то научитесь понимать, что газетные байки и подлинные факты порой сильно разнятся.

— И я тоже не всему верю из того, что читаю. — Элан почувствовал, что эта мелькающая снисходительная ухмылка и высокомерный вид собеседника начинают его раздражать. — Я прошу только одного — фактически именно по этой причине я пришел к вам, — чтобы вы поглубже разобрались в этом деле.

— А я вам заявляю, что какое-либо дальнейшее разбирательство не имеет смысла, — на этот раз в голосе Эдгара Крамера явно звучала холодность. Он тоже ощущал в себе нарастающее раздражение, вероятно, из-за усталости — ночью ему пришлось несколько раз вскакивать, — и, проснувшись сегодня утром, он чувствовал себя неотдохнувшим и разбитым.

Крамер так же сухо продолжал:

— Упомянутое вами лицо не имеет в этой стране никаких юридических прав, и маловероятно, что они ему будут предоставлены.

— Но он человек, — запротестовал Элан. — Это как, ничего не значит?

— В мире множество людей, и некоторым из них везет в жизни меньше, нежели другим. Мое дело — заниматься теми, кто подпадает под действие закона об иммиграции, чего нельзя сказать об этом вашем Анри Дювале.

— Я требую, — стоял на своем Элан, — официального слушания по делу о предоставлении моему клиенту статуса иммигранта.

— А я вам в этом отказываю, — с неменьшей решительностью заявил Эдгар Крамер.

Они уставились друг на друга с нарождающейся неприязнью. У Элана Мэйтлэнда создалось впечатление, что он уперся в непробиваемую стену уверенного в себе самодовольства. Эдгар Крамер видел перед собой ершистого юнца, исполненного неуважением к власти. Его также сильно беспокоил новый позыв — нет, это просто смешно… ведь он только что… Крамер заметил, однако, что душевное волнение иногда оказывает на него подобное действие. Он приказал себе не обращать внимания… надо потерпеть… не поддаваться…

— Давайте проявим благоразумие, — предложил Элан, которого беспокоило, не был ли он чрезмерно резок и прямолинеен — он знал за собой этот недостаток и временами принимался с ним бороться. Поэтому сейчас попросил, как ему очень хотелось надеяться, достаточно убедительно:

— Не могли бы вы, мистер Крамер, оказать мне любезность и лично встретиться с этим человеком? Я думаю, он произведет на вас хорошее впечатление.

Крамер покачал головой:

— Какое впечатление он на меня произведет, совершенно не имеет значения. Мое дело — блюсти закон как он есть. Я не пишу законов и не одобряю исключений из них.

— Но вы могли бы представить свои рекомендации.

«Да, — подумал Эдгар Крамер, — мог бы». Но поступать так у него нет ни малейшего намерения, особенно в связи с данным делом со всеми его сентиментальными нюансами. Что же касается очной беседы с каким-то потенциальным иммигрантом, нынешнее положение ставило Крамера недосягаемо высоко над подобной возможностью.

Нет, было время, когда он вел множество таких бесед — далеко за океаном, после войны, в разрушенных странах Европы… отбирая для Канады одних иммигрантов и отвергая других точно так же (кто-то однажды высказался в этом смысле), как выбирал бы лучших щенков из вольера. То были дни, когда мужчины и женщины душу готовы были продать за въездную визу, а иногда и продавали, а сотрудники иммиграционной службы сталкивались со множеством соблазнов, перед которыми отдельные из них устоять не смогли. Однако он сам ни разу не дрогнул. И хотя порученное дело было ему не по душе — работе с людьми он предпочитал общее руководство, — выполнял он его истово и исправно.

Он слыл крутым чиновником, незыблемо стоявшим на страже интересов своей страны, отбирая иммигрантов только высшего сорта. Он часто с гордостью думал, что выдавал разрешения на въезд доброкачественным человеческим экземплярам — бодрым, трудолюбивым, физически здоровым…

Отвергая тех, кто по каким бы то ни было причинам не соответствовал этим стандартам, Крамер никогда — в отличие от некоторых других коллег — не испытывал никаких переживаний.

Тут ход его мыслей был прерван. Опять этот настырный юнец.

— Я не прошу разрешить моему клиенту въезд в качестве иммигранта — во всяком случае, в данный момент, — попытался зайти с другой стороны Элан Мэйтлэнд. — Я добиваюсь только самого первого шага с вашей стороны — проведения иммиграционной службой официального расследования на берегу.

Несмотря на твердое решение не обращать внимания на свои ощущения, Эдгар Крамер чувствовал, как мочевой пузырь у него прямо-таки распирает. Его также оскорбляло предположение этого юнца, что он, Эдгар Крамер, мог бы попасть на такую древнюю и элементарнейшую адвокатскую уловку. Поэтому и ответил он с соответствующей резкостью в голосе:

— Я прекрасно понимаю, о чем вы просите, мистер Мэйтлэнд. А просите вы всего-навсего о том, чтобы наше ведомство официально признало этого человека, а потом ответило ему официальным отказом, после чего вы сможете предпринимать какие-то легальные шаги. Затем, когда вы пройдете все процедурные стадии обращений с апелляциями — вне всяких сомнений, затягивая их, насколько возможно, — судно уже уйдет, а ваш так называемый клиент останется здесь. Вы ведь именно это задумали, не так ли?

— По правде говоря, вы угадали, — Элан улыбнулся. Вместе с Томом Льюисом они разработали в точности такой стратегический план. Теперь, когда их замысел был раскрыт, отрицать его казалось неуместным.

— Да-да, угадал! — воскликнул Крамер. — Вы готовы пуститься в дешевое юридическое крючкотворство! — он игнорировал как дружелюбную улыбку Элана, так и свой внутренний голос, предупреждавший его, что он повел себя не правильно.

— Уточним во избежание недоразумений, — спокойно предложил Элан Мэйтлэнд. — Я как-то не считаю, что в мои намерения входило дешевое крючкотворство. Тем не менее у меня есть один вопрос. Почему вы употребили выражение «так называемый клиент»?

Нет, это уж слишком. Саднящий физический дискомфорт, все тревоги предыдущих недель, копившаяся бессонными ночами усталость толкнули Эдгара Крамера на столь резкий ответ, какой в любое другое время он, тактичный и искушенный в дипломатии, и не помыслил бы произнести вслух. Его также возмущало буквально бьющее в глаза пышущее здоровье сидевшего перед ним молодого человека. Он едва заметил:

— Ответ столь же очевиден, как мне очевиден тот факт, что вы взялись за это абсурдное и безнадежное дело с единственной целью — привлечь к себе внимание и сделать на нем рекламу своей персоне.

На несколько секунд в кабинете повисло молчание. Элан Мэйтлэнд почувствовал, как злость горячим румянцем заливает его щеки. В какой-то безумный миг он готов был броситься через стол и врезать как надо этому старикашке.

Обвинение было в высшей степени несправедливым. У него и в мыслях не было добиваться рекламной шумихи — напротив, они с Томом Льюисом долго обсуждали, как им ее избежать, поскольку были убеждены, что чрезмерное внимание прессы будет мешать им предпринимать юридические шаги от имени Анри Дюваля. Только по этой причине Элан решил без огласки посетить управление. А он-то еще собирался предложить воздержаться на некоторое время от заявлений для печати…

Их взгляды встретились. Глаза Эдгара Крамера так и полыхали каким-то странным нетерпением, чуть ли не мольбой.

— Ну, спасибо вам, мистер Крамер, — протянул Элан. Он встал, поднял со спинки кресла пальто, засунул портфель под мышку. — Благодарю, что надоумили, как мне теперь действовать.

Глава 2

Вот уже в течение трех дней после Рождества ванкуверская «Пост» продолжала тему Анри Дюваля — человека без родины. Не отставали от нее, хотя и проявляя гораздо меньшую активность, и обе другие городские газеты: конкурирующая дневная «Колонист» и более умеренная утренняя «Глоб». В их материалах, правда, проскальзывал определенный скептицизм, поскольку «Пост» первой напала на эту историю.

Теперь же тема практически себя исчерпала.

— Мы отыграли всю гамму, Дан, а чего добились? Интерес-то проявляют все, но практических действий никто не предпринимает, так что давай оставим все это на несколько дней, пока судно не отчалит, а ты тогда сделаешь нам этакий грустный материален о разочарованном парнишке, исчезающем в закатных лучах солнца.

Дело происходило в семь часов сорок пять минут утра в редакции «Пост». Оратором выступал Чарлз Вулфендт, дневной редактор отдела городских новостей, а аудиторию составлял Дан Орлифф. Распределяя поручения на текущий день, Вулфендт, чей ум, по выражению одного из коллег, вполне мог потягаться с компьютером Ай-би-эм, поманил к себе Дана.

— Как скажешь, Чак, — пожал плечами Орлифф. — И все же я бы подождал хотя бы еще денек.

Вулфендт пытливо оглядел собеседника. Он прислушивался к мнению Орлиффа, считая его опытнейшим работником, но следовало учитывать и другие проблемы. Сегодня в городе разворачивались события, которые станут гвоздем дневных выпусков, и для их освещения Вулфендту потребуется еще несколько репортеров. На горе Сеймур в окрестностях Ванкувера пропала туристка, интенсивный поиск не дал никаких результатов. Все три газеты широко освещали ход спасательных работ, среди горожан росло подозрение, что к исчезновению женщины приложил руку ее муж. Сегодня утром выпускающий редактор прислал Вулфендту записку: «Упала ли Дэйзи сама или ее столкнули? Если еще жива, мы должны добраться до нее раньше мужа». Прочитав это указание, Вулфендт сразу решил, что Дан Орлифф самый подходящий человек для работы в горах.

— Если бы только наверняка знать, что вокруг твоего Анри произойдет что-нибудь важное, я бы возражать не стал, — признался Вулфендт. — Но не просто еще один заход…

— Понятно, — прервал его Дан. — Нужно что-нибудь новое, по-человечески интересное. Жаль, но гарантировать, не могу.

— Вот видишь? А так бы я еще денек тебе отпустил, — сказал Вулфендт. — А вообще-то ты мне здорово бы пригодился в этих поисках на горе.

— Валяй, — согласился Дан. С Вулфендтом он работал достаточно долго и понимал, что тот его прощупывает. — Ты — босс, но я остаюсь при своем мнении: история с Дювалем может оказаться гораздо интереснее.

В редакционном помещении становилось все оживленнее, его постепенно заполняли сотрудники дневной смены. Занял свое место неподалеку от отдела городских новостей заместитель выпускающего редактора. Из главной редакции новостей поплыл бумажный поток, который направлялся в наборный цех к верстальщикам, располагавшимся тремя этажами ниже. Установился ровный темп, который будет достигать пика по мере наступления срока подписания дневных выпусков.

— Честно говоря, я разочарован, — размышлял вслух Вулфендт. — Я и впрямь ожидал от истории с этим твоим зайцем гораздо большего…

Он начал загибать пальцы:

— О самом Дювале мы написали, о судне тоже, отклики читателей опубликовали, в иммиграционной службе были — и все впустую. Попробовали раскопать что-нибудь за рубежом — безрезультатно. Дали телеграмму в ООН — они займутся этим вопросом, но один Бог знает когда — а мне ведь газету все равно выпускать надо, а? И что дальше?

— Я-то надеялся, что кто-нибудь важный решится ему помочь.

Рассыльный на бегу положил на стол пачку непросохших сигнальных экземпляров уже подписанных полос.

Вулфендт помолчал. За его высоким лбом шла напряженная работа: острый ум стремительно просчитывал все «за» и «против».

— Вот что, — решительно сказал он. — Даю тебе еще двадцать четыре часа. То есть один-единственный день, чтобы отыскать такого доброго молодца на белом коне.

— Спасибо, Чак, — расплывшись в довольной улыбке, Дан Орлифф направился к выходу. Обернувшись, через плечо окликнул: — А знаешь, Чак, там, на горе, холод страшный.

Так ничего и не придумав, он пошел домой, позавтракал с женой Нэнси и отвез свою шестилетнюю дочь Патти в школу. К тому времени, когда он вернулся в деловую часть города и остановил машину у здания иммиграционной службы, было уже около десяти часов. Он и сам не знал, зачем приехал сюда — позавчера Дан уже интервьюировал Эдгара Крамера и не добился от него ничего, кроме скучного официального заявления. Но по логике начинать следовало все отсюда.

— Разыскиваю рыцаря на белом коне, — доверительно сообщил Дан молоденькой девушке, исполнявшей обязанности секретаря Эдгара Крамера.

— А он только что вон туда проскакал, — ответила она, показывая пальцем. — Прямо в палату для буйных.

— Меня всегда удивляло, — заметил Дан, — как это нынешним девочкам удается быть одновременно такими сексуальными и такими умненькими.

— У моих гормонов очень высокий коэффициент умственного развития, — проинформировала она его. — А муж научил меня ответам на все вопросы.

Дан горестно вздохнул.

— Итак, если вы закончили упражняться в остроумии, — не дала ему опомниться девушка, — я вам скажу еще кое-что. Вы репортер, вам нужен мистер Крамер, и он в данный момент очень занят. Все.

— Что-то не припомню, чтобы мы были знакомы.

— Никогда и не были, — дерзко парировала она. — Просто репортера сразу видно. Они все малость чокнутые.

— Для разнообразия вам попался один не чокнутый. Поэтому, если не возражаете, я подожду.

Девушка улыбнулась и кивнула в сторону закрытой двери кабинета Эдгара Крамера:

— Судя по звукам, долго вам ждать не придется.

Дан расслышал резкие голоса, звучавшие на повышенных тонах. Его острый слух уловил слово «Дюваль». Через несколько минут из кабинета вылетел Элан Мэйтлэнд с горевшими злым румянцем щеками.

Дан Орлифф догнал его у выхода из здания.

— Извините, — окликнул он Элана. — Сдается, у нас с вами найдутся общие интересы.

— Едва ли, — отрезал Элан. Он и не собирался останавливаться. Его всего трясло от злости — запоздалая реакция на вынужденную сдержанность.

— Спокойно, — поравнявшись с Эланом, Дан мотнул головой в сторону здания, из которого они только что вышли. — Я не из этих. Репортер.

Элан Мэйтлэнд остановился на краю тротуара.

— Тогда простите, — он перевел дыхание, смущенно улыбнулся. — Я просто готов был сорваться, а тут вы подвернулись под руку.

— Всегда к вашим услугам, — добродушно пошутил Дан. Мысленно он уже отметил портфель и галстук в цветах университета Британской Колумбии. — А вы часом не адвокат?

— Адвокат.

— Представляете некоего Анри Дюваля?

— Да.

— Не могли бы мы где-нибудь потолковать?

Элан Мэйтлэнд заколебался. Эдгар Крамер обвинил его в том, что он ищет шумихи, на что разозленный Элан пообещал, что теперь именно этого и будет добиваться. Однако ему трудно было так сразу отделаться от инстинктивного стремления всех адвокатов избегать заявлений для прессы.

— Не для печати, только между нами, — тихо спросил Дан Орлифф, — что, дела плохи?

Элан скривил лицо в кислую гримасу:

— Сугубо между нами, хуже некуда.

— В таком случае, что вам или Дювалю терять?

— Нечего, наверное, — задумчиво протянул Элан. А правда, подумалось ему, потерять они ничего не потеряют, а какая-то польза, может, и выйдет. — Ладно. Пойдемте, кофейку выпьем.

— Вот как чувствовал, что сегодня удачный день будет, — с блаженным видом констатировал Дан Орлифф. — Да, кстати, где коня-то привязали?

— Коня? Какого коня? — растерялся Элан. — Я пешком пришел…

— Не обращайте внимания, — извиняющимся тоном попросил Дан, — что-то я расшалился сегодня. У меня здесь машина.

Через час, за четвертой чашкой кофе, Элан Мэйтлэнд заметил:

— Вы все выспрашиваете обо мне да обо мне, хотя Дюваль-то куда важнее…

Дан Орлифф энергично затряс головой:

— Ну нет. Только не сегодня. Сегодня как раз вы гвоздь программы. — Он взглянул на часы. — Еще один вопрос, и я побежал строчить.

— Валяйте.

— Поймите меня правильно. Но почему в таком городе, как наш Ванкувер, из всех его юридических талантов с громкими именами вы единственный, кто решил помочь этому парнишке?

— По правде говоря, — ответил Элан, — я и сам удивляюсь.

Глава 3

Здание ванкуверской «Пост» представляло собой унылое нагромождение кирпича, во фронтальной части которого разместились офисы, а в задней — типографии. Над ними, подобно вывихнутому пальцу, нелепо торчала редакционная башня. Через десять минут после того, как он распрощался с Мэйтлэндом, Дан Орлифф остановил свой «форд-универсал» на служебной стоянке и поспешно вошел в здание редакции. Поднявшись лифтом в башню, он сел за свободный стол в сейчас уже вовсю бурлившем зале.

Начало давалось ему легко.

«Сердитый молодой ванкуверский адвокат готов, подобно Давиду, вступить в битву с Голиафом.

Это Элан Мэйтлэнд, 25 лет, уроженец Ванкувера и выпускник юридического факультета университета Британской Колумбии.

Голиаф, которому он бросает вызов, — это правительство Канады, в частности, министерство по делам гражданства и иммиграции.

Чиновники министерства отказываются удовлетворить просьбу „впустите меня“, с которой к ним обратился Анри Дюваль, молодой „человек без родины“, находящийся в настоящее время под арестом на борту судна в Ванкуверском порту.

Элан Мэйтлэнд выступает адвокатом Анри Дюваля. Одинокий скиталец почти потерял надежду получить юридическую помощь, но Мэйтлэнд добровольно предложил ему свои услуги. Это предложение с благодарностью принято».

В этом месте Дан напечатал «продолжение следует» и крикнул: «Рукопись в печать!» Рассыльный выхватил у него из рук листок бумаги и бегом бросился в отдел городских новостей.

Уже автоматически Дан отметил время. Двенадцать семнадцать: шестнадцать минут до подписания континентального выпуска. Это был главный рубеж в работе редакции — местный выпуск распространялся наибольшим тиражом. То, что он сейчас пишет, сегодня же вечером будут читать в тысячах домов — в теплых, удобных квартирах, в уюте домашнего очага…

«Читатели „Пост“ помнят, что наша газета первой поведала трагическую историю Анри Дюваля, у которого — волею судьбы — нет гражданства. Почти два года назад в отчаянии он тайком пробрался на судно. И с тех пор страна за страной отказывают ему в разрешении на въезд.

Британия бросила Дюваля за решетку на все время стоянки судна в порту. Америка заковала его в кандалы. Канада не сделала ни того, ни другого, прикинувшись, что его просто не существует».

— Давай следующий кусок, Дан! — в голосе Чака Вулфендта звенело нетерпеливое волнение.

Рассыльный тут как тут. Лист с текстом вылетел из пишущей машинки, на его место стремительно вставлен чистый.

«Есть ли шанс, что молодого Анри Дюваля впустят в нашу страну? Смогут ли ему помочь легальные меры?

Более зрелые, более холодные головы сказали „нет“. Правительство и министр по делам гражданства и иммиграции, утверждают они, обладают властью, с которой бесполезно тягаться.

Элан Мэйтлэнд не согласен с ними. „Моему клиенту отказано в элементарном человеческом праве, — заявил он сегодня. — И я намерен за него бороться“».

Он напечатал еще три абзаца, цитируя Мэйтлэнда. Они были лаконичны и конкретны.

— Давай дальше, Дан! — крикнул Вулфендт, рядом с которым теперь возник также и выпускающий редактор. Материал о поисковых работах в горах принес одно разочарование: пропавшая дамочка нашлась живой и здоровой, ни тени злого умысла, муж ее полностью оправдан. А счастливый конец никогда не способен вызвать такого живого интереса, как трагедия.

Дан Орлифф, не отрываясь, продолжал стучать на машинке, складывая в мозгу предложения и фразы; пальцы лишь послушно следовали за мыслями.

«Вне зависимости от того, преуспеет ли Элан Мэйтлэнд в достижении своей цели или потерпит поражение, ему придется действовать наперегонки со временем. Судно с Дювалем на борту, океанский бродяга „Вастервик“, который может никогда больше не зайти в Канаду, должно отплыть через две недели, если не раньше. Судно уже ушло бы в море, но задержалось из-за ремонта».

Так, теперь другие подробности. Дан вкратце изложил основные события. За его плечом появился заместитель редактора отдела городских новостей.

— Дан, добыл фотографию Мэйтлэнда?

— Не было времени, — бросил репортер, не поднимая глаз. — Он говорит, что играл в футбол за университет Британской Колумбии. Попробуй в спортивном отделе.

— Ладно!

Двенадцать двадцать три. Осталось десять минут.

«Первое, чего мы добиваемся, это официального расследования по делу Дюваля, — сообщил Мэйтлэнд нашей газете. — Я обратился с просьбой о таком расследовании ради простой справедливости. Нам в этом было бесповоротно отказано, и, по моему мнению, министерство по делам иммиграции действует так, словно Канада превратилась в полицейское государство».

Теперь подробности биографии Мэйтлэнда.

…Затем — у нас все по-честному — напомнить о позиции министерства по делам иммиграции, выраженной позавчера в заявлении Эдгара Крамера… Опять к Мэйтлэнду — цитата с оценкой такой позиции властей и, наконец, описать самого Мэйтлэнда.

Перед мысленным взором Дана Орлиффа, уставившегося в клавиатуру пишущей машинки, всплыло лицо молодого адвоката, нахмуренное в суровой неумолимости, каким репортер увидел его сегодня утром, когда адвокат выходил из кабинета Крамера.

«Он производит сильное впечатление, этот Элан Мэйтлэнд. Когда он говорит, глаза его горят, а волевой подбородок выступает вперед с неодолимой решимостью. У вас возникает ощущение, что это тот человек, которого вы хотели бы иметь на своей стороне.

Может быть, сегодня вечером Анри Дюваль, запертый на судне в своей одинокой каюте, испытывает именно это чувство».

Двенадцать двадцать девять. Теперь уже время поджимало; еще несколько фактов, ввернуть цитату и хватит. Он подготовит расширенный вариант в последний выпуск, но большинство людей станет читать именно то, что написано сейчас.

— Годится! — одобрил выпускающий редактор. — Откроем полосу сообщением о том, что женщина найдена, только покороче, статью Орлиффа верстайте рядом в верхнем левом углу.

— В спортивном отделе есть кадр с Мэйтлэндом, — доложил заместитель редактора отдела городских новостей, — голова и плечи, одна колонка. Трехгодичной давности, но снимок неплохой. Послал вниз.

— Организуйте что-нибудь получше для последнего выпуска, — распорядился выпускающий редактор. — Направьте фотографа в контору Мэйтлэнда, и чтобы в кадре были видны своды законов.

— Уже, — коротко ответил заместитель, худощавый юноша, порой казавшийся даже оскорбительно понятливым и проворным. — И насчет фолиантов предупредил, вычислил, что вам их обязательно захочется.

— Боже! — фыркнул выпускающий редактор. — Нет, вы, негодяи-карьеристы, меня своими амбициями совсем доконаете. Кому здесь нужны мои приказы, если вы, желторотые, все уже знаете наперед!

Жалобно ворча, он скрылся в своем кабинете — континентальный выпуск был подписан в свет.

Через несколько минут, еще до того, как «Пост» появилась на улицах, изложение статьи Дана Орлиффа передавалось по каналам агентства Канэдиан Пресс.

Глава 4

Элан Мэйтлэнд пока не знал, насколько знаменитым вскоре станет его имя.

Расставшись с Даном Орлиффом, он вернулся в свою скромную контору на самой окраине деловой части города, которую он делил с Томом Льюисом. Располагалась контора над лавками и итальянским ресторанчиком, откуда к ним частенько поднимался аромат пиццы и спагетти, и состояла из двух остекленных клетушек и крошечной приемной, способной вместить два кресла и столик стенографистки. Последний три раза в неделю по утрам занимала почтенного возраста вдовица, которую так и хотелось назвать бабулькой, и за скромную сумму выполняла весьма небольшой объем необходимых печатных работ.

В данный момент у ее пустующего столика находился Том Льюис, с некоторым трудом склонивший свое приземистое полноватое туловище к подержанному «ундервуду»,[36] приобретенному партнерами несколько месяцев назад по баснословной дешевке.

— Составляю проект завещания, — радостно доложил он Элану. — Решил оставить свой мозг науке.

Элан снял пальто и повесил его в своей клетушке.

— Не забудь послать себе чек за эту юридическую услугу. И помни, что половина причитается мне.

— А ты подай на меня в суд — как раз и попрактикуешься. — Том распрямился. — Ну, какие у тебя дела?

— Нуль. — Элан сжато изложил суть своей беседы в иммиграционной службе.

Том задумчиво поскреб подбородок.

— А этот мужик Крамер совсем не дурак. Разгадал-таки наш ход с затяжкой времени.

— Сдается мне, наша с тобой идея не столь уж оригинальна, — с грубой прямотой признался Элан. — Скорее всего ее уже не раз опробовали.

— В юриспруденции, — нравоучительным тоном произнес Том Льюис, — не существует оригинальных идей. Только бесконечные мутации старых. Ладно, и что дальше? Беремся за план-два?

— Зачем же такие громкие слова? И не план это вовсе, сам знаешь, а безрассуднейшая из самых смелых попыток.

— Но ты все равно попробуешь?

— Обязательно, — Элан кивнул. — Хотя бы только для того, чтобы насолить этому самодовольному Крамеру с его ухмылками. — И добавил вполголоса: — Если бы ты знал, как мне хотелось бы приложить этого подонка в судебном процессе!

— Вот это по-нашему! — хохотнул Том Льюис. — Ничто так не украшает жизнь, как чистосердечная ненависть. — Том наморщил нос и шумно потянул воздух. — Вникаешь, какой аромат у этого соуса к спагетти?

— Чую, — ответил Элан. — И если не прекратишь пожирать их только потому, что за ними тут недалеко ходить, через пару лет превратишься просто в жирного борова.

— Куда там, — отмахнулся Том Льюис. — Мне бы наесть щеки да тройной подбородок — как у адвокатов в кино. На клиентов это производит неизгладимое впечатление.

При этих словах без стука распахнулась входная дверь и в крошечную приемную вонзилась длиннющая сигара, за которой следовал коренастый тип с заостренным подбородком, одетый в замшевую куртку и видавшую виды шляпу, залихватски сдвинутую на затылок. В руках он держал фотокамеру, на плече грузно висел кожаный кофр. Проталкивая слова вокруг сигары, он спросил:

— И кто тут из вас Мэйтлэнд?

— Ну, я, — признался Элан.

— Будем делать картинку, только скоренько, в последний выпуск, — приказал фотограф и начал готовить свою аппаратуру. — Спиной к книжкам, Мэйтлэнд!

— Извините, конечно, за вопрос, — поинтересовался Том Льюис. — Но какого черта здесь происходит?

— Ах да! — спохватился Элан. — Как раз собирался тебе рассказать. Проболтался я, так что можешь считать, что у нас теперь есть план-три.

Глава 5

Капитан Яабек только принялся за обед в своей каюте на «Вастервике», когда перед ним предстал слегка запыхавшийся Элан Мэйтлэнд. Как и в предыдущее его посещение, в капитанской каюте царили уют и порядок, глаз радовали тщательно протертые дубовые панели и до блеска надраенная медь. Небольшой квадратный столик сейчас был отодвинут от стены и покрыт белоснежной скатертью, на которой сияло начищенное столовое серебро. Капитан Яабек как раз собирался положить себе из большой открытой посуды какое-то блюдо, приготовленное из нашинкованных свежих овощей. Увидев входившего Элана, он отложил лопаточку и вилку и церемонно встал ему навстречу. Сегодня капитан был одет в костюм из коричневой саржи, но по-прежнему оставался в старомодных матерчатых шлепанцах.

— Простите, ради Бога, — извинился Элан. — Не знал, что вы обедаете.

— Пожалуйста, не беспокойтесь, мистер Мэйтлэнд, — капитан Яабек приглашающим жестом руки указал Элану на зеленое кожаное кресло и вновь сел за стол. — Если вы сами еще не обедали…

— Обедал, спасибо, — на самом деле Элан отклонил предложение Тома Льюиса, зазывавшего его на спагетти, и наспех перекусил сандвичем и стаканом молока по дороге на судно.

— Возможно, это и к лучшему, — капитан указал на посуду с овощами. — Такой молодой человек, как вы, едва ли найдет вегетарианскую пищу удовлетворительной.

— А вы разве вегетарианец? — искренне удивился Мэйтлэнд.

— Уже много лет. Некоторые считают это… — он запнулся, подыскивая слово. — Как по-английски?

— Бзик, — выпалил Элан и тут же пожалел, что поторопился с подсказкой.

Капитан Яабек улыбнулся:

— Да, некоторые именно так и называют. Совершенно несправедливо, должен заметить. Вы не будете возражать, если я продолжу…

— Конечно, пожалуйста, прошу вас.

Капитан мерно прожевал несколько ложек овощной смеси. Потом, приостановившись, сказал:

— Вегетарианство, как вам, видимо, известно, мистер Мэйтлэнд, древнее христианства.

— Нет, этого я не знал, — признался Элан.

Капитан кивнул в подтверждение своих слов.

— Причем на много столетий. Истинный приверженец вегетарианства верует, что жизнь священна. Поэтому все живые существа должны иметь право наслаждаться жизнью без страха ее потерять.

— А вы сами в это верите?

— Да, мистер Мэйтлэнд, верю, — капитан положил себе еще немного овощей. Он, похоже, что-то обдумывал. — Все, видите ли, очень просто. Человечество никак не сможет жить в мире, пока не преодолеет существующее внутри каждого из нас варварское дикарство. Именно эти дикарские инстинкты толкают нас убивать другие живые существа и употреблять их в пищу, и те же самые дикарские инстинкты втягивают нас в ссоры, в войны и в конце концов, возможно, приведут нас к самоуничтожению.

— Интересная теория, — заметил Элан. Он подумал, что норвежец не перестает его удивлять все новыми и новыми сторонами своего характера. Теперь Элан начал понимать, почему на борту «Вастервика» Анри Дюваль встретил больше доброты, нежели в любом другом месте.

— Да, теория, как вы говорите. — Капитан выбрал финик из небольшой кучки на закусочной тарелке. — Но, увы, как и у каждой теории, у этой тоже есть свое уязвимое звено.

— Как это? — полюбопытствовал Элан.

— Можно считать фактом, как сообщают ученые, что растительная жизнь также обладает своего рода способностью понимать и чувствовать, — капитан Яабек прожевал финик и аккуратно вытер пальцы и губы салфеткой. — Мне рассказывали, мистер Мэйтлэнд, что существует столь чувствительный аппарат, что он слышит предсмертные крики груши, которую очищают от кожуры и режут на дольки. В конечном итоге вегетарианцы оказываются столь же жестокими к беззащитной капусте, как и мясоеды к корове или поросенку.

Капитан улыбнулся, а у Элана мелькнуло подозрение, что над ним — пусть и незлобиво — подшутили.

Переходя на деловой тон, капитан спросил:

— Итак, мистер Мэйтлэнд, чем мы можем вам помочь?

— Есть пара вопросов, которые мне бы хотелось обсудить, — ответил ему Элан. — Нельзя ли пригласить моего клиента?

— Конечно. — Капитан Яабек прошел через каюту к настенному телефону, нажал кнопку и бросил несколько коротких фраз в микрофон.

Возвратившись, он недовольно сообщил:

— Мне сказали, что ваш клиент помогает чистить трюмы. Я распорядился, чтобы он пришел.

Через несколько минут раздался нерешительный стук в дверь, и в каюту вошел Анри Дюваль. Он был в замасленном комбинезоне, пропахшем мазутом. На лице и взъерошенных волосах темнели пятна машинного масла. Он стоял перед ними, застенчиво тиская в руках вязаную шерстяную шапочку.

— Добрый день, Анри! — поздоровался Элан. Юноша ответил ему несмелой улыбкой. Он смущенно оглядел свою перепачканную одежду.

— Не волнуйся, — успокоил его капитан. — Не надо стыдиться доказательств добросовестной работы.

И для Элана добавил:

— Боюсь, наши иногда злоупотребляют добротой Анри и дают ему поручения, от которых другие предпочитают уклониться. Но он выполняет их охотно и хорошо.

При этих словах Анри расплылся в улыбке.

— Сначала я чистить судно. Потом я чистить Анри Дюваль. Оба очень грязный.

Элан рассмеялся. Капитан угрюмо усмехнулся.

— То, что сказано о моем судне, увы, правда. Так мало отпускают денег, в команде не хватает людей. Но что касается нашего молодого друга, я бы не хотел, чтобы он всю жизнь употребил на его приборку. У вас, вероятно, есть какие-то новости, мистер Мэйтлэнд?

— Не совсем новости, если быть точным, — ответил Элан. — Министерство по делам иммиграции отказало в проведении официального расследования дела Анри.

— О боги! — Капитан Яабек воздел руки к небесам. — Значит, опять ничего нельзя сделать.

Глаза Анри Дюваля, засветившиеся было надеждой, снова погасли.

— Я бы не сказал, — успокоил капитана Элан. — Есть один вопрос, который мне бы хотелось обсудить с вами, мистер Яабек, причем в присутствии моего клиента.

Элан чувствовал на себе нетерпеливо ждущие взгляды собеседников. Он тщательно обдумывал слова, которые ему предстояло произнести. Надо было задать один вопрос и получить совершенно определенный ответ. Нужный ответ капитана Яабека открыл бы путь к осуществлению варианта, который Том Льюис назвал план-два. Но сформулировать свое отношение и свой ответ капитан должен был сам и своими словами.

— Когда я был здесь в прошлый раз, — осторожно начал Элан, — я спросил вас, намерены ли вы как капитан судна доставить Анри Дюваля в иммиграционную службу и потребовать рассмотрения его обращения за разрешением на въезд. В тот раз вы ответили отрицательно, сославшись на то, что… — Элан заглянул в свои записи, — вы слишком заняты и считаете к тому же, что от такого визита не будет никакой пользы.

— Верно, — согласился капитан. — Помню, мы с вами об этом говорили.

Во время их диалога вопрошающий взгляд Дюваля перебегал с одного на другого.

— Я еще раз спрашиваю вас, капитан, — размеренно произнес Элан, — не намерены ли вы доставить моего клиента Анри Дюваля с этого судна на берег в иммиграционную службу и потребовать там официального рассмотрения его дела?

Элан затаил дыхание. Он хотел вновь услышать прежний ответ. Если капитан по каким бы то ни было причинам опять ответит отказом, тогда технически это будет означать, что Дюваля против его воли держат пленником на борту судна… судна, находящегося в канадских водах… следовательно, подпадающего под действие канадских законов. И тогда возможно, только возможно, что на основании аффидевита — письменных показаний самого Элана, подтвержденных под присягой, судья согласится выдать повестку… распоряжение доставить пленника в суд. Это была тонюсенькая юридическая зацепка… та самая рискованная попытка, о которой они говорили с Томом. Но все зависело сейчас от нужного ответа, чтобы впоследствии с чистой совестью подтвердить под присягой истинность письменных показаний.

Капитан казался озадаченным.

— Но вы же сами только что сказали, что иммиграционные власти ответили отказом.

Элан молчал, пристально глядя прямо в глаза капитану. Он чуть было не поддался соблазну пуститься в объяснения, подсказать именно те слова, которых он так ждал. Но поступить так значило бы нарушить профессиональную этику. Безусловно, это был тончайший нюанс, но он существовал, и Элан не имел права отмахнуться от этого факта. Он мог лишь надеяться, что острый ум его собеседника…

— Ну, что же… — капитан Яабек явно колебался. — Возможно, вы и правы. Наверное, стоит попробовать. В конце концов, может быть, я действительно должен выкроить время…

Не то, не то! Вот этого-то ему и не нужно. Благоразумная уступчивость капитана напрочь исключала единственно возможный легальный ход… слегка приоткрывшаяся щелочка стремительно сужалась. Элан поджал губы, стремясь как можно убедительнее придать лицу разочарованное выражение.

— Разве это не то, чего вы хотели? Сами же просили… — в голосе капитана явственно звучали растерянность и недоумение.

Элан, глядя ему прямо в глаза, проговорил преувеличенно официальным тоном:

— Капитан Яабек, моя просьба остается в силе. Однако должен информировать вас, что, если вы оставите ее без внимания, я сохраняю за собой право продолжать в интересах моего клиента предпринимать необходимые юридические меры…

На лице капитана появилась понимающая улыбка.

— Вот оно что. Теперь начинаю понимать. Вы должны действовать определенными методами, предусмотренными законом?

— Так что относительно моей просьбы, капитан?

Капитан Яабек преувеличенно энергично затряс головой.

— Весьма сожалею, но удовлетворить ее никак не могу. Во время стоянки у меня на судне очень много дел, и совершенно нет времени, чтобы бесполезно тратить его на какого-то никчемного зайца.

До этого момента Анри Дюваль, сосредоточенно сдвинув брови, вслушивался в их беседу, явно не понимая, о чем они говорят. Однако при последних словах капитана лицо его вдруг приняло удивленное и обиженное выражение. «Как у маленького ребенка, — подумалось Элану, — которого неожиданно и незаслуженно оттолкнул отец». Ему опять захотелось объяснить им, что он задумал, но он вовремя остановил себя, решив, что и так зашел уже слишком далеко. Протянув руку Анри Дювалю, он попытался его успокоить:

— Я делаю все, что в моих силах. Скоро увидимся.

— Можешь идти, — сухо обратился капитан к Дювалю. — Возвращайся в трюм! И смотри, работай как следует.

Совершенно подавленный, Дюваль, опустив глаза, вышел.

— Вот видите, — горько сказал капитан Яабек, — я тоже умею быть жестким. — Он принялся набивать трубку. — Я не совсем понимаю, что вам от меня требуется, мистер Мэйтлэнд. Но надеюсь, что я ничего не упустил.

— Нет, капитан, — с улыбкой облегчения заверил его Элан. — Вы ничего не упустили.

Глава 6

В конце причала стоял белый «эм-джи»[37] с откидным верхом, сейчас поднятым. При приближении Элана Мэйтлэнда, поднявшего воротник пальто в попытке защититься от холодного сырого ветра, Шерон Деверо распахнула дверцу.

— Привет! — окликнула она Элана. — Позвонила тебе в контору, и мистер Льюис сказал, чтобы я дожидалась тебя здесь.

— Иногда у старины Тома бывают проблески здравого смысла, — радостно ответил Элан.

Шерон улыбнулась, на щеке мелькнула очаровательная ямочка. Она сидела с непокрытой головой, в бежевом плаще и такого же цвета перчатках.

— Залезай, — распорядилась она. — Отвезу, куда скажешь.

Он обошел машину и попытался втиснуться в крошечный двухместный кузов. Удалось это ему со второго раза.

— Неплохо, — одобрила Шерон. — Дед один раз пробовал, но вторую ногу запихнуть мы так и не смогли.

— Я же не только моложе твоего деда, но и куда более гибкий, — горделиво объяснил Элан.

Тремя резкими и быстрыми маневрами Шерон развернула автомобиль, и они помчались по идущей вдоль дока дороге. Они касались друг друга плечами, до Элана донесся аромат тех же самых духов, что так понравились ему в прошлый раз.

— Кстати, насчет гибкости, — заметила Шерон. — Я уж в тот день начала было сомневаться. Куда едем?

— В контору, наверное. Мне не терпится употребить кое-какие слова и выражения.

— Так чего не прямо здесь? Я их все знаю, будь уверен.

Он усмехнулся:

— Не прикидывайся глупышкой. Я же тебя знаю.

Она повернула к нему голову. Ее яркие пухлые губы приоткрылись, уголки поползли вверх в лукавой улыбке.

— Ладно. Значит, скукота какая-нибудь юридическая. — Она обратила взгляд на дорогу. Рванула рулевое колесо, стремительно вписываясь в крутой поворот, и Элана прижало к ее плечу. «Чертовски приятное ощущение», — признался он сам себе.

— Аффидевит, — лаконично сообщил он ей.

— Если это, конечно, не противоречит вашим правилам, посвяти, как идут дела, — попросила Шерон. — Ну, у того парня на судне.

— Пока ничего определенного, — серьезно ответил Элан. — Иммиграционная служба, как и ожидалось, нам отказала.

— И что теперь?

— А вот сегодня кое-что произошло… несколько минут назад. Может статься, что у нас есть шанс — маленький такой шансик — передать дело в суд.

— А это поможет?

— Может и не помочь, конечно. — Шерон задала вопрос, который он уже тысячу раз задавал сам себе. — Но когда имеешь дело с проблемами такого рода, можно продвигаться только постепенно, шаг за шагом… и надеяться на лучшее.

— Так чего же ты рвешься в суд, если это может и не помочь?

Она протискивала автомобиль сквозь плотный поток транспорта, рывком набирая скорость, чтобы проскочить светофор, на котором уже загорелся желтый сигнал. На поперечной улице панически взвизгнули тормоза.

— Заметил этот автобус? — возмущенно спросила Шерон. — Я уж думала, сейчас он меня поцелует.

Она бросила машину влево, крутанула вправо, объезжая остановившийся молоковоз и чудом не задев спускавшегося с подножки шофера.

— Ты начал что-то про суд, — напомнила она Элану.

— Есть разные пути, — Элан сглотнул и с трудом перевел дыхание, — и разные суды. Слушай, а помедленнее можно?

Шерон послушно сбросила скорость с сорока миль до тридцати пяти.

— Давай дальше про суд.

— Никогда не знаешь заранее, что может всплыть из свидетельских показаний, — объяснил ей Элан. — Есть вещи, которые при других обстоятельствах и не услышишь. А в данном деле есть и еще одна причина.

— Продолжай, — потребовала Шерон. — Необыкновенно интересно, даже волнительно, я бы сказала.

Стрелка спидометра, обратил внимание Элан, вновь заползла за сорок миль.

— Что бы мы ни предприняли, нам все равно терять нечего. Но чем дольше мы будем не давать им покоя, тем больше вероятность, что правительство передумает и даст Анри шанс стать иммигрантом.

— Не знаю, понравится ли это деду, — задумчиво прокомментировала Шерон. — Он надеется раздуть эпизод в громкое политическое дело, а если правительство сдастся, то и шуметь будет не о чем.

— Если до конца откровенно, — признался Элан, — то меня мало интересует, чего там хочет твой дедуля. Больше всего меня интересует, что я смогу сделать для Анри.

Наступило молчание. Потом Шерон спросила:

— Ты уже дважды назвал его просто по имени. Он что, тебе приглянулся?

— Да, и очень. — Элан поймал себя на том, что говорит с искренней убежденностью. — Это приятный парнишка, которому очень тяжело пришлось в жизни. Не думаю, чтобы он стал президентом или что-нибудь в этом роде, но я хочу, чтобы он получил шанс на пристойное существование. И если мы этого добьемся, то такой шанс будет первым за всю его жизнь.

Шерон искоса взглянула на Элана, потом после минутной паузы вдруг спросила:

— Хочешь, я тебе сейчас что-то скажу?

— Давай.

— Если когда-нибудь попаду в беду, — призналась Шерон, — то за помощью обращусь только к тебе, Элан.

— В беду мы попадем прямо сейчас. Давай-ка я сяду за руль.

Под протестующий визг резины Шерон затормозила машину.

— Это еще зачем? — невинно поинтересовалась она. — Уже приехали.

Сложная смесь ароматов пиццы и соуса к спагетти не оставляла в этом сомнений.

Тома Льюиса они застали за чтением континентального выпуска ванкуверской «Пост». При их появление он отложил газету.

— Юридическое общество, несомненно, изгонит тебя из своих рядов, — объявил он Элану вместо приветствия. — Естественно, только после публичной церемонии лишения тебя высокого звания адвоката. Тебе ведь доподлинно известны наши нормы относительно саморекламы.

— Дай-ка взглянуть, — Элан потянул к себе газету. — Я только сказал, что думал. К тому же в тот момент я был малость не в себе.

— Ну, это-то как раз сразу бросается в глаза.

— О Господи! — Элан расправил первую полосу, Шерон пыталась заглянуть через его плечо. — Я и не ожидал ничего подобного.

— И по радио тоже передавали, — проинформировал его Том.

— Но я думал, что материал будет о Дювале…

— Если говорить предельно честно, — подтвердил Том, — то я от зависти стал зеленее шартреза. Без малейших усилий тебе удалось заполучить громкое дело, славу героя и к тому же такую…

— Да, совсем из головы вон, — спохватившись, перебил его Элан. — Познакомься, это Шерон Деверо.

— Без тебя знаю, — отрезал Том, — я как раз подходил к этому пункту…

Глаза Шерон лучились веселыми огоньками.

— Не расстраивайтесь так, мистер Льюис, — утешила она Тома. — В конце концов, вас ведь тоже упомянули в газете. Там ясно сказано: «Льюис и Мэйтлэнд».

— И за такие крохи я буду благодарен вечно, — продекламировал Том и стал натягивать пальто. — Да, кстати, я отправляюсь на встречу с новым клиентом. Он хозяин рыбной лавки, и, насколько я осведомлен, у него возникли трудности с арендой. К несчастью, ему некого оставить вместо себя присматривать за рыбой, так что придется идти мне самому. Как ты посмотришь на роскошную тресковую котлетку к ужину?

— Да нет, спасибо, — покачал головой Элан. — Я собирался пригласить Шерон куда-нибудь поужинать.

— Я почему-то так и подумал, — признался Том.

Когда они остались вдвоем, Элан заметил:

— Мне бы лучше взяться за аффидевит. Тогда уже завтра я смогу предстать перед судьей.

— Может, помочь? — предложила Шерон, улыбнувшись ему и мелькнув ямочкой на щеке. — Я еще и печатать умею.

— Пошли, — согласился Элан. Он взял ее за руку и повел в свою остекленную клетушку.

Загрузка...