Надежда Тальконы [СИ]

15

После официального отбоя Альгида долго еще сидела вместе с Бернетом в прихожей, где он дежурил, и обнималась с ним, тихо перешептываясь. Можно было не бояться что кто-то их побеспокоит.

Альгида легла уже заполночь и успела, как следует крепко разоспаться, поэтому, наверное, и не сразу среагировала на вызов с браслета. Обычно Рэлла Надежда ее по ночам не будила. Наспех оделась, (нельзя же появляться на глаза Праки неприбранной).

В спальне горел ночник, Надежда с головой закуталась в одеяло.

— Альгида… — пожаловалась она, не высовываясь, — у меня что-то случилось с кондиционером. Холод жуткий! Утром вызови ремонтника, а сейчас пока принеси, пожалуйста, мне еще одно одеяло.

Альгида, не включая верхнего освещения, выполнила приказ и, укрывая Праки дополнительным одеялом, случайно дотронулась до ее руки.

Кожа была липкой и почти обжигающе горячей.

— Рэлла Надежда! Да у Вас жар!

Альгида забила тревогу, немедленно вызвала дворцового врача и отправила Бернета за Праки Милредой.

Оба врача были не на шутку обеспокоены. Ничего хорошего такая температура не сулила.

Сильнейший озноб сменился жаром, и никакими способами не удавалось сбить температуру ниже сорока. Выше, почти до предела шкалы — пожалуйста, а вот вниз — никак. После полудня Надежда окончательно потеряла сознание и в себя уже не приходила. Непонятный жар сжигал ее на глазах. Сердце уже не справлялось с нагрузкой.

На третий день Альгида обтирала свою безжизненно лежащую Праки прохладной водой и вдруг позвала:

— Праки Милреда, посмотрите!

На ладонях и на локтевых сгибах больной выступили мелкие водянистые пузырьки, наполненные розовой жидкостью.

Милреда охнула и откинула одеяло в ногах, на ступнях была та же самая картина.

— Да у нее же ходунчик!

— Какой ходунчик? — Удивился дворцовый врач… — это же детская болезнь. Ей подвержены только слабые дети в возрасте года-полутора, когда ходить начинают, и только. Кто же из взрослых ей болеет?

— Да тот, дорогой мой коллега, у кого нет к ней врожденного иммунитета! У каждого ребенка кто-нибудь из родителей, или он сам, переболел в детском возрасте. С такой же лихорадкой и высокой температурой. Вы же, наверняка не удосужились привить Рэллу Надежду. Не так ли? И то, что она подхватила эту инфекцию — это целиком и полностью ваша вина. Она не является уроженкой Тальконы. У нее нет иммунитета к нашим болезням.

— Но она прожила на Тальконе больше года и ничего…

— А если взять во внимание роды… Преждевременные и очень тяжелые. Организм ослаб. А тут еще эта встреча. Она контактировала слишком со многими. И, скорее всего кто-то из окружающих оказался активным вирусоносителем.

— Но Праки Милреда, а Праки Шоракси, Прими Небо ее душу?

— А вы никогда не заглядывали в ее медицинские документы? Ее с раннего детства готовили к замужеству и жизни на Тальконе и, скорее всего, необходимые прививки сделали еще на Честе.

— Но умереть от какого-то ходунчика!? Это же нонсенс!

— Вот это Вы и объясните Его Мудрости Алланту, когда он вернется.

— При ходунчике постоянная лихорадка длится примерно семь дней. Еще три дня и все должно пройти!

— Три дня! Вы что совсем ослепли, коллега? Да в таком состоянии она не дотянет и до утра!

— Да Вы хоть понимаете, что Вы такое произнесли?!

— Я-то понимаю. Как понимаю и то, что Вы, и я вместе с вами, ненадолго переживем эту пациентку.

Кадав стоял у дверей, невольно став свидетелем этой перепалки. Он еще долго смотрел себе под ноги, а потом решительно отправился к Найсу.

— Праки Найс, разрешите мне отлучиться.

— Иди куда хочешь, — обреченно махнул рукой начальник охраны, который уже, откуда-то узнал ужасающие новости.

Кадав взял машину и рванул в единственное на всей Тальконе место, где он еще надеялся получить помощь, раз уж врачи бессильно отказались от его Праки, от его любимой Праки. А, именно, он ехал к Шигиле.

Уже почти стемнело, когда он резко затормозил у ворот ее сада, в глубине которого просматривался низкий, увитый зеленой стеной лиан, известный почти всей Талькдаре, дом.

Расстояние до него Кадав преодолел бегом, через две ступеньки взлетел на высокое крыльцо и рванул на себя дверь. И, ошеломленный, замер на пороге единственной комнаты.

Траурное темно-зеленое покрывало застилало стол, на котором горели десять храмовых светильников и стояли прощальные дары — фрукты, зерно в расписной керамической мисочке, черный узкогорлый кувшин с вином.

Мужчина, что стоял на коленях перед столом, медленно повернул голову на звук открывшейся двери.

— Что все это значит? — недоумевая, спросил Кадав. — Мне срочно нужна Праки Шигила.

— Ты опоздал, — последовал тихий хриплый ответ. — Сегодня десять дней, как Праки Шигилы нет больше под Священным Небом.

— Но этого не может быть! Шигила! Праки Шигила! — Отчаянный вопль вырвался из груди. Кадав стиснул кулаки у себя под ребрами, зажмурился и заплакал, наверное, впервые после раннего детства. — Праки Шигила, Вы одна могли бы помочь… Рэлла Надежда, она умирает… Она умрет без вашей помощи! — он плакал, причитая вслух, и слезы застилали глаза. — Праки Шигила, ну как вы могли умереть?! Кто же мне теперь поможет? Кто поможет Рэлле Надежде? Помогите!

Кадав рухнул на колени. Отчаянье было беспредельным. Если во дворце он еще держался, то сейчас плакал, не стесняясь. И верный служитель Шигилы, тоже не поднимаясь с колен, молча смотрел, как убивается незнакомый парень, то ли по его умершей Праки, то ли по себе самому.

Свет жертвенных чаш, расплываясь в глазах, вдруг соткался в белесую туманную фигуру, зависшую в воздухе над столом.

Кадав от неожиданности даже дышать перестал.

— Ты говоришь, Посланница все-таки заболела? — тихий женский голос был похож на дуновение ветерка. — Этого я и боялась. Теперь только ты один сможешь ей помочь.

— Я? Но как?

— Ты знаешь, что такое Огненный Обряд?

— Да, — обескуражено отозвался Кадав, — но разве это не легенда?

— Нет, конечно. Просто я сомневаюсь, что за последнее столетие им воспользовался хоть один человек. Слишком уж он труден. Но если ты, действительно, хочешь спасти ее — иди в Главный Храм. Найдешь старого хромого служителя, ты должен знать его, и скажешь, что желаешь совершить Огненный Обряд для Посланницы. Он поможет тебе в молитве. Ты должен будешь голыми руками зачерпнуть огня из чаши Защитницы и донести до ворот Храма, где перелить в свою чашу. Ты должен будешь пешком донести чашу со священным огнем до дворца, постоянно творя молитву Защитнице. Там, если сумеешь донести священный огонь, ты еще раз зачерпнешь его из чаши и погасишь в воде уже у постели Посланницы. Но, если ты хоть на секунду усомнишься, или подумаешь о себе и своей боли, ничего у тебя не получится! Это будет напрасная жертва. Запомни. — И спросила — Так ты действительно хочешь совершить Огненный Обряд?

— Да! Да, Праки Шигила!

— Тогда не медли. Времени у тебя и у Посланницы лишь до рассвета.

И туманная фигура растеклась по столу, навек исчезая.

— О, Небо! Праки Шигила! — выдохнул служитель пророчицы, а Кадав, не прощаясь, рванул к выходу.

Он появился с горящим храмовым светильничком на пороге спальни Рэллы Тальконы уже в третьем часу ночи, бледный, мокрый от пота, немигающими глазами вперившись в слабый огонек, мечущийся в его руках.

— Альгида! — Прохрипел он — тазик с водой, живо!

Изумленная служанка, молча, подчинилась. Праки Милреда, замерев, смотрела, как верный телохранитель поставил чашу светильничка возле кровати больной, кистями, почти лишенными кожи, зачерпнул пылающей жидкости и, сомкнув ладони так плотно, что ни капли не просочилось, обнес Священным обережным кругом вокруг постели. Затем резко погрузил руки в поднесенный Альгидой серебряный тазик с водой.

— Напои ее и умой, — на пределе прохрипел он. — Вода, убившая такой огонь, погасит любое пламя.

У него еще хватило сил, шатаясь, выйти за дверь и уже там он сполз по стене на пол.

— Меня только домой, домой… — успел он прошептать Бернету и вырубился.

Ему было уже, наконец-то, НЕ БОЛЬНО! И все равно кто и как обрабатывал страшные ожоги, бинтовал изувеченные руки и отправлял, как он и просил, на Стекольный. Он сделал то, что хотел. И все остальное уже не имело для него никакого значения.

Через три часа Праки Милреда не поверила своим глазам.

Температура у Рэллы Тальконы, впервые за четыре дня, стала НОРМАЛЬНОЙ!

А за окнами разгоралась яркая утренняя заря, которая уже ничем никому не угрожала.

Бернет сидел в прихожей. Заходить в комнату не хотелось. Больно, до спазмов в горле, смотреть на пустую кровать друга и напарника, на подушке которой лежал расстегнутый браслет связи.

Сегодня уже седьмой день пошел, а связаться со Стекольным не удалось ни разу. Инфоком в квартире Граси не отвечал: то ли сломался, то ли, нарочно, был отключен. И не съездишь проверить. Пост не оставить. Может быть, Праки Найс и отпустил бы, но Бернет и сам не очень-то доверял охранникам, пусть даже и внутреннего радиуса. (Невольная школа осторожности того же Найса!) Вот если бы здесь были телохранители Праки Алланта — тогда другое дело.

А пока… хотя Рэлла Надежда еще ни разу не выходила за пределы апартаментов. Видимо, дела не так уж и хороши, как уверяла Альгида. Иначе, какими силами можно было удержать в постели его Праки! Но пусть лучше отдохнет, поправится до прилета Праки Алланта.

И как сглазил: дверь распахнулась. На пороге — Рэлла Надежда в сопровождении Альгиды. Сильно похудевшая, бледная, но вполне живая. Без малейших признаков косметики, и прическа — обычный хвост, стянутый на шее строченой тесьмой.

Бернет, радостно улыбаясь, вскочил с места, вытягиваясь в парадной стойке.

— Давайте поедем, покатаемся на лодке, — .- как-то не совсем уверенно, предложила она., - Для первого раза — на озере.

— Да, Рэлла Надежда! — Бодро отозвался Бернет и распахнул перед своей Праки дверь в коридор. Она вышла и, уже несколько раз шагнув, оглянулась:

— А где Кадав?

— Вот оно! — Целых семь дней Бернет ждал и боялся этого вопроса. Был не один десяток вариантов подходящего ответа, и все они одновременно вылетели из головы. И непослушный язык начал заплетаться.

— Он… он не работает больше… Вам… наверное, придется… выбирать… нового телохранителя… на его место.

— Что?! Ушел и даже не предупредил? Ничего себе, клятва на верность!

За их спинами испуганные глаза Альгиды и приоткрытый рот, загороженный кончиками пальцев.

— Только бы не начала спрашивать, почему его нет! Только бы не спросила, что же случилось! — про себя молилась служанка.

И тут же резкий поворот встревоженного лица Праки:

— Так, что случилось? — словно эхо ее же собственных последних, мысленно произнесенных слов. — Ну! Я жду! — И уже более спокойно, но жестко и требовательно. — Сейчас возвращаемся, и вы оба мне все немедленно рассказываете, конспираторы хреновы! Покатались, называется!

Сели сразу же, в прихожей. Поневоле пришлось рассказывать, заранее готовясь к очередной вспышке гнева.

— И вы все это время молчали?! Бессовестные! Где моя аптечка?

Альгида немедленно сбегала, принесла, и подала, извиняясь:

— Но она почти пустая, Рэлла Надежда.

— Так это же не моя! Это аптечка Алланта.

— Но, Рэлла Надежда, мы все время, пока Вы болели, пользовались лишь этой…

— Все правильно! Она одна и была во дворце. Моя, скорее всего, так и осталась лежать в каюте «Бриза». Бернет, съезди, привези ее мне. Срочно!

Бернет вернулся, на удивление, скоро.

— Ну вот, — удовлетворенно произнесла Надежда, заглядывая в аптечку. — Здесь еще кое-что осталось. Сейчас все в одну переложим и полетим в Стекольный!

— Сейчас? — ужаснулась Альгида — Но скоро стемнеет! И Вам же врачи еще не разрешали выезжать за пределы дворца.

— А я кого-то собираюсь спрашивать?

Дежурный механик в ангаре пришел в ужас:

— Рэлла Надежда, но люфтеры не прошли предполетную проверку! Вам нельзя лететь! Тем более сейчас, вечером!

— Вы хотите сказать, что обслуживающий персонал, которому и так, в основном, нечего делать, допускает, что люфтеры могут стоять в неисправном виде?!

— Нет! Нет, конечно же! — всерьез испугался механик впервые увиденной вспышки с трудом контролируемого гнева Рэллы Тальконы. — Просто Праки Найс не предупредил, как обычно, заранее, что Вы соизволите куда-то лететь. По правилам, машина всегда должна проходить предполетную проверку.

— Плевать я хотела на все проверки и предупреждения! Если мне нужно лететь — я полечу! Бернет! Заводи!

Полет прошел в глубоком молчании. Бернет лихо посадил люфтер, вопреки правилам, прямо на пустырь перед домом Кадава. И сразу же, еще не выходя наружу, с браслета по ноль второму коду вызвал охрану. На сей раз, с ним не пререкались и подчинились беспрекословно.

Надежда сама постучала в облупившуюся дверь. Открыла мать Кадава, но вместо того, чтобы пропустить нежданных гостей в дом, неожиданно спросила с порога, весьма агрессивно и недружелюбно:

— Что Вам еще нужно от моего мальчика? Разве он еще что-то Вам должен?

За такой тон в обращении к Рэлле Тальконы по правилам безопасности следовало бы сразу стрелять. Бернет, смущенный и растерянный, топтался сзади, не зная, что же ему делать.

— Кадав настолько плохо себя чувствует? — забеспокоилась Надежда.

— Он не сможет больше работать! Это Вы, Вы!.. Он бы не лежал сейчас в таком виде, если бы Вы не приказали ему бросить Школу!

— Но я не знала! Праки Граси, я, честно, ничего не знала до сегодняшнего вечера. Я тогда была не в том состоянии, чтобы хоть что-то помнить. — Надежда торопливо оправдывалась, словно школьница перед строгой учительницей. Обескураженная враждебным приемом, она плохо соображала, как продолжить трудный разговор.

— Он отказался от операции, наотрез. И врач сказал, что он… он… у него уже заражение крови началось… — женщина захлебнулась в рыданиях и, запоздало сообразив, КАК она разговаривала с Рэллой Тальконы, рухнула ей в ноги прямо в дверях.

— Праки Граси, — Альгида попыталась поднять женщину — может быть, Вы все-таки пропустите нас в квартиру?

Кадав лежал на единственной в доме кровати до подмышек укрытый лоскутным одеялом. Руки поверх одеяла вытянутые вдоль туловища — два бесформенных желто-зеленых свертка, положенные на пленку. А от повязки вверх, уже далеко за локти, расплывалась сизо-багровая опухоль. И запах стоял в комнате, сладковатый, тяжелый, резкий, заставляющий поначалу невольно задерживать дыхание.

Похоже, что он спал или был без сознания: глубоко запавшие глаза закрыты, губы запекшиеся, в кровяных трещинках.

Надежда подтянула табурет и села возле кровати, грустно смотря в лицо своего телохранителя. Видимо, почувствовав взгляд, он открыл мутные глаза, медленно обвел всех присутствующих и прошептал:

— Рэлла Надежда! Какой хороший сон! Наконец-то Вы мне приснились! — И забеспокоился, заметался, — Ведь это же Вы? Скажите, пожалуйста, что это на самом деле Вы?

— Ну, конечно же, я. Кому еще быть. Лежи, давай, спокойно и не дергайся.

— Как хорошо!.. Я бы никогда не сказал вам во дворце… А здесь, во сне, можно. Я люблю Вас, Рэлла Надежда.

Надежда положила ладонь ему на лоб.

— Успокойся. Все хорошо.

— Хорошо, — тихим шелестящим эхом повторил Кадав, — у Вас рука прохладная… — и попросил, умоляя: Поцелуйте меня, пожалуйста. По-настоящему. И тогда уж умирать можно спокойно.

Надежда усмехнулась одними губами, пригрозила за спиной кулаком Бернету, отчаянно пытавшемуся привлечь внимание друга.

— Так уж сразу и умирать? Подожди пока. Не все сразу. — Дотянулась, и, взяв его лицо в свои ладони, длинным нежным поцелуем закрыла жесткие соленые губы. — А вот теперь все действительно будет хорошо, — шептала она, почти касаясь губами его щеки. — Ты чувствуешь, как жар уходит? Навсегда уходит. И боль уходит.

И, ненадолго задержав, переместила ладонь ему на глаза, заставляя опустить веки. — Спи. До-олго спи. И выздоравливай. Спи.

И, наконец, обернулась к очумевшему Бернету.

— Сними с него повязки. — И уже Альгиде, как всегда в сильном волнении закрывшей пальцами рот. — А ты иди пока. На кухню или еще куда… Посиди и помолчи. Тут, судя по всему, зрелище не для слабонервных. А отвлекаться на твои обмороки мне некогда.

И пока Бернет осторожно разматывал влажную от лекарств и гнойной сукровицы марлю, сползающую вместе с клочьями мертвых тканей, Надежда внимательно изучала содержимое аптечки:

— Так. Анальгетик еще есть, хоть и маловато. Антибиотика шесть капсул. Тоже немного. Регенератор есть. Стимулятора три инъектора. Хорошо. — И сразу же, задрав левый рукав, вколола себе стимулятор. Бернет, тем временем, давясь непрошенной тошнотой, заканчивал снимать повязку со второй руки друга.

Надежда глянула во что превратились кисти Кадава, ужаснулась, пару секунд подумала. И решительно положила обе ладони выше локтя правой руки мирно спящего телохранителя. Медленно, очень медленно, не мигая, повела руки вниз, к кисти. После ее прикосновений зловещий багрянец уступал место нормальному цвету кожи, а ее руки постепенно коснулись изувеченной кисти. Одна со стороны ладони, другая сверху. Она замерла так надолго, еле заметно перемещаясь к пальцам и, наконец, отпустила, откидываясь назад.

— Ну, вот. Теперь хоть на что-то похоже.

Бернет глянул и не поверил своим глазам. Кисть была вполне нормальной. Только кожица неестественно тоненькая — морщинистой розовой пленочкой. И никаких следов страшного ожога: ни гноя, ни сукровицы, ни висящих клочьями, омертвелых тканей.

— Обработай регенератором. Там еще мазь есть, в синем тюбике, смягчающая. Толще намазывай, не жалей, чтоб кожа не потрескалась. И перевяжи.

Бернет отвлекся, выполняя приказ, и не успел ничего сделать, как она сделала себе вторую инъекцию стимулятора.

— Рэлла Надежда! — умоляюще воскликнул Бернет. — Зачем?! Нельзя же!

— Молчи! Я знаю что делаю! Иначе, я не справлюсь. Слишком сложно для меня. Был бы еще свежий ожог, куда бы ни шло, а так…

Подождала, закрыв глаза, немного, чтоб почувствовать начало действия препарата и принялась за вторую руку. Сейчас дело продвигалось еще медленнее. Бернет закончил перевязку и ждал свою Праки. Она сидела, зажмурившись до дрожащих слезинок в уголках глаз, напряженно оскалив зубы, основательно прикусившие нижнюю губу. И спустилась уже на пальцы, когда вдруг ткнулась вперед, лицом на грудь Кадаву.

— Рэлла Надежда! — Запоздало встрепенулся Бернет.

Он видел такое не впервые, но всегда ужасался. Еще бы! Глубокий обморок, абсолютно белое лицо и ярко-алая кровь из носа. Он сдернул полотенце со спинки кровати, прижал к лицу своей Праки, подхватил ее на руки, бегом вынес в другую комнату и еще с порога закричал Альгиде:

— Брысь с дивана! Полотенце мне и холодной воды!

Надежда зябко ежилась, вжимая голову в плечи. И, отхлебывая маленькими глотками горячий напиток ракты, совсем не аристократично, не опуская, держала бокал у самых губ сразу двумя руками. Да еще и оправдывалась:

— Праки Граси, это моя вина. В том, что случилось с вашим сыном. Это он из-за меня… Я сегодня попыталась помочь, правда, не до конца. Не смогла. Сил не хватило. Но вы не плачьте. Все будет хорошо. Теперь он будет спать. Чем дольше, тем лучше. Ваших врачей и близко не подпускайте! Делать перевязку приедет Бернет. И передайте Кадаву, как проснется: пусть вообще забудет, что у него руки есть, даже если нужно будет просто поправить одеяло или донести ложку до рта. Дней на пять, не меньше. Если, конечно, хочет, чтобы все зажило, как положено. И еще. Будут восстанавливаться все положенные нервные окончания. Будет больно. Пусть перетерпит без анальгетиков. Так нужно. Скажите, что это приказ. Мой приказ.

Надежда отдала пустой бокал Альгиде. Несколько секунд просидела, прикрыв глаза и прислушиваясь сама к себе. Медленно, с усилием, поднялась, опираясь о подлокотники старого кресла.

Мать Кадава стояла на коленях, глядя снизу вверх в лицо Рэллы Тальконы. По щекам потрясенной женщины самопроизвольно стекали слезы, а тело содрогалось от беззвучных рыданий.

— Нам пора. А то хватятся, мы же никому не сказали, куда летим. Даже Найсу.

И, не совсем уверенно ступая, пошла к выходу. Бернет и Альгида молча последовали за своей Праки.

Негромко хлопнула дверь, и все стихло.

Бернет вел люфтер на предельной скорости и высоте, чтоб сэкономить время. Все-таки Стекольный от столицы далековато, если мягко сказать.

Праки Найс остался очень недоволен тем, что Рэлла Надежда отпустила и второго основного телохранителя (новенький, взятый на место Кадава, еще не в счет). Она, как всегда, рассмеялась и ответила, что, при желании, может и одна уехать куда угодно, хоть ночью по городу гулять и ничего с ней не случится. Но, вняв увещеваниям начальника охраны, который всерьез опасался, что не доживет до возвращения Праки Алланта и умрет от инфаркта, до которого его обязательно доведет своей бесшабашностью Рэлла Тальконы, она обреченно согласилась никого не провоцировать. И Бернет и Найс взяли с Рэллы Надежды клятвенное обещание, что она временно ограничит свое передвижение хотя бы жилой зоной дворца, а, лучше, и желательнее, если бы она до возвращения Бернета постаралась не покидать апартаментов.

Мать Кадава, видимо заглаживая свое, отнюдь не приличное, поведение в прошлый раз, нервно суетилась перед Бернетом, не зная, что лучше сказать и как ему угодить. Бернет, стараясь держаться предельно вежливо, вручил ей большой пакет с продуктами, купленными по дороге, и деликатно выпроводил на кухню, чтоб остаться с другом с глазу на глаз.

Первое, что заметил Бернет, так это отсутствие страшного запаха разложения. Кадав, по сравнению с прошлым разом, выглядел поразительно хорошо. Он радостно улыбался товарищу, полусидя на постели и неподвижно держа перед собой на одеяле забинтованные руки.

— Привет, — бодро поздоровался Бернет, оседлывая табурет в изголовье. — Как дела у полного идиота?

— Хорошо… Но почему идиот, да еще полный? — Искренне удивился Кадав.

— А кто же еще, кроме натурального придурка станет объясняться своей Праки в любви? Ну, я понимаю: болевой шок, температура, бред… но не до такой же степени!

— Я объяснялся в любви???

— Ну, не я же! — И передразнил, скорчив гримасу — Ах, Рэлла Надежда, какой прекрасный сон! Ах, Рэлла Надежда, поцелуйте меня скорее! — И добавил, как ударил: Придурок! Да она бы, не то, что целоваться с тобой, да еще и лечить потом… Она бы могла повернуться, плюнуть и уйти. А мне приказала бы пристрелить тебя, сразу же и на месте! За оскорбление. И не только тебя, а всех здесь. И правильно бы сделала. Ты же знаешь законы! Да тебе за сто лет у Защитницы не отмолиться! Хорошо, хоть мать твоя ничего не слышала. У нее бы точно сердце не выдержало от такой твоей беспредельной наглости.

— Я… я целовался с Посланницей?… О, Небо!.. Я ничего не помню!

Вот теперь на Кадава было больно смотреть. Он почти плакал. И Бернет пожалел друга.

— Ладно тебе… давай перевяжу, а то мне Праки Найс велел не задерживаться. Сегодня к ночи должен прилететь Праки Аллант, а тут без него столько всего произошло! Боюсь, кое-кому не поздоровится.

Разматывая повязку и обрабатывая места бывшего ожога регенератором, Бернет рассказывал уже мягко, без агрессии. И периодически посматривал в лицо друга, который хоть и кривился от боли, но даже звука не позволил себе издать.

— Я бы ни за что не поверил, что такое можно сделать за один раз…! Это за пределом человеческих возможностей.

Но ты бы видел, какой у Рэллы Надежды сброс потом был! А вечером — отходняк жуткий. Все-таки двойная доза стимулятора — не шуточки! Она даже Альгиду выпроводила, сутки с постели не вставала и не ела ничего. И все из-за тебя! — Но потом все же попытался утешить донельзя расстроенного Кадава. — Короче, я прилечу послезавтра еще раз. Постараюсь ночью, наверное, чтоб Рэллу Надежду совсем без охраны не оставлять. И еще. Тебе велено переждать эти пять дней, как было приказано раньше, и начинать разрабатывать пальцы. Больно не больно — шевелись! На все про все у тебя месяц. Через месяц прилетаешь во дворец: или выходишь на работу или пишешь заявление на увольнение, по твоему усмотрению. Так Праки Найс сказал. Но месяц тебя будут ждать.

Кстати, вот твой браслет. Приказано отдать — И выложил браслет на табурет, с которого только что поднялся. — Не молчи, общайся. Прикидывай примерно, когда я могу быть свободен или я сам свяжусь с тобой. — И, уже с порога, Бернет посоветовал: матери смотри, не проговорись, любовник несчастный!

Уже взошла вторая луна, а значит, близилась полночь. Бернет сменил Кадава и тот отправился спать, впервые на свою кровать после возвращения из отпуска. День прошел на удивление спокойно, Рэлла Надежда никуда не выходила, а весь вечер и вовсе провела с мужем. Даже Альгиду, и ту выставили в общую компанию всех четырех телохранителей, которые бездельничали, играли на скорость в хватайку, очень стараясь не шуметь при этом. И Кадав радовался возвращению.

Остаться вдвоем после усиленной, до седьмого пота, тренировки — больше ничего не хотелось. Аллант приказал принести фруктов и всем исчезнуть. Супруги наслаждались покоем и одиночеством.

Аллант, вся одежда которого состояла только из махровой простыни, обернутой вокруг бедер, полусидел в подушках на кровати и просматривал стопку свежей прессы. Надежда, также полулежа, сушила волосы после душа и, вытягивая шею, периодически заглядывала в журнал к Алланту, изредка комментируя увиденное.

Изящно плетеная корзинка с фруктами стояла между ними. Периодически кто-нибудь, почти машинально, наощупь, запускал туда руку, чтобы выудить и сгрызть или с аппетитом всосать очередной плод.

— Надь, а, между прочим, ты что, опять решила вернуть старого телохранителя? Что-то я его давненько не видел, а сегодня смотрю, опять появился и счастливый такой!

— Соскучился по обществу пока дома сидел, лечился.

— Ах да! Между прочим, если по справедливости, человеку за твое спасение премия положена. А ведь я и забыл уже про него, пока он в своем захолустье пропадал. Как уж оно там называется?

— Стекольный. Там водопад красивый очень.

— Водопад может быть и красивый, а вот жилье у твоего телохранителя, насколько я наслышан, никакой критики не выдерживает. Тебе самой не стыдно? Такой материал для прессы: телохранитель Посланницы живет в трущобах! Нужно ему подобрать что-нибудь приличное в качестве премии. Вот только вставать к монитору не хочется.

— Ну, и не вставай. — Надежда, оглядываясь через левое плечо, телепортировала монитор на колени Алланта, слегка задев его по голове.

— А полегче?!

— Сам просил! — ехидненько отозвалась Надежда, пристраиваясь поудобнее, чтобы видеть экран — А кто недоволен — в следующий раз будет самостоятельно все доставать!

Они долго, увлеченно и сосредоточенно, выбирали из продажных домов Стекольного что-нибудь более или менее подходящее и, наконец, придя к обоюдному согласию, остановились на небольшом, белом двухэтажном особнячке с садом в спальном элитном районе городка.

Аллант спустил монитор на пол, вызвал по браслету Найса, назвал ему номер лота и приказал к утру купить и оформить документы на имя…

— Кадав Граси. — подсказала Надежда и добавила — Аллант, не забудь, кстати, приложить чек на обустройство, переезд и вообще… Я что-то сомневаюсь, чтоб у парня после месяца домашней отсидки хоть кредос за душой остался. А содержание такого дома потребует значительных расходов. Так что не скупись — не обеднеешь!

— Ага! Еще скажи, что ему завтра же потребуется и выходной для переезда…

— Естественно! Ладно-ка, не будь жмотом, Ваша Мудрость!

— Ах, я после всего еще и жмот! Ну, все! — Аллант неожиданно рванулся, чтоб прижать спорщицу к постели. Надежда резко крутнулась в попытке ускользнуть. Тут же раздался предупреждающий вскрик и одновременно с ним легкий хруст раздавленной корзиночки. Аллант отпустил жену, но было уже поздно.

С притворно-жалобным хныканьем она сидела на кровати и выбирала из волос давленые фрукты.

Аллант осмотрел ее спину, обреченно констатировал:

— Бесполезно. Только отмывать! — и сгреб жену в охапку, чтобы утащить под душ. — Зато ты будешь очень-очень чи-истая, — пыхтя, уговаривал он, продолжающую будто бы безутешно стенать и хныкать, Надежду. Опустив супругу под душ, с браслета скомандовал: Альгида! Убери там все быстренько.

Кадав со вчерашнего вечера пребывал в странном расположении духа. Он едва сумел дождаться рассвета, чтобы, схватив разрешенный к пользованию люфтер, рвануть домой, и всю дорогу придумывал слова, которыми можно будет обрадовать мать и не напугать ее при этом до полусмерти. Уже посадив послушную машину, он решил, что все-таки лучше будет подождать еще немного, все формальности доделать по-тихому самому и устроить домашним настоящий сюрприз.

Кадав торопливо шагал по знакомой с детства улице и на него оглядывались спешащие на завод рабочие. Не так часто на улицах поселка можно увидеть в такую рань элегантно одетого столичного жителя, да еще в форме императорской гвардии. Кое-где уже играли ребятишки. Детки на Стекольном — такие же ранние пташки, как и их родители.

Около родного подъезда, как всегда разливалась почти никогда не просыхающая лужа. Кадав осторожно пробирался вдоль стены, аккуратно переступая с камешка на камешек кем-то старательно выложенные по воде, чтоб не промочить ног, когда с крыши многоэтажки раздался заливистый озорной свист, а вслед задорный насмешливый крик:

— Праки! Смотрите, здесь Праки заплутался! Эй! Ты! Держи привет со Стекольного!

Кадав, скорее интуитивно, чем въявь, вспомнил свои же детские шуточки, нисколько не изменившиеся за прошедшие годы. Сверху, чуть ему не на голову, плюхнулся в лужу увесистый пластиковый мешок с водой. А ему даже отшатнуться некуда — глухая стена.

Мощная, грязная, вонючая волна окатила его с головой.

Вообще-то Кадав был вполне уверен, что учеба, а в особенности работа, научили его спокойствию, терпению и выдержке. Но в довольно пространной тираде, которой он немедленно разразился, едва ли была хоть пара приличных слов.

Продолжая отплевываться и желать мальчишкам всего наилучшего, он запоздало метнулся в свой подъезд. Маленькие шкодники сейчас, наверное, со всех ног улепетывали к кому-нибудь в квартиру. Пока до крыши доберешься, там уже никого, естественно, не будет. И до чего же поселковые мальчишки не любят прилично одетых людей! Наверное, не меньше, чем жители богатых кварталов презирают оборванцев с рабочих окраин.

Дома Кадав торопливо перетряс весь свой небогатый гардероб. Все что покупалось до Джанерской Школы, было теперь ему безнадежно узко в плечах, а потом он предпочитал не тратить деньги на ненужную одежду, все равно в форме ходить. Скептически оглядев себя в мутном, треснувшем наискось зеркале, Кадав огорченно вздохнул. В старом спортивном костюме с короткими рукавами он больше всего походил на уличного хулигана. Даже потрепанная выцветшая ветровка, накинутая на плечи для тепла, не прибавила ему респектабельности.

И вот в таком, не внушающем расположения виде, Кадав отправился в город, переоформлять регистрацию для матери и сестры по новому адресу, пока, так ничего и, не сказав домашним. Он только попросил сестренку, на счастье не успевшую уйти в школу, остаться сегодня дома, найти ему коробку со всеми документами и привести в порядок его форму, чтоб вечером можно было надеть.

В полутемном коридоре Управления Регистрации вдоль стены жались уже около десятка посетителей. Кадав записал на мониторе фамилию и адрес матери, подождал, пока экран дважды мигнет синим, подтверждая принятую информацию и присел у стены на корточки. Пока еще его вызовут…

Время шло, очередь двигалась медленно и как-то неправильно. Уже прошли трое записавшиеся после него, Кадав это точно помнил, а его и не думали приглашать. Он уже и подремать успел — бесполезно. Если так будет продолжаться, то он точно сегодня ничего не успеет. В двери вожделенного кабинета, нисколько не задержавшись в коридоре, громко шурша блестящим подолом темно-бордовой юбки, величаво вплыла тучная дама с непропорционально маленькой, но приятной головкой. Она почему-то несла на сгибе левой руки темно-желтую плетеную корзиночку, накрытую белоснежной салфеткой. Минут пять спустя, в коридор вышла секретарша и холодно объявила:

— Прием жителей Стекольного на сегодня окончен.

Возражения не принимались. Возмущенно заворчавшие люди начали покорно расходиться.

Кадав еще некоторое время стоял, соображая, что до обеденного перерыва пока далеко. И что, похоже, местные чиновники просто самым пренебрежительным образом относятся к посетителям, в регистрационных данных которых написано — поселок Стекольный: стерпят, перебьются. И возразить никто не посмеет!

Но при таком раскладе событий он, уж точно, не уложится за один день, как планировалось, и матери придется прийти в этот бездушный коридор самой. С ее-то здоровьем!

И с такими мыслями, сам себя взвинчивая, Кадав решительно распахнул дверь кабинета, попасть в который он пытался уже несколько часов.

Рабочей атмосферой тут и не пахло. Зато, очень аппетитно и соблазнительно благоухала еще теплая домашняя выпечка, и та самая дама с монументальной фигурой, разложив пеструю скатерку прямо на рабочем столе мужа, старательно нарезала на куски свой кулинарный шедевр. Секретарша доставала из шкафа слева от двери изящные чашечки дорогого сервиза. А сам владелец кабинета, лет под пятьдесят, с высокими залысинами на круглом черепе, вольготно раскинулся в кресле, выдвинутом из за стола почти на середину кабинета, наверное, потому, что супруга вместе с его креслом за столом по габаритам просто не убиралась.

Он довольно жмурился в предвкушении приятного времяпровождения, по сравнению с которым работа казалась просто каким-то проклятием. Увидев на пороге Кадава, все сначала онемели от такой неслыханной наглости, а потом чиновник буквально взорвался:

— Это еще что! Я же понятно сказал — приема больше не будет! Немедленно покиньте кабинет!

— Да, конечно, — тактично согласился с ним Кадав — как только вы оформите регистрацию моей матери, так я сразу же вас и покину.

Еще бы пару лет назад у него от такого тона обращения к начальнику душа бы от страха оторвалась, а сегодня он был абсолютно спокоен.

— Я вызываю охрану! Владелец кабинета хлопнул ладонью по тревожной кнопке.

— Пожалуйста. Я не уйду без регистрации.

Но когда в кабинет ворвались сразу трое вооруженных полицейских из группы захвата, Кадав в долю секунды понял, что переиграл и сейчас ему придется плохо. Взгляд метнулся по ставшему очень тесным кабинету. У всех троих в руках парализаторы и, если ничего срочно не предпринять, то он даже не сможет сообщить своей Рэлле, что влип в очередную историю.

Еще Кадав успел уловить, что парализаторы у них, на его счастье, широкополосного, а не точечного действия, предназначенные для открытого пространства. В закрытом помещении небольшого объема сложно будет применять такое оружие, не зацепив собственное начальство. Примерно так же, видимо, оценивали ситуацию и охранники, замешкавшись на несколько секунд.

И этого времени Кадаву вполне хватило, чтоб с места, рыбкой, махнуть через стол к окну, за спину пышнотелой даме, испуганно всплеснувшей руками с зажатым в правой столовым ножом. Еще через секунду нож перекочевал в ладонь Кадава и оказался угрожающе прижатым к шее заложницы, под второй подбородок ближе к уху. Она коротко взвизгнула и замерла. А Кадав, надежно укрываясь за ее широкой спиной, сделал два шага назад, отступая в левый угол, к шкафу.

Вот теперь, на некоторое время, Кадав чувствовал себя в безопасности.

Столовым ножом из тонкого металла убить можно было только теоретически, даже кожу не прорежешь — пришлось бы долго и настойчиво пилить. Но чиновник этого, видимо, не знал и панически боялся за жизнь драгоценной супруги.

А она, к немалому удивлению новоявленного террориста, крепко стиснувшего ее левой рукой под необъятной грудью, начала шумно и отчетливо принюхиваться. Ее заворожил ненавязчивый запах дорогого дезодоранта почему-то исходивший от оборванца-террориста и то, как он властно, уверенно и нисколько не больно прижимал ее к себе, такой молодой, сильный, дерзкий… Это пьянило и возбуждало так, как никогда с мужем. И она, несмотря на прижатое к шее лезвие, попыталась хоть чуточкучуть повернуть голову, чтоб попытаться увидеть захватчика.

— Спокойно! Не шевелитесь!

— Дорогой! — не выдержала заложница, громко взывая к окаменевшему супругу. — Я же не могу так вечно стоять! Да оформи ты ему эту несчастную регистрацию! Или я за себя не ручаюсь! Уж я тебе дома припомню! Из-за какой то мелочи ты рискуешь моей жизнью!

После некоторого времени колебаний и шушукающихся переговоров, один из группы захвата исчез за дверью и вскоре вернулся с секретаршей, которая, боязливо и любопытно озираясь, заняла место у компьютера.

Это была самая странная регистрация из тех, которые ей приходилось проводить: знатная заложница и еще этот террорист!

Пока перечитывались и подтверждались личные данные какой-то тетки и девчонки из самых трущоб Стекольного, (да и где еще могут жить заводские конвейерные рабочие), все было привычно и понятно, но когда террорист назвал новый адрес, даже ко всему привычный шеф, не удержался от возгласа:

— Ничего себе! Элитный квартал города. Умеют же люди устраиваться!

— Умеют, умеют… — ворча, отозвался Кадав — оформляйте, давайте.

— Кто владелец дома?

— Я владелец. Кадав Граси.

— Ты? Вы?.. А-а место регистрации?

— Талькдара. Я — охранник.

— Что-то я не слышал, чтоб в охране можно было заработать на покупку дома в этом квартале!

— А может мне премию дали?!

— Все равно — нереально.

— А это смотря кого охранять.

— Назовите имя вашего Праки?

— Я — телохранитель Рэллы Тальконы.

На лице чиновника отразилась сразу целая гамма чувств, и он еще некоторое время молча выравнивал сбившееся дыхание, прежде чем, кашлянув, вкрадчиво спросить:

— Праки Граси, ну почему же Вывы сразу ничего не сказали? Мы бы Вас и без очереди, и безо всяких недоразумений…

— Хотел, как положено.

А чиновник вдруг попросил и причем весьма жалобно:

— Праки Граси, может быть, вы отпустите мою супругу?

— Уберите охранников.

Владелец кабинета быстро замахал руками нагруппу захвата. Охрана оперативно ретировалась.

— Может быть, Вы присядете, Праки Граси, пока секретарша закончит?

От этого неприкрытого подобострастия Кадава начинало мутить. Видимо, на Стекольном все еще помнили случай с кодом 02 в рабочем квартале.

Когда Кадав, наконец, вернулся домой, сестренка гладила его форму, а мать хлопотала на кухне.

Избалованный дворцовыми деликатесами, Кадав не переставал удивляться, как мать, практически из ничего, может приготовить обед. Незамысловатый, без изысков, поданный в старой тарелке с выщебленным краем, но неизменно потрясающе вкусный.

— Ну, ничего, теперь всему этому образу жизни пришел конец. Пусть его семья хоть сейчас вздохнет свободно и почувствует прелестьвкус хорошей жизни. Мать заслужила это. И сестренка, она еще успеет вырасти, не нуждаясь. Теперь у них все будет, как у настоящих Праки. — Кадав думал так, сидя за столом, но так и не проговорился. И только после обеда, переодевшись вс свою, ставшую такой привычной форму, объявил семье:

— Собирайтесь, я вызвал такси, поедем, я кое-что вам покажу.

Сестренка обрадовалась, а мать среагировала по-своему:

— Такси? Но ведь это же так дорого! Может быть, мы пешком…

— Ну, уж нет! — Твердо возразил Кадав, — пора тебе привыкать к хорошему.

Автоматика подаренного ему дома еще не была настроена на новых хозяев, и Кадаву пришлось вручную вводить код идентификации на ажурной кованой калитке. Плитка пешеходной дорожки сияла чистотой. Ни одна лишняя травинка с газонов не заползала на нее. В низком декоративном кустарнике перекликались невидимые птицы. Их, наверное, много здесь, ведь сад окружает дом со всех сторон. Будет где отдохнуть матери и порезвиться сестренке.

У парадного входа новых владельцев уже их встречали. Вероятно по сработавшей сигнализации. Семейная пара лет за сорок, невысокие, худощавые, удивительно похожие друг на друга, настолько, что, не зная, их можно было принять за брата и сестру, если бы не стоящая рядом с ними их девочка, ровесница сестры Кадава, но более широкая, даже грубоватая в кости.

Все остальные слуги были уже уволены, и только эта пара, поддерживающая пустой дом в идеальном порядке, со страхом ждала решения новых хозяев. Либо: либо их тоже уволят, и будут набирать другой персонал, и тогда придется освобождать занимаемый ими уже в течение восемнадцати лет и ставший почти родным служебный пристройчик, либо оставят на старом рабочем месте. Что-то решат новые Праки. А Праки после ознакомительной экскурсии по дому, предельно вежливо проведенной служанкой, уединились в кабинете. Глаза у сестренки Кадава искрились восторгом, а мать пребывала в полном смятении, когда Кадав объявил им, что именно здесь они теперь будут жить.

— Кадав, сыночек, зачем вся эта роскошь?

— Мама, я — телохранитель Рэллы Тальконы. И она уже дважды приезжала к нам. Тебе как, не было стыдно принимать ее в нашей старой квартире? Мне — так хоть провались от позора. А ведь не исключено, что Рэлла Надежда захочет еще посетить Стекольный. В этом доме она хотя бы отдохнуть по-человечески сможет. Вот так. Придется вам привыкать к новому жилью, а сестренке к новой школе.

— Кадав, сыночек, но здесь такой дорогой район! И детки в школе учатся не из простых семей. Они не будут обижать нашу девочку?

И сестренка немедленно вмешалась:

— Да, Кадав, что мне отвечать, когда меня спросят, кем работают мои родители?

— Во-первых, такая формулировка вопроса исключается сразу. Скорее тебя могут спросить: какой бизнес у твоих родителей и насколько они богаты.

— И насколько они богаты?

— Теперь они богаты настолько, что могут позволить себе проживание в этом районе и не только. Мама, у меня теперь на самом деле достаточно денег, чтобы ты больше не работала и ни в чем не нуждалась, чтобы сестра получила нормальное образование. А в школе, мой хрунтенок, тебе будет достаточно с многозначительной небрежностью в голосе сказать:

— Мой брат — личный телохранитель Рэллы Тальконы.

И все будет в порядке, если кое-кто не будет распускать язык о подробностях жизни в рабочем квартале и о том, что кто-то некоторое время работал на конвейере. А еще следить за своими манерами. Что разрешено заводской девчонке, не положено Праки. А ты у нас теперь Праки, хочешь ты этого или нет. И поэтому и вести себя, и одеваться должна соответственно. Сможешь вести себя, как Праки?

— Смогу, наверное. Ведь ты еще весной предупреждал, чтоб я усиленно училась хорошим манерам. Я старалась.

— Тогда молодец! Кстати, об одежде. Если кто-то наверху, в своей комнате, заглянет в шкаф, то обнаружит там новую одежду. Я покупал тебе все в Талькдаре, по новым приличным каталогам, так что выглядеть в школе ты будешь не хуже, а моднее других.

Девочка с радостным визгом повисла на шее у брата и спросила, заглядывая в лицо:

— А можно будет показать девочкам в школе заколку для волос, которую мне подарила Рэлла Тальконы.

— Покажи, если так хочется, только не слишком сильно задавайся.

— А можно, можно я посмотрю, что ты там мне купил?

— Подожди. У нас остался еще один вопрос, который мы должны сейчас решить. Он, вообще-то, больше касается мамы, но и тебя тоже в какой-то мере. Мама, нас встречали у крыльца люди. Эта семья работала здесь в течение длительного срока. Мужчина поддерживал техническое благополучие дома и еще на нем был уход за садом. Его жена убиралась в доме и помогала повару на кухне.

— Сынок, ты совсем с ума сошел? Ты хочешь еще и слуг завести? Чтобы по дому ходили посторонние люди и совали нос во все мои дела? Да ведь им еще и платить нужно. И, наверняка, немало. Только через мой труп!

— Мама, зачем сразу о трупах? Ну, хорошо, если ты хочешь, я сейчас их уволю. Только учти, дом большой, тебе тяжело будет одной поддерживать в нем порядок. Тебя саму увольняли, ты знаешь, что это такое. Теперь тебе самой захотелось попробовать? Не думал, что ты настолько жестока! Ты ведь собираешься не только лишить людей работы, но и выбросить их на улицу в прямом смысле этого слова, ведь другого жилья, кроме служебного у них нет. И еще, их девочка вполне бы могла стать компаньонкой для моей сестры, у нее в этом районе совсем нет подруг.

— Нет, конечно! Я никого не хочу выгонять на улицу.

— Вот и ладненько! Я сейчас пойду и объявлю им, что они могут продолжать работать. А ты потом сама договоришься о распределении обязанностей. Потому что с этого дня здесь будут жить по правилам, установленным тобой, то есть, Вами, Праки Граси. И еще, здесь в гараже есть старенькая машина. После прикажешь, чтобы тебя свозили на старую квартиру. Заберешь там, что тебе покажется нужным. Только не тащи, пожалуйста, сюда всякий хлам! И последнее:, я поехал, мама, у меня время вышло. Мне пора.

Но ему долго еще пришлось простоять, переминаясь с ноги на ногу, дожидаясь, пока мать выплачется у него на груди. Хорошо хоть, что слезы эти были радостными.

— Я свяжусь с вами по инфокому, скорее всего ночью, когда у меня время свободное будет. Между прочим, здесь инфоком с экраном, так что ты теперьтеперрь всегда своими глазами сможешь убедиться, что я, действительно, жив и здоров.

Аллант только что улетел по делам куда-то на Западный материк, по крайней мере, в запросе на люфтер указывал именно этот маршрут.

Надежда еще некоторое время провела у себя, прежде чем решила дойти до библиотеки. Через апартаменты Алланта идти было удобнее, и она воспользовалась именно этим маршрутом. Уже на выходе ее насторожили подозрительные звуки, доносящиеся из комнаты его телохранителей. Она распахнула дверь. Посреди комнаты, перед раскрытой сумкой, спиной к ней, на корточках сидел Бакет и громко шмыгал носом так, что даже плечи вздрагивали.

— Бакет, в чем дело?

Он испуганно обернулся и немедленно вскочил, глядя на неожиданно появившуюся Рэллу практически одним правым глазом. Левый почти полностью заплыл под намечающимся шикарным синяком. И губы подозрительно распухли.

Он еще не успел ответить, когда Надежда коротко вздохнула и констатировала:

— Так. Понятно.

— Выгнали меня, Рэлла Надежда.

— За что хоть?

— Я люфтер разбил. Там с двигателем что-то, я сам не пойму с чего бы. Мы только-только из Талькдары успели вылететь. — И поторопился успокоить. — Рэлла Надежда, с Праки Аллантом все в порядке. Вообще никто не пострадал. Я посадил его. Хоть на брюхо, но посадил. Праки Аллант пересел в люфтер сопровождения. Они дальше полетели, а меня отправили вещи собирать.

— Успокойся и сядь. Голова не кружится? Не тошнит?

— Не знаю, — со всхлипом отозвался Бакет, но остался стоять.

— Сядь, кому сказала! Вымахал, детинушка! Нужно убрать твой «макияж», пока свеженький. Телохранителям неприлично расхаживать в таком виде.

Бакет повиновался, сел. Ему еще никогда не приходилось испытывать на себе целительскую силу своей Рэллы, и он, стараясь не трястись от волнения и не шмыгать носом, замер, прислушиваясь к собственным ощущениям. И вскоре с удивлением понял, что может смотреть и вторым глазом. Тонкие горячие пальцы скользнули ниже, к разбитым губам, и почти сразу же последовал вопрос:

— Зуб вышиб, что ли?

— Два, — всхлипнул Бакет.

— Ну, извини, это не ко мне, к медикам. Новые выращивать не умею.

Через несколько минут Надежда удовлетворенно убрала руки.

— Ну вот. Совсем другое дело. — И посоветовала: — Ладно, не переживай. Сколько лет уже работаешь, прекрасно знаешь, какой он в ярости, не первый раз тебе, наверное, попадает. Перебесится и успокоится. Что ты сразу в панику, да еще и плакать, как ребенок. Понимаю, обидно. Только никуда он тебя не выгонит.

— Уже выгнал, — всхлипнул Бакет. — Нет-нет, Рэлла Надежда, это всерьез. Когда у Праки Алланта делаются такие глаза — это надолго и всерьез. И я не завидую тем, кто сегодня с ним будет общаться. Я ж его знаю.

— И я знаю. Пусть немного поменьше, чем ты, но знаю. И повторяю: подожди дергаться. Сходи, умойся и полежи. На глаза ему не показывайся, пока я не разрешу, понял?

— Они уже должны вернуться, Рэлла Надежда.

— Тогда мне нужно идти встречать грозного супруга, чтоб кто еще ему под горячую руку не попался.

Похоже, она опоздала. Аллант со вторым телохранителем бурей несся по коридору ей навстречу, чуть позади него, не успевая, лицо красными пятнами, Найс.

Как на грех, по дороге попалась служанка, поливающая цветы. Злым пинком Аллант опрокинул ее ящичек с леечкой и инструментами. Все с грохотом и звоном покатилось по полу.

Девушка испуганно вскрикнула и отскочила к стене.

— Раскидала тут все на дороге, раззява! Пройти негде! Да ты…

— Аллант! — Еще не совсем успев приблизиться, громко и решительно окликнула его Надежда.

И разъяренный Император мгновенно переключился на нее.

— Что, прикатила уже! Доложили! Нажаловались!

— Аллант, нужно поговорить.

— Не сейчас. Мне некогда выслушивать всякие бабьи упреки. Не лезь не в свои дела! Я знаю, что делаю.

— Ничего ты не знаешь! Да и не соображаешь сейчас, что творишь.

— Я — Император, в конце концов!

— Да ну! — откровенно удивилась она, — А ведешь себя, как бешеный придурок!

— Пропусти сейчас же! Мне нужно идти.

— Никуда ты не пойдешь, пока не успокоишься. — Надежда встала посреди коридора и развела руки в стороны.

Аллант резко обернулся, выхватил из кобуры у растерянного телохранителя излучатель и направил Надежде в лицо.

— Отойди, стрелять буду!

— А давай!

Ее руки в секунду метнулись вперед, выставляя защитное поле.

Аллант, грязно ругнувшись, нажал кнопку излучателя.

И невольно зажмурился от яркости зеленой вспышки сработавшего поля.

Оба прекрасно знали, что защитное поле способно удержать разряд, но насколько именно — неизвестно. И поэтому Аллант первый, хоть что-то сообразив, с проклятиями яростно метнул излучатель в стену.

Надежда немедленно опустила руки, поражаясь дикому бешенству в глазах мужа, который решительно устремился к ней, явно намереваясь просто отшвырнуть в сторону досадную помеху. И стало понятно, что обычные убеждения на него уже не подействуют. Не драться же с ним, в конце концов, на глазах у телохранителей и Найса!

— Ах ты, грязная стерва! Да я…

Оскорбления начали напрямую переходить на личности.

— Именем Защитницы! — два слова, четко произнесенные почти полушепотом, оказались подобны мощной оплеухе.

Аллант замер, опешив, уже в каких-то двух метрах от цели, на несколько секунд зажмурился, перестав дышать, и обреченно выдохнул, опуская голову:

— Да, Посланница?

— Недостойный Сын Неба! Я требую повиновения.

— Да, Посланница. — Теперь у него был вид провинившегося, испуганного ребенка, ждущего сурового наказания.

— Сейчас ты удалишься в ближайшую комнату, досчитаешь до тысячи. — И, добивая, добавила: Вслух! Потом десять минут подумаешь над своим поведением и придешь ко мне в библиотеку. Нужно поговорить. — И резко подвела итог: Исполнять!

— Да, Посланница. — Аллант, как побитый, поплелся вдоль по коридору.

Надежда быстрым повелевающим жестом остановила телохранителя, который попытался, было, проследовать за своим Праки. И только тут обратила внимание на Найса, который бессильно привалился к стене и, держась за сердце, синими губами тщетно пытался хватать воздух.

Надежда бросилась к нему:

— О Небо! Праки Найс! — И требовательный выкрик: Врача немедленно!

А сама усадила Найса на пол и, расстегнув ему воротник, начала оказывать первую помощь, профессионально подталкивая уставшее сердце, не перенесшее ужаса этой сцены.

Надежда потом долго обреченно думала про себя, сколько же времени ей потребуется, чтоб помириться с Аллантом, чтоб он вновь сумел ощутить рядом с собой любящую жену, а не властную Посланницу. Хорошо, хоть посторонних, кроме одной служанки, не было.

Надежда опять проснулась с рассветом. Не спалось и все тут. Она осторожно отдвинулась от Алланта и, приподнявшись на локте, стала смотреть ему в лицо. Он спал беспокойно, морщился, гримасничал, изредка дергая головой. Даже во сне уставший, взваливший на себя не предназначенную для него ношу. Надежда вздохнула, перекатилась ближе к краю.

Что-то шло не так в последнее время, откровенно что-то не так, и она не могла понять, что именно угнетало и, подспудно, беспокоило, не давая спокойно спать. Надежда тихонько поднялась, умылась, разодрала перед зеркалом спутанные во время сна волосы и, оставив их распущенными, босиком прошла в гардеробную. Выбрала простое светлое платье безо всяких выкрутасов и, осторожно ступая, направилась к дверям спальни.

Аллант все равно проснулся, приподнял голову:

— Случилось что?

Она, успокаивая, улыбнулась, прижимая палец к губам, и трижды махнула ему кистью, призывая снова прилечь. Дождалась, пока он рухнет на подушки, и быстро выскользнула за дверь.

Бернет с готовностью поднялся ей навстречу, ожидая приказа.

— Вы оба со мной, Альдена пусть спит.

— Рэлла Надежда, что для вас приготовить: люфтер, машину?

— Машину. — И шагнула в коридор, не оглядываясь.

Она слышала, как Бернет очень строго скомандовал по браслету:

— Машину для Рэллы Тальконы! — почти тем же тоном: Кадав, подъем, догоняй по коридору! — И уже значительно тише и приветливее: Бакет, прими на себя нашу сторону. Рэлла Надежда уезжает.

Помятая щека дежурного водителя и его опухшие, заспанные глаза недвусмысленно говорили, что неожиданный приказ выдернул его из постели. Надежда чуть усмехнулась, глядя на него, и приказала остаться, чему тот несказанно обрадовался.

Бернет привычно уселся на водительское место и, обернувшись, спросил:

— Рэлла Надежда, куда едем?

— В Храм.

В такую рань в Храме Неба, естественно, было пусто.

— Бернет, Кадав, останьтесь, здесь, — едва переступив порог, тихо попросила Надежда. — Я хочу побыть здесь одна.

Священнослужитель, заправлявший светильнички, изумился, когда увидел перед собой Посланницу, в такое-то время, без единого украшения, с распущенными волосами.

— Я могу взять светильничек? Мне нужно помолиться.

— Да, да, конечно! (и Посланница еще разрешения у него спрашивала!)

Прошла через весь пустой и от этого очень гулкий храм, постояла и медленно, не совсем уверенно, опустилась на колени у ног изваяния, зажженный светильничек перед собой, лбом и ладонями в пол.

— Защитница, я пришла к тебе. Мне некуда больше идти и не у кого спросить совета. Что-то происходит не то, неправильное. Я чувствую, но не понимаю. Объясни, пожалуйста, объясни! Мне плохо, мне тревожно. У меня просят советов, а я сама в них нуждаюсь. Защитница, пожалуйста! Что я должна делать? Научи.

И попыталась настроить себя на релаксацию и максимальное отключение от ощущений внешнего мира.

Темно, тихо. Время замерло. И вдруг чернота перед закрытыми глазами взрывается множеством звезд. Привычная картина за бортом летящего в нормальном режиме космического корабля.

И неожиданный вызов: 2, 4, 2! Вызываю Патруль Контроля! Патруль Контроля!

Стремительный спуск через атмосферу обжитой планеты. Похоже, что это Талькона. Только место незнакомое. Горы. Очень узкий и прямой каньон. Горы обрываются, а каньон продолжает разрезать зеленую долину, и по дну его, бушуя, несется речной поток. Ясный день. Ярко освещенный, почти вертикальный правый склон каньона и такой же неприступный, погруженный в густую тень, левый. И люди. Много людей на обоих берегах. И она сама, одна, почему-то в белом платье, с шестом на маленьком плоту, летящая вниз по течению в этом яростном потоке. Как странно одновременно смотреть на себя со стороны и стоять на плоту!

Плот, того гляди, разнесет о камни. Управлять почти невозможно, сил не хватает. А взгляд устремлен почему-то вверх, в небо. И, наконец, уже в долине, цель: свисающие вниз со склонов, распушенные кисточкой концы оборванного ржавого металлического троса. Похоже, он служил когда-то давно основой для переправы. И ее нужно срочно восстановить. Айдер держит надежно. А для чего тогда плот был нужен? И она, голыми руками, в кровь раздирая ладони, скручивает упрямый трос в петли, сначала на одном склоне, потом на другом. И висит посредине, стягивая, не желающие соединяться концы. Нестерпимо больно, очень обидно и ничего не получается. Троса не хватает. Совсем немного, но не хватает. И помочь некому. Она одна. И тогда она, держась одной рукой за трос, и, обильно пачкая платье кровью с пораненых рук, рвет ворот у платья, снимает с шеи цепочку. Тоненькую, серебряную ниточку. И этой своей цепочкой скрепляет концы толстого троса. И почему-то абсолютно уверена, что эта ниточка выдержит, что переправа будет восстановлена.

И неожиданно видит перед глазами гранитный пол храма. Резко, со всхлипом, вскидывает голову. Изумленно смотрит на абсолютно здоровые ладони. И еще некоторое время неподвижно стоит на коленях.

— Защитница, спасибо. Ты показала, но я, глупая, не смогла понять тебя. Что я должна сделать? Причем здесь Патруль Контроля? Ответь, Защитница!

Она, еще более задумчивая, вернулась во дворец. Пролетали недели, но не было ни покоя, ни объяснения странному видению.