Надежда Тальконы [СИ]

16

Геранд, очень солидно выглядящий в новой, салатовой с белыми полосками по вороту и манжетам, кофточке, которую, из тонкой ласковой пряжи, старательно связала Мелита, самостоятельно сидел в кроватке. Малыш сосредоточенно пытался выковырять крупный нарисованный глаз пластиковой рыбе, ярко-красной с желтыми плавниками. Восьмимесячный наследник престола уже вволю напрыгался на коленях у матери и кормилицы, утомив обеих, и теперь позволял взрослым с умилением любоваться на себя.

Надежда, нехотя, поднялась и покинула детскую. В маленькой прихожей худощавый высокий парень, личный телохранитель Геранта, нервно вскочил при ее появлении. Он, недавно подобранный для охраны малыша лично Аллантом, еще не совсем освоился в новой должности и до сих пор дергался при виде Надежды и с благоговейным придыханием величал ее Посланницей. Она благодушно терпела, может быть, потому что парень вроде бы свободно нашел общий язык с робкой Мелитой. Это особенно раздражало Бакета, телохранителя Алланта, у которого были вполне серьезные планы в отношении кормилицы наследника.

Аллант, не чающий души в первенце, бывал здесь очень часто, едва ли не чаще Надежды, и у Бакета было время на взаимно радостное общение с Мелитой. Надежда мимоходом махнула кистью дерганому телохранителю, чтоб тот садился, и тихо прикрыла за собой дверь. Нужно будет сказать, хотя бы тому же Бакету, чтоб он вправил мозги новичку по поводу излишней бестолковой нервозности. Найса, пожалуй, вмешивать не стоит из-за его строгости. Парень и так не в своей тарелке.

Она сегодня пришла сюда одна, потребовав, чтоб никто ей не мешал, но вполне догадываясь что, хотя бы по камерам слежения, телохранители бдительно наблюдают за ее продвижением. Поэтому, хитровато улыбнувшись глазку камеры, она, шутя, погрозила пальцем и, не торопясь, пошла через галерею, где, через отдельные распахнутые окна, сквозь зеленоватое мерцание защитного поля, врывались, неповторимые в других мирах, ароматы цветущего сада. Поверх теряющих четкие очертания макушек деревьев пламенел закат: огромный, в полнеба, и оранжево — алый. Надежда остановилась и долго, с радостным удивлением смотрела на него, уже успев соскучиться по этому буйству красок. Она еще не вполне верила, что два с половиной бурных весенних месяца, когда погода издевалась над жителями Талькдары, словно по расписанию, остались позади.

А ведь можно было на неделю вперед предсказать, что с утра и до вечера будет ясно и душно от переизбытка влаги в почве и воздухе, а к закату обязательно соберутся тучи и всю ночь напролет, почти до рассвета, будет лить дождь, и хорошо, если без грозы. А утром вновь ясно.

И вот теперь наступило настоящее календарное лето. Альгида посулила пару недель жары. Она уверяла, что так всегда бывает перед днями летнего солнцестояния.

— Пусть будет жара, — обреченно вздохнула Надежда. — Лишь бы не дождь. Я его не люблю.

Хотя, именно дождю она обязана была знакомству с Аллантом.

Следующий день Надежда почти не виделись с мужем. За ужином, и опять не наедине, а с гостями, Аллант выглядел, на удивление, хмуро. Она решила терпеливо переждать до вечера, когда можно, наконец, остаться одним.

Сразу после душа, с еще чуть влажными распущенными волосами, в одном только розовом полупрозрачном пеньюаре и босиком, Надежда проскользнула в общую спальню.

Аллант лежал на спине, натянув до подбородка одеяло, и теперь выражение его лица было не то, что хмурым — трагическим.

— В чем дело? — Надежда села на свою половину кровати, поджав скрещенные ноги.

— Комета. — Аллант сел, почему-то глядя мимо Надежды, в пустоту полутемного угла. — Комета Грикки. Мне доложили сегодня, что Она вернулась. Раньше, чем планировалось. На сей раз, не через сто шестьдесят лет, а через сто десять.

— Ну и что? Ты ни разу в жизни не видел комет?

— Ты не понимаешь! — Неизвестно почему разъярился Аллант. — Ты абсолютно ничего не понимаешь!

— Объясни. — Надежда оставалась спокойной и, действительно, плохо понимала причину такого волнения, вовсе не присущего Алланту.

— Извини. — Уже очень мягко, умоляюще, прошептал Аллант.

— Да что с тобой, в конце концов? Что-то еще случилось?

— Еще нет. Но уже скоро. Слишком скоро. Через десять дней. В канун летнего солнцестояния.

— И что же? — Надежда начинала терять терпение.

— Ночь Жертвоприношения.

— Ну и?…

— Очень редко, но все именно так и совпадает. Обе луны встают на одну линию, перекрывая друг друга. И получается сразу двойное затмение. На небе светит в эти часы только одна комета Грикки, стоящая на двойном хвосте, которая с древности ассоциируется с Небесным Воином. Он — мужчина, который приходит из черного мрака бездны к Тальконе как к женщине. Все это считается очень дурным предзнаменованием, грозящим едва ли не гибелью всей планеты. Жаль, но мне вряд ли удастся переубедить всех в обратном. Я не в силах ничего предотвратить. Кто первым придумал откупаться от гнева Небес жертвоприношением — неизвестно. Но этой традиции придерживаются с давних времен. С начала поклонения Защитнице и Небесному Воину. Страшная угроза требует самой ценной из жертв, которую может дать Талькона.

— И это, конечно же, Рэлла данной планеты? — С беззлобным, но ясно чувствуемым сарказмом догадалась Надежда.

— Да.

— И моя кровь может смыть эту мифическую угрозу?

— Здесь нужна не только кровь. То есть, вовсе не кровь…

— А понятнее объяснить можно?

Все мужчины Тальконы в ночь Жертвоприношения встают на сторону Небесного Воина. Женщина одна. Издавна. Представительница нашей династии. Самой ценной у верующих в Защитницуглазах религии является добровольная жертва, полностью откупающая планету от Небесного гнева. Хотя бы одна. Но, пока длится затмение, продолжается Жертвоприношение. На площади за Главным храмом. На виду тысяч мужчин. Это считается с их стороны своего рода подвигом, якобы сохраняющим мужскую силу до самой старости и дающим невероятное везение в жизни. Так, по крайней мере, говорят предания.

Короче, любой, кто захочет или окажется в состоянии, осмелится добраться и успеет… Хотя, после такой ночи, никто из них до конца жизни не сможет зайти в храм Защитницы, как предавший ее. Но желающих все равно будет больше, чем достаточно. Случалось, когда это заканчивалось плохо. Моя прапрапрабабка, кажется, была последней жертвой.

— Да уж… Перспектива…

— Но ты не должна беспокоиться так сильно. Уже дважды Служители разрешали равноценную замену. Тебе придется утром в день Жертвоприношения съездить в храм на женскую службу, где соберутся все девушки Талькдары. Там ты должна будешь выбрать мне жену.

— Что?!

— Младшую жену для исполнения обряда Жертвоприношения. Если ей повезет, то она будет считаться моей супругой наравне с тобой.

— Какое счастье! А если не повезет? Что-то у меня плохо представляется подобная брачная ночь для девушки, воспитанной в богобоязненности и послушании. Ты думаешь, кто-то еще и согласится?

— В случае непредвиденных неприятностей ее семья получит компенсацию. Очень приличную, нужно сказать. Зато тебе ничто не будет угрожать.

— И я должна буду быть счастлива, не так ли?

— Ну, зачем ты так? Не сердись. — Аллант нежно привлек обескураженную такими новостями жену и с грустной улыбкой посмотрел ей в глаза.

— И нам, как всегда, не оставили никакого выбора?

— Не оставили.

— Ну, обрадовал, на ночь глядя!

— Завтра об этом объявят по всей планете.

— Только без репортеров, пожалуйста… Избавь меня, от представителей прессы. Я ничего и никому не намерена объяснять.

— Это для тех, кто еще ничего не понял, глядя на небо. И еще. Последнее. Пока в небе над Тальконой стоит Небесный Воин, ни один мужчина на всей планете не ляжет в одну постель с женой.

— Понятно.

— Не обижайся, пожалуйста. Если я первым начну нарушать законы и традиции моего народа, то какой после всего из меня правитель?

— А с чего ты взял, что я обиделась? Мне кажется, я еще пока вполне адекватно могу воспринимать полученную информацию. — И добавила после небольшой паузы. — Даже такую, как сегодня.

Аллант, беспокойно ворочаясь, не спал почти до рассвета. Впереди были целых десять дней тяжкого ожидания.

За сутки до критической даты ночью по инфокому с Кадавом связалась мать.

— Сыночек, ты не мог бы встретить меня утром. Я никогда не была в Талькдаре, боюсь заблудиться.

— Зачем тебе в столицу?

— Мы вчера ходили в горы, в лес. Ты же, наверное, знаешь, тот, кто принесет на Жертвенное Ложе орешек тоги — снимает с себя опасность заболеть на целый год вперед. Можно, конечно и купить орешек, но сейчас они очень, почти недоступно дороги. Народу в лесу было — тьма. Найти что-либо — почти невозможно. Мы целый день бродили, измучились все. Но мы все-таки нашли орешков тоги для всех нас, и для тебя тоже. И еще один на продажу.

Кадав вспомнил, как в детстве два-три раза ходил в лес искать такие же орешки — глянцево-коричневые, трехгранные призмочки, размером с согнутый большой палец, очень редко встречающиеся. Их сушили, дробили и сжигали, добавляя, как благовоние, по щепотке в огонь храмовых светильников. Представил многие тысячи щедро рассыпанных колючих орешков на Ложе и вокруг него, в особенности на дорожке, ведущей к заветному месту, и почти закричал в ответ:

— Ты с ума сошла, мама? Чем таким досадила тебе Рэлла Надежда? После всего того, что она сделала для нашей семьи, ты еще желаешь, чтоб ей было хуже. Хоть на три твоих орешка, но хуже! Только попробуй, привези! Ты себе под простыню их подложи, раз такая умная!

— Но, Кадав! Мальчик мой! Ты не понимаешь! Это же целый год здоровья! Целый год!

— Совести у тебя, похоже, нет. — Тяжело вздохнул в ответ Кадав. — Хочешь избавиться от своей боли, сама ее причиняя. Ну, конечно, давай, давай, вези… Чего уж там… Эх ты, святоша бездушная! — и отключился.

Надежда и представить себе не могла, что в Талькдаре так много девушек на выданье. А может быть, здесь присутствовали и не только жительницы столицы. Но храм был полон.

Надежда, в белом свободном одеянии, сопровождаемая только Альгидой, медленно прошла вперед. И остановилась на возвышении у ног Защитницы.

Она подчинялась обрядам Тальконы, ломая себя. И все время службы прислушивалась к искренним, истовым молитвам девушек. Совсем еще юных и постарше, очень красивых и почти уродин. Но все они, как одна, были одеты сегодня в розовые свадебные платья, неважно, чрезмерно роскошные или вовсе нет. Но все они были сегодня невестами, и каждая держала перед грудью розовый цветок признания и готовности к браку.

Надежда вглядывалась в их лица, все как одно, устремленные на Защитницу. Девушки были всецело поглощены молитвой. А ей предстоял нелегкий выбор. Сегодня она должна будет подвести к Алланту соперницу. Или спасительницу. Молиться она не могла. Не совсем умела и вовсе не хотела. Просто стояла, молча смотрела и ждала.

Небольшой перерыв между песнопениями. И Надежда почти сразу уловила исступленную мольбу одной из девушек слева во втором ряду.

— Хоть бы меня! О, Защитница! Хоть бы меня!

Не сдержав любопытства, спустилась и подошла к совсем молоденькой, едва начинающей приобретать девические очертания, претендентке, стоящей с зажмуренными, глубоко ввалившимися глазами, казавшихся темными ямами на бледном изможденном лице.

— Ты, действительно, так хочешь, чтобы я выбрала тебя?

От ее слов девушка в испуге прянула назад, но нашла в себе силы, сдержалась, и, упав на колени, ответила, хотя голос ее весьма ощутимо дрожал.

— Да, Божественная Посланница. Да, конечно!

— Но почему?

— Отец сказал, что меня, дурнушку, никто не возьмет замуж добровольно. И что если Вы, Божественная Посланница, выберете меня, то наша семья, во всяком случае, больше никогда не будет ни в чем нуждаться.

— А ты? — Спросила Надежда другую, стоящую рядом девушку, платье которой сияло нежным блеском многочисленных маленьких жемчужинок. — Только честно.

В ее глазах плеснулся ужас, голова мелко и часто затряслась. Она приоткрыла рот, но так и не смогла произнести ни слова.

— Понятно. — И быстрый взгляд на следующую — А ты, почему ты здесь?

— Мой жених сказал, что он не конкурент Небесному Воину.

— А когда свадьба?

— Через месяц должна была быть.

— А ты? — тот же вопрос следующей юной молельщице.

— Ни одна девушка, хоть раз уронившая женскую кровь, не захочет, чтоб из-за ее отказа над всем ее родом навечно повисло неснимаемое проклятье Защитницы…

Надежда медленно вернулась на свое место, и Служитель, преклонив колени, вручил ей необычайной красоты цветок, источающий сладкий, густой аромат. Белый, с алыми кончиками прихотливо извитых лепестков, на длинном, почти метровом стебле, который следовало вручить избраннице.

Вот оно и началось. Девушки одна за другой подходили, и, опускаясь на колени, клали к ее ногам свой цветок, как символ признания, покорности и готовности. Одна, другая… десятая…

Количество цветов у ее ног росло, а Надежда все не могла выбрать и начала заметно волноваться. В конце концов, она, болезненно кривя губы, просто села на ступени, закрыв глаза основаниями ладоней, продолжая стискивать пальцы обеих рук на ребристом стебле цветка, держа его на уровне лба.

Священнослужитель дал знак остановить церемонию. Хор смолк.

Она сидела так достаточно долго. В храме уже начался чуть слышный гул недоуменных перешептываний. Тогда Рэлла Тальконы резко поднялась и, держа руки перед грудью, отвернула головку ни в чем не повинному цветку. Несколькими резкими движениями растерзала лепестки и, опустив руки, разжала стиснутые кулаки, рассыпая к ногам белое цветочное крошево. Храм дружно ахнул.

А Божественная Посланница медленно опустилась на колени.

— Простите меня, пожалуйста. Все, кто сейчас стоит передо мной, простите. Я не должна была соглашаться на это. Не должна. Нельзя взваливать на других свою ношу. Я — ваша Рэлла. И не мне укрываться за чужими спинами. Даже тогда, когда помощь желанна и искренна. Еще раз простите меня, идите по домам и будьте счастливы.

И, опустив голову на грудь, закрыла глаза, так и осталась стоять на коленях, чуть касаясь пола кончиками полусогнутых пальцев. Она надолго замерла в этой позе.

Девушки постепенно, одна за другой, покидали храм. Но, прежде чем уйти, практически каждая оставила цветок у ног своей Рэллы, предлагая себя взамен.

Аллант был взбешен. Трансляция из храма шла на всю Талькону, и он, задолго до прибытия супруги домой, знал, какую беспросветную, непоправимую глупость она сумела сотворить.

— А ты видел их вблизи? Тех девочек, за спинами которых ты мне предложил спрятаться? Ты в глаза им смотрел? Слышал, о чем они говорят и думают? И которую из них я должна была выбрать? Ту, что по детскому неведению еще не понимает, зачем ее привели в храм? Или, может, самую уродливую, для которой это единственный способ замужества? Или ту, чьи родители надеются любым способом выжить сами и спасти от нищеты остальных детей? А, может, долгожданную единственную доченьку твоего министра финансов? Она, кстати, жутко тряслась от ужаса. Которую? Ну, что ты молчишь, Ваша Мудрость?

— Да любую! Их тысячи, миллионы, а ты — одна!

— Для любой из семей каждая из этих девочек одна-единственная! Не слишком ли высоко ты стал летать? Не боишься захлебнуться в чужой крови? Я привыкла отвечать сама за себя и не прятаться за чужими спинами, даже если этот ответ настолько нетрадиционен. Свой долг перед тобой и твоей планетой я выполнила — наследник у тебя есть. Я постараюсь не опозориться. А остальное — неважно. Все. Абсолютно. Даже твое отношение ко мне. Потом. Если это «потом» будет. Я сделала выбор. — Надежда взялась за ручку двери ведущей в общую спальню. — А ты, дорогой мой супруг, по чьей милости я влипла в эту историю, или иди сейчас ко мне, потому что времени до вечера у нас не так уж и много, а ваши суеверия меня как-то мало волнуют. Или проваливай, чтоб я тебя больше не видела. Ни здесь, ни тем более, упаси тебя Защитница там, на площади. Учти, я все равно почувствую твое присутствие, и так будет только хуже. Для нас обоих.

Аллант воспринял нежную близость едва ли не как открытый вызов Небесному Воину, Надежда, — скорее, как прощание.

Закат этого вечера показался Алланту кровавым. Он все медлил, оттягивая до последних минут выход, и Найс, топчась за дверями, не решался напомнить, что давно уже пора отправляться.

Второй раз за этот день, на сей раз под руку с законным супругом, ступила Надежда под своды Главного храма Тальконы. Такого количества народа на площади перед храмом она не видела, казалось, даже в день коронации. Или так оно и было?

Тысячи зажженных светильничков в поднятых руках, и розовый пружинящий ковер цветов под ногами.

Началась служба, довольно длительная, напряженная, почти суровая, похожая больше на отпевание покойника, чем на свадьбу. Но свадебный обряд все же угадывался в траурной его имитации. Их с Аллантом развели по разные стороны алтарного возвышения, и теперь только чужие руки касались Невесты Небесного Воина, неподвижно замершей и внешне каменно-спокойной.

С нее постепенно, по одному, сняли все украшения и распустили прическу. Большим тяжелым гребнем, с очень длинными и редкими зубцами, сверкающим множеством драгоценных камней, медленно и торжественно расчесали ей волосы.

Надежда, почти не мигая, смотрела поверх толпы, в основном состоящей из женщин, не желая ни с кем встречаться взглядом. И что можно было прочитать сейчас в чужих глазах? Сожаление? Ненасытное чувство злорадства и вожделения?… Да, многое, наверное…

Служитель нагнулся, взял ее запястья, заставляя поднять руки до уровня груди и принять зажженный светильник.

Под надрывное, почти похоронное пение, Жертву вывели из храма, причем не в те двери, в которые входили, а куда — то вбок и назад. Аллант и Альгида остались в храме, а телохранители проследовали, пока, за ней, хотя и не могли больше ни от чего защитить свою Праки.

Уже совсем стемнело. Началось затмение, и густая тень на две трети прикрыла лунный двойной темно — багровый круг. Весь свет — от звезд и кометы, теперь и Надежде показавшейся зловещей, и от тысяч горящих светильников в руках плотно запрудивших всю заднюю площадь мужчин, которые встретили ее появление оглушительным свистом, радостными воплями и улюлюканьем.

Почти сразу около ворот Храма — постамент, видимо специально возведенный для этого дня — четыре ступени вверх, примерно на метровую высоту, и узкая дорожка вперед метров на двадцать, застланная белой материей. По ее краям, дрожащим огненным бордюром, часто горели светильнички. Осторожно придерживая под локти, Надежду ввели наверх и отпустили.

Сзади, из-за плеча, протянулась сильная короткопалая рука и стала медленно, начиная от края, надвигать на светильник Надежды плотную крышку, гася его. Видимо, имитировалось затмение. Погашенный светильник забрали. И песнопения, которыми сопровождались эти действия, были абсолютно другими: более ритмичными и торжествующими.

Как же! Небесный Воин праздновал сегодня свадьбу и свою победу.

Повинуясь какому-то внутреннему чувству, Надежда ни разу не отхлебнула в храме из трижды подносимой к ее губам чаши. Только делала вид, что пила. Вот и теперь ей в руки подали очередную чашу с неизвестной жидкостью. И тихий, властный, медленный выдох сзади в левое ухо:

— Пе-ей!

И тут случилось то, чего никто, видимо, не ожидал.

Резким коротким движением от себя, Надежда опрокинула чашу.

Испуганный короткий вздох сзади и торопливая, выбивающаяся из ритуала свершения обряда, скороговорка:

— Зачем, зачем же? Вы обязаны выпить. Обязаны! Защитнице обязательно требуется добровольная жертва. Сейчас мы заменим…

— Не-ет. — так же тихо и властно отозвалась Надежда, впервые после начала церемонии открыв рот. Последний раз мелькнуло рядом синее одеяние священнослужителя храма Защитницы.

И язвительный, почти презренный шепоток откуда-то сбоку:

— Тебе же хуже! Небесный Воин с радостью послушает твои вопли.

Надежда довольно хорошо знала храм и его служителей, но обступившие ее сейчас мужчины и их одеяния, темно-фиолетовые, почти черные, были ей совершенно незнакомы.

День и Ночь — догадалась она, — и, если внутри храма были служители Защитницы — это, наверняка, подданные Небесного Воина и, следовательно, женоненавистники. Как же долго им пришлось ждать этого дня — триумфа своей веры! И она, скорее интуитивно, чем ушами, услышала, как один сказал другому:

— Порядок. Все действует. Наконец, их восхваляемая Защитница будет полностью зависеть от милости Небесного Воина. Она уже спокойна и покорна. Этого состояния должно хватить, чтоб успеть довести ее до места. И Небесный Воин с радостью послушает ее умоляющие вопли.

И другой цыкнул в ответ:

— Тише, ты! Начали!

К губам неподвижно стоящей жертвы осторожно приложили темный, вороненый, холодный метал старинного кинжала, подняли его горизонтально до уровня глаз, перевернули вертикально, клинком вниз. Острое лезвие в умелых руках, медленно резало тонкую ткань белого платья от ворота до кружевной отделки на подоле. Платье незамедлительно сползло с плеч.

Вторым заходом, повторяя все те же действия, Надежду избавили и от нижней рубашки. Нарочно или нечаянно служитель задел кинжалом кожу между грудей, чертя глубокую вертикальную царапину. Тонкая медленная струйка крови заскользила вниз по животу, отдельными крупными каплями пятная белую ткань под ногами, бывшую недавно одеждой. Толпа отозвалась радостными приветствующими и одобряющими воплями, на две трети состоящими из непристойностей. Теперь Жертву прикрывали только распущенные волосы.

Покрывало волос отвели на спину, стягивая на затылке в тугой хвост колючей волосяной веревкой.

Она не сгорбилась, чтоб попытаться хоть как-то спрятаться, скрыть наготу, наоборот, вскинула подбородок и плотно сжала губы.

Две плотных волосяных петли скользнули на ее запястья и перехлестнулись еще по разу, сжимаясь, как можно плотнее. Поймали. Не вырвешься. Два мощных коренастых служителя намотали себе на руки свободные концы веревок. Не захочешь идти сама — потащат. И короткий толчок в спину меж лопаток:

— Пошла!

Первый же шаг на белую ткань пронзил тело острейшей болью от ступни до самого затылка. Надежда едва не вскрикнула, отшатнувшись. Сильные и потные чужие ладони уперлись в спину, не давая отступить. Под тканевой дорожкой прятались гвозди, вбитые остриями вверх. Не очень длинные, чтоб не пронзать ступню насквозь, но достаточно часто вбитые, чтоб причинять нестерпимую боль.

Вероятно, предполагалось, что под действием выпитого дурманного зелья она пройдет этот путь, не сопротивляясь и не ощущая боли. Не вышло, как положено — есть, кому помочь. Поверх веревочных петель ее запястья быстро и жестко стиснули безжалостные руки.

— Да пошли вы все! — Чуть слышно прошептала Надежда, рывком стряхивая чужие руки, и заставила себя сделать второй шаг и третий и следующий. Напряженная струной, не опуская головы, с дерзким выражением лица. Лишь бы скорее дойти и не опозориться. На белой ткани за ней оставались все более заметные кровавые следы.

Она проходила, и за ее спиной гасли светильники на помосте и в руках зрителей. Площадь постепенно погружалась во мрак. Все ближе белое, почти квадратное ложе на такой же высоте, с низкими в ладонь, резными бортиками из темного дерева. От лака или от времени?

Ступни горели. Ее, молча, потянули за руки вниз, принуждая лечь.

В спину впились сотни перекатывающихся уголков. Бортики, чтоб не раскатились многочисленные треугольные орешки, принесенные сюда со всей Тальконы суеверными жителями. Быстрыми уверенными движениями ее заставили запрокинуть лицо. Судя по тому, как тянули за волосы, их надежно закрепляли, чтоб не могла даже головой двинуть. Чтоб взгляд был постоянно устремлен в черное небо, где, как раз над головой, стоял Небесный воин. Руки в стороны и вверх за голову. На щиколотках предельно тугие веревочные петли, во-первых, чтоб попытаться ослабить кровотечение из истерзанных ступней, а во — вторых, прочно зафиксировать ноги, до упора разведя их. Не шевельнуться.

Погасли последние светильники. Темнота. Ночь Жертвоприношения.

— Для чего была предназначена последняя чаша? Не иначе, как для бурного проявления страсти. Ну, уж нет, перебьются как-нибудь! И пусть не прислушиваются. Ничего не дождутся!

Сначала послышалось пыхтение, затем ругань шепотом. И к ней поднялся первый претендент на звание Небесного Воина. Неистребимый запах благовоний выдал в нем служителя ночного храма, хоть изо всей одежды на нем была только черная вязаная маска до губ прикрывающая лицо. Маскировочка!

Он оказался неимоверно грубым, жадным и ненасытным, жаждущим причинить боль и унижение, если можно было еще хоть немного больше унизить ее сейчас.

Сразу с него Надежда начала стандартный вводный отсчет, пытаясь, пересилив боль и отвращение, сосредоточиться и отключить внешнее сознание. Ей удалось это сделать не скоро и не полностью. Вот оно, отсутствие регулярных тренировок!

Полусон, полубред. Сколько их уже прошло? Трое? Пятеро? Больше? Самых разных: торопливых, жестоких, торжествующих, не совсем в себе уверенных… Все тело — одна сплошная боль. Сверху в залитые слезами глаза, двоясь, расплывчато заглядывает злополучная комета. И неожиданно, через мрак гаснущего сознания, подозрительно знакомый осторожный шепот:

— Рэлла Надежда… О, Небо! Подождите. Отдохните немного. — И колено, осторожно протискивающееся под ее бедро, и быстрые руки с раскрытыми ладонями и растопыренными пальцами под израненную гранями орешков спину. — Отдохните.

Нежданная минута передышки. Через силу шевельнула безжалостно искусанными губами, поражаясь и не веря:

— Кадав? Ты?

Да. Это его жаркое, тесно прижатое, дрожащее тело, предательски напоминающее, что он — тоже мужчина. Что он тоже, больше всего на свете хочет сейчас, как и другие, наслаждаясь, обладать редкостной беспомощной жертвой. Но, ломающий себя, и хоть так, ненадолго, но защищающий свою Праки.

— Я. Простите… Я не смог пробиться раньше. Никак… Простите меня… Потом можете приказать убить меня за то, что посмел к Вам прикоснуться, но сейчас Вам нужно отдохнуть, хоть немного. У меня под маской два инъектора: анальгетик и снотворное. Я сейчас!

— Подожди!.. Кадав… когда-то ты уверял… что любишь меня… Это правда?

— Конечно!.. Простите… простите…

— Хорошо… что ты здесь… Защитнице нужна… добровольная жертва… Помоги мне…

— Нет! Вы что?!

— Мне приказывать… или умолять?… Что ты предпочтешь?… Ты просил меня подарить поцелуй. Ну, так верни его… Или ты уже брезгуешь мной? Здесь, после всех?

— Нет! Но я не могу!

— Можешь! И ведь хочешь!

Она и не думала, что после всего, что сделали с ее телом, сможет почувствовать неистовую трепетную нежность и осторожную ласку, выпрошенную у Кадава. Да еще и сама отозваться не менее пылко, перешагивая через боль, презирая ее. Древний Обряд свершился по всем правилам.

Последнее, что она почувствовала, были два быстрых, почти неощутимых касания кожи плеча. Сработали инъекторы, тут же опасливо убранные верным телохранителем вновь под маску под резинку к вискам.

И дальше — полная тьма. Но проклятое затмение все еще продолжалось.

Кадав, кое-как дохромав до Бернета, молча и не на кого не глядя, торопливо оделся, и уселся на каменное ограждение наполовину вытоптанной клумбы. Безнадежно, отчаянно, спрятал голову в локти, упертые в колени и, сжал ладонями затылок. Бернет растерянно топтался рядом и не решался ничего спросить. Сам был свидетелем того, как Найс рыкнул на его друга, когда тот попросился к своей Праки, обещая имитировать близость, дать отдохнуть и пронести инъекторы. Найс подумав, согласился, и мало того, нашел одному ему известных охранников, чтоб больше не пропустить к Рэлле чужих. После Кадава, разгоряченных желанием посторонних пробилось только двое. Остальные были свои, действительно, только имитирующие Жертвоприношение. В полной темноте не вдруг что различишь. Найс потом клял себя и Кадава, что слишком поздно догадались.

Ничто не может продолжаться бесконечно. Кончился и этот кошмар. Бернет положил руку на плечо друга.

— Все. Кадав, кажется все.

Кадав немедленно поднялся, застонав от боли. Все же ходить босиком по орешкам — удовольствие не из приятных. Хоть маленькая, но плата за кощунство.

Острые грани проклятых орешков ощущались даже через подошву, когда Кадав, никому, даже Бернету не доверив, первым подбежал к мерзкому ложу, ножом перехватил веревки. С волосами неподвижно распростертой Праки, прижатыми куда-то под изголовье, пришлось повозиться, осторожно распутывая, чтоб не повредить их.

Бернет, болезненно морщась, отворачивался, прижимая подбородок к плечу, продолжая светить другу, разрешенным уже фонариком. Дворцовые охранники оперативно отжали всех остальных, разгоряченных зрелищем. Подогнали поближе фургончик. Наконец Кадав сумел освободить волосы и подхватил свою Рэллу, свою Праки, свою любимую на руки, бережно закутал в поданное Бернетом покрывало и понес к машине. Чтоб никто уже больше не посмел сейчас на нее смотреть.

В фургончике ждала Праки Милреда со своей неизменной девушкой-подручной; внешне спокойная и деловитая, она немедленно стала выгонять всех наружу и, приказывая трогаться.

Кадав, прежде чем вылезти, протянул ей использованные инъекторы.

— Вот. Снотворное и анальгетик. Немного больше часа назад.

— Ты-ы?

— Я.

— Умница. А состав препаратов?

— Не знаю. Нужно у Праки Алланта спрашивать. Это из их десантной аптечки.

— Узнай и доложи мне немедленно! А теперь проваливай! Тебе нечего здесь больше делать.

И бесцеремонно вытолкала его наружу, захлопнув дверцу сразу же тронувшегося фургончика.

Западный материк встречал Ночь Жертвоприношения на два часа позже столицы. Но здесь, религиозные каноны соблюдались еще более ревностно, чем в Талькдаре. Основная масса людей в сгущающихся сумерках тянулась к храму Защитницы. Немногочисленные почитатели Небесного Воина уходили в сторону гор, в свое Святилище.

Туда же от космопорта неслась грязно-желтая прокатная машина.

Трое ее пассажиров, — молодые представители очень богатых семейств, были не в настроении и изрядно подогреты алкоголем. Им сегодня хронически не везло. Хотели гульнуть, оторваться по полной программе в Талькдаре, и, как нарочно… Мало того, что почти новый люфтер последней модной модели взял и сломался, его пришлось сажать в каком-то затрапезном городишке. И пусть пилот был выруган на все лады. Ему даже врезали несколько раз, но люфтер от этого не взлетел, и до утра, уж точно, не взлетит. В столицу они теперь не попадали, а было такое желание. И не только посмотреть, но и, по возможности, принять самое активное участие. С горя выпили еще. Молодая кровь забурлила сильнее. Оставалась последняя возможность — добраться до местного горного святилища Небесного Воина и посмотреть, как здесь будут отмечать Ночь Жертвоприношения его жрецы и поклонники.

Уже почти стемнело, а закоулки проклятого городишки все не кончались. Теперь они и в святилище по времени не попадали. Бесполезно пропадала ночь. И какая ночь!

И когда фары в каком — то переулке вырвали из сумерек одинокую женскую фигурку, друзья, практически не сговариваясь, нажали на тормоза. Хватило минуты, чтобы затащить отчаянно сопротивляющуюся девушку в машину, забить ей в рот кляп из ее же собственной накидки и рвануть прочь.

Если уж они никуда не успели, то нужно по-своему отпраздновать Ночь Жертвоприношения. И пусть Небесный воин будет доволен! Им было уже все равно: молода их добыча или нет, красива или не уродина. Им было даже наплевать на то, что в волосах у нее вплетена розовая повязка невесты. Небо создало ее женщиной, и этого было достаточно.

Они даже от городка далеко отъезжать не стали, свернули в придорожный перелесок. И там, на ближайшей полянке, разодрав на извивающейся девчонке одежду, со звериным наслаждением, так, словно год женщин не видывали, приносили свою жертву Небесному Воину.

К утру, умиротворенные и почти полностью протрезвевшие, они вернулись к отремонтированному люфтеру и взяли курс на Талькдару, чтоб никогда больше не возвращаться в эти места.

Кадав, едва приехав во дворец, попытался разыскать Императора. Пришлось ждать вместе с другими телохранителями в прихожей его апартаментов.

Аллант, тем временем, с обреченным видом стоял у постели супруги. Прошло несколько часов с момента расставания, но теперь он с трудом узнавал женщину, неподвижно лежащую перед ним на правом боку: разбросанные, спутанные волосы, распухшие, безжалостно искусанные губы, шея и грудь в сине — багровых пятнах — следах поцелуев и укусов, кровяные ссадины от веревки на запястьях, забинтованные ступни. Но измученное бледное лицо было на удивление спокойным, а дыхание — ровным. Она тихо спала. Праки Милреда стояла в изголовье. Аллант бессильно и горько кривил губы, давился комком в горле, потом махнул рукой и быстро вышел в прихожую, где ждали все четверо телохранителей и неподвижно сидел в кресле расстроенный Праки Найс. Вот тут и подошел к нему Кадав.

— Ваша Мудрость, Праки Аллант, скажите, пожалуйста, Праки Милреда просила узнать состав анальгетика и снотворного из вашей аптечки.

Аллант не сразу понял, что обращаются именно к нему, и со значительным запаздыванием, довольно грубо спросил.

— Зачем тебе?

— Понимаете, Ваша Мудрость… моя Праки, Рэлла Надежда… я сделал ей две инъекции, там, на площади.

— Что?! Каким образом ты сумел?

— Да, как и все остальные. В очередь.

Мгновенная вспышка необузданной ярости в ответ.

— И ты посмел к ней прикоснуться?! Щенок!

— Но я… — сжался Кадав — простите…

И быстрый, мощный удар под скулу, и второй, тоже в лицо, добавкой, унесший не ожидавшего такого ответа парнишку к стене…

— Тварь! Так-то ты берег свою Праки?! Вон отсюда! И чтоб через полчаса тебя во дворце не было! Гаденыш!

Кадав, еще сидя на полу, зажал ладонью быстро наполнившийся кровью рот, и уже потом, спиной по стене, поднялся. В голове звенело. Хорошо получил! Он попятился к двери, но уже на пороге остановился, держа ладонь лодочкой у подбородка, чтоб не закапать кровью узорный паркет. И, через слово старательно сглатывая кровь, почти не разжимая стремительно пухнущие губы, повторил весьма невнятно, но очень настойчиво.

— Повалуфта… не вабуфьте… п'аки Аллант… п'аки Милведа… п'офила… фофтав пвепаватов…

— Вон!!! Щенок!!! Ты уволен!!!

Кадав, пятясь, спиной нашел дверь. Бернет осторожно выскользнул следом.

Кадав даже не обиделся. Понимал, что попало за дело. Могло бы быть и хуже. Убил бы его сейчас Аллант на месте и был бы прав, наверное.

Пока он умывался, обильно сплевывая кровь и, кривясь, ощупывал прикушенным языком качающиеся резцы верхней челюсти, бережно примачивал заплывающий правый глаз и ссаженную об стену скулу, Бернет молча топтался за спиной у друга. Подошел Найс, встал в дверях.

— Ну что? Попал под горячую руку? Давненько Праки Аллант так из себя не выходил. Зачем хоть ты сунулся с объяснениями?! Ведь Праки Аллант не мог тебя видеть на площади. Он все это время молился в храме Защитнице.

— П'аки Милведа пвофила фвочно увнать фофтав пвепаватов афтекки. Ей нувно внать, какие сведфтва она мовет пвименять а какие — нет.

— Красиво говоришь! И понятно очень! — с мягкой иронией заметил Найс, прислоняясь боком к дверному косяку. — Зубы-то целы?

— Кафаютфя. И явык пвикуфил.

— Молодец! А уж насколько проницателен! Был бы умнее, понял бы, что значительно безопаснее было бы спросить то же самое у Праки Матенса. — И сразу же, обращаясь к Бернету. — Ну-ка, узнай быстро! И доложи Праки Милреде. — И опять в адрес Кадава:- Как бы то ни было, но пока я могу только повторить приказ. У тебя полчаса на сборы. — И протянул руку. — Сдай удостоверение.

Кадав с самым несчастным видом, часто и жалко моргая, отдал заветную карточку.

— Браслет.

Молча опустил расстегнутый, такой привычный, уже почти родной и жизненно необходимый, браслет в требовательно раскрытую чужую ладонь. Кадав чуть не плакал, только теперь поверив, что это конец. Что, все, отработал. Что Найс вовсе не шутит.

— Праки Найс, — впервые подал голос Бернет, — разрешите, я возьму люфтер. Я только провожу его и назад.

— Хорошо. Только быстро. Но сначала доложишь Праки Милреде то, что она просила у Кадава.

Матенс отозвался быстро. Он, почему-то даже не поинтересовался, для чего нужна информация.

— Открой аптечку, Бернет, — там внутри, на крышке, квадрат, обведенный красным. Настраиваешь браслет на режим сканера и считываешь информацию. Просмотреть можно и с браслета, но удобнее скинуть файл на компьютер и распечатать. Там перечень препаратов с полной характеристикой, включая химическую формулу, и порядок применения. Основная дозировка обычно рассчитана на владельца аптечки. Правда, многое там интермеде, но врачи у вас есть, разберутся. — И скороговоркой добавил. — Извини, мне некогда, сижу, просчитываю. — И отключился.

Раннее утро в спальном элитном квартале Стекольного. Открытая патрульная полицейская машина, дежурящая на перекрестке.

Рассвет означал конец потенциально опасной, но прошедшей без особых инцидентов Священной ночи Жертвоприношения. Можно было уже расслабиться, но в этот момент над машиной пронесся стремительно пикирующий люфтер с выключенными двигателями. Патрульная машина рванула с места, стараясь точнее угадать место его падения. Или, все же, посадки? Запрещенной в черте жилых кварталов, надо сказать.

Люфтер ювелирно точно скользнул в довольно узкую улочку. Проезжей части едва-едва хватило посадить машину, не обломав широко распластанные ветви, растущих по обочинам старых плодовых деревьев.

Полицейский патруль показался в конце улицы сразу же после посадки люфтера. Но желание заработать премию на поимке нарушителей и отличиться в охране правопорядка в Ночь Жертвоприношения, исчезло сразу же, как только взглядам патрульных открылся его белоснежный корпус с ярко-синей полосой по борту. В полицейском управлении Стекольного все до единого помнили, как, некоторое время назад, бывший начальник Управления отказался по первому требованию выслать патруль в рабочие трущобы по 02 коду, и чем это закончилось. Поэтому появление в Стекольном люфтера из Императорского дворца уже не удивило.

— Ну, сел себе и сел. Неважно где. Аккуратно очень сел. Даже деревья не поломал. А хоть бы и поломал…

Полицейская машина дала задний ход и быстренько скрылась, пока не заметили. А из кабины люфтера вышли двое молодых людей. И долго молча стояли друг напротив друга. Потом крепко обнялись, и один быстро пошел к люфтеру, а другой, повесив голову и почти волоча большую сумку, заметно прихрамывая, поплелся к изящной кованой калитке, за которой, в глубине профессионально — ухоженного сада, угадывался белый особняк. Чуткая автоматика, опознав хозяина, распахнула перед ним калитку.

Кадав старался проскользнуть в дом незаметно, но это ему не удалось. На крыльцо, прежде, чем он взялся за дверь, ему навстречу, задыхаясь, выбежала мать в длинной до полу, ночной полосатой рубашке и накинутой на плечи узорной шали, той самой, которую он сам недавно ей подарил.

— Кадав! Сыночек! Что случилось? Почему ты так рано и с вещами?

Он не успел еще ничего ответить, мать увидела его лицо и схватилась за сердце, захлебнувшись жалостным вскриком:

— Сыночек! Тебя избили! — и обхватила его, как умирающего за плечи — пойдем, пойдем скорее домой. Сейчас я вызову тебе врача. Сюда они приезжают значительно охотнее, чем на нашу старую квартиру.

При этом она еще пыталась отобрать у него сумку и одновременно удержать падающую с плеч шаль.

— Мам! Да отпусти ты! Что уж, на самом деле! Дай хоть в дом зайти! — возмутился Кадав, высвобождаясь из материнских рук.

После двух часов полета, в течение которых он постоянно прижимал к лицу хладпакет, говорилось значительно легче и понятнее. Он, стараясь не хромать, сразу прошел в свою комнату, швырнул сумку на пол и плюхнулся в угол пушистого дивана. Мать, сипло дыша, просеменила следом. И, встав у его плеча, нежно гладила по коротко стриженому ершику волос. Кадав, пряча лицо, съежился, зажмурившись, и замер. Но еще бы несколько секунд и он непременно расплакался бы, как маленький, в голос, над своей несчастной судьбой. Сейчас он никак не мог позволить себе этой слабости, чтоб не расстраивать мать.

Кадав, быстро крутанув головой, выскользнул из-под материнской руки, хотя, если честно, безмерно соскучился по этой бесконечно — нежной ласке и больше всего на свете хотел, чтобы мать пожалела его, неудачника.

— Сыночек? Кто тебя так? За что тебя избили?

— Да не били меня! Но уж лучше бы приказал и в самом деле избить до полусмерти, чем так… И то было бы легче!

— Как это избить! — всерьез испугалась мать. — И что случилось, в конце концов?!

— Выгнали меня, мама! — Почти всхлипнул Кадав. — Совсем выгнали.

— О, Небо, сынок! Что же теперь будет?

— Не знаю еще.

— Врача вызвать? — Спохватилась мать.

— С ума сошла! Какой врач? — сорвался на крик Кадав и чуть позднее буркнул, — извини. Ничего такого. Само пройдет.

— Сходи в храм, помолись Защитнице. Она поможет. Я сегодня на ночной службе за всех нас светильнички зажигала. И орешки здесь сожгла, не повезла в Талькдару, как ты хотел. И не помогло! О, Небо!

— Не пойду я никуда. — Чуть слышно выдавил Кадав.

— Как это не пойду! — тут же возмутилась мать. — Ты когда последний раз в храме был, лодырь такой? Недаром же Защитница от тебя отвернулась!

— Да вчера я был там, вчера!

— Светильничек зажег?

— Нет. Некогда было.

— Как это некогда! Сегодня же сходи!

Кадав промолчал, сосредоточенно разглядывая свое левое запястье с широкой и ровной светлой полосой на месте браслета. Рукав на предплечье и выше был в едва заметных темных пятнах, уже почти успевших просохнуть. И левая пола оказалась испачкана. Кадав про себя ругнулся и, встав, быстро снял куртку. На белой ткани рубашки пятна крови были особенно яркими.

— Мам, постирай мне форму, пожалуйста.

Бедная женщина глянула, охнула и запричитала:

— Кадав! Сыночек! Тебя ранили?

— Да прекрати ты! Все в порядке! — и рванул рубаху с плеч — ну, смотри, смотри! Видишь, ничего нет, ни одной царапины! Не моя это кровь, не моя, поняла! Это когда я нес ее к машине.

— Кого?

— Рэллу Надежду. Ночью сегодня.

— О Небо! Да разве ж это можно стирать! Кровь Посланницы с Ночи Жертвоприношения! Ты что, совсем ничего не понимаешь?! Не притворяйся, что не знаешь. Ткань дорожки, по которой шла Посланница, разрежут на куски и разошлют, как дорогие реликвии по крупным храмам Тальконы. Нам на Стекольный, естественно, ничего не достанется. Кровь Рэллы Тальконы, пролитая на дне Жертвоприношения, священна. А ты говоришь — стирать! Бери свою рубашку и сегодня же неси в наш храм!

— Надо тебе и неси! Не пойду я туда.

— Это еще почему?

— Да потому самому! Нельзя мне туда теперь. Совсем.

— О, Небо! — неправдоподобная ужасная догадка пронзила сердце женщины. — Да в своем ли ты был уме? Она же твоя Праки?!

— Отстань, мам! Без тебя тошно! Знаю я все и без тебя! Так было нужно, тем более я не хотел. Мне приказали.

— Кто? — Ужаснулась женщина. — Приказать такое! Тебе, ее телохранителю!

— Неважно. Но хоть теперь ты понимаешь, что за это получить по зубам — вовсе не наказание? И, вообще, оставь меня, пожалуйста, и сестру сюда не пускай!

— Так можно мне взять твою рубашку? Я попытаюсь отмолить тебя, сынок.

— Бесполезно.