Напрасная вражда. Очерки советско-израильских отношений 1948-1991 гг.

Разрыв Советским Союзом дипломатических отношений с Израилем в июне 1967 г. — довольно необычная акция в практике советской дипломатии. Эта радикальная мера не была вызвана какими-то непреодолимыми осложнениями в двусторонних отношениях, и уж тем более Израиль не мог представлять угрозы непосредственно для безопасности советского государства. Прекращение отношений с Израилем стало своего рода наказанием за поведение еврейского государства в конфликте с его арабскими соседями. Этот шаг был со стороны Кремля откровенной санкцией, предпринятой для воздействия на израильское руководство в связи с той угрозой, которую, с советской точки зрения, его действия представляли для дружественных СССР стран.

Использование такого инструмента, как разрыв дипотношений, в качестве меры воздействия на государство, региональная политика которого порицалась советским руководством, — крайне редкий пример такого рода в истории внешней политики советского государства. Два других случая приостановки дипломатических отношения со странами Ближнего Востока касаются Саудовской Аравии и Ирака. Существовавшие с 1924 г. дипломатические отношения с Аравийским Королевством были приостановлены в 1938 г. в связи с отзывом из Джидды советского полпреда К. Хакимова, затем репрессированного сталинским режимом. Король Ибн Сауд не пожелал принимать другого посла, и вплоть до 1990 г. две страны не имели дипломатических представительств.

В январе 1955 г. министерство иностранных дел Ирака заявило о перерыве в дипломатических отношениях с СССР. Это решение в череде других недружественных актов правительства Нури Саида по отношению к Советскому Союзу было принято на фоне разворачивавшихся американских акций по противодействию коммунистическому проникновению в регион, в частности, создания военно-политического блока Багдадский пакт, одним из членов-основателей которого был Ирак. После смены режима в Багдаде в 1958 г. дипломатические отношения с СССР были восстановлены.

Длительное отсутствие дипломатических отношений у СССР с зарубежными странами мотивировалось либо неприятием существовавших в них политических режимов, как в случаях с Испанией, Португалией и ЮАР, либо идеологическими расхождениями с правящим коммунистическим режимом, например с Албанией.

Разрыв отношений с Израилем следует рассматривать в контексте всей советской ближневосточной политики в 1950–1960-х годах и с учетом тех представлений о внешнеполитических интересах государства, которые были свойственны советскому руководству. Анализ факторов, воздействовавших на формирование советской политики на Ближнем Востоке в этот период, дает ключ к пониманию причин, по которым Израиль более чем на два десятилетие оказался причисленным к заклятым врагам советского государства.

1.1. Создание Государства Израиль и позиция СССР

Советско-израильские отношения начинались на мажорной ноте: хорошо известен тот факт, что поддержка СССР сыграла большую роль в принятии в ноябре 1947 г. резолюцию 181/11 ГА ООН о разделе Палестины на еврейское и арабское государства. Вплоть до мая 1947 г., как об этом свидетельствуют документы, главным содержанием советской позиции, разработанной министерством иностранных дел, являлась ликвидация британского присутствия в Палестине и создание там при содействии ООН единого независимого государства, обеспечивающего равные демократические и национальные права народам, его населяющим. Однако 14 мая 1947 г. постоянный представитель СССР при ООН А.А. Громыко неожиданно для многих заявил: «Если бы оказалось, что этот вариант является неосуществимым ввиду испортившихся отношений между евреями и арабами… тогда было бы необходимо рассмотреть второй вариант… предусматривающий раздел Палестины на два самостоятельных независимых государства: еврейское и арабское»[19]. Советский представитель также подчеркнул справедливость стремления еврейского народа к созданию своего государства после тех бедствий и страданий, которые он потерпел со стороны гитлеровцев и их союзников в военные годы в Европе.

Эта позиция лежала и в основе голосования советской делегации на второй сессии Генеральной Ассамблеи ООН в ноябре 1947 г. в пользу принятия исторической резолюции 181 (II) о разделе Палестины на еврейское и арабское государства. А.А. Громыко в своей речи тогда заявил, что такое решение «соответствует принципу национального самоопределения народов»[20].

Решение ГА ООН о создании в Палестине еврейского государства оказалось, таким образом, тесно связанным с именем А.А. Громыко. Его фигура олицетворяла для граждан только что созданного молодого государства поддержку со стороны могущественной советской державы, признавшей справедливость их требований. В первые годы существования Израиля его руководство не раз обращалось к советской стороне с предложением организовать приезд Громыко, утверждая, что его имя знает каждый школьник в Израиле[21]. До сих пор в Израиле бытует представление о том, что собственные предпочтения высокопоставленного советского дипломата якобы способствовали сдвигам в позиции СССР в пользу образования еврейского государства в Палестине.

Однако вряд ли можно говорить о каких-то личных заслугах А.А. Громыко в этом вопросе. В советской системе руководства внешней политикой, где каждое решение, в том числе и по палестинскому вопросу, визировалось непосредственно И. Сталиным, он был всего лишь исполнителем, хоть и высокого ранга, указаний Москвы. В мемуарах Громыко, написанных уже в конце его жизни, послевоенный эпизод с его участием в дипломатической борьбе в ООН за будущее Палестины упоминается лишь вскользь. При этом бывший советский министр иностранных дел в своих рассуждениях относительно арабо-израильского конфликта совершенно определенно сделал крен в пользу арабов, тогда как Израиль он осуждал за экспансионистские замашки[22]. Поэтому нет оснований для того, чтобы приписывать Громыко какие-то особые симпатии к Государству Израиль.

Выработка советской позиции по Палестине происходила в условиях развивавшегося противостояния с Западом или, по советской терминологии, со странами империалистического лагеря, прежде всего с США и Великобританией. В 1940-х годах Москва стала проявлять интерес к интернационализации палестинской проблемы, чтобы зарезервировать за собой роль в ее решении. В марте 1947 г. советник МИД СССР Б.Е. Штейн в секретной записке на имя заместителя министра иностранных дел А.Я. Вышинского указывал: «Передача Великобританией вопроса о Палестине на обсуждение Объединенных Наций представляет для СССР впервые возможность не только высказать свою точку зрения по вопросу о Палестине, но и принять эффективное участие в судьбе Палестины»[23].

В то же время сдержанность советской дипломатии в вопросе о характере будущего устройства Палестины диктовалась стремлением поддерживать сбалансированные отношения и с арабской, и с еврейской сторонами. Из советских посольств в арабских столицах раздавались тогда серьезные предупреждения о том, что «поддержка евреев может оттолкнуть от нас арабский мир в целом, поможет англосаксам сговориться с реакционной верхушкой Арабской лиги за счет народно-демократических интересов арабских стран и за счет внешнеполитических интересов СССР»[24]. Несмотря на пробританскую ориентацию почти всех арабских режимов в этот период в Москве не могли не принимать во внимание долгосрочной цели поддержки националистических сил в арабском мире, разворачивавших борьбу против колониальной зависимости и контроля Запада над арабскими странами.

Краткосрочный же интерес Советского Союза на Ближнем Востоке состоял в том, чтобы нанести наибольший ущерб позициям Великобритании, подорвать ее традиционное влияние в этом важнейшем регионе. Антибританский настрой руководителей еврейского ишува не мог не импонировать руководству в Москве, членам советской делегации в ООН. Так, в конце апреля 1947 г. в Нью-Йорке был распространен Меморандум Еврейского агентства для Палестины[25], в котором политика Великобритании называлась «беззаконной», превратившей «Палестину в полицейское государство». В середине 1947 г. советские дипломаты в Вашингтоне всячески подчеркивали, что советское правительство надеется, что еврейский ишув строит «миролюбивое, демократическое и прогрессивное общество в Палестине, которое может воспрепятствовать распространению антисоветских настроений, которые так легко возникают в реакционных правящих кругах в арабских странах»[26].

Свою роль в формировании советской позиции сыграла и чрезвычайно активная лоббистская деятельность американских еврейских организаций. Правда, представитель Американской еврейской конференции Д. Уол отмечал, что никакое лоббирование не заставило бы советскую делегацию занять позицию в пользу поддержки чаяний еврейского народа, если бы не «совпадение интересов и подходов». Он указывал, что если «между арабскими и советской делегациями существовали серьезнейшие противоречия», то «гораздо больше совпадений имеется в позиции советской делегации и устремлениях агентства (Еврейское агентство для Палестины — Т.Н.)»[27].

Упование на то, что именно еврейское государство сможет способствовать продвижению геополитических и идеологических интересов СССР на Ближнем Востоке, предопределило советскую позицию по Палестине. Некоторые авторы полагают, что Сталин мог рассматривать даже возможность превращения еврейского государства в «страну народной демократии» в случае, если бы результаты выборов позволили создать коалиционное правительство из коммунистов МАКИ, левой партии МАПАМ и социал-демократической партии МАПАЙ[28]. Уже в конце октября 1947 г. И. Сталин дал свое согласие на одобрение советской делегацией в ООН рекомендаций и доклада большинства Специального комитета о разделе Палестины на два самостоятельных государства[29]. При этом в Москве понимали, что нельзя отталкивать и арабов. Советская пропаганда всячески подчеркивала, что раздел Палестины соответствует национальным интересам обоих народов. Война, развязанная арабскими странами в 1948 г. против только что созданного Государства Израиль, в советской интерпретации считалась спровоцированной Великобританией в целях обеспечения повода для сохранения своего присутствия.

Советский Союз был первым государством, признавшим Израиль де юре 18 мая 1948 г.[30]. Советская дипломатия оказывала энергичную поддержку еврейскому государству в преодолении многомесячного противодействия группы стран во главе с Великобританией его вступлению в ООН, и в мае 1949 г. Израиль стал пятьдесят девятым членом этой международной организации.

Советский Союз был причастен и к поставкам оружия ишуву[31], а затем и Израилю. В основном это было немецкое трофейное оружие, которое, по согласованию с советским руководством, вывозилось через Чехословакию и Югославию, по-видимому, уже с конца 1947 г., когда американское эмбарго на продажу оружия на Ближний Восток поставило еврейских лидеров перед необходимостью искать альтернативных поставщиков. По крайней мере, в беседе с М. Шертоком[32] 5 февраля 1948 г. А.А. Громыко явно был уже осведомлен о ситуации с переброской оружия в Палестину[33]. Однако на любые просьбы израильского правительства о прямых поставках советского оружия Москва отвечала отказом, мотивируя свою позицию нежеланием нарушать решение Совета Безопасности о запрете членам ООН снабжать оружием армии воюющих в Палестине стран.

Поддержкой Израиля в практическом плане стало и согласие СССР дать «зеленый свет» на выезд около 200 тыс. евреев из стран Восточной Европы. Причем израильтянам было разрешено принимать участие в подготовке будущих переселенцев, вплоть до обучения военному делу.

«Медовый месяц» в отношениях СССР и Израиля был короток. Многие исследователи сходятся во мнении, что причины ужесточения советской политики в отношении Израиля следует искать не во внешнеполитической области, а во внутренней политике Советского Союза[34]. Начатая в СССР в 1946 г. шовинистическая кампания «против низкопоклонства перед Западом» постепенно приобретала антисемитский характер. В критике евреев-интеллигентов средства массовой пропаганды начали использовать такие термины, как «безродные космополиты», «антипатриоты». В начале 1950-х годов антисемитская политика приняла свои крайние формы в виде «дела врачей», ставшего финальной кровавой страницей сталинских репрессий. Только смерть диктатора остановила эту очередную кампанию по поиску «врагов народа».

На этом фоне энтузиазм, с которым многие советские евреи встретили образование Государства Израиль, не мог не вызывать раздражения у советского руководства. Возрождение еврейского национализма рассматривалось как опасный прецедент в многонациональной стране Советов. Еврейское государство становилось центром притяжения для почти трех миллионов советских евреев, в большинстве своем хорошо образованной, высокопрофессиональной части советского общества. Эмигрантские настроения в еврейской среде разрушали миф о безграничной преданности советских людей социалистической родине, о единстве советского народа, сплоченного общими идеями интернационализма и марксистско-ленинским мировоззрением.

Уже в сентябре 1948 г. неприятной неожиданностью для советских властей стал небывало восторженный прием советскими евреями первого израильского посла Г. Меир в московской синагоге. Демонстрация приверженности иному государству, иным, не советским, не социалистическим ценностям была недопустима в общественно-политической системе, созданной сталинским режимом.

Затем израильское посольство развернуло среди советских евреев агитационную деятельность за эмиграцию в Израиль, которая рассматривалась в Советском Союзе как противозаконная, не совместимая со статусом дипломатического представительства.

Смена настроений в отношении Израиля замечательно прослеживается в выступлениях И. Эренбурга, который, по выражению известного советского писателя и публициста А. Ваксберга, исключительно чутко реагировал на любые повороты и даже мельчайшие изгибы сталинской и послесталинской политики[35]. Выступая на вечере памяти С. Михоэлса в мае 1948 г., сразу после создания Государства Израиль, Эренбург говорил: «Сейчас, когда мы вспоминаем творчество большого советского трагика С. Михоэлса, где-то далеко рвутся бомбы и снаряды: то евреи молодого государства защищают свои города и села от английских наемников»[36]. Но всего несколько месяцев спустя, в сентябре этого года в статье в «Правде», которую многие исследователи считают поворотным пунктом в политике в отношении Израиля, советский писатель явно под давлением «сверху» писал: «Граждане социалистического общества смотрят на людей любой буржуазной страны, в том числе и на людей государства Израиль, как на путников, еще не выбравшихся из темного леса. Гражданина социалистического общества никогда не сможет прельстить судьба людей, влачащих ярмо капиталистической эксплуатации»[37]. Это был ответ израильскому руководству, рассчитывавшему убедить советское правительство открыть двери для выезда евреев из СССР в Израиль. Это было предупреждение соотечественникам еврейской национальности, чтобы они не забывали, каковы истинные ценности советского человека. С этих пор проблема выезда советских евреев становится одной из наиболее болезненных тем в советско-израильских отношениях, источником все усиливающейся враждебности советского руководства к Израилю, действия которого рассматривались как попытка вмешательства во внутренние дела советского государства.

Однако появившиеся негативные нюансы в советско-израильских отношениях в конце 1940-х – начале 1950-х годов еще практически никак не сказывались на региональной политике Советского Союза, на его позиции по ближневосточному конфликту. Конфликт в Палестине оценивался в этот период исключительно как результат политики определенных монополистических кругов Англии и США. Не без оснований в Советском Союзе считали, что две державы используют конфликт для обеспечения за собой выгодных военно-стратегических и экономических позиций в ущерб интересам арабского и еврейского народов. Внешнеполитическая деятельность СССР на ближневосточном направлении в эти годы была подчинена в первую очередь задаче противодействия политике бывших колониальных держав и уже разворачивавшемуся американскому наступлению на арабский мир, с которым США стали связывать свои важнейшие стратегические интересы.

Летом 1948 г. СССР категорически выступил против плана Бернадотта[38], который, с советской точки зрения, «урезал» государство Израиль в его суверенных правах. Советская позиция объективно соответствовала интересам Израиля, но мотивировалась она не столько стремлением укрепить только что созданное еврейское государство, сколько задачей поставить преграду «закулисным махинациям Англии и США», которые, как считали в советском МИДе, «видимо договорились между собой по вопросу о дальнейшей судьбе Палестины» в обход решений ГА ООН[39]. Противники плана Бернадотта видели в нем инспирированный Великобританией ход в целях передачи арабской части Палестины Трансиордании, которая непосредственно контролировалась английским правительством. Подобным же образом последовательная поддержка СССР прямых переговоров между Израилем и арабскими странами обосновывалась прежде всего желанием урезать слишком активную посредническую роль западных стран, но не стремлением добиться от арабов таким образом косвенного признания суверенных прав еврейского народа.

В позиции СССР по многим вопросам арабо-израильского противостояния в этот период прослеживается главная цель — обособиться от решений, исходивших от западных стран. Такой взгляд на ближневосточное урегулирование в значительной степени был инспирирован действиями западной дипломатии, направленными на отсечение советского участия во всех органах ООН по Палестине[40]. Советский Союз с самого начала неизменно противопоставлял свою позицию всеобъемлющего урегулирования арабо-израильского конфликта на основе решений и международно-правовых норм, принимаемых ООН, западным подходам. Но, не обладая на региональном уровне теми рычагами давления, которые были в руках колониальных держав, советские дипломаты предполагали восполнить этот пробел участием во всех формах международной деятельности по Палестине. Однако логика «холодной войны» заставляла Запад всячески сдерживать советское проникновение в регион, в том числе через органы ООН. Оказавшись в изоляции, в значительной степени спровоцированной западными странами, советская дипломатия не столько стремилась к поискам конструктивных развязок арабо-израильских противоречий, сколько критически, а в ряде случаев и с нескрываемой обструкцией противостояла любым предложениям, разработанным без ее участия.

Так, например, в вопросе о палестинских беженцах Советский Союз категорически осудил предпринимавшиеся американцами шаги, с тем чтобы, с одной стороны, побудить арабов принять определенную часть беженцев, а, с другой стороны, заставить Израиль согласиться на возвращение части беженцев в пределы еврейского государства. Давление Государственного департамента и его материальные посулы обеим сторонам, с советской точки зрения, шли вразрез с решением ООН о создании на части территории Палестины независимого арабского государства, в рамках которого и должна была решаться проблема беженцев[41].

Показательна также трансформация советской позиции по Иерусалиму. Первоначально поддержав идею интернационализации Иерусалима в рамках решения Генеральной Ассамблеи ООН от 29 ноября 1947 г., Советский Союз в 1948–1949 годах фактически оказался отстраненным от разработки статута Святого города. Доработанный Советом по Опеке в апреле 1950 г. Статут Иерусалима был охарактеризован советским представителем при ООН Я. Маликом как создающий условия колониального режима для населения города[42]. 17 апреля 1950 г. Малик передал Генеральному секретарю ООН Трюгве Ли Заявление советского правительства, в котором оно, ссылаясь на то, что решение ГА об интернационализации Иерусалима не удовлетворяет ни арабское, ни еврейское население как города Иерусалима, так и Палестины в целом, отказывалось от его дальнейшей поддержки[43]. В Израиле советский демарш был воспринят как «праздничный подарок накануне дня независимости», хотя более трезвые голоса и здесь указывали, что «отход СССР от прежнего решения не связан с учетом интересов государства Израиль»[44]. Действительно, советские мотивировки по статусу Иерусалима были далеки от признания его сакрального значения для еврейского народа, его роли для еврейского самосознания.

1. 2. Конфронтация Восток-Запад и выбор Израиля

В начале 1950-х годов произошло серьезное осложнение советско-израильских отношений. Пражский процесс (ноябрь 1952 г.) и «дело врачей» в Москве (январь 1953 г.) стали свидетельством усиления антисемитских, антисионистских тенденций в политике сталинского режима и его восточноевропейских сателлитов. В Израиле эти события вызвали волну резкой критики коммунистических режимов Советского Союза и стран Восточной Европы. Причем даже руководители государства нарушили политическую сдержанность, характерную для начального этапа советско-израильских отношений. Премьер-министр Д. Бен-Гурион в письме членам правительства в январе 1953 г. высказал свое резкое неприятие большевистского режима: «Это никакое не социалистическое государство, а загон для рабов. Это строй, основанный на убийствах, лжи и подавлении человеческого духа, отрицании свободы рабочих и крестьян»[45]. В ответ на антисоветскую кампанию советская дипмиссия в Тель-Авиве рекомендовала в политотчете за 1951 г. прекратить всякую политическую поддержку Израиля в вопросах, рассматриваемых в ООН и ее органах; прекратить иммиграцию в Израиль евреев из стран народной демократии, возобновить антиизраильские публикации в печати[46]. Образ врага усиленными темпами ковался в обеих странах.

В Израиле экстремистские силы воспользовались нагнетанием враждебной атмосферы в отношении СССР и перешли к насильственным действиям: 9 февраля 1953 г. на территории советской дипломатической миссии в Тель-Авиве была взорвана бомба. Эта акция, расцененная советским правительством как террористический акт, повлекла за собой разрыв дипломатических отношений с Израилем.

Однако уже в июле 1953 г. дипломатические отношения между СССР и Израилем были восстановлены, а в 1954 г. статус дипломатических представительств обеих стран был повышен до посольств. В качестве условия восстановления дипломатических отношений советское правительство потребовало, чтобы Израиль взял на себя обязательство не участвовать в каких-либо союзах или соглашениях, преследующих агрессивные цели против Советского Союза[47].

Происходившие в Советском Союзе внутриполитические сдвиги после смерти И. Сталина ускорили процесс налаживания отношений, в нормальном развитии которых были заинтересованы обе стороны. Но действительного сближения между Советским Союзом и Израилем не последовало. Отдел стран Ближнего и Среднего Востока советского МИДа отмечал в марте 1955 г. развивающуюся тенденцию к ухудшению советско-израильских отношений, связывая ее со стремлением израильского правительства к заключению военного союза с западными державами[48]. После событий 1953 г. недоверие Советского Союза к Израилю как потенциально враждебному региональному игроку постоянно возрастало. Первоначальные иллюзии относительно возможности обращения возникшего государства в оплот советского проникновения на Ближний Восток разбились об очевидную реальность: Израиль неукоснительно двигался в сторону Запада. На языке советской пропаганды это означало, что он становился пешкой в ближневосточных играх англо-американского империализма. Еще в конце 1949 г. в журнале «Вопросы экономики» была опубликована статья известного советского востоковеда В.Б. Луцкого, в которой он клеймил правящие круги Израиля за то, что они распахнули двери страны иностранному, особенно американскому капиталу и выражают готовность присоединиться к агрессивному Средиземноморскому блоку, сколачиваемому англо-американскими империалистами[49]. Хотя трудно себе представить, каким образом мог бы выжить в ту пору Израиль, не опираясь на помощь извне (советское государство и не хотело, и не было в состоянии предоставить ему эту помощь), но советская пропагандистская машина уже на ранних этапах ставила под сомнение «лояльность» еврейского государства.

Этому способствовало и то, что израильское руководство довольно рано расставило точки над i в вопросе своей внешнеполитической ориентации. Одной из первых акций солидарности Израиля с Соединенными Штатами на международной арене стала поддержка им в 1950 г. в ООН американской резолюции по вопросу о войне в Корее[50]. Помимо дипломатической солидарности Израиль направил на корейский фронт своих военных медиков. Во внешнеполитической доктрине, которую премьер-министр Д. Бен-Гурион изложил на заседании Политсовета МАПАЙ в марте 1953 г., он впервые назвал Израиль оплотом Запада в данной части мира[51]. Начиная с 1951 г., Д. Бен-Гурион неоднократно предпринимал шаги, с тем чтобы добиться заключения военного союза с Великобританией и США, предлагая им использовать израильскую военную инфраструктуру в обмен на гарантии неприкосновенности границ Израиля.

В 1955 г., когда США предприняли шаги по созданию военного союза стран Ближнего и Среднего Востока (впоследствии Багдадский пакт), Израиль, не имея перспектив быть включенным в такое объединение, но опасаясь изменения баланса сил в пользу арабов, обратился к американцам с предложением о заключении двустороннего военного договора. В выступлении в Кнессете 1 июня 1955 г. премьер-министр М. Шарет «признал, что израильское правительство ведет переговоры с одной из западных держав о заключении договора о взаимной обороне и безопасности»[52]. В дальнейшем израильский премьер, разъясняя свою позицию в беседе с советским послом, указывал, что Израиль добивается такого договора, который обеспечивал бы его безопасность, но не нарушал бы его суверенитета. При этом он подтвердил, что Израиль готов принять на себя обязательства по оказанию помощи американской стороне в случае неспровоцированного нападения Советского Союза на Соединенные Штаты[53].

В Советском Союзе попытки Израиля добиться заключения военного союза с США были расценены как еще одно доказательство несамостоятельности еврейского государства, политика которого подчинена интересам наращивания военного присутствия западных держав на Ближнем Востоке. В опубликованной в связи с этим резкой статье в «Известиях», являвшейся одной из центральных правительственных газет, Израиль предупреждался об опасности присоединения к прозападным союзам и о несовместимости его действий с взятыми на себя в 1953 г. обязательствами[54].

1.3. Формирование представлений об Израиле как агенте антисоветской деятельности

Постоянным поводом для раздражения советской стороны служил вопрос о выезде советских евреев, при каждом удобном случае поднимавшийся израильтянами. Это была особенно болезненная тема для советского государства, ограничивавшего любые контакты своих граждан с внешним миром. В те времена каждая поездка за границу, будь то служебная командировка или просто туристический вояж, особенно в западные страны, рассматривалась как вылазка во враждебный стан. Для выезда за рубеж требовалась специальная характеристика, заверявшаяся подписями руководителя организации, а также партийным и профсоюзным начальством. Характеристики выезжавших в служебные командировки утверждались на заседаниях парткома организации независимо от того, состоял ли человек в рядах КПСС или нет. Это был своеобразный фильтр, гарантировавший системе благонадежность тех, кто попадал в зарубежные страны. С выезжавшими в длительные командировки проводился специальный инструктаж в ЦК КПСС. Их строго предупреждали о нежелательности контактов с местным населением, о необходимости проявлять бдительность и не поддаваться на провокации. Партийное руководство не было уверено, что советский человек, у которого большая часть жизни уходила на добывание дефицитных товаров и продуктов, устоит перед соблазнами даже не очень богатых стран народной демократии[55], не говоря уж об изобилии буржуазных обществ. Зарубежная поездка была превращена для советского человека в подарочный бонус за лояльное поведение и безупречную идеологическую стойкость.

Свобода эмиграции для какой-то части населения никак не вписывалась в эту запретительную схему. Более того, послабления для евреев могли вообще вызвать цепную реакцию в обществе и нанести урон всей годами складывавшейся системе контроля за передвижением граждан. Поэтому регулярные кампании в поддержку советских евреев, разворачивавшиеся в США и в Западной Европе при непосредственном участии Израиля, рассматривались в СССР как подрывная антисоветская деятельность. В связи с этим советские дипломаты в Тель-Авиве постоянно отмечали неприемлемо высокий антисоветский накал израильской прессы. Некоторые беседы между представителями двух стран превращались в обмен взаимными претензиями по поводу публикуемых в газетах материалов, которые разжигали враждебные страсти в отношении друг друга.

Большой вред отношениям двух стран наносили резкие выпады израильского руководства против советской политики в еврейском вопросе, не останавливавшегося перед преувеличениями и прямыми искажениями реального положения дел. Так, например, в одном из своих выступлений в 1957 г. Бен-Гурион утверждал, что, несмотря на то, что Советский Союз давит на евреев, и молодежь, воспитанная этим строем, «не знает ни одного слова на иврите и не имеет связи с еврейским миром, тем не менее, почти все молодое поколение советских евреев полно желания иммигрировать в Израиль»[56]. Если учесть, что с 1945 г. по 1980 г. количество евреев-эмигрантов из Советского Союза составило 253 тыс. человек, а число отказов — 6% от общего количества просьб о выезде[57], то подобные заявления, выглядят большой натяжкой. Даже если принять во внимание все обстоятельства жизни в советском обществе — страх потерять работу, навредить членам своей семьи, отсутствие информации и т. д. — все равно вряд ли приходится говорить о тотальной настроенности советских евреев на эмиграцию в Израиль. Тем не менее, подобные заявления израильских лидеров вызывали ответную реакцию с советской стороны. Посол Абрамов в своих рекомендациях в Москву в преддверии Всемирного фестиваля молодежи и студентов 1957 г. писал: «Программу пребывания израильской делегации в Москве составить с таким расчетом, чтобы возможности пропагандистских выступлений ее участников перед советской молодежью… были сведены к минимуму»[58].

Израильские представители в Москве пытались использовать все возможные случаи, в том числе и религиозные службы в синагогах для распространения среди советских евреев под видом культурных материалов пропагандистской литературы. Широкую нелегальную деятельность в больших городах на территории Советского Союза развернул «Натив». Бюро по связям («Лишкат хакешер» или «Натив») было основано в 1952 г. в целях выполнения задач ведения разведывательной деятельности и сионистской пропаганды в Советском Союзе для увеличения эмиграционного потока евреев на Землю Обетованную. Практически не было ни одной израильской делегации, прибывавшей с визитом в Советский Союз, в которую не включались бы сотрудники «Натив» или те, кто работал для него[59].

Автор одной из наиболее полных работ, посвященных советско-израильским отношениям этого периода, профессиональный израильский дипломат Й. Говрин отмечал, что по сути дела израильтяне требовали от советских властей, чтобы те относились к израильским представителям исключительным образом, так, как они не относились ни к одному иностранному представителю в Советском Союзе. «Вызывает сомнение, — заключал он, — что выдвижение условий, противоречащих советским нормам, могло способствовать усилению симпатии к израильской верхушке со стороны Советского Союза»[60].

Израильтяне участвовали и в провокационной деятельности, осуществлявшейся русской зарубежной эмиграцией. В начале 1956 г. в Одессу попали напечатанные на русском языке листовки с призывами к советским гражданам создавать подпольные группы для свержения советского режима. Они переправлялись в ящиках с цитрусовыми, которые СССР импортировал из Израиля. Советский Союз предупредил израильских партнеров, что в случае повторения подобных акций будут сделаны соответствующие выводы относительно закупок израильских фруктов[61].

Все эти факты способствовали тому, что уже на очень ранних этапах, в 1950-х гг. Израиль был зачислен в разряд самых враждебных СССР государств. Израильтяне удивлялись, почему с Ливаном, который принял «доктрину Эйзенхауэра», Советский Союз поддерживает хорошие отношения, а с Израилем — нет, почему в Пакистан, который является участником Багдадского пакта, направляется советская парламентская делегация, а все запросы Израиля по обмену такими делегациями остаются без внимания.

Не раз израильские руководители в беседах с советским послом выражали готовность направить в Москву ответственную делегацию для того, чтобы начать переговоры о нормализации отношений между двумя странами. Однако на протяжении первых двадцати лет существования еврейского государства вплоть до 1967 г. межу СССР и Израилем не состоялось ни одного обмена значимыми государственными визитами. МИД, ориентируясь, видимо, на предпочтения «инстанции»[62] и «вышестоящих товарищей», неизменно рекомендовал отклонить все израильские предложения о нормализации сотрудничества, усматривая в них происки, направленные на подрыв советских позиций в арабском мире. Но одной из глубинных мотиваций отрицательного отношения к Израилю, как представляется, являлась исходившая от него безудержная, а иногда и злобная критика советского строя, которая произрастала на почве ограничений выезда советских евреев. Израиль, как и весь западный мир, видели в этом нарушение основных прав и свобод человека. В СССР рассматривали израильские требования в отношении евреев-советских граждан как вмешательство во внутренние дела государства, имевшее далеко идущие политические и идеологические цели.

1.4. Роль антисемитизма в формировании советской политики в отношении Израиля

При исследовании советской политики в отношении Израиля неизбежно встает вопрос о степени влияния антисемитизма на ее формирование. В 1950-х – 1960-х годах, как и в последующий период после разрыва дипотношений израильская пресса была переполнена обвинения в антисемитизме в адрес Советского Союза. Для этого имелись веские основания. В Советском Союзе фактически существовали негласные ограничения на представленность евреев в высших государственных и партийных органах, в руководстве армией и в зарубежных представительствах. Нормировался прием евреев в наиболее престижные высшие учебные заведения, на работу в ряд учреждений, особенно ориентированных на внешнюю деятельность. С 1960-х годов широкое распространение получили публикации с антисемитским оттенком, якобы имевшие не антиеврейскую, а антирелигиозную направленность. Они также изобиловали критическими выпадами в адрес сионизма и прозападной политики Израиля, представляя в искаженном виде и задачи сионистского движения, и историю и суть арабо-израильского конфликта.

Советское руководство, исходя из своих представлений о национальной политике и пропагандируя победу в войне над гитлеровской Германией как реальное достижение советского строя, всего советского народа, не считало нужным заострять внимание на трагедии еврейского народа, подвергшегося массовому уничтожению от рук нацистских палачей. Ни в школьных учебниках, ни в литературе и искусстве упоминаний о Холокосте фактически не было. Только в начале 1960-х годов, в период хрущевской «оттепели» тема Катастрофы европейского еврейства стала проникать с большими трудностями на страницы советских публикаций[63]. Поэт Е. Евтушенко, прорвавший завесу молчания над этим страшным историческим фактом своим стихотворением «Бабий Яр», опубликованным в 1961 г., подвергся резкому осуждению высшего советского руководства. На одном из собраний литераторов Хрущев кричал по этому поводу, что «у нас не существует „еврейского вопроса“, а те, кто выдумывают его, поют с чужого голоса».

Хотя в соответствии с официальной доктриной считалось, что национальная проблема в СССР давно решена, но на бытовом уровне, в сознании обычных граждан предрассудки в отношении евреев сохранялись. На государственном уровне их лояльность всегда ставилась под сомнение, и об этом красноречиво свидетельствуют высказывания сотрудника ГРУ, приведенные в книге А. Васильева[64]. Разведчиков-евреев не допускали, например, к работе на ближневосточном направлении.

Довольно трудно, однако выявить степень воздействия антисемитских настроений на процесс принятия внешнеполитических решений на имеющемся в нашем распоряжении документальном материале. Российская исследовательница Е. Усова, в частности, анализируя опубликованные советские дипломатические документы конца 1940-х – начала 1950-х годов, касающиеся отношений с Израилем, указывает, что признаков антисемитизма в них не просматривается[65].

Исследование документов из фондов Российского государственного архива новейшей истории (РГАНИ), который фактически является архивом бывшего ЦК КПСС, позволяет взглянуть на этот вопрос несколько с иной стороны. Из них видно, что партийные органы уделяли очень большое внимание разоблачению сионизма, и это было одно из важнейших направлений идеологической борьбы за утверждение идей марксизма-ленинизма. Идеологическая среда, которая создавалась бурным потоком публикаций, направленных против сионизма и Израиля, не могла не воспитывать соответствующего отношения и к «еврейскому вопросу». И хотя сионизм определялся как реакционная буржуазная идеология, своим острием направленная и против еврейских трудящихся, но последствиями этого пропагандистского наступления становилось закрепление в массовом сознании представлений о враждебности еврейства в целом советскому строю и советским людям.

Особенно ценились, видимо, разоблачения сионизма самими советскими евреями. В 1969 г. Моисей Иехоханан (так в тексте документа), представивший себя как еврей, но не сионист, направил в ЦК партии объемное письмо, в котором утверждал, что из всех буржуазных лжеучений сионизм — самое ядовитое и самое вредное. Цель сионистов — достижение мирового господства, — писал корреспондент высшей партийной инстанции. Письмо, попавшее к М.А. Суслову, являвшемуся членом Политбюро, было расписано им для ознакомления секретарям ЦК КПСС, а также высшим партийным чиновникам, заведующим отделами ЦК[66]. Похоже, что партийные руководители верили пропаганде, которую сами распространяли.

Советский коммунист был воспитан в духе разоблачения заговоров, которые плетут многочисленные враги, и это мировоззрение отражалось на отношении к сионизму, Израилю и евреям вообще. Налагаясь на историческую традицию российского антисемитизма, оно порождало идеологические концепции, совершенно искажавшие суть событий, происходивших на Ближнем Востоке, приписывавшие Израилю не свойственное ему влияние мирового масштаба. Эти воззрения, тиражировавшиеся в прессе, в научной и публицистической литературе, формировали взгляды советских людей и не могли не сказываться в процессе принятия внешнеполитических решений.

1.5. Поворот СССР в сторону арабов и отношения с Израилем

С 1953 г. после смерти «вождя народов» доминировавшее в советской внешней политике сталинское представление о неизбежности военного столкновения с капиталистическим лагерем постепенно менялось на более умеренную оценку международной ситуации. В лексике партийных документов и средств массовой пропаганды появился термин «мирное сосуществование», что отражало потребность в снижении напряженности международной обстановки, в предотвращении военной угрозы в условиях, когда два противостоявших друг другу блока — социалистический и капиталистический — обладали ядерным оружием.

Демонстрировавшийся молодыми странами «третьего мира» и национально-освободительными движениями антиимпериалистический потенциал заставлял Москву по-новому смотреть на их роль в противостоянии с Западом. Развивающийся мир обеспечивал поле относительно мирной конкуренции СССР и его союзников с западными державами в военной, экономической, идеологической сферах. Манипулирование локальными конфликтами в собственных интересах позволяло обеим сторонам ограничивать свое соперничество региональным уровнем, не доводя его до глобального столкновения.

Советское руководство придавало особое значение формировавшейся в постколониальный период политике неприсоединения, провозглашавшей неучастие в блоках своим основным принципом. В отчетном докладе ЦК КПСС двадцатому съезду партии (февраль 1956 г.) говорилось, что ведущие политические круги стран, избирающих эту политику, справедливо считают, что участие в закрытых империалистических военных союзах только усилит опасность их вовлечения в военные игры агрессивных сил и в разрушительный водоворот гонки вооружений. Руководство КПСС подчеркивало, что сформировалась обширная «зона мира», в которую входят как социалистические, так и несоциалистические миролюбивые государства Европы и Азии[67]. Хотя в этих странах господствовали буржуазно-националистические, а зачастую и военные режимы, еще несколько лет назад, в сталинскую эпоху предававшиеся анафеме за измену делу национально-освободительной борьбы, теперь подчеркивалась ценность их антиимпериалистической позиции. Это было новой чертой советского внешнеполитического мышления.

Формирующаяся советская политика в отношении «третьего мира» включала в себя и новый подход к странам и конфликтам на Ближнем Востоке. Поддержка национальных преобразований здесь теперь не обязательно обуславливалась руководящей ролью компартий или их социалистическим характером. Главным критерием для сотрудничества СССР с тем или иным режимом становилась степень его антизападной, антиимпериалистической ориентации. То есть прежний курс на «выдавливание» Запада из его традиционных сфер влияния приобретал в рамках политики мирного сосуществования, активным проводником которой стал Н.С. Хрущев[68], форму борьбы за влияние на арабские режимы, за дружественные связи с ними.

Соперничество с капиталистическим миром требовало обеспечения более привлекательной альтернативы для арабов, в частности, более активной проарабской позиции в ближневосточном конфликте. В январе 1954 г. Советский Союз впервые в связи с ближневосточными проблемами применил свое право вето в СБ ООН при голосовании по американскому проекту резолюции по распределению вод р. Иордан («план Джонстона»). Этот план был отвергнут арабскими странами, не желавшими развивать какое-либо сотрудничество с Израилем, тем более что оно вело бы к укреплению его экономических позиций. Советский Союз в первый раз поддержал арабов, обосновав свою позицию тем, что необходимо устранить коренные причины противоречий между сторонами, прежде чем решать частные вопросы[69].

В марте 1954 г. советская делегация наложила вето в СБ ООН на проект резолюции по свободе судоходства по Суэцкому каналу, связывая его с возможностью подрыва египетских планов национализации канала. Хотя советская позиция и причиняла ущерб Израилю, но в разъяснениях по голосованию не было нападок на Израиль.

К середине 1950-х годов опорой советского влияния на Ближнем Востоке становился Египет во главе с президентом Г.А. Насером. Главную роль в изменении первоначального скептического отношения Москвы к пришедшим к власти в 1952 г. «Свободным офицерам» сыграли два фактора. Во-первых, антибританская направленность политики нового режима, его категорическая нацеленность на ликвидацию английского присутствия в Египте в какой бы то ни было форме. Во-вторых, отказ Насера, являвшегося одним из основателей Движения неприсоединения, участвовать в Багдадском пакте, антисоветском военно-политическом блоке — детище США и Англии. В сближении с насеровским режимом преимуществом СССР перед западными соперниками было отсутствие колониального прошлого в регионе, что давало возможность и советской и египетской пропаганде говорить о бескорыстности предоставляемой помощи. Взяв курс на расширение связей с Советским Союзом, египетские власти руководствовались собственными прагматическими интересами, но для Москвы открывалась возможность эксплуатировать ухудшение отношений между Египтом и США и Великобританией для реализации своих непреходящих задач подрыва западного присутствия и влияния в регионе.

Советским руководителям очень импонировал харизматичный египетский лидер с его твердыми устремлениями к национальной независимости и реформистскими планами в духе народно-демократических революций[70]. Есть все основания полагать, что особую симпатию к Насеру испытывал Н.С. Хрущев, наградивший его звездой Героя Советского Союза во время своего легендарного визита в Египет в мае 1964 г. С Насером как ни с одним другим арабским лидером Хрущев обращался очень бережно. Опубликованные письма Первого секретаря ЦК КПСС к египетскому президенту отличаются отеческим, терпеливым тоном старшего товарища, разъясняющего более молодому коллеге его заблуждения[71]. Насеру в отличие от других лидеров прощались и антисоветские выпады, и жестокие преследования коммунистов в Египте. Открывшаяся историческая возможность закрепиться в большом арабском мире благодаря дружбе с Египтом, видимо, была для Хрущева важнее всех других соображений.

Заключенное в сентябре 1955 г. египетско-чехословацкое соглашение о поставках в арабскую страну оружия на 250 млн. дол., а затем существенная экономическая и техническая помощь, оказанная СССР Египту, и прежде всего в строительстве высотной Асуанской плотины стали важными вехами в советской ближневосточной политике. Эти шаги превращали СССР в значимого игрока на ближневосточной арене вопреки американо-британским усилиям поставить заслон «коммунистическому проникновению» в регион.

Разворот в сторону арабов сказывался на советско-израильских отношениях. В постановлении коллегии МИД СССР «О советско-израильских отношениях» (март 1955 г.) прямо указывалось, что «дальнейшее развитие отношений между СССР и Израилем должно строиться с учетом интересов СССР и в арабских странах»[72]. При этом предлагалось воздерживаться от заключения с Израилем общих торговых и иных соглашений, которые могли бы быть использованы «для осложнения наших отношений с арабскими странами». На фоне усилившихся антисоветских выступлений в Израиле после «чехословацкого соглашения» о поставках оружия Египту лейтмотивом в политике в отношении Израиля стало преднамеренное торможение развития двусторонних связей, особенно ввиду того, что они могут вызвать неблагоприятную для Советского Союза реакцию в арабских странах. Документы советского внешнеполитического ведомства свидетельствуют о нежелании советской стороны налаживать обмен парламентскими и культурными делегациями, откликаться на просьбу Израиля о направлении советских специалистов для оказания ему технической помощи. Особенно болезненно был воспринят израильтянами отказ советского министра иностранных дел Д.Т. Шепилова[73] посетить Израиль во время его ближневосточного турне в июне 1956 г., в ходе которого он побывал в Египте, Сирии и Ливане.

Обретение новых друзей требовало и пересмотра позиции Советского Союза в арабо-израильском конфликте. Если в войне 1948–1949 гг. СССР спасал Израиль от агрессии со стороны арабов, то теперь роли поменялись: в агрессивных намерениях обвинялся Израиль, в то время как помощь Египту аргументировалась его элементарным правом получать оружие, необходимое для обороны. В то же время, Израиль теперь рассматривался как региональная опора империалистических держав. А их политика создания военных союзов, как указывал министр иностранных дел В.М. Молотов в беседе со своим израильским коллегой М. Шаретом в октябре 1955 г., и являлась главным источником опасности для ситуации в регионе[74]. Теперь интересы безопасности Израиля не входили в число приоритетов советской ближневосточной политики. Египет, «борющийся за свободу и независимость народов», рассматривался отныне как более уязвимая сторона конфликта.

В этот период появляются и новые нюансы в советском подходе к арабо-израильскому конфликту, свидетельствующие о намерениях использовать его более интенсивно в целях противостояния с Западом. В записке от 10 марта 1955 г. заведующий отделом стран Ближнего и Среднего Востока МИД СССР Г.Т. Зайцев дает рекомендации использовать существующие противоречия «между Израилем и арабскими странами, а также между Израилем, арабскими странами и империалистическими державами в целях противодействия сколачиванию агрессивных блоков на Ближнем и Среднем Востоке и для ослабления позиций США и Англии в этом районе»[75]. Эта установка на долгие годы сформировала и позицию по ближневосточному конфликту, суть которой состояла в том, чтобы препятствовать его урегулированию на условиях Запада.

Из опубликованных документов МИД, из мемуарной литературы советских дипломатов может создаться впечатление, что, внешнеполитическое ведомство рассматривало ближневосточный конфликт исключительно как проявление классового противоборства, перенесенное на международный уровень. Так, советский посол в Египте В. Виноградов в одной из своих бесед с Насером в феврале 1970 г. дал следующее определение: «Это конфликт между прогрессивным арабским национализмом, арабским народом, борющимся за свою национальную независимость, и международным империализмом, верным служителем которого в данной ситуации является нынешнее правительство Израиля. Поэтому, естественно, мы на стороне правого арабского дела, а за спиной Израиля — США»[76]. Если очистить эту формулировку от идеологических наслоений, то в условиях глобального советско-американского противостояния нельзя не признать за ней определенную справедливость. Действительно, за арабским национализмом, утверждавшим свои позиции в борьбе с Израилем, стоял Советский Союз, строивший свою опорную систему связей на Ближнем Востоке. Американцы со своей стороны, укрепляя обороноспособность Израиля, не в последнюю очередь рассчитывали, что его руками удастся ослабить, а, может быть, и ликвидировать арабские просоветские режимы и силы. Данная формулировка применительно к внешнеполитическому фронту, где субъектами отношений являются государства, отражала существовавшую расстановку сил, тем более что палестинское движение еще не имело самостоятельного значения в противоборстве с Израилем. Однако это не означает, что в Москве не понимали внутренней сути конфликта.

В 1965 г., отвечая на вопросы израильских коммунистов, секретари ЦК КПСС М.А. Суслов и Б.Н. Пономарев, например, определили арабо-израильский конфликт как конфликт между соседними странами о воде, территориях, беженцах и т. д. Советские идеологи высшего ранга указывали, что «Израиль — национально-буржуазное государство, существующее на законных основаниях, оно не образовалось в результате колониального захвата и его право на существование не вызывает сомнений». Они также категорически высказались против того, что уничтожение Израиля может быть решением палестинской проблемы[77]. Теоретические партийные установки признавали законность прав еврейского народа на создание собственного государства. В то же время в дипломатической практике, которая руководствовалась установками из того же источника, безоговорочно поддерживавшими справедливость арабского дела и осуждавшими агрессивность Израиля, право еврейского государства на защиту своей безопасности фактически игнорировалось.

Расхожим местом в советской позиции по ближневосточному конфликту стало утверждение, что арабская угроза является выдумкой Израиля для осуществления собственных агрессивных планов. В работах даже самых осведомленных советских авторов не упоминалось о тех потерях, которые нес Израиль в первые годы своего существования в результате арабских подрывных действий на его территории[78]. Конечно, были случаи, когда арабы проникали на израильскую территорию исключительно по личным мотивам (например, пытавшиеся вернуться в свои дома беженцы), а то и из криминальных побуждений (воры, грабители). Но правда и в том, что так называемые арабские «инфильтранты» убивали мирных жителей, минировали мосты и дороги, обстреливали автомашины. Советский посол в Израиле считал, что сообщения в израильской печати о фактах арабской диверсионной деятельности являются не более чем предлогом к продолжению «политики возмездия», т. е. агрессии в отношении арабских стран[79]. В донесениях советских дипломатов подчеркивалось, что инциденты на линиях перемирия Израиля с соседними арабскими странами происходят вследствие израильских провокаций. Картина конфликта, таким образом, представала в искаженном виде, а советская позиция становилась все менее объективной, приобретала сугубо проарабскую ориентацию.

Характерна в этом отношении советская оценка израильского рейда в Газу в феврале 1955 г. Он был осуществлен израильтянами в ответ на военные вылазки палестинских партизан (федаинов) на территорию Израиля, проводившиеся при поддержке египтян. Жертвами таких операций становились мирные жители приграничных районов, израильским населенным пунктам наносился материальный ущерб. И в современных условиях, как и тогда, спорным остается вопрос о том, правомерно ли для израильтян наносить ответные карательные удары, сила которых значительно превосходила урон, наносимый арабской стороной. Очевидно, однако, что молодое еврейское государство имело право на самооборону в условиях крайне враждебного арабского окружения.

Советская дипломатия возложила всю ответственность за инцидент в Газе на израильскую сторону, сделав вывод, что он «спровоцирован Израилем с полного одобрения правительства США и является средством давления на арабские страны с целью заключения мира между Израилем и арабскими странами и вовлечения арабских стран в турецко-иракский военный блок»[80]. Такая зашоренность во внешнеполитических оценках не только не давала возможности составить реальное представление о конфликте, но и порой приводила к серьезным просчетам в ближневосточной политике.

Так, например, в конце 1950-х гг. израильское руководство не раз просило Советский Союз проявить инициативу для организации встречи между Насером и Бен-Гурионом для переговоров по урегулированию арабо-израильских отношений[81]. То есть был реальный шанс выступить в качестве посредника, переломить ситуацию, при которой эту роль выполняли только представители западных стран, приобрести важные рычаги давления в отношениях с Израилем. Это в свою очередь могло бы обеспечить СССР гораздо более высокий статус в регионе. Но такая перспектива, видимо, даже не просчитывалась в Москве из-за постоянной оглядки на арабов, которые, кстати, несмотря на тесные отношения с Москвой, всегда оставляли для себя «проходы» и на Запад.

1.6. Суэцкий кризис 1956 г. и советско-израильские отношения

Участие Израиля вместе с Англией и Францией в операции на Синае и Суэцком канале против насеровского Египта в октябре–ноябре 1956 г. было расценено Советским Союзом как безоговорочное доказательство того, что он является марионеткой в руках империалистических держав. В высказываниях советского руководства в тот период неоднократно повторялась мысль о том, что Израиль с его полуторамиллионным населением вряд ли стал бы угрожать Египту и всему арабскому миру, если бы не рассчитывал на поддержку извне. На сессии Верховного Совета СССР в декабре 1955 г. Н.С. Хрущев, являвшийся тогда первым секретарем ЦК КПСС, впервые выступил с резким осуждением Государства Израиль за недружелюбную политику по отношению к своим соседям, проводимую им при поддержке «всем известных империалистических держав»[82].

Синайская кампания получила название Тройственной агрессии в советском пропагандистском, публицистическом обиходе, что подчеркивало ее мотивированность исключительно захватническими целями. В советской публицистике и научно-исследовательских трудах утверждалось, что, присоединившись к англо-французской интервенции против Египта, Израиль преследовал, во-первых, задачи территориальной экспансии, а, во-вторых, был заинтересован в свержении режима Насера, что совпадало с целями империалистической политики на Ближнем Востоке. При этом советские авторы доказывали, что Египет не давал Израилю поводов для войны и числил его на последнем месте среди своих врагов. Напротив, израильская правящая верхушка изначально питала враждебность к Насеру как руководителю прогрессивного, революционного толка[83].

Конечно, дело было не в революционности Насера. Египетско-израильские отношения после войны 1948–1949 гг. так и не удалось ввести в русло если не мирного, то хотя бы примиренного сосуществования. Хотя после прихода Насера к власти в первой половине 1950-х годов предпринимались робкие попытки нащупать почву для египетско-израильских контактов, но они завершились безрезультатно. Закрытие Египтом Суэцкого канала для прохода израильских судов, неудавшаяся операция «Сусанна», организованная израильскими спецслужбами в Египте летом 1954 г.[84], наращивание египетской поддержки палестинских инфильтрантов из Газы — вот лишь короткий перечень провокационных действий в отношении друг друга, которые, как показывает практика, рано или поздно заканчиваются военной вспышкой.

Кроме того, риторика Насера, которую он черпал в доктрине арабского национализма, вообще отрицала за Израилем право на существование. В знаменитой речи 26 июля 1956 г., в которой провозглашалась национализация Суэцкого канала, он утверждал, что целью Британии и Америки являлась ликвидация арабской «национальности». «Поэтому была полностью уничтожена Палестина, а евреи будут поселены там вместо ее жителей… Цель этого акта — уничтожение всей арабской национальности»[85]. Из этого следовало, что в целях самообороны арабы должны бороться против Израиля, предназначенного империалистическими и колониальными державами для нанесения смертельного удара по всему арабскому миру. Для израильтян это означало одно: арабы не желают мириться с существованием еврейского государства и намерены вести войну до его окончательного уничтожения.

Союз с Англией и Францией в этих условиях был для Израиля вынужденной мерой. В эпоху антиколониальной борьбы он наносил удар по имиджу Израиля среди стран третьего мира, превращал его в глазах мирового сообщества в пособника агрессии колониальных держав. Однако, как признавали израильские военачальники, в их планы в отличие от англо-французских целей не входила смена режима Насера[86]. Закрепление на Синайском полуострове могло бы обеспечить Израилю снижение ряда угроз со стороны Египта, однако, как впоследствии признавал Бен-Гурион, надежды на достижение этой цели были иллюзией[87]. Израиль доказал, что является сильным военным государством на региональном уровне, но в политическом плане он больше потерял, чем выиграл. В международном сообществе в тот период была распространена точка зрения, что какими бы законными ни были израильские требования, методы, используемые для их достижения, неприемлемы. Например, Р. Боуи, бывший в 1956 г. заместителем госсекретаря США, писал: «Несмотря на нарушение прав Израиля, трудно было примирить его обращение к силе с положениями Устава ООН»[88].

Советская сторона фактически игнорировала интересы безопасности Израиля в его борьбе за выживание в условиях враждебного арабского окружения. С Египта и других арабских стран снималась ответственность за нагнетание напряженности в отношениях с Израилем. Советская печать обходила молчанием непрерывное раздувание враждебности и непримиримости к еврейскому государству в арабских средствах массовой информации, в выступлениях официальных лиц и общественных деятелей. Дипломатам, работавшим в Израиле, вменялось в обязанность всячески подчеркивать, что Израиль должен учитывать интересы арабского мира и должен прекратить вести себя вызывающе в отношении арабских стран. Но нигде в советских дипломатических документах не отражены хоть какие-то официальные попытки сдерживать арабское неприятие Израиля. Невозможно отыскать и обращенного к арабам призыва прекратить провокации против него. Действия насеровского режима не подлежали критической оценке даже тогда, когда, как в случае с закрытием Тиранского пролива, по всем законам международного права они являлись для Израиля прямым поводом для начала военных действий (casus belli).

Между тем, советское руководство было хорошо осведомлено о настроениях в арабском мире в отношении Израиля: в дипломатических депешах тех лет содержится информация о том, что арабы — от министров в правительствах до представителей компартий — открыто заявляли, что Израиль должен быть ликвидирован, сколько бы лет для этого ни понадобилось. В Советском Союзе, тем не менее, подобные заявления рассматривались как проявления безответственного экстремизма, не отражающие мнения арабского большинства. Советский министр иностранных дел В.М. Молотоов в беседе с израильским коллегой М. Шаретом в октябре 1955 г. утверждал, что арабы боятся Израиля, и у них нет возможностей напасть на него[89].

В упрощенной схеме ближневосточного конфликта региональные игроки разделялись на «своих» и «чужих». В результате при принятии важных политических решений антиизраильские, а порой и просто антисемитские аспекты арабского националистического дискурса фактически не подвергались критической оценке. Достаточно того, что своим острием он был направлен против сохранения господства колониальных и империалистических держав в регионе.

Насер успешно эксплуатировал эту ситуацию, поставив советский антиимпериализм на службу своим региональным гегемонистским устремлениям. Советское согласие на обеспечение Египта современным вооружением посредством «чехословацкой сделки» было во многом обусловлено верой в антиимпериалистический, антиколониальный потенциал пришедших к власти египетских националистов.

Массированное перевооружение Египта советским оружием, о котором стало известно в сентябре 1955 г., было воспринято в Израиле как прямая угроза безопасности, как явное свидетельство подготовки Каира к решительной схватке с «сионистским врагом». «Чехословацкая оружейная сделка» серьезно изменяла баланс сил в регионе. Наряду с уже установленной Египтом блокадой Тиранского пролива, его участием в планировании и осуществлении акций палестинских партизан она не оставляла у израильтян сомнений в намерениях Египта добиваться окончательной победы и стереть Израиль с лица земли. М. Даян, бывший тогда начальником штаба израильской армии, писал в своих мемуарах: «По сегодняшним меркам это оружие, его типы и количество не кажутся такими уж ошеломительными. Но в то время это представляло собой невероятное ускорение темпов перевооружения Ближнего Востока. Только по количеству баланс вооружений был существенно смещен в ущерб Израилю; в качественном отношении это смещение было еще более ярко выраженным»[90].

Для Израиля с начала его существования проблема пополнения своих арсеналов современной военной техникой стояла особенно остро. В 1950-х годах американская администрация во главе с Эйзенхауром не была настроена вооружать Израиль в ущерб своим отношениям с арабскими странами. В этот период наиболее тесное сотрудничество в военной области у Израиля развивалось с Францией. К тому же французское правительство, ведшее в этот период войну в Алжире против сил национального освобождения, было заинтересовано в использовании египетско-израильского противостояния в борьбе против алжирских повстанцев. Египетский режим оказывал им помощь, в том числе переправляя оружие. Впоследствии М. Даян признавал, что Франция снабжала Израиль оружием с очевидным прицелом, что в дальнейшем оно будет использовано против Египта. Складывавшаяся зависимость Израиля от военных поставок из Франции сыграла немаловажную роль в его втягивании в планы по восстановлению позиций бывших колониальных держав в зоне Суэцкого канала.

Впрочем Израиль не исключал для себя возможности военного сотрудничества и с Советским Союзом. В частности, об этом свидетельствуют комментарии М. Шарета по поводу его уже упоминавшейся беседы с Молотовым, в которых он выражает сожаление, что советская сторона «не предложила нам даже в самой завуалированной форме какое-либо вооружение»[91]. Позже, в 1958 г. Д. Бен-Гурион напрямую запрашивал советского посла о возможности получения от Советского Союза тяжелого вооружения (самолетов-истребителей, бомбардировщиков, танков, подводных лодок). Однако советское руководство, обеспечивая оружием арабские страны, считало, что «получение Израилем дополнительного количества оружия может только повести к дальнейшему обострению положения в этом регионе». В записке в ЦК КПСС по этому вопросу первый заместитель министра иностранных дел СССР В.В. Кузнецов писал: «Обращение Бен-Гуриона, по-видимому, рассчитано на то, чтобы поссорить Советский Союз с арабскими странами, а в случае отказа Советского Союза производить поставки оружия Израилю оправдать перед общественным мнением увеличение поставок вооружений Израилю западными державами»[92]. Эта непомерная боязнь потерять расположение арабских стран вызывала недоумение у израильтян, которые в беседах с советскими дипломатами не раз задавали им вопрос, почему же отношения с Израилем не мешают США и другим западным странам развивать разнообразные связи и с арабским миром. Однако в условиях «холодной войны» трудно было ожидать от Советского Союза более сбалансированного подхода к поставкам вооружения в ближневосточный регион.

Суэцкий кризис еще более усугубил нараставшую в предыдущие годы тенденцию негативного восприятия Израиля в советском руководстве. В ноте от 5 ноября 1956 г., направленной израильскому премьер-министру от имени председателя Совета министров СССР Н.А. Булганина с требованием прекращения военных действий и вывода войск с египетской территории, содержалось недвусмысленное предупреждение, что действия Израиля ставят «под вопрос само существование Израиля как государства»[93]. По словам М. Даяна, Бен-Гурион был взбешен презрительно-пренебрежительным тоном этого послания, которое израильское руководство восприняло как прямую угрозу существованию Израиля[94].

В этой же ноте Израиль уведомлялся об отзыве советского посла из Тель-Авива. Посол Абрамов А.Н. вернулся в Израиль весной следующего 1957 г.

Нельзя не отметить, что занятая Советским Союзом позиция по событиям в зоне Суэцкого канала, поддержка, оказанная Египту в ООН и за ее пределами, способствовали мобилизации общественного мнения во всем мире против англо-франко-израильской агрессии. Известный египетский журналист, соратник Насера М. Хейкал писал, что «события, последовавшие за сделкой по оружию, кульминацией которых стало англо-франко-израильское нападение на Суэц в 1956 г., очень сблизили Хрущева и Насера»[95]. Правда, египтяне рассчитывали на более смелую и своевременную советскую помощь — ведь так называемые «ракетные ноты» с угрозами в адрес Англии и Франции, а также уже упоминавшаяся нота Израилю были разосланы только 5 ноября 1956 г., более чем через неделю после начала интервенции. Сами эти угрозы являлись в значительной степени блефом: еще не было достаточно отработанных технических возможностей для их осуществления, да к тому же военная конфронтация с Западом не входила в планы советского руководства. Некоторые авторы утверждают, что именно это запаздывание и сдержанность в оказании практической помощи породили те ростки недоверия, которые на дельнейших этапах советско-арабского взаимодействия разрастались до существенных разногласий[96].

Участие Израиля в Синайской кампании дало повод Советскому Союзу в полной мере реализовать курс на сворачивание отношений с ним, который был намечен уже в начале 1955 г. В ноябре 1956 г. были аннулированы торговые соглашения о поставках нефти в Израиль и закупках у него цитрусовых и других фруктов, что являлось серьезным ударом по израильской экономике. Несмотря на все старания Израиля возобновить нормальные торговые отношения советское руководство до 1967 г. так и не санкционировало заключение каких-либо новых экономических договоров. Исключением стала только сделка о продаже Израилю части российской недвижимости, приобретенной в Палестине еще в период до 1917 г.

В октябре 1964 г. за несколько дней до смещения Н.С. Хрущева министр иностранных дел Израиля Г. Меир и советский посол в Израиле М. Бодров подписали соглашение, которое вошло в историю под названием «апельсиновой сделки». Советский Союз продал Израилю фактически за бесценок, всего за 4,5 млн. долларов, 22 объекта недвижимости, расположенных на его территории. В прессе появились тогда сообщения, что большую часть этой суммы израильтяне оплатили поставками цитрусовых, хотя на самом деле Израиль расплачивался разнообразными товарами широкого потребления. Мотивы столь неразумного разбрасывания имущества, доставшегося России с большим трудом в XIX в., до конца непонятны. По-видимому, свою роль в этом решении сыграл антиклерикальный настрой советского руководства, самого Хрущева. Некоторые исследователи считают, что сохранение Русской Палестины никак не вписывалось в хрущевский проект «окончательной победы над религиозными предрассудками»[97]. Есть предположения, что Хрущев, делавший ставку в советской ближневосточной политике на поддержку арабских радикальных режимов, намеревался таким образом продемонстрировать арабам отсутствие у него интереса к отношениям с Израилем. Как бы там ни было, «апельсиновую сделку» невозможно расценить иначе, как еще один пример нерадивого, некомпетентного, просто безответственного обращения советских властей с историческим наследием России.

1.7. Поиски альтернативы в советско-израильских отношениях

К середине 1960-х годов серьезные изменения произошли в руководстве Израиля. Лидер нации, один из отцов-основателей еврейского государства Д. Бен-Гурион, многие годы занимавший должность премьер-министра, летом 1963 г. окончательно ушел в отставку. В Советском Союзе Д. Бен-Гуриона считали враждебным политическим деятелем, превратившим Израиль своим внешнеполитическим курсом в придаток империализма на Ближнем Востоке. Сторонников его политики нередко именовали «кликой Бен-Гуриона». Приход к власти более умеренной группировки в правящей лейбористской сионистской партии МАПАЙ во главе с Л. Эшколом был воспринят как возможность для улучшения советско-израильских отношений. Советское посольство сообщало в Москву в конце 1964 г., что «Эшкол глубоко убежден в жизненной необходимости для Израиля нормализовать отношения с Советским Союзом, т. к. он считает, что это единственный путь для страны выйти из того политического тупика, в котором она оказалась к настоящему времени в результате безрассудной, агрессивной политики его предшественника»[98]. По информации посольства, еще дальше шел в своих заявлениях министр труда И. Алон, утверждавший, что, «опираясь на поддержку трудящихся, среди которых имеются большие симпатии к Советскому Союзу, правительство готово будет отвернуться от США и западных держав и установить самые дружественные отношения с социалистическими странами»[99].

Судя по имеющимся сегодня документам, нормализация отношений с Советским Союзом рассматривалась в Израиле как важная внешнеполитическая задача. В беседах с советскими руководителями и дипломатами многие израильские политические деятели и чиновники высокого ранга призывали развивать нормальные связи между двумя государствами, доказывая, что это не может повредить отношениям СССР с арабскими странами. Аргументом здесь служил пример западных стран, которые, имея разносторонние отношения с Израилем, одновременно улучшали и свои отношения с арабскими странами. Настойчивое стремление израильских политиков заручиться поддержкой СССР было вызвано разнообразными причинами: левые силы рассчитывали использовать просоветские настроения, сохранявшиеся в израильском обществе в том числе и благодаря вкладу Советского Союза в победу над фашизмом во Второй мировой войне, в политической борьбе, разворачивавшейся в Израиле; правительство Л. Эшкола, трезво оценивая возросшую роль СССР в региональных делах, склонялось к тому, что его необходимо более активно привлекать к участию в урегулировании положения на Ближнем Востоке.

Кроме того, молодое еврейское государство испытывало много трудностей в экономической сфере. Нормализация торговых отношений с таким могущественным партнером, как СССР, могла бы способствовать решению ряда проблем. Был расчет и на то, что связи с СССР и социалистическими странами помогут нейтрализовать негативные стороны имиджа Израиля в глазах его афро-азиатских партнеров, экономические отношения с которыми развивались особенно бурно в этот период.

Израильская сторона очень рассчитывала на изменение климата в отношениях с Советским Союзом. Израильские дипломаты в Москве тщательно отслеживали любые, самые незначительные изменения тональности в пользу Израиля в советских научных и информационных публикациях. В сентябре 1965 г. в Москву приехал новый израильский посол К. Кац. Его благосклонный прием советским руководством, публикация его краткой биографии с фотографией в еженедельнике «Новое время» были расценены израильским посольством как исключительное явление в двусторонних отношениях[100]. Израильские представители обратили внимание и на то, что после десятков лет игнорирования проблемы антисемитизма в 1965 г. появились публикации, осуждающие это явление как чуждое советскому обществу. Вероятно, эти мелкие штрихи и говорили о том, что Москва открывает некий кредит доверия новому израильскому руководству, но вряд ли это могло рассматриваться как знак готовности СССР проводить более умеренную политику в отношении Израиля.

После Суэцкого кризиса 1956 г. СССР практически свернул торгово-экономическое и культурное сотрудничество с Израилем. По данным советского посольства, в 1962 г. торговля с Израилем сводилась к закупкам советской литературы на сумму около 60 тыс. дол., а также советских фильмов на 7 тыс.дол. Тоненький ручеек туристов из Израиля в СССР составил в этом же году всего 700 человек. В начале 1960-х годов в Израиль приезжало всего два-три советских артиста или музыканта[101].

Посол М.Ф. Бодров, оценивая эти в общем-то скудные связи, тем не менее характеризовал их как разнообразные и довольно оживленные и предлагал признать уровень отношений с Израилем достаточным и сохранить его на ближайшие годы. Объясняя свою позицию, он указывал: «Добиваясь более широких связей с нашей страной, правящие круги Израиля рассчитывают, прежде всего, вбить клин в отношения Советского Союза с арабскими государствами, подорвать у них доверие к нам и, в конечном счете, поссорить их с Советским Союзом», а это в свою очередь откроет путь для проникновения США в арабские страны. Кроме того, советский дипломат был уверен, что расширение культурных, научных связей и туризма будет использовано Израилем для усиления разведывательной и подрывной деятельности против Советского Союза и ведения сионистской пропаганды среди еврейского населения[102].

Эта вполне стереотипная точка зрения превалировала в советских руководящих кругах. Израиль рассматривался исключительно как пособник «в осуществлении планов империалистических держав на Ближнем Востоке» независимо от того, какое правительство приходило к власти. В его стремлении улучшить отношения с СССР видели лишь инспирированную Соединенными Штатами хитрую уловку нанести ущерб советским интересам в регионе.

Однако опубликованные сегодня документы свидетельствуют о том, что даже в таком консервативном ведомстве, как советское министерство иностранных дел, где особенно в те времена не приветствовалось отклонение от общепринятого образа мышления, находились люди, проявлявшие смелость в отстаивании собственной точки зрения. В конце 1964 г. посла М.Ф. Бодрова в Израиле сменил посол Д.С. Чувахин. В первой же записке посла министру иностранных дел А.А. Громыко, написанной через месяц после его приезда в Израиль в декабре 1964 г., заметно изменение тона рекомендаций, которые направляются в Москву. Чувахин исходил из иных посылов, чем его предшественник. Он считал, что в Израиле есть силы, которые искренне добиваются улучшения советско-израильских отношений, и встречные шаги СССР значительно усилили бы позиции прогрессивных сил, к которым он относил и наиболее умеренные круги в правительстве Л. Эшкола, и израильских коммунистов. Его рекомендации состояли в том, что необходимо пересмотреть в сторону расширения план культурных обменов с Израилем; пойти на расширение научных связей; возобновить выгодные для советской стороны торговые сделки; более объективно освещать в советской печати и по радио события, связанные как с внутренней, так и с внешней политикой Израиля[103].

После полутора лет пребывания в стране Чувахин утверждается во мнении, что «если заморозить наши связи с Израилем на их нынешнем уровне еще на ряд лет, то это отрицательно скажется на наших государственных интересах в этом регионе»[104]. В Записке на имя министра иностранных дел СССР от 21 марта 1966 г. логика его рассуждений такова: необходимо использовать внутриполитическую борьбу в стране, с тем, чтобы оказать поддержку умеренным настроениям в правящих кругах и их борьбе за изменение официальной внешней политики. Это поможет приблизить Израиль к лагерю нейтрализма. Особенно важно, что Чувахин осмеливается ставить вопрос перед руководством о необходимости скорректировать всю политическую работу с арабскими странами: с его точки зрения, следовало сделать акцент на разъяснении им бесперспективности решения арабо-израильского конфликта силой оружия, подчеркивать отличие политики Л. Эшкола от экстремистской, агрессивной линии Д. Бен-Гуриона.

Существенным моментом является и его рекомендация указывать на легитимность Израиля, признание Советским Союзом и другими социалистическими странами его права на существование. Такая линия, по мнению посла, могла бы оказать влияние на сковывание крайнего национализма в арабском национально-освободительном движении и «установок на то, что арабо-израильский конфликт может быть решен лишь путем уничтожения Израиля»[105].

Посол Чувахин позволял себе высказывать и ряд соображений по поводу арабо-израильского конфликта, которые не во всем совпадали с официальными указаниями, приходившими из центра. Так, в октябре 1966 г. на границе с Сирией произошел очередной инцидент, спровоцированный нападением арабских федаинов на Израиль. Поскольку Советский Союз считал ответные акции возмездия Израиля проявлением его агрессивной, захватнической политики, из Москвы в посольство поступила телеграмма с требованием заявить протест против деятельности израильского правительства в отношении соседних стран[106]. Выполняя указания МИД, посол все же вновь ставит вопрос о непродуктивности возложения вины за рост напряженности на сирийско-израильской границе исключительно на одну сторону. Он предлагает сдерживать воинственность сирийского правительства, которая может быть на руку только израильским экстремистам, оказать влияние на сирийское руководство с тем, чтобы оно отказалось от восхваления диверсий против Израиля в печати[107].

Конечно, нельзя преувеличивать «революционность» позиций Д.С. Чувахина. Он советский посол и действовал в русле заданной советской политики, определившей место Израиля «в империалистическом лагере, противостоящем Советскому Союзу и другим социалистическим странам, неприсоединившемуся миру». В то же время, он осознавал, что односторонняя поддержка арабов на Ближнем Востоке шла вразрез с советскими интересами. Ведь Советский Союз далеко не исчерпал всех возможностей оказывать влияние на внешнеполитический курс Израиля, которые обеспечивались расстановкой сил внутри страны. Его анализ положения в регионе, четко определивший пагубность индифферентного отношения Советского Союза к установкам арабских лидеров на войну и на физическое уничтожение Израиля, к антиизраильской, антисемитской пропаганде, нараставшей в арабских странах, оказался справедливым. Обстановка нагнетания напряженности и военной угрозы способствовала росту шовинистических страстей в израильском обществе. Это в свою очередь укрепляло те круги, которые были настроены на решение конфликта с арабами исключительно силовыми средствами, что в конечном итоге и привело к войне в июне 1967 г.

Вспоминая о событиях тех лет в начале 1990-х годов, посол Д.С. Чувахин, уже будучи человеком преклонных лет, говорил: «…тогда мы старались проводить на Ближнем Востоке политику, которая нравилась бы только арабам. Выступает, например, советский посол перед руководящими деятелями Всемирного еврейского конгресса в Тель-Авиве с докладом о внешней политике Советского Союза, а некоторые арабские страны высказывают по этому поводу свое недоумение, запрашивают у Москвы объяснений. И руководство МИД тут же проявляет беспокойство, направляет «строгий запрос» в посольство, вместо того чтобы дать понять арабам беспочвенность их претензий…»[108].

Речь здесь идет о крайне негативной реакции в иракской печати на упомянутое Чувахиным выступление. По этому поводу заведующий отделом стран Ближнего Востока МИД СССР А.Д. Щиборин, отчитывая посла, указывал ему на «необходимость проявлять особую осторожность и большую гибкость в выступлениях по вопросам обстановки на Ближнем Востоке и нашей политики в этом районе, а также более разборчиво выбирать аудитории, перед которыми он выступает»[109].

Несмотря на подобные «провинности» Д.С. Чувахин не был снят с должности и не был отправлен в отставку. По-видимому, его позиция могла находить понимание на среднем руководящем уровне в советском внешнеполитическом ведомстве, а, возможно, и на более высоком уровне руководства страны, хотя документальных подтверждений этому пока нет. В качестве аргумента можно только сослаться на то, что Д.С. Чувахин был опытным человеком, состоявшим на дипломатической службе с 1938 г. и вряд ли стал бы рисковать, если бы не рассчитывал на поддержку.

Все же в советском руководстве возобладало мнение, что перспективы сближения с Израилем определяются прежде всего его внешней политикой. Внутренняя политика играла второстепенную роль в этом процессе. Улучшение отношений с Израилем ставилось в зависимость от его поворота от прозападной ориентации к политике разрядки между двумя блоками. Под этим подразумевалась полная поддержка советских предложений на международной арене и отказ от применения силы в отношении арабских стран. Для Израиля выполнение этих требований было равносильно добровольной самоликвидации. К тому же заинтересованность Израиля в свободной эмиграции советских евреев и давление, которое он пытался оказывать на Советский Союз в связи с этим, являлось, как уже было сказано выше, одной из причин постоянного обострения отношений между двумя странами. В результате, несмотря на ряд факторов, благоприятствовавших развитию двусторонних отношений в середине 1960-х гг., Москва так и не воспользовалась этим шансом.

1.8. Война 1967 г. и советско-израильские отношения

Антиизраильский крен в советской ближневосточной политике приобрел ярко выраженный характер во второй половине 1960-х гг. Немаловажную роль в негативном восприятии Израиля советским руководством играла широкая антисоветская кампания на Западе, особенно в США в защиту советских евреев, вызванная советскими запретительными мерами на выезд евреев. Как отмечал в своих мемуарах советский дипломат А. Добрынин, возглавлявший советское посольство в Вашингтоне с 1962 г. по 1986 г., следствием этой деятельности было «ответное ожесточение в правящих кругах СССР» и решимость «не уступать сионистам». Он указывал, что именно с середины 1960-х гг. в СССР стали активно проявляться антисионистские настроения[110]. Они отражались не только в пропагандистской литературе, подготовка которой курировалась непосредственно ЦК КПСС, но и оказывали влияние на выработку ближневосточного курса. В советско-сирийском коммюнике в апреле 1966 г., например, указывалось на решимость сторон бороться против сионизма, «используемого империалистическими силами для усиления напряженности на Ближнем и Среднем Востоке»[111].

В советском политологическом нарративе за Израилем закрепилась роль агента империалистической политики. В условиях «холодной войны», когда Ближний Восток все более превращался в поле борьбы двух сверхдержав, делавших ставку на подконтрольные им в той или иной степени режимы, Израиль с начала 1960-х гг. занял важное место в американской ближневосточной стратегии. Президент Дж. Кеннеди подчеркивал, что на Ближнем Востоке Соединенные Штаты имеют особые отношения с Израилем, которые можно сравнить «только с отношениями с Великобританией по широкому кругу мировых вопросов»[112]. В 1963 г. Израиль впервые получил крупную партию американских вооружений — противовоздушные системы «Хок». За этой сделкой последовали большие поставки других вооружений, осуществлявшиеся через Западную Германию, чтобы предотвратить ущерб американским интересам в арабских странах.

С одной стороны, американская военная помощь Израилю была ответом на массированное вооружение арабских стран, осуществлявшееся СССР — с 1956 г. по середину 1960-х гг. Советский Союз предоставил арабам военной помощи на сумму в 2 млрд. дол., 43% которой приходилось на Египет[113]. С другой стороны, укрепление связей с Израилем диктовалось задачами американской региональной политики. Президент Л. Джонсон, принимая в июне 1964 г. Л. Эшкола, который был первым израильским премьер-министром, официально посетившим Белый дом, говорил: «Соединенные Штаты твердо поддерживают Израиль во всех вопросах, которые связаны с его жизненно важными интересами безопасности, точно так же, как мы оказываем поддержку Юго-Восточной Азии»[114]. Эта параллель была не случайна, т. к. ведшаяся американцами война во Вьетнаме, в которой за спиной северовьетнамских прокоммунистических сил стоял Советский Союз, также являлась отражением глобального противоборства двух систем. Израиль, таким образом, становился для американцев одним из опорных пунктов в большой региональной игре по противодействию распространению коммунизма.

Отожествление сионизма и израильского внешнеполитического курса с задачами и целями империализма стало основополагающим элементом в советских оценках ситуации на Ближнем Востоке. С середины 1966 г. в советской прессе усилилась антиизраильская пропагандистская кампания. Израиль называли одним из трех империалистических фронтов на Ближнем Востоке, к которым также относили Исламский пакт, определявшийся как объединение монархических и реакционных режимов, и внутреннюю реакцию в Сирии и Египте[115]. Советский представитель в ООН Н.Т. Федоренко громил Израиль в 1966 г. за то, что его «действия являются очевидным отражением усиления империалистической политики западных держав и их реакционных пособников на Ближнем Востоке»[116]. В заявлении советского правительства от 9 ноября 1966 г., переданном через посла Израиля в СССР К. Каца, указывалось: «Советское правительство уже неоднократно обращало внимание израильского правительства на опасность обострения положения на Ближнем Востоке, к которому приводит политика империалистических держав, которые уже давно стремятся использовать Израиль в своих планах борьбы против независимых арабских государств»[117].

Череда обострений советско-израильских отношений в 1966 г. была обусловлена обеспокоенностью Москвы положением своего нового союзника в лице левобаасистского режима Нур ад-Дина Атаси в Сирии, установившегося после переворота в феврале 1966 г. К власти в этой важной в стратегическом отношении стране пришли силы, которые не упускали возможности заявить советским покровителям о своей приверженности идеям марксизма и научного социализма[118] и продемонстрировать свою убежденность в том, что «социалистическое переустройство является наилучшим путем для преодоления этапа отсталости, освобождения трудящихся, осуществления полного расцвета производительных сил и раскрытия творческой энергии народных масс»[119]. По аналогии с дружественной политикой в Египте Советский Союз взял на себя обязательства по оказанию содействия сирийцам в строительстве плотины и гидроэлектростанции на р.Евфрат. В Сирию потекла советская помощь, которая только в 1966 г. составила 428 млн. дол[120].

В Москве явно рассчитывали, что идеологически близкий, «прогрессивный» режим в Сирии станет опорой советского продвижения в ближневосточном регионе. Этот, как пишет А. Васильев, романтический взгляд на сирийских баасистов затмевал собою особенности борьбы за власть в арабском мире, где за социалистической фразеологией часто скрывались личные амбиции и корыстные интересы новых борцов за народное счастье[121].

Для укрепления довольно зыбких позиций левобаасистского режима внутри страны, да и на арабской арене были пущены в ход известные средства — установка на сплочение народа перед лицом внешней угрозы, исходившей от империализма и его главного регионального орудия — Израиля. Министр иностранных дел Сирии в беседах с советским послом подчеркивал, что «Сирия даст самый решительный отпор агрессии со стороны Израиля, рассматривая ее как американскую агрессию»[122], что партия БААС руководствуется «теорией народно-освободительной войны против Израиля, предусматривающей широкую организацию трудящихся масс и их подготовку к ведению такой войны в будущем вместе со всем арабским народом»[123]. В рамках этой стратегии Дамаск усилил поддержку палестинских партизанских группировок, которые действовали с территории Сирии, а также засылались в Иорданию и Ливан для проведения антиизраильских акций. В течение 1966 г. Израиль зарегистрировал девяносто три пограничных инцидента — минирование территории, обстрелы, саботаж[124]. Были жертвы и среди мирного населения. Обострению отношений способствовало и неурегулированность сирийско-израильского конфликта по использованию вод р. Иордан.

На протяжении всего 1966 г. напряженность в сирийско-израильских отношениях нарастала. В Израиле резко усилились позиции тех сил, прежде всего генералитета, которые предлагали использовать приграничные инциденты для нанесения удара по Сирии. И. Рабин, занимавший должность начальника Генерального штаба, в своих высказываниях не раз возлагал ответственность за антиизраильские акты агрессии не только на их непосредственных исполнителей, но и на сирийский режим, поддерживающий терроризм[125]. Израильские военные настоятельно предлагали политическому руководству начать большую войну против Сирии. На одном из совещаний в январе 1967 г., посвященном положению в приграничных зонах, начальник оперативного отдела Генштаба полковник Р.Зеэви говорил, например: «В демилитаризованных зонах существует проблема контроля, отвода ресурсов реки Иордан, и, наиболее серьезная из всех, проблема террористических атак против Израиля. Война с Сирией решила бы все эти три проблемы»[126]. Только сдержанная позиция премьер-министра Л. Эшкола, опасавшегося, что Израилю придется воевать против широкого фронта объединившихся арабских стран, противостояла воинственному настрою армейского командования.

Таким образом, не был лишен оснований советский взгляд на то, что носителями агрессивных настроений в Израиле, требовавшими применения силы в отношении арабов, были военные круги, именовавшиеся в выступлениях советских руководителей и в советской прессе реакционными, экстремистскими силами. На дипломатическом уровне, по-видимому, предпринимались попытки играть на противоречиях между умеренным крылом израильского руководства и радикальной армейской верхушкой. А.А. Громыко в беседе со своим израильским коллегой А. Эбаном, состоявшейся 30 сентября 1966 г. в Нью Йорке в период сессии Генассамблеи ООН, впервые за много лет признал, что Советский Союз не исключает возможности параллельных дружественных отношений и с Израилем, и с арабскими странами. Он также вспомнил и о той роли, которую Советский Союз сыграл в создании Государства Израиль, что многие годы было запретной для советской дипломатии темой[127]. Эти мелкие дипломатические поправки, видимо, были рассчитаны на то, чтобы доказать израильскому руководству перспективность отношений с СССР и заставить задуматься о последствиях избранного проамериканского курса.

Израильско-сирийский конфликт рассматривался в советской официальной позиции исключительно в контексте наступления империализма на считавшийся прогрессивным сирийский режим. Как указывалось в ноте израильскому правительству от 9 ноября 1966 г., обострение напряженности на сирийско-израильской границе «совпадает с усилившейся активностью внешних империалистических сил, которые пытаются вмешиваться во внутренние дела сирийского государства, организуют заговоры против него, не стесняясь открыто заявлять о том, что их не устраивает нынешний режим в Сирии и что их интересам соответствовал бы приход к власти в этой стране кругов, связанных с западными нефтяными монополями и известными империалистическими державами»[128]. Советская печать еще в более резкой форме увязывала израильскую политику с происками империализма против молодых независимых арабских государств. В Израиле это воспринималось как оскорбление. Возмущенный Л. Эшкол, например, говорил: «Израиль — освободитель, освободивший свой народ от длившегося поколениями изгнанничества и гетоизации; Израиль — жертва погромов во всем мире, который теперь, спустя тысячелетия возвращается на свою родину; Израиль, который первый избавился от иностранной державы, когда понял, что эта держава не может реализовать его надежд — и мы движимы империализмом?»[129].

Однако в советских обвинениях была и некоторая доля правды. Израильский автор Т. Сегев, основываясь на архивных материалах, повествует о том, что британский посол в Израиле М. Хэдоу, имевший связи в различных кругах израильского общества, активно призывал израильтян в этот период нанести удар по Сирии. Расчет строился на том, что война приведет к падению радикального сирийского режима, который не устраивал британские нефтяные монополии[130].

Конечно, в условиях «холодной войны» в арабо-израильском конфликте, как и в других региональных конфликтах, стороны неизбежно ощущали на себе давление внешних держав, пытавшихся манипулировать ими в своих интересах. Западноевропейские страны и США, с одной стороны, и СССР, с другой выстраивали свою региональную политику в соответствии с правилами «игры с нулевой суммой», когда выигрыш одной стороны неизбежно влечет за собой проигрыш другой. В этой игре без сомнения были задействованы и спецслужбы с обеих сторон. Однако повторяющееся во многих советских дипломатических документах этого периода утверждение о том, что инциденты на территории Израиля «специально организованы известными спецслужбами с целью провокаций», представляются преувеличением и намеренным искажением действительности. Документы свидетельствуют, что советское руководство было осведомлено о реальном положении дел. Так, в беседе с советским послом в Иордании в мае 1966 г. король Хусейн обвинял сирийское правительство в поощрении деятельности подрывной организации «Фатх», которая базируется в Сирии и направляет свои отряды в Израиль через Иорданию и Ливан[131]. Однако в раз заданную парадигму империалистического заговора против Сирии эти факты не укладывались.

В первые десятилетия существования Израиля угроза со стороны арабских стран была вполне реальной и намеренно подогревавшейся правящими режимами. Документальные свидетельства говорят о том, что враждебность израильтян в отношении Сирии была связана, прежде всего, с поощрением и прямой поддержкой сирийским руководством провокационной, террористической деятельности против Израиля. При обсуждении вопроса о Сирии цель свержения режима или завоевания новых территорий напрямую не ставилась даже наиболее агрессивно настроенными израильскими генералами. Хотя, конечно, эти стратегические выигрыши соответствовали интересам еврейского государства. Но все же главным для него было покарать подстрекателей террористов и продемонстрировать израильскую военную мощь, т. к., по словам командующего Центральным округом У.Наркиса, «арабскую ментальность отличает то, что, получив удар, они отступают и успокаиваются на некоторое время»[132].

В опровержение советских заявлений о прямой связи израильских военных планов с империалистической политикой можно привести и трагический эпизод с вторжением израильской армии на Западный берег р. Иордан 13 ноября 1966 г. для проведения карательной операции в арабской деревне Самуа. Эта территория являлась тогда частью Иордании. Израильская операция, планировавшаяся как быстрый «хирургический» удар по базе арабских боевиков, превратилась в полномасштабное сражение с жертвам среди мирного населения и разрушениями гражданских построек. В Иордании последовали массовые выступления против Хашемитской монархии — одного из самых надежных американских союзников на Ближнем Востоке. Действия Израиля вызвали не только его единодушное осуждение в Совете Безопасности ООН, но и возмущенную реакцию в американской администрации. Высокопоставленные американские чиновники отчитывали А. Эбана за то, что Израиль подрывает «всю американскую доктрину баланса сил, которая зиждется на сохранении статус кво в Иордании и ее изоляции от влияния Египта, Сирии или палестинцев»[133]. Однако посол Чувахин сообщал в Москву, что Израиль согласовал свои действия с западными союзниками, и одной из целей его операции была помощь режиму в Аммане в борьбе с левыми силами[134]. По-видимому, это один из тех случаев, когда советский посол вынужден выдавать желаемое за действительное, не решаясь нарушать сложившиеся установки и мифы.

В израильских и западных исторических работах немало места уделяется вопросу о том, что политика Советского Союза сыграла роль катализатора в военной вспышке в 1967 г. Из года в год в первые июньские дни, в годовщину «шестидневной войны» израильская пресса непременно напоминает читателям, что в первой половине мая 1967 г. Советский Союз передал Египту ложную информацию о сосредоточении сил израильской армии для нанесения удара по Сирии, а затем убедил египтян предпринять ряд провокационных действий. Якобы именно вследствие этих советских предупреждений президент Насер направил свои армейские подразделения на Синай[135], что и положило начало майскому кризису, переросшему затем в полномасштабную войну. На Советский Союз, таким образом, возлагается прямая ответственность за провоцирование арабов против Израиля.

Действительно, в мемуарной литературе и во всех исследованиях, посвященных войне 1967 г., довольно подробно описан факт передачи Москвой секретной информации египтянам о концентрации израильских войск на границе с Сирией и готовящемся нападении Израиля. Е.М. Примаков, один из наиболее осведомленных в этой области отечественных авторов, подтверждает, что «резидентура советской внешней разведки обладала фактическим материалом о подготовке израильских сил к атаке»[136]. Есть ссылки на советские источники, подтверждающие факт передачи таких сведений, и в работе М. Орена[137]. Однако мы не располагаем ни документом, который раскрывал бы содержание этой информации, ни какими-либо официальными разъяснениями целей, с которыми она была передана. Это породило множество интерпретаций советского шага вплоть до того, что источником дезинформации были сами израильтяне, стремившиеся к войне в целях территориального расширения[138].

Наиболее утвердившаяся в западной и израильской историографии версия состоит в том, что поскольку сведения о сосредоточении войск на границе с Сирией опровергались не только Израилем, но и представителями ООН и даже египтянами, то советская информация считается намеренно сфабрикованной фальшивкой, имевшей целью подтолкнуть Насера к войне. Ее связь с действиями египетского руководства по эскалации напряженности на Синае, казалось бы, подтверждается хронологией событий. М. Даян в своих мемуарах указывает, что «12 мая 1967 г. офицер разведки из советского посольства передал египтянам разведданные, подтверждающие сирийский доклад о концентрации войск Израиля на сирийской границе»[139]. А. Садат в своей автобиографической книге писал, что 13 мая перед вылетом из Москвы по завершении его визита в СССР провожавшие его заместитель министра иностранных дел В. Семенов и председатель Верховного Совета СССР В. Подгорный сообщили ему о том, что «десять израильских бригад сосредоточены на сирийской границе»[140]. 14 мая египетским руководством было принято решение о вводе войск на Синай. 16 мая Насер обратился к командованию сил ООН на Синае с требованием об их эвакуации.

Очевидно, сведения, переданные Садату, сыграли свою роль как сигнал Насеру о советской поддержке его решительных действий, однако вряд ли можно придавать советской информации гипертрофированное значение как единственному фактору, способствовавшему раздуванию войны. На протяжении 1966–1967 гг. предупреждения о концентрации израильских войск на границе с Сирией неоднократно фигурировали в советских дипломатических документах и официальных заявлениях. Так, в заявлении советского правительства от 25 мая 1966 г. говорилось, что «эта концентрация приобретает опасный характер в связи с тем, что она осуществляется одновременно с ведущейся в Израиле враждебной кампанией против Сирии»[141].

У египтян были и свои источники подобной информации. Так, например, советский посол Д. Пожидаев сообщал 16 мая из Каира, что, по словам военного министра Ш. Бадрана, «египтяне узнали от сирийской стороны, что Израиль сконцентрировал на границах с Сирией 12 бригад»[142]. Сирийцы были заинтересованы в эскалации египетской угрозы Израилю для отвлечения внимания израильтян от происходившего на сирийском участке.

Официальный Израиль категорически отрицал распространявшуюся информацию о концентрации своих военных сил на границе с Сирией. Израильтяне, включая представителей израильской компартии, настоятельно предлагали советскому послу Чувахину самому проехать вдоль израильско-сирийской границы и проверить ситуацию там. Однако в советском посольстве эти предложения отклонялись самым решительным образом.

Какова бы ни была роль внешних сил, но самое главное заключалось в том, что и в Египте, и в Израиле нагнеталась атмосфера, делавшая военное столкновение неизбежным. Складывавшаяся в арабском мире ситуация заставляла Насера искать новые средства для утверждения своих позиций в качестве его лидера, проявлять большую податливость в ответ на требования радикальных сил действовать более решительно против Израиля. В Израиле усилившаяся деятельность федаинов на приграничных с арабскими странами территориях, а также безудержная антиизраильская пропаганда и в Сирии, и в Египте вызывали ответную воинственную реакцию, граничившую с истерией. Маленькая нация — численность населения Израиля составляла тогда около 2,5 млн. человек, — со свежими воспоминаниями о массовом уничтожении евреев в Европе в годы Второй мировой войны оказалась лицом к лицу с враждебным, не скрывавшим своей ненависти многомиллионным арабским миром, за спиной которого маячил могущественный Советский Союз. Даже такой сдержанный политик, как Л. Эшкол, заявлял, что у Израиля нет другого выхода, как принять соответствующие меры против банды саботажников и их подстрекателей и что он сам выберет время, место и средства для того, чтобы противостоять агрессору[143]. В Сирии такие заявления расценивались как подготовка заговора «империалистическими и сионистскими агрессорами». И арабы, и израильтяне двигались к столкновению семимильными шагами. Один из ведущих египетских журналистов М. Хейкал писал в центральной газете «Аль-Ахрам»: «В свете непреодолимых психологических факторов нужды безопасности, самого выживания заставляют с неизбежностью принять вызов войны»[144].

Была ли Москва заинтересована в том, чтобы столкнуть арабов и израильтян? Хотело ли советское руководство войны на Ближнем Востоке? На этот счет существуют разные точки зрения. Е.М. Примаков утверждает, например, что все советское руководство было категорически против войны[145]. Однако многие западные и израильские авторы полагают, что среди советских руководителей присутствовало два подхода. Политики и дипломаты придерживались умеренной линии. Председатель Совета министров А. Косыгин, ведший переговоры с высокопоставленными египтянами в мае 1967 г., подчеркивал, что лучше сесть за стол переговоров, чем ввязываться в боевые действия. В то же время военные, и прежде всего министр обороны А. Гречко, как считают израильские авторы, своими высказываниями о высокой боевой готовности египетской армии и неосторожными намеками о готовности СССР прийти на помощь Египту в любой ситуации косвенно подталкивали Насера и его окружение к военному нападению на Израиль[146].

В советском руководстве, по-видимому, не было единства и относительно степени вовлеченности советских вооруженных сил в военные действия на стороне арабов. Например, израильская исследовательница Г. Голан, принадлежавшая к весьма информированному клану советологов, выдвигала версию о том, что смещение Н. Егорычева с поста первого секретаря МК КПСС и В. Семичастного с должности председателя КГБ, а также вывод А. Шелепина из Секретариата ЦК в мае–июле 1967 г., были связаны с тем, что они настаивали на более активном вмешательстве Советского Союза на стороне арабов в военные действия на Ближнем Востоке[147]. Один из участников событий в 1967 г., офицер советского флота А.В. Розин в своих воспоминаниях говорит о том, что среди сторонников Гречко, занимавшего антиизраильскую позицию, были руководитель КГБ Ю. Андропов и первый секретарь МК КПСС Н. Егорычев. В то же время, Косыгин категорически возражал против прямого вмешательства в этот конфликт. «Он упорно утверждал, что мы не имеем никакого права вмешиваться и ни в коем случае не должны этого делать»[148].

Отсутствие доступа к документам высших партийных и правительственных инстанций тех лет не позволяет вывести эту тему из сферы догадок и предположений, проследить на более достоверном материале процесс принятия политических решений. Вероятно, у высших советских руководителей и были разногласия относительно степени вмешательства в ближневосточный конфликт. Реальные действия и опубликованные документы МИД СССР говорят лишь об одном: советская политика носила крайне односторонний, антиизраильский характер. Создается впечатление, что советское руководство было загипнотизировано собственной миссией по спасению арабских народов от притязаний «империалистов и их приспешников». Даже когда Насер потребовал вывода международных сил ООН с Синайского полуострова и выдвинул туда египетские войска, а затем объявил о блокаде Тиранского пролива, советская дипломатия полностью поддержала логику арабской стороны, утверждая оборонительный характер этих действий и справедливость реализации суверенных прав арабов на эти территории, хотя с точки зрения международного права этот вопрос оставался спорным. По-видимому, сказывалась и недооценка Израиля в готовности отстаивать свои интересы военными средствами, непонимание значимости для молодого государства южного морского пути, закрытие которого было достаточным поводом для начала военных действий.

В то же время в Москве вряд ли хотели полномасштабной войны на Ближнем Востоке. Советский Союз не давал никаких заверений, что выступит на стороне арабов, хотя и египтяне и сирийцы пытались добиться этого. К прямому военному вмешательству на стороне Израиля не были готовы и американцы. Две сверхдержавы явно не желали доводить дело до непосредственного столкновения на Ближнем Востоке.

Свидетельства о советских шагах, направленных на сдерживание арабской стороны, содержатся в работах и отечественных, и зарубежных авторов. Израильский публицист и историк Т. Сегев в своем объемном труде «1967: Израиль, война и год, которые изменили Ближний Восток» со ссылками на израильский документальный материал говорит о том, что Советский Союз, «заинтересованный в предотвращении эскалации» военной угрозы, оказывал давление на сирийцев с тем, чтобы сдерживать антиизраильскую активность[149].

Некоторые зарубежные авторы утверждают, что рассылка писем А. Косыгина президенту Л. Джонсону, премьер-министру Г. Вильсону, президенту Франции Ш. де Голлю и премьер-министру Л. Эшколу 27 числа, в самый разгар майского кризиса была связана с полученной Москвой секретной информацией от американцев о подготовке египтянами в ближайшие часы наступления на израильские позиции. Источником информации были израильские агентурные сведения, и в Советском Союзе опасались, что Израиль ответит превентивным ударом по Египту. В советских письмах содержались заявления о недопустимости войны, граничившие с угрозами прямого вмешательства на стороне жертв агрессии в случае нападения Израиля. В ту же ночь, когда советский посол явился со срочным визитом к Л. Эшколу в Тель-Авиве для передачи ему этого письма, в Каире состоялась беседа посла Пожидаева с Насером, в ходе которой ему также было передано письмо Косыгина, предупреждавшее о тяжелых последствиях в случае нанесения Египтом первого удара[150].

В хорошо документированном и наиболее исчерпывающем исследовании М. Орена о «шестидневной войне» эпизод о готовившемся египетском наступлении в ночь на 27 мая под кодовым названием «Заря» подтверждается рядом арабских и западных источников. О воинственном настрое египетского руководства свидетельствовала и речь Насера, произнесенная накануне, 26 мая перед арабскими профсоюзными деятелями. В ней он подчеркивал готовность египетских вооруженных сил одержать победу над Израилем и уничтожить его[151]. Отечественные авторы, однако, настаивают на том, что версия о подготовке Насером превентивного удара по Израилю не более чем миф[152].

В советском руководстве были разумные голоса, предлагавшие в конце мая – начале июня организовать в Москве встречу Г. Насера с Л. Эшколом. На это было получено согласие и Египта, и Израиля, но сирийцы выступили категорически против, похоронив эту затею. По воспоминаниям посла Д. Чувахина, который не только не был сослан в Сибирь по возвращении из Израиля, как утверждается в книге М. Орена[153], но имел длительную беседу с А. Громыко, советский министр иностранных дел высказал сожаления по поводу принятого тогда решения. «Развитие последующих событий показало, что нам не следовало бы прислушиваться к мнению сирийцев», — сказал он[154].

Страх утратить расположение арабов, дать повод сомневаться в пресловутой солидарности с «прогрессивными, антиимпериалистическими силами в арабском мире» был серьезным двигателем советской ближневосточной политики тех лет. В указаниях советскому представителю в ООН Н. Федоренко министр иностранных дел настаивал: «Вам необходимо установить тесный контакт с делегациями ОАР и Сирии и согласовывать с ними все свои действия. Если представители ОАР и Сирии будут по-прежнему возражать против рассмотрения вопроса о положении на Ближнем Востоке в Совете Безопасности, Вам следует поддержать их, используя мотивы, которые будут ими выдвинуты… В случае, если представители ОАР и Сирии выскажут пожелания, чтобы Советский Союз применил вето против проектов резолюций, Вам следует это сделать, чтобы не допустить решения, осуждающего арабские государства»[155]. Идеологическая зацикленность, возобладавшая над прагматическим интересом, превращала великую державу в исполнителя чужих задач, в защитника чуждых интересов. Любые высказывания советских дипломатов о необходимости сотрудничества с Израилем в деле урегулирования конфликта воспринимались арабами как предательство, любые упоминания Израиля как полноправного действующего лица на ближневосточной арене вызывали протесты с арабской стороны.

Причины разрыва дипломатических отношений с Израилем в официальной советской ноте, переданной 10 июня 1967 г. израильскому послу в Москве К. Кацу первым заместителем министра иностранных дел В.В. Кузнецовым в присутствии заведующего ОБВ МИД СССР А.Д. Щиборина, были сформулированы следующим образом: «. Правительство Советского Союза заявляет, что ввиду продолжения агрессии Израиля против арабских государств и грубого нарушения им решений Совета Безопасности правительство Союза ССР приняло решение о разрыве дипломатических отношений Советского Союза с Израилем»[156]. Однако за официальной формулировкой стояли разноплановые соображения политического порядка.

Важную роль сыграл фактор сохранения престижа и дружественных отношений с арабскими странами. Арабы были разочарованы слишком слабой, как они считали, поддержкой Советского Союза и стран Варшавского договора в ходе войны, явным нежеланием союзников «по борьбе с империализмом» напрямую ввязываться в военные действия. Советник посольства СССР в Багдаде М.П. Попов вспоминал, например, что в июне 1967 г., когда стало известно о решительной победе Израиля над арабскими войсками, «почти все иракские газеты вышли с антисоветскими статьями: почему Советская Армия не пришла на Ближний Восток, чтобы разгромить Израиль, почему Советский Союз остался в стороне от войны.» Были намерения организовать нападение на советское посольство, пресеченные лишь обращением советского посла к президенту Арефу[157]. И «арабская улица», и самые высокопоставленные чиновники были возмущены тем, что Советский Союз якобы бросил арабов. Такой сильный антиизраильский шаг, как разрыв дипломатических отношений, должен был восстановить доверие арабов, продемонстрировать непримиримое отношение к действиям Израиля.

Жестко «наказать» Израиль требовалось и, исходя из внутриполитических соображений. В связи с войной на Ближнем Востоке по всей стране, как это было принято в советское время, были организованы огромные митинги, осуждавшие «израильскую агрессию» и поддерживавшие «народы Арабского Востока». Отдел организационно-партийной работы ЦК КПСС отчитывался: в Алтайском крае общее число участников митинга превысило 520 тыс., во Владимирской области — 200 тыс., в Кемеровской области — 420 тыс. В то же время, трудящиеся задавали партийным пропагандистам вопросы, которые требовали разъяснений: «Чем объясняется быстрое поражение армии ОАР и других арабских государств? Высказывали ли арабские страны просьбы к Советскому Союзу ввести на их территории наши войска для оказания помощи против израильской агрессии? Действительно ли наша техника слабее той, которую дали Израилю американцы?»[158]. Разрыв дипломатических отношений с Израилем демонстрировал советскому народу, на чьей мы стороне, кого мы решительно поддерживаем, а кого безоговорочно осуждаем.

Израильский дипломат Й. Говрин предполагал, что одной из причин решения о разрыве отношений являлось стремление советского руководства ликвидировать присутствие Израиля в советской столице и лишить его возможности через дипломатические каналы вести пропагандистскую работу среди советских евреев[159].

Свою роль в решении прекратить дипломатические отношения с Израилем сыграли и внутренние противоречия в советском руководстве. Отечественные авторы подтверждают, что А. Громыко предложил пойти на эту жесткую меру для того, чтобы успокоить «ястребов», рассматривавших сокрушительное поражение египтян и сирийцев как удар по советскому политическому и военному престижу и требовавших реванша. А. Васильев, в частности, приводит слова советского дипломата: «Предложение о разрыве было выдвинуто в последний момент на Политбюро Громыко, чтобы не ввязываться в крупную военную авантюру, на которой настаивали наши «ястребы»… Громыко опасался, что мы столкнемся с США, и это будет повторение ракетного кризиса 1962 г.»[160]. М. Орен предполагает, что в Политбюро противостояли друг другу две группировки: «технократы», поддерживавшие А. Косыгина, и «силовики», близкие к Л. Брежневу[161]. Спустя почти полстолетия мы так и не можем с достоверностью сказать, в каких спорах сформировалось решение о разрыве дипломатических отношений с Израилем. Отечественные архивы стойко хранят свои секреты.

Израильская исследовательница Г. Голан утверждает, что инициатором разрыва отношений с Израилем был президент Югославии И. Тито, поддерживавший тесные связи с Насером со времен создания Движения неприсоединения. В ночь на 8 июня, как пишет Голан, югославское предложение было разослано всем членам Варшавского договора, которые, за исключением Румынии, поддержали его на встрече глав государств 9 июня[162].

По-видимому, целый комплекс соображений заставил СССР пойти на этот шаг, но, как утверждал посол Д. Чувахин, он был предпринят без консультаций с посольством. В своих воспоминаниях, датированных 1994 г., он писал, что это произошло потому, что «ни оперативный отдел МИД СССР, ни руководство министерства не осмелились вовремя предупредить правительство о том, что разрыв отношений с Израилем из-за начатой войны с арабскими странами не в наших государственных интересах»[163].

Некоторые израильские источники также подтверждают, что Д.С. Чувахин не был сторонником разрыва отношений. Израильский журналист Йоси Галили, в 1967 г. входивший в ЦК КПИ, был в дружеских отношениях с советским послом. Он рассказывает, что в те напряженные дни, предшествовавшие шестидневной войне, «Москва не хотела прислушиваться и принимать к сведению сообщения Д.С. Чувахина о положении в Израиле и в регионе»[164]. Спустя годы израильский историк-журналист Том Сегев из интервью с бывшим советским послом сделал вывод, что сам Дмитрий Степанович продолжал верить, что можно было предотвратить войну. По словам Д.С. Чувахина, Москва была причастна к ряду ошибок, которые позволили, «израильской военной верхушке втянуть Израиль в войну»[165].

В дальнейшем, уже после прихода к власти Горбачева, ошибочность этого решения признавали многие высокопоставленные советские дипломаты. В частности, об этом говорил советский посол во Франции Ю. Воронцов на секретной встрече с израильским послом О. Софером в Париже в июле 1985 г.[166].

Объявив о прекращении дипломатических отношений с Израилем, советское руководство вряд ли предполагало, что этот разрыв продлится так долго. Однако со временем сделать шаг навстречу Израилю становилось все сложнее. Посол А.Ф. Добрынин приводит в своих мемуарах интересный и малоизвестный факт: в конце 1970-х годов Брежнев предлагал на одном из заседаний Политбюро предпринять ряд мер к постепенному восстановлению отношений с Израилем. Это должно было способствовать улучшению отношений с США. Но против любого изменения курса в отношении Израиля выступили Суслов и Громыко[167].

Был ли оправдан такой крайний шаг, как разрыв дипломатических отношений с Израилем? Действительно, на протяжении двух десятилетий Советский Союз стремился закрепить за собой сильные позиции в ближневосточном регионе, его роль как важнейшего игрока уже была признана не только арабскими странами, но, как свидетельствуют документы, и Израилем. Разорвав отношения с еврейским государством, Москва лишила себя возможности почти на четверть века быть активным, полноценным, открытым участником урегулирования одной из самых острых проблем региона — арабоизраильского конфликта. Отсутствие у СССР дипломатических отношений с Израилем способствовало монополизации процесса урегулирования американцами.

Эффективность этого шага как способа выражения солидарности с арабским миром оказалась не столь уже велика. Как пишет Р.Д. Дауров, «куда большее значение в арабских странах Ближнего Востока придавали увеличению военной помощи со стороны Советского Союза»[168]. Односторонняя ориентация на арабов в конечном итоге не принесла СССР ни крупных геополитических выигрышей, ни экономических дивидендов. «Египетская карта» была проиграна с переориентацией режима А. Садата на США после смерти Г. Насера. Военные вливания в сирийский и иракский режимы обернулись огромными их долгами, большая часть которых была списана после распада СССР. Не оправдали себя и надежды на продвижение арабских стран по пути «социалистической ориентации». Теории революционных преобразований, выводящих освободившиеся от колониальной зависимости страны на «некапиталистический путь развития», разрабатывавшиеся в Советском Союзе по указаниям идеологов из ЦК КПСС, оказались лишенными реальной почвы. «Арабский социализм» выродился в конечном итоге в ряд диктаторских, авторитарных режимов, связь которых с Советским Союзом определялась, главным образом, их антизападным, антиамериканским и антиизраильским настроем.

В Израиле советское решение о разрыве дипломатических отношений было воспринято как финальный акт недружелюбной и предвзятой политики СССР. Бывший в 1967 г. министром иностранных дел А. Эбан признавался позже, что «тогда он ожидал, что СССР поступит по крайней мере так, как он поступил во время Синайской кампании, т. е. отзовет своего посла в Москву, а формальные рамки отношений сохранятся»[169]. Решение о разрыве отношений еще больше увеличил недоверие, подозрительность и враждебность к советской политике на Ближнем Востоке. Израильский дипломат А. Даган в своей книге «Москва и Иерусалим», написанной непосредственно по следам военных событий 1967 г., делал заключение, что два десятилетия Советский Союз эксплуатировал арабо-израильский конфликт, считая его полезным для себя, и не пытался использовать свое влияние для поисков его конструктивного решения[170]. На многие годы вперед в сознании израильтян утвердилось представление о том, что именно Москва способствовала сохранению напряженности на самом высоком уровне, поддерживая враждебность к Израилю своих протеже в Каире и Дамаске.

Особенно болезненно было воспринято в Израиле обвинение в том, что израильские войска на оккупированных территориях действуют так же, как гитлеровские захватчики на территориях стран, ставших жертвами агрессии в годы второй мировой войны[171]. Оно содержалось в ноте МИД СССР посольству Финляндии[172] от 13 июня 1967 г., т. е. уже после разрыва дипломатических отношений и, вероятно, являлось результатом преднамеренного следования информации, исходившей из арабских пропагандистских источников. Советские исторические параллели, явно искажавшие реальное положение дел, были неуместны и оскорбительны для народа, тяжело пострадавшего от рук фашистских палачей. Тем более что факты негуманного, жестокого поведения израильских военных в отношении арабского населения вскрывались и в самом Израиле. Примером может служить изданный вскоре после «шестидневной войны» сборник «Говорят солдаты»[173], в который вошли беседы с участниками боевых действий. Авторы книги ставили под сомнение справедливость общенационального восторга по поводу израильских военных побед, рассказывая, какую цену обесчеловечивания и ожесточения пришлось заплатить за них тем, кто их добывал.

Разрыв дипломатических отношений еще более заострил враждебность тех сил внутри Израиля и среди евреев в западных странах, чей антисоветский настрой определялся эмиграционными ограничениями в отношении евреев в СССР. Возможно, сохранение дипломатических связей между двумя странами позволило бы притупить остроту этой проблемы, которая в 1970-е – 1980-е гг. стала одним из тормозов и в развитии советско-американских отношений.