Напрасная вражда. Очерки советско-израильских отношений 1948-1991 гг.

Разрыв дипломатических отношений с Израилем на много лет прервал нормальные связи между двумя странами. В 1970-х – 1980-х гг. конфликтная ситуация на Ближнем Востоке, в которой Советский Союз неизменно поддерживал арабскую сторону, не раз приводила к резким, порой угрожающим заявлениям в адрес Израиля, к наращиванию военной помощи арабам.

Однако обоюдные интересы сторон требовали восстановления прямых контактов хотя бы в минимальном объеме и по ограниченным, часто негласным или мало афишируемым каналам. Эти контакты не были постоянными, проходили с перерывами, а порой эпизодично. И Советский Союз, и Израиль были заинтересованы в получении непосредственной информации о позиции другой стороны по вопросам ближневосточного урегулирования. Израильское руководство не оставляло попыток оказывать на Советский Союз давление в вопросах положения евреев внутри страны и их права на эмиграцию. Советский Союз не прерывал связей с израильскими коммунистами и левой общественностью, делегации которых принимались в Москве. В Израиль периодически направлялись небольшие советские делегации, в основном в связи с празднованием Дня победы. Развитие этих связей происходило в рамках внешнеполитического курса каждой страны и было обусловлено определенными сдвигами как в региональной обстановке, так и на международном уровне.

2.1. Советско-израильские отношения между 1967 г. и 1973 г.

Конец 1960-х – начало 1970-х годов — время серьезных испытаний для советской ближневосточной политики. В результате сокрушительного поражения арабов в «шестидневной войне» позиции режима Г. Насера — главной опоры советского влияния в регионе — оказались сильно подорванными. Попытки арабских руководителей реабилитировать себя в глазах собственных народов посредством военных действий малой интенсивности против Израиля, с одной стороны, а с другой стороны, стремление Израиля сковать военную активность египетского режима и заставить его смириться с новой ситуацией привели к перманентным обменам артиллерийскими ударами с обеих сторон в зоне Суэцкого канала, к осуществлению израильскими ВВС военно-воздушных рейдов вглубь территории Египта. В этой позиционной войне, названной в исторической литературе «войной на истощение» (март 1969 г. — август 1970 г.)[174], Египет проигрывал, и это особенно обостряло политическую обстановку в стране. В январе 1970 г. Г. Насер тайно прибыл в СССР и обратился к советскому руководству с просьбой о посылке регулярных советских частей противовоздушной обороны и авиации в Египет.

Хотя ранее советские летчики принимали участие в военных действиях в Корее и Йемене, но регулярные военные подразделения никогда не направлялись ни в одну из стран за пределами Варшавского договора. Решение об отправке советского контингента в Египет принималось на самом высоком уровне — на заседании Политбюро ЦК КПСС вместе с командованием советских вооруженных сил[175]. Этот шаг свидетельствовал о том, что, несмотря на все риски вовлеченности в прямые военные действия, советское руководство считало первостепенной задачей обеспечение выживания насеровского режима. Беспрепятственно совершавшиеся израильские глубинные бомбардировки[176] имели явной целью дискредитацию и ослабление правительства Насера, и сам египетский лидер указывал на ненадежность своего положения в случае их продолжения. На кону оказался и престиж советской державы в противостоянии с США, оснастившими израильские ВВС современными самолетами «Фантом», поставки которых, правда, были приостановлены, когда возросла угроза прямого советского военного вмешательства. Сыграли свою роль и далекоидущие стратегические интересы Советского Союза, стремившегося завоевать доверие арабов для укрепления своих военно-морских позиций в районе Средиземноморья.

Если к концу 1967 г. в Египте, по западным оценкам, находилось около 4 тыс. советских военных советников[177], то в ходе операции «Кавказ», как называли в советских штабах участие в боевых действиях на Ближнем Востоке, в Египет было переброшено, по сведениям из разных источников, от 17 тыс. до 20 тыс. советских военных[178]. В этой арабской стране было размещено 18 батарей противовоздушных ракет САМ–3, 80 истребителей МИГ–21 и МИГ–23, другая военная техника[179]. Хотя советские войска принимали участие в сухопутных боях в зоне Суэцкого канала, отражали с помощью средств ПВО и ВВС израильские воздушные атаки, несли немалые потери личного состава, но в советских средствах информации тех лет нет упоминаний об этой самой настоящей войне. Более того, в официальных заявлениях советское правительство называло распространявшуюся на Западе информацию о размещении в зоне Суэцкого канала зенитных ракетных установок с советским обслуживающим персоналом антисоветскими инсинуациями и фальшивкой[180]. Участие советских войск в боевых действиях за рубежом не вписывалось в доктрину борьбы за мир, которая провозглашалась магистральной линией советской внешней политики. Поэтому полностью блокировалась любая информация о так называемых советских добровольцах на Ближнем Востоке, не говоря уже о тех материальных затратах, которые шли на помощь «братским» арабским народам. Мало известно об этой ближневосточной войне и сегодня, хотя участники тех событий стремятся донести до современников историческую правду, публикуя свои дневники и воспоминания[181].

Современные отечественные авторы в основном сходятся в оценках принятого советским руководством решения об оказании помощи Египту и действий советских боевых частей там, считая, что «советские военные успешно справились с возложенной задачей и делом поддержали дружественную страну в трудное для нее время… они защищали национальные интересы своей родины, авторитет и возможности которой простирались далеко за ее пределы»[182]. Многие указывают на то, что именно благодаря высокой боеспособности советских частей и хорошему качеству военной техники на египетско-израильском фронте создалась патовая ситуация, подтолкнувшая стороны к прекращению огня 7 августа 1970 г. Критике подвергается только чрезмерная секретность вокруг операции «Кавказ», сокрытие от советской общественности ее целей и задач, следствием чего стала неоцененность героизма ее участников[183].

По-видимому, решение об оказании Египту масштабной, сопряженной с большими рисками военной помощи можно рассматривать как вынужденный шаг. Египет явно проигрывал Израилю, демонстрируя беспомощность и некомпетентность в отражении израильских атак, что могло поставить его на грань катастрофы. Советское военное вмешательство предотвратило еще одно его военное унижение. Для израильтян столкновения с русскими были крайне нежелательны. М. Даян рассказывает в своих мемуарах, что израильская сторона старалась не афишировать даже свои победы над русскими летчиками[184]. Меир также подтверждала нежелание Израиля воевать с русскими[185]. Это, конечно, играло сдерживающую роль в развитии военных действий.

Однако дружественность египтян в отношении Советского Союза и надежды на ее укрепление благодаря оказанной Египту поддержке были явно преувеличены. Через пару лет для сменившего Г. Насера А. Садата советское военное присутствие, вызывавшее недовольство среди некоторой части военных и населения, препятствовавшее взятому им курсу на сближение с США, оказалось опасным бременем, от которого он поспешил избавиться. О ненадежности арабских «союзников» свидетельствуют и участники военных действий: «Мы знали, что все, известное арабам, порой сразу же становится известным и израильтянам… Как ни прискорбно говорить, но многие наши потери были на совести тех, кого мы прибыли защищать»[186]. Печально, что дело, ради которого советские люди готовы были жертвовать собой, оказалось, в конечном счете, проигранным, в том числе и из-за просчетов творцов советской внешней политики.

В то же время, противостояние в ходе «войны на истощение» как ничто другое влекло за собою усиление враждебного настроя в отношении Израиля не только на уровне государственной пропаганды, но среди тех, кто ежедневно в египетских песках под палящим солнцем ожидал налетов израильской авиации, вступал в воздушные бои с израильскими летчиками. Для советских военных Израиль стал изощренным, коварным и часто непредсказуемым противником. Подобные же чувства враждебности формировались и у противоположной стороны, и это на долгие годы отравило советско-израильские отношения.

С приходом к власти А. Садата после неожиданной смерти Г. Насера в конце сентября 1970 г. ситуация в Египте стала постепенно меняться не в пользу Советского Союза. Об этих грядущих изменениях специалисты по Ближнему Востоку предупреждали советское руководство осенью 1970 г. Так, например, известный арабист А.З. Егорин, работавший тогда в Каире, рассказывает в своих воспоминаниях о том, что непосредственно после смерти Насера он вместе с сотрудником советского посольства подготовил записку в Политбюро ЦК КПСС, в которой указывалось, что основной тенденцией постнасеровского Египта станет, видимо, укрепление сотрудничества с Западом вместо конфронтации с ним. В связи с этим они считали, что советское военной присутствие себя изжило и что «могут найтись силы, которые используют наше присутствие против нас»[187].

О том, что в Египте наблюдается сдвиг вправо, усиливаются гонения против ближайшего окружения Насера и проводится курс на ликвидацию насеровского наследия в целом, писал в своих закрытых материалах летом 1971 г. и Е.М. Примаков[188]. Он критически оценивал заключенный в мае 1971 г., беспрецедентный для советских отношений с развивающимися странами Договор о дружбе и сотрудничестве между СССР и ОАР[189], считая, что «он не может быть панацеей от невыгодных, противоречащих интересам СССР сдвигов во внутреннем положении Египта и перемен в его внешнеполитической ориентации»[190]. Однако такие оценки вызывали лишь раздражение в высших кругах советской и партийной элиты.

Принятое через год в июне 1972 г. решение А. Садата отказаться от услуг советских военных в Египте было в некотором роде неожиданностью даже для советского посла В. Виноградова. Как он писал позже в своих мемуарах, это решение ослабляло Египет и в политическом, и в военном плане. Объяснить его можно было лишь тем, что у Садата были особые планы в отношении США, и прекращение советского военного присутствия являлось сигналом американцам, платой за усиление их роли в поисках урегулирования ближневосточного конфликта[191].

Еще на протяжении ряда лет сохранялась зависимость Египта от СССР в военной области и своими успехами в октябрьской войне 1973 г. египетская армия была во многом обязана советскому оружию и военной подготовке, обеспеченной советскими инструкторами. Однако свертывание военного присутствия стало, по-видимому, важной вехой, обозначившей начало заката советского влияния в ведущей арабской стране. Если с 1950-х годов Советский Союз неуклонно наращивал свои позиции на Ближнем Востоке и во многих случаях обыгрывал Соединенные Штаты в борьбе за арабский мир, то антисоветский разворот Садата открывал двери для более активного проникновения США в ближневосточные дела. При этом, как указывал Е.М. Примаков в своей записке от 28 июля 1971 г., в арабских странах наблюдалась «тенденция, причем расширяющаяся, рассматривать США в виде решающего фактора, который может сыграть свою роль в деле урегулирования ближневосточного конфликта»[192].

Это не замедлило проявиться в подходе США к проблемам ближневосточного урегулирования. Непосредственно после июньской войны 1967 г. принципиальные позиции по ближневосточному урегулированию разрабатывались коллективными усилиями в рамках СБ ООН, что привело в конечном итоге к принятию резолюции № 242 в ноябре 1967 г. В ней не содержалось определенного плана достижения мира между арабами и Израилем, но закреплялись принципы, на которых должно строиться урегулирование: освобождение Израилем территорий, оккупированных в ходе военного конфликта, и недопустимость приобретения территорий военным путем; прекращение состояния войны и признание права всех государств региона на суверенитет, территориальную целостность и политическую независимость; признавалась необходимость гарантий свободы навигации по международным водным путям и необходимость решения проблемы палестинских беженцев[193]. С приходом в Белый Дом Р. Никсона в конце 1968 г. стала развиваться тенденция выдвижения американцами единоличных, самостоятельных инициатив по урегулированию конфликта, не согласованных с другими членами международного сообщества. Это проявилось уже в трех планах американского госсекретаря У. Роджерса, последовательно выдвигавшихся в декабре 1969 г., в июне 1970 г. и в октябре 1971 г. Причем в американских инициативах прослеживался постепенный отход от принципа всеобъемлющего урегулирования, предполагавшего единовременное установление мира между Израилем и всеми его арабскими соседями при условии вывода израильских войск с захваченных в 1967 г. арабских территорий. После того, как контроль над ближневосточной дипломатией в конце 1971 г. перешел в руки Г. Киссинджера, являвшегося тогда помощником президента по национальной безопасности, Соединенные Штаты по согласованию с Израилем окончательно избрали тактику поисков сепаратных соглашений, в первую очередь с Египтом.

Для СССР это было неприемлемым подходом, значительно сокращавшим возможности его участия в этом процессе. Советское руководство всегда рассматривало ближневосточное урегулирование как одну из важнейших сфер сотрудничества с США. По утверждению посла А. Добрынина, в 1970 г. «вопросы ближневосточного урегулирования довольно активно стояли в повестке дня советско-американских отношений»[194]. По его словам, в ходе встреч с заместителем госсекретаря Дж. Сиско в марте–апреле 1970 г. удалось согласовать около десяти разных статей. Этой негласной, но результативной работе американской и советской дипломатии, однако был положен конец из-за сопротивления правительства Израиля, которое считало, что Египет использует советско-американский диалог для прикрытия своих военных планов[195]. Тем не менее, в годы разрядки вопрос о Ближнем Востоке неизменно стоял в повестке дня встреч на высшем уровне советских и американских руководителей, являлся одним из главных направлений деятельности советского посольства в Вашингтоне. Однако американская сторона выбрала тактику втягивания Советского Союза в долгие, неопределенные переговоры, в то время как реальная политика была направлена на закрепление за Соединенными Штатами единоличной посреднической роли в миротворческих усилиях на Ближнем Востоке.

Со своей стороны Москва по-прежнему видела в США основного соперника на международной арене. В записке о состоянии советско-американских отношений, представленной в Политбюро в начале 1971 г. Громыко и Андроповым[196], говорилось что «агрессивные действия США в Индокитае, поддержка израильской агрессии и другие враждебные СССР акции определяли состояние современной международной обстановки и являлись главным источником трений в советско-американских отношениях»[197]. Авторы записки среди основных задач советской политики в отношении США считали необходимым «добиваться, не афишируя этого публично, ослабления роли США в международных делах, в том числе в военно-политических союзах Запада и в стратегических районах мира (в Европе, на Ближнем Востоке, в Азии)…»[198].

Исходя из этих установок, необходимо было искать способы противостояния США, утверждать собственные пошатнувшиеся позиции на Ближнем Востоке. Одной из сфер, в которой СССР стал проявлять повышенную активность после июньской войны 1967 г., являлось ближневосточное урегулирование. В этой связи представляются необоснованными и тенденциозными часто встречающиеся в западных и израильских исследованиях обвинения в том, что «для Москвы содержание урегулирования было гораздо менее значимым, чем сам факт советского участия в мирном процессе»[199]. Советские эксперты, идеологи из ЦК КПСС, дипломаты, действительно, стремились найти такие развязки конфликтной ситуации на Ближнем Востоке, которые были бы приемлемы для арабов и обеспечивали бы безопасность и интересы Израиля.

Советский Союз в разных формах предпринимал усилия по сдерживанию арабского негативизма в отношении Израиля. После «шестидневной войны» советские руководители предупреждали Насера, что СССР будет поддерживать его усилия по возвращению утраченных территорий дипломатическими средствами, но Египет должен раз и навсегда отказаться от силового решения конфликта в Палестине[200]. Как свидетельствуют документы, высокопоставленные советские дипломаты не раз указывали, в частности, в беседах с Насером, что Советский Союз не может поддерживать «пропагандируемую в арабских странах концепцию о необходимости уничтожения Израиля как государства» и предлагали египетскому президенту отмежеваться от подобных воззрений[201]. Арабское неприятие еврейского государства, созданного на территории Палестины, рассматривалось как проявление экстремизма. А.А. Громыко, например, рассказывая в своих мемуарах о встречах с египетским министром иностранных дел М. Фавзи, писал, что «его часто заносило в сторону экстремизма, отрицания вообще права Израиля на существование»[202].

Эти же ноты по сдерживанию арабской враждебности в отношении Израиля звучали и на уровне контактов высших партийных руководителей с представителями арабских компартий. В мае 1971 г. во время переговоров делегации сирийской компартии с М. Сусловым и Б. Пономаревым[203] партийные идеологи настоятельно советовали сирийским коммунистам не включать в программу партии пункт о ликвидации Израиля, поскольку «это лозунг, неверный с тактической точки зрения и по принципиальным соображениям. Этот лозунг нельзя претворить в жизнь, и он не встретит поддержки в мире»[204]. В поисках компромиссных решений конфликта советская дипломатия призывала арабов согласиться с формулировкой «о признании Израиля как существующего государства»[205]. Конечно, это не отменяло резкого антиизраильского тона в советской пропаганде, подыгрывания арабским странам в осуждении агрессивной сущности сионизма, но при этом никогда не подвергалось сомнению право Израиля на существование.

Эта позиция, требовавшая прекращения состояния войны и уважения и признания суверенитета, территориальной целостности и политической независимости каждого государства в данном регионе, являлась неотъемлемой частью советских инициатив по урегулирования ближневосточного конфликта. В 1968 г. Советский Союз выступил с Планом поэтапного выполнения резолюции 242 Совета Безопасности ООН[206], который затем в расширенном виде был представлен в Основных положениях по урегулированию ближневосточного конфликта, внесенных на рассмотрение участников четырехсторонних консультаций по Ближнему Востоку — СССР, США, Англии и Франции — в июне 1969 г.[207]. Главным и существенным в этих планах, согласованных с арабской стороной, являлось положение о том, что выполнение всех пунктов резолюции 242 должно быть увязано с выводом израильских войск с арабских территорий, захваченных в 1967 г. Вторым важным для советской стороны принципом являлось максимальное усиление роли ООН как в контроле за выполнением принятых решений, так и в гарантиях арабо-израильских границ. Именно поэтому в советской позиции особый упор делался на посреднической миссии посла Г. Ярринга как уполномоченного СБ ООН в противовес американо-израильской концепции прямых переговоров.

Через много лет один из участников конфиденциальных советско-американских переговоров по Ближнему Востоку Е.Д. Пырлин критически отзывался о советской позиции тех времен. «Нормальная логика говорила, безусловно, в пользу прямых переговоров. Но слишком свежими и болезненными были для арабов воспоминания о недавнем военном поражении в „шестидневной войне“, слишком велика была степень „египтоцентризма“ в нашем подходе ко всем аспектам урегулирования, чтобы можно было легко поломать устоявшийся и, скажем откровенно, мешавший делу стереотип о нежелательности прямых арабо-израильских переговоров»[208]. Тогда советская сторона исходила из того, что в прямых переговорах слишком большая роль будет принадлежать американцам, которые будут навязывать арабским странам условия мира, выгодные Израилю.

Советский план был отвергнут Соединенными Штатами, которые не собирались оказывать давление на Израиль в вопросе о выводе войск до тех пор, пока арабы не продемонстрируют готовность вести с Израилем диалог об установлении мира и не признают его права на существование как национального образования. Далека от советской позиции была и официальная точка зрения израильского правительства. Г. Меир, ставшая в 1969 г. премьер-министром Израиля, была категорическим противником любого решения по Ближнему Востоку, которое будет навязано извне. В своих воспоминаниях она писала, что считала совершенно неприемлемой идею о том, что «русские, американцы, французы и британцы, сидя где-нибудь в уютном месте, разработают «подходящий» компромисс для арабов и для нас»[209]. Израильтяне настаивали на прямых переговорах с арабами, которые привели бы к заключению формальных мирных соглашений.

В поисках ответа на возраставшую роль Соединенных Штатов в ближневосточном регионе, а также в закреплении своих позиций в ближневосточном урегулировании Советскому Союзу сильно мешало отсутствие прямых контактов с Израилем. Из израильских источников известно о предпринимавшихся советскими и израильскими дипломатами попытках в конце 1960-х – начале 1970-х гг. установить такие контакты «на полях» работы органов ООН, а также между послами двух стран в Вашингтоне. Так, замминистра иностранных дел В. Семенов, встречаясь в конце 1968 г. с посланником Израиля в ООН Й. Текоа, пытался убедить его в том, что Советский Союз готов проявлять большую гибкость в отношении формулировок резолюции 242. Но реакция Текоа была жесткой: «Сначала СССР должен возобновить отношения с Израилем, до того, как Израиль будет обсуждать какие-либо советские предложения»[210].

В Вашингтоне посол Добрынин предпринимал шаги для поддержания контактов с израильскими представителями. Но поскольку израильское правительство не видело каких-либо изменений в советской позиции, его послы проявляли мало интереса к таким встречам. В то же время, когда случайные обстоятельства сталкивали представителей СССР и Израиля, они не избегали чисто человеческого общения. В феврале 1971 г., выходя из задания сената на Капитолийском холме, Добрынин и Рабин оказались рядом, ожидая прекращение дождя. Их незапланированная беседа продолжалась более 20 минут[211].

Для получения информации об Израиле советская сторона использовала любые, самые нетривиальные способы. В Израиль наезжал, например, Виктор Луи — личность одиозная, об интригующихся деталях карьеры которого до сих пор мало что известно. Официально он являлся московским корреспондентом английской газеты «Ивнинг стар», но, по-видимому, был тесно связан с КГБ и исполнял роль секретного агента во время поездок за границу. Так, например, в июне 1971 г. он оказался в Израиле. Его миссия, в интерпретации западных наблюдателей, должна была выглядеть как зондаж возможностей восстановления отношений с Израилем, что в свою очередь должно было стать средством давления на Садата, выходившего из-под контроля СССР[212].

У Советского Союза и у Израиля сохранялась заинтересованность в получении информации «из первых рук» о позиции по тем или иным вопросам. Это подталкивало стороны к установлению негласных контактов в расчете на то, что постепенно они могут передвинуться на официальный уровень и привести к возобновлению нормальных отношений. К установлению прямых советско-израильских контактов, как пишет Е.М. Примаков[213], подталкивал и новый президент Египта А. Садат, считавший, по-видимому, что это будет способствовать продвижению арабской позиции. В своей книге Евгений Максимович, будучи непосредственным участником событий, подробно описал весь процесс установления первого секретного прямого канала связи с израильским руководством[214]. Решение по этому поводу принималось на заседании Политбюро ЦК КПСС (5 августа 1971 г.), т. е. установление контактов с Израилем рассматривалось как важная внешнеполитическая акция. Повышенная секретность, которую обе стороны тщательно соблюдали в этом диалоге, кажется сегодня преувеличенной. В отечественных публикациях вплоть до выхода книги Примакова в 2006 г. о секретных контактах с Израилем в 1970-х гг. практически не упоминалось. Правда, они были довольно подробно описаны в книге известного израильского журналиста М. Зака «Сорок лет диалога с Москвой», вышедшей на иврите в Тель-Авиве в 1988 г. Однако даже и этот хорошо осведомленный автор не знал о самом первом, глубоко законспирированном посещении Примаковым Израиля в конце августа 1971 г. и его встречах с Г. Меир, А. Эбаном и М. Даяном.

Закрытый характер этих встреч объяснялся общим курсом советской ближневосточной политики. В тот период, когда Советский Союз официально выступал на стороне «жертв агрессии» — арабских стран, противостоявших «преступному израильскому агрессору», когда сохранялся в силе принцип трех «нет», закрепленный в Хартумской Декларации арабских стран (август 1967 г.)[215], любые контакты с Израилем рассматривались бы арабами как предательство со стороны СССР. Такой маневр трудно было бы объяснить и советской общественности, приученной клеймить «империалистическое по природе его внешней политики государство Израиль как орудие на службе неоколониализма»[216].

Для Израиля на том этапе «втягивание» Советского Союза в процесс урегулирования было желательной целью. Г. Меир сетовала в своих воспоминаниях, что ей так и не удалось убедить госсекретаря Роджерса в необходимости «привлечь русских к ближневосточному урегулированию», хотя она очень стремилась добиться этого[217]. Израильское руководство отдавало себе отчет в том, что достигнутый СССР уровень влияния в соседних с Израилем арабских странах можно было бы использовать в переговорах с ними. В то же время, израильтяне, видимо, тоже не стремились афишировать контакты с советскими представителями: слишком много негативных эмоций накопилось в стране и от советской антиизраильской пропаганды и от советской политики в отношении еврейского населения. А главное, Советский Союз, вооруживший арабов, пославший своих солдат воевать против молодого еврейского государства, воспринимался в Израиле как один из основных виновников затяжного конфликта. Даже в израильском руководстве были те, кто высказывался против секретных встреч с «гостем» и вообще против дипотношений с Советским Союзом[218].

До октябрьской войны 1973 г. состоялось три секретных встречи Е.М. Примакова с высшим руководством и другими представителями Израиля — в августе 1971 г. в Тель-Авиве, в октябре 1971 г. в Вене и в марте 1973 г. также в Вене. Предложения, с которыми советский представитель приезжал на эти встречи, наглядно свидетельствовали о развитии советской позиции по вопросам урегулирования конфликта, о переоценке предыдущих подходов под влиянием новых факторов в региональных отношениях, а также в связи с начинавшимся процессом разрядки в советско-американских отношениях.

Важной подвижкой в пользу Израиля стал постепенный отход Москвы от определения его границ в соответствии с резолюцией ООН от 1947 г., проявившийся сначала в ряде публикаций в ведущих советских газетах и журналах в1970 г. Уже при первой встрече с израильским руководством Примаков указывал, что претворение в жизнь резолюции 242 СБ ООН предполагает резкое расширение границ Израиля по сравнению с теми, в которых было, по решению ООН, создано это государство[219]. В начале осени 1971 г. СССР выступил с планом политического урегулирования ближневосточного кризиса. Он предполагал двухэтапный вывод израильских войск с оккупированных в 1967 г. территорий и объявление о прекращении войны и установлении мира уже после первого этапа, что также представляло собой развитие советской позиции в пользу компромиссного решения. Концепция двухэтапного ухода Израиля с арабских территорий находила в тот период поддержку и у Киссинджера, который в соперничестве с госсекретарем Роджерсом стремился перевести в «свой» канал не только ближневосточные дела, но и всю проблематику советско-американских отношений. В конце сентября 1971 г. Киссинджер специально встретился с находившимся в США на сессии Генассамблеи ООН Громыко, чтобы обсудить возможности осуществления первой стадии ближневосточного урегулирования до президентских выборов в США в ноябре 1972 г., а второй — вскоре после выборов[220]. Он же сообщил о выдвинутой советской инициативе израильскому послу в Вашингтоне И. Рабину[221]. Это усиливало интерес израильского руководства к встречам с Примаковым, проводившимся по секретному каналу.

Одной из козырных карт в ходе переговоров с Израилем советское руководство считало, как пишет Е. Примаков, предложение о мерах по обеспечению международных гарантий безопасности границ Израиля и свободы судоходства по всем морским путям этого района. Советские предложения базировались на использовании механизма ООН[222]. Однако Израиль, по опыту предыдущих десятилетий не доверявший международному сообществу в обеспечении своей безопасности и рассчитывавший сохранить послевоенный статус кво на длительную перспективу, не проявил интереса к этим предложениям. Давая инструкции своим представителям на переговорах с русскими, Меир говорила: «Главная цель встречи — хорошо объяснить ему (Примакову — Н.С.), чего мы хотим и чего мы не хотим. Втолковать ему, что мы хотим мира, но не на любых условиях»[223].

Не способствовали развитию диалога с Израилем и происходившие с конца 1960-х гг. подвижки в советской позиции в отношении палестинских арабов. Ближневосточный конфликт по-прежнему рассматривался как межгосударственный, но прежний взгляд на палестинскую проблему как проблему обеспечения прав беженцев стал постепенно трансформироваться в требование обеспечения законных прав палестинского народа. Одним из первых свидетельств этих изменений стало, пожалуй, упоминание в совместном советско-египетском коммюнике от июля 1968 г. о том, что «упрочение мира в районе Ближнего Востока должно быть основано на уважении законных прав арабских народов, в том числе арабского населения Палестины»[224]. Этот документ был составлен по итогам визита Г. Насера, который впервые и негласно привез тогда в Москву в составе египетской делегации Я. Арафата.

Палестинское движение сопротивления в это время набирало силу. ФАТХ продемонстрировал свои боевые возможности в сражении с израильской армией у деревни Караме на Восточном берегу р. Иордан (март 1968 г.)., которое впоследствии стало символом палестинской стойкости. События в Иордании в 1970 г. хоть и закончились изгнанием вооруженных отрядов палестинцев с ее территории, привлекли внимание международного сообщества к палестинской проблеме и по-новому высветили предъявлявшиеся палестинцами требования реализации их прав. Советское руководство осознавало, что палестинская проблема становится частью ближневосточного урегулирования и требует особого внимания.

В зарубежной и отечественной литературе отношение Советского Союза к Организации освобождения Палестины (ООП), к Палестинскому движению сопротивления (ПДС) часто рассматривается с позиций утилитарного прагматизма: защита палестинских интересов обеспечивала Москве «вход» в мирный процесс, предотвращая его развитие исключительно по американо-израильскому сценарию, давала важные козыри перед лицом арабского мира, для которого палестинская проблема всегда являлась серьезным цементирующим фактором. Но помимо этого в среде советских ближневосточников складывалось особое, романтизированное отношение к палестинским борцам. Воспитанным в советских традициях людям импонировала их борьба за справедливость на Ближнем Востоке. Им приписывались значительно более серьезные антиимпериалистические, т. е. антизападные настроения, чем это было в действительности. Правда, обращение ряда радикальных палестинских группировок к терроризму, экстремизм некоторых палестинских руководителей вызывали в Советском Союзе сомнения, можно ли вообще характеризовать палестинское движение как национально-освободительное. Однако наиболее авторитетные специалисты доказывали, что с ростом зрелости движения усиливается его организованность, повышается его способность и возможности играть политическую конструктивную роль в борьбе за справедливое ближневосточное урегулирование. Особые симпатии даже у политических деятелей вызывала фигура Арафата. А.А. Громыко характеризовал его как лидера, который «обладает незаурядным характером и убежден в правоте дела, за которое борется»[225]. Е.М. Примаков, хорошо знавший палестинского лидера, неоднократно с ним встречавшийся был убежден, что Абу Амар — революционный псевдоним Арафата, — «рожденный в пламени безальтернативности вооруженного сражения за «освобождение всей Палестины», постепенно, очень постепенно эволюционировал в борца-политика»[226].

Накануне своей первой секретной поездки в Тель-Авив Примаков в июне 1971 г. встречался с Арафатом и обсуждал с ним возможности создания палестинского государства. В августе, открывая в Израиле серию секретных встреч с израильтянами, он затронул эту тему задолго до того, как была сформулирована советская официальная позиция по этому вопросу. Он сказал, что палестинский народ вправе самостоятельно решать вопрос о собственной государственности[227]. Но его собеседником была Г. Меир, которая заявляла в те времена, что она вообще не знает такого народа, как палестинцы, которая называла Арафата «ряженым убийцей-рецидивистом, возглавляющим движение, единственной целью которого является уничтожение Государства Израиль»[228]. Примаков говорил это М. Даяну, который называл Арафата не иначе, как лидером террористов, а ФАТХ — террористической организацией.

У израильтян, конечно, были свои основания для подобного отношения к палестинскому сопротивлению. За три года, прошедшие после шестидневной войны, арабы совершили только с территории Иордании около шести тысяч враждебных актов против Израиля. Погиб 141 израильтянин, около 800 получили ранения[229]. Та же операция в Караме, ставшая символом палестинского героизма, была израильским ответом на террористическое нападение на школьный автобус, в результате которого двое детей погибли, а двадцать семь были ранены. Однако все эти факты тогда игнорировались советской стороной, о них не позволялось даже упоминать в открытых публикациях. В сентябре 1972 г. палестинская военизированная организация «Черный сентябрь» осуществила чудовищный по своей жестокости и бессмысленности террористический акт — захват и убийство девяти израильских спортсменов на Олимпийских играх в Мюнхене. Проведенные в ответ Израилем бомбардировки территорий Ливана и Сирии были названы в Заявлении советского правительства новыми актами разбоя и насилия, в то время как события в Мюнхене квалифицировались лишь как трагический случай, шумиха вокруг которого раздувается израильской пропагандой[230]. Так в реалиях противоборства двух систем формировались искаженные установки по защите справедливости на Ближнем Востоке.

Израильское руководство в контактах с советским представителем заявляло о возможности решения палестинской проблемы только в рамках Иордании. Наверное, и слова Примакова о том, что «вопрос о государстве — за палестинцами, и навряд ли они кому-то позволят решать эту проблему за себя»[231], воспринимались ими как пустое пророчество. Однако именно проблема реализации национальных прав палестинцев с годами вышла на первый план, став центром всех усилий по урегулированию ближневосточного конфликта, и советская позиция поддержки самоопределения палестинских арабов уже на ранних этапах становления ПДС сыграла здесь свою роль.

Хотя несовпадение израильской и советской позиций по урегулированию препятствовало достижению каких-либо результатов в ходе контактов, с израильской стороны одной из важных причин поддержания этого диалога являлась обеспокоенность сохранением иммиграционного потока из СССР. Этот вопрос постоянно ставился перед советскими представителями на всех уровнях.

Порядок выхода из гражданства СССР лиц, переселяющихся из СССР в Израиль, был установлен Указом № 818 Президиума Верховного Совета СССР от 17 февраля 1967 г.[232]. Но после шестидневной войны выезд советских евреев на постоянное место жительства в Израиль по представлению Комитета госбезопасности с согласия ЦК КПСС был приостановлен. Однако число желающих выехать в Израиль постоянно увеличивалось. Случаи отказа в выездной визе получали широкий общественный резонанс на Западе. Еврейские организации, прежде всего в США, начали активизировать свою деятельность, создавая движения за свободную эмиграцию советских евреев. В конце 1960-х годов эти организации расширили свою деятельность, проводя митинги, демонстрации, семинары, выставки, кампании в прессе, информируя членов Конгресса США и налаживая связь с конгрессменами, прежде всего через члена Палаты представителей от Кливленда Ч. Вэника. В 1970 году группы из 18 городов США и Канады создали координационный орган — Союз советов по делам советских евреев[233].

Положение евреев в Советском Союзе вскоре стало объектом пристального внимания не только со стороны администрации США и других демократических стран, но и со стороны «братских» коммунистических партий стран Западной Европы, которым ЦК КПСС регулярно давал разъяснения по этому вопросу.

Израиль какое-то время настороженно относился к бурной деятельности еврейских активистов в защиту советских евреев, пытаясь путем тихой дипломатии увеличить поток эмиграции исключительно в Израиль. Но когда на Западе начала разворачиваться антисоветская кампания, депутаты Кнессета Г. Кохен и Ш. Алони в обход израильской цензуры подняли на заседании Кнессета вопрос о положении советских евреев. 10 ноября 1969 г. Г. Меир прочитала с трибуны Кнессета письмо восемнадцати семей грузинских евреев, получивших отказ в выезде. Этим она практически положила начало официальной антисоветской кампании. Депутаты Кнессета не могли не отреагировать. Была принята резолюция, призывавшая все страны уважать «бесспорное право каждого еврея жить на земле своей исторической матери-родины». Текст этого письма был распространен как официальный документ в ООН[234].

Советские партийные руководители были обеспокоены происходящим и под давлением западной общественности вынужденно искали выход из сложившегося положения. В секретном письме в ЦК КПСС Ю. Андропов и А. Громыко писали: «Сионистскими зарубежными центрами, реакционной буржуазной прессой и радио это (отказ в выезде — Н.С.) было истолковано как одно из проявлений антисемитизма со стороны советских властей в ответ на возникшие события на Ближнем Востоке. Сионистские лидеры в Израиле, США и Франции продолжают привлекать внимание мировой общественности к вопросу о якобы существующей в Советском Союзе дискриминации лиц еврейской национальности и добиваются выезда советских граждан еврейской национальности в Израиль. В целях локализации клеветнических утверждений западной пропаганды о дискриминации евреев в Советском Союзе представляется целесообразным наряду с другими мерами возобновить в текущем году выезд советских граждан на постоянное жительство в Израиль». Андропов и Громыко мотивировали свое предложение тем, что решение по этому вопросу «может получить положительную оценку в глазах мирового общественного мнения, как гуманный акт, и позволит освободиться от националистически настроенных лиц и религиозных фанатиков, оказывавших «вредное влияние» на остальное еврейство. К тому же Комитет госбезопасности сможет продолжить использование этого канала в оперативных целях»[235].

Уже в июне 1968 г. в ЦК КПСС было принято постановление «О возобновлении выезда советских граждан на постоянное жительство в Израиль». Правда, вводились ограничения, как количественные (до 1500 человек в год), так и качественные (предпочтительным контингентом были пожилые евреи без высшего и специального образования).

С начала 1970-х гг. численность еврейской эмиграции из СССР значительно возросла, превышая установленную властями квоту. В 1970 г. в Израиль на постоянное место жительства выехало 992 человека, а в 1971 г. эта цифра составила уже более 13,7 тысяч человек[236], в 1972 г. — около 30 тыс.[237] и примерно столько же в 1973 г.[238]. Поток эмигрантов за эти годы более чем в три раза превышал число выехавших в предыдущие годы.

Москва должна была постоянно оправдываться перед своими арабскими друзьями по поводу ее содействия увеличению населения «сионистского образования». В начале 1972 г. по распоряжению ЦК КПСС советским послам в арабских странах было разослано специальное письмо с разъяснением советской политики в отношении выезда «лиц еврейской национальности из Советского Союза», которое следовало довести до сведения арабских руководителей. В нем, в частности, говорилось: «…нами введены ограничения на выезд в Израиль для некоторых категорий лиц: недавно получивших высшее образование, имеющих определенную военную подготовку, причастных по роду своей работы к секретным сведениям. Контингент выезжающих — это главным образом лица пожилого возраста или лица, снятые с военного учета по состоянию здоровья». Авторы письма указывали, что такая эмиграция не носит массового характера и не может усилить военный потенциал Израиля[239]. Правда, составитель сборника документов о еврейской эмиграции Б. Морозов утверждает, что далеко не все эти ограничения соблюдались, но для опровержения «клеветнических домыслов врагов советско-арабской дружбы» нужны были веские аргументы.

Несмотря на увеличение числа уезжающих из СССР евреев, на Западе расширялись выступления в защиту прав советских евреев. В феврале 1971 г. в Брюсселе состоялась Всемирная еврейская конференция, посвященная исключительно проблемам советских евреев. В ней участвовало полторы тысячи делегатов, представлявших практически все еврейские общины западного мира из тридцати восьми стран. В работе Конференции приняли участие Д. Бен-Гурион, М. Бегин, писатели и интеллектуалы С. Беллоу, А. Шлёнский, Э. Визель, член Верховного Суда США А. Голдберг, другие известные политические и общественные деятели. Конференция приняла Брюссельскую программу, в которой были определены цели и направления деятельности, методы ведения борьбы за свободу советских евреев. Был создан орган, призванный координировать борьбу еврейских организаций и общин во всем мире. Конференция закрылась обращением со словами, которые стали впоследствии лозунгом всего движения “Let my people go!” — «Отпусти народ мой!»[240].

В Израиле эту борьбу возглавлял Общественный совет в защиту евреев СССР. Были и небольшие крайне экстремистские организации, как например «Маоз», которая видела в СССР врага номер один еврейского народа и требовала от правительства еще более решительного осуждения политики СССР.

Антисоветская деятельность сионистских кругов вызывала большое беспокойство у советских руководителей. Так, в письме из советского посольства в Вашингтоне от 22 ноября 1971 г., озаглавленном «О новых моментах и тактике агентуры международного сионизма», говорилось: антисоветская деятельность сионистов становится одним из серьезных факторов, мешающих развитию советско-американских отношений; сионисты становятся главным «штурмовым отрядом» антисоветизма в западном мире. Они стараются возглавить и объединить наиболее антисоветские группы и течения в странах Запада — «от интеллектуалов-советологов до недобитого фашистского отребья». Среди рекомендаций посольства по борьбе с этим явлением содержалось предложение давать чаще разрешения на выезд, особенно по разъединенным семьям[241].

Новую волну протестов на Западе вызвал принятый в 1972 г. указ, согласно которому эмигранты, имеющие высшее образование, были обязаны оплатить затраты государства на их обучение в вузах[242]. Данная мера была призвана предотвратить «утечку мозгов» — эмиграцию интеллектуальной элиты, но, прежде всего, сократить число отъезжающих евреев.

Советское руководство вынуждено было корректировать подобные ограничительные меры в связи с развивавшимся с начала 1970-х годов процессом разрядки между СССР и США. Показательна та «головомойка», которую устроил своим соратникам Л.И. Брежнев на заседании Политбюро 20 марта 1973 г. в связи с тем, что не было выполнено его указание о приостановке взимания «образовательного» налога с лиц, выезжающих за границу. В это время готовился визит Брежнева в США, состоявшийся в июне 1973 г. Но в то же время конгрессмен Джексон уже внес поправку, запрещавшую предоставление статуса наиболее благоприятствуемой нации странам, в которых ограничения на эмиграцию нарушали права человека. Генеральный секретарь возмущался: «То ли мы будем зарабатывать деньги на этом деле (эмиграции евреев — Т.Н.), то ли проводить намеченную политику в отношении США… Джексон уже опередил. Вот я и думаю: что тогда стоит наша работа, что стоят наши усилия, если так оборачивается дело. Ничего!»[243].

Поправку, продвигавшуюся в сенате произраильским лобби, пытался тормозить и Киссинджер, понимавший, какой ущерб она наносит всей конструкции разрядки, одним из главных архитекторов которой он себя ощущал. Его усилия в этом направлении вылились в прямой торг с сенаторами-оппонентами по поводу приемлемого количества евреев-эмигрантов из СССР. Он утверждал, что ему удалось «сбить чрезмерный запрос» Джексона со 100 тыс. человек до 45 тыс. и что Громыко якобы не высказывал возражений против такой цифры[244]. Правда, глава американской дипломатии скрыл от конгрессменов, что получил от своего советского коллеги письмо, в котором советская сторона отвергла эту попытку вмешательства во внутренние дела государства. Вот так сильные мира сего вершили судьбы людские!

Вскоре денежный сбор за образование был отменён, но его сменили дополнительные ограничения, практически означавшие запрет на эмиграцию даже для воссоединения семей. Несмотря на участие СССР в Международном пакте о гражданских и политических правах, который обязывает государства обеспечивать своим гражданам свободу передвижения и свободу выбора места жительства, были сохранены жесткие ограничения, делавшие эмиграцию из страны крайне затруднительной. Желающим эмигрировать власти чинили много препятствий: устраивали судилища, увольняли с работы, исключали из вузов, забирали в армию, устраивали тотальную слежку, заставляли ждать разрешения месяцами и годами, отказывали в разрешении на выезд под предлогом осведомленности о государственных секретах, сажали в тюрьмы.

По-видимому, в высших партийных, государственных инстанциях были те, кто пытался разобраться в причинах роста эмиграционных настроений среди евреев. Об этом свидетельствует, например, история консультанта Отдела пропаганды ЦК КПСС Л.А. Оникова. В сентябре 1974 г. он написал записку, объяснявшую желание многих евреев эмигрировать такими политическими ошибками, как случаи их дискриминации при приеме на работу, грубая антисионисткая пропаганда в ряде публикаций, которая могла быть истолкована как антисемитизм. Хотя Оников предлагал всего лишь расширить культурную автономию советских евреев за счет изучения языка идиш, увеличения количества публикаций на нем, открытия еврейского театра, его инициатива вызвала сильное раздражение Секретариата ЦК, и он чуть было не поплатился за нее своей должностью, отделавшись выговором[245].

Вероятно, были среди партийных и государственных функционеров и те, кто понимал бесперспективность, вредность проводившейся эмиграционной политики. Например, Добрынин в своих мемуарах называет ее «неумной и недальновидной политикой»[246]. Но вряд ли он высказывал эту точку зрения, будучи советским послом в Вашингтоне. Тогда господствовало мнение тех, кто считал этот вопрос чисто внутренним делом СССР и, отвергая «происки международных сионистов», налагал табу на какие-либо обсуждения выезда с израильтянами.

2.2. Октябрьская война 1973 г. и советско-израильские отношения

Октябрьская война 1973 г. — один из самых трагических эпизодов в истории Израиля. Погибло более двух с половиной тысяч человек, что для страны, в которой тогда насчитывалось около 3 млн. еврейского населения, было очень большими потерями. Потерпели крах представления израильтян об их безусловном военном превосходстве над арабами, сложившиеся после июньской войны 1967 г. Была утрачена вера в непогрешимость и мудрость как политического, так и военного руководства.

В поисках ответственных за развязывание очередного военного конфликта на Ближнем Востоке израильский премьер-министр в своем выступлении в Кнессете 16 октября 1973 г. возлагала большую долю вины на Советский Союз. «Рука Советского Союза очевидна в оснащении, тактике и военных доктринах арабских армий, которые они пытаются имитировать и приспосабливать к своим целям. Помимо этого всесторонняя помощь Советского Союза врагам Израиля в ходе войны проявлялась в воздушном мосте, достигавшем аэродромов наших врагов, и в кораблях, заходивших в их порты», — говорила Г. Меир. Она осуждала Советский Союз за то, что он вовлек другие страны советского блока в оказание помощи Египту и Сирии и называла такую политику безответственной не только по отношению к Израилю, но и к Ближнему Востоку и ко всему миру[247].

Действительно, в первые дни войны израильтяне столкнулись не только с численным перевесом арабских армий — египетские пехотные части, участвовавшие в наступлении, насчитывали 100 тыс. человек, а у израильтян на Синае было всего 8500 человек; на северном направлении против 5000 израильской пехоты сирийцы бросили 45 000 своих солдат. Помимо этого, по свидетельству бывшего министром обороны М. Даяна, вражеская пехота была оснащена в отличие от предыдущих столкновений большим количеством очень эффективного противотанкового оружия советского производства, а также советскими переносными противовоздушными ракетными установками. По утверждениям Даяна, мощь арабских армий в 1973 г. в три раза превосходила их возможности в 1967 г. во многом благодаря оснащенности современным советским оружием и полученной советской военной подготовке[248]. В израильской прессе и сегодня нередко можно встретить обвинения в адрес СССР в том, что, обеспечив египетской армии противовоздушный зонтик над Суэцким каналом, Москва дала возможность египтянам перейти через канал и начать войну в 1973 г.[249].

В связи с этим возникает два вопроса: был ли Советский Союз единственным ответственным за наращивание гонки вооружений на Ближнем Востоке? И насколько новая арабо-израильская война соответствовала внешнеполитическим интересам СССР? После войны 1967 г. и особенно в период «войны на истощение» в 1969–1970 гг. существенно возросла американская военная помощь Израилю. Это было обусловлено развитием и углублением особого характера американо-израильских отношений, а также убежденностью американской администрации, что поддержка Израиля покажет арабским «клиентам» Москвы ограниченную ценность советской помощи и заставит их переориентироваться на США. В соответствии с меморандумом 1972 г. американская сторона обязывалась снабжать Израиль танками и самолетами на долгосрочной основе. Бывший тогда министром иностранных дел Израиля А. Эбан называл период начала 1970-х гг. «золотым веком» в том, что касается американских поставок вооружений[250]. Хотя американцы выполняли далеко не все требования израильской стороны, оснащенность израильской армии современной военной техникой в 1973 г. не уступала арабским армиям.

Со своей стороны Советский Союз пытался ограничивать размеры военных поставок в ближневосточный регион. Многие исследователи признают, что приостановка поставок советских вооружений Египту в 1971–1972 гг. сыграла помимо других факторов свою роль в сдерживании Садата в реализации его военных планов в отношении Израиля[251]. Существенную роль в этом играло снижение доверия советского руководства к египетскому режиму после смерти президента Насера. Возможно, в Кремле также опасались повторения сокрушительного поражения 1967 г. Но немаловажно было и то, что Советский Союз продвигал концепцию политического урегулирования ближневосточного конфликта, считая войну неприемлемым средством для его решения. В одном из своих выступлений Садат, рассказывая о своих взаимоотношениях с СССР в этот период, говорил: «Я поехал в Советский Союз в феврале (1971 г. — Т.Н.), и, как я понял, перенося дату (поставок вооружений — Т.Н.), они стремились дать мне время успокоиться или несколько охладить мой пыл. Потому что я установил, что 1971 г. будет решающим годом, а они не одобряли этого. Фактически они не одобряли никаких действий, кроме политических или дипломатических… В центре наших дискуссий был вопрос о том, можно ли активировать или решить проблему без военных действий. Позиция Советского Союза была против военных действий»[252].

Как представляется, для советской позиции в этот период была свойственна двойственность. С одной стороны, судя по словам советского посла Виноградова, применение силы арабскими странами считалось законным ответом на непреклонную позицию Израиля в отношении захваченных им территорий[253]. Но советское руководство было категорически против широко пропагандировавшихся в арабских странах установок на уничтожение Израиля. Любопытное замечание в связи с этим содержится в книге А. Васильева, вспоминающего, что после войны 1973 г. главный редактор «Правды», а затем секретарь ЦК КПСС М.В. Зимянин говорил ему: «Если бы была угроза существованию Израиля, то вместе с американскими «зелеными беретами» там оказались бы и наши парашютисты»[254].

Кроме того, советское руководство не могло не осознавать всех рисков, связанных с очередной войной на Ближнем Востоке: она могла привести к прямому столкновению двух сверхдержав и нанести непоправимый удар по политике разрядки, которую в Кремле считали большим достижением. Недаром Брежнев во время своего визита в США в июне 1973 г., имея поручение Политбюро, настойчиво стремился привлечь внимание американского президента к тому, что на Ближнем Востоке возрастает угроза новой арабо-израильской войны и что Советскому Союзу становится непросто сдерживать своих арабских союзников[255].

Предупреждения о возможности инициированной арабской стороной новой войны против Израиля исходили и из других советских источников[256]. Однако на Западе в то время господствовала точка зрения о военном преимуществе Израиля, которое не под силу взломать арабским странам, поэтому советские предупреждения, по-видимому, воспринимались как проарабский шантаж. Когда война все же началась, и в Израиле, и на Западе эти предупреждения стали толковать как посвященность СССР в планы арабских союзников, осуществление которых он не позаботился предотвратить.

Однако возможности СССР по сдерживанию арабских «друзей» были довольно ограниченными. Хотя в Москве знали, что в арабских странах нарастает народное недовольство тем, что не предпринимается никаких мер по ликвидации положения, сложившегося после войны 1967 г., и арабские руководители были настроены воинственно, но арабы, видимо, не делились конкретными военными планами с советским руководством. Президент Садат вел в то время уже свою игру по сближению с американцами и вопреки всем его обещаниям консультироваться с Советским Союзом, не был настроен на откровенность с советскими представителями. Так, например, на все попытки советского посла выяснить в начале октября 1973 г., каковы намерения египетского президента в отношении открытия военных действий против Израиля, Садат избегал прямого ответа и лишь 6 октября, за четыре часа до начала войны в уклончивой форме проинформировал об этом советских дипломатов[257]. Правда, по утверждениям израильских авторов, Москва была проинформирована сирийцами 4 октября о времени начала военных действий[258]. Об этом рассказывает в своей книге и бывший советский высокопоставленный дипломат В. Исраэлян, описывающий состоявшееся у Громыко 4 октября совещание в узком составе, на котором министр иностранных дел сообщил о принятом в Кремле решении о немедленной эвакуации семей сотрудников посольств и советских специалистов из Каира и Дамаска в связи с надвигающейся войной. Громыко тогда сказал, что безопасность людей важнее соображений, что такая эвакуация может раскрыть США и Израилю секрет готовящегося арабского наступления[259].

Из некоторых публикаций в современных СМИ Израиля и других стран может сложиться представление, что нападение арабских армий в самый священный для евреев день в году — Йом Кипур (Судный День) было полной неожиданностью и для населения, и для руководства страны. Созданная правительством Комиссия Аграната, занимавшаяся расследованием неудач в ходе Октябрьской войны 1973 г., в своем докладе основной упор сделала на неправильной оценке разведывательной информации, полученной политическим и военным руководством, и на дисциплинарных недостатках в подготовке армии к военным действиям в первые дни войны. Однако, уже в мемуарах непосредственных участников событий, например, Даяна вполне определенно говорится о том, что с середины 1973 г. было ясно, что Египет и Сирия намерены совершить нападение на Израиль. Судя по воспоминаниям Даяна, израильтяне вполне отчетливо представляли себе, как могут разворачиваться наступательные действия арабов на Синае и на Голанских высотах. На совещании в генеральном штабе 21 мая 1973 г. министр обороны отдал приказ о подготовке израильских вооруженных сил к «широкому наступлению Египта и Сирии без Иордании в конце лета»[260]. Предупреждения о надвигающейся войне поступали и от иорданского короля Хусейна, дважды побывавшего в Тель-Авиве в месяцы, предшествовавшие войне[261].

Хватало информации и из разведывательных источников. В начале 2013 г. библиотека Никсона в США рассекретила ряд документов ЦРУ, из которых следует, что за два дня до начала военных действий в 1973 г. американский агент в Сирии передал в центр подробный план сирийского вторжения в Израиль. Аналитики ЦРУ, оценивая эти сведения в докладе правительству, все же отвергли возможность нападения Сирии на Израиль. Это был крупный просчет американской разведки, объяснявшийся, как считают сами бывшие ее сотрудники, слишком большим влиянием высокомерных оценок израильских спецслужб, приуменьшавших возможности арабских армий[262].

Информацию о готовящемся наступлении получил 5 октября и директор Мосада Ц. Замир от своего агента Ашрафа Марвана, являвшегося одновременно одним из доверенных лиц президента Садата[263]. Г. Меир в своих воспоминаниях говорит, что ее обеспокоило и полученное 5 октября донесение о срочной эвакуации из Сирии семей советских советников[264]. У участников заседания, собравшихся у премьер-министра утром 6 октября, таким образом, уже не было сомнений в том, что арабы собираются напасть и, скорее всего именно в этот день. Опубликованный недавно протокол этого заседания[265] свидетельствует о том, что обсуждалось два главных вопроса: следует ли объявить всеобщую мобилизацию в Израиле и возможно ли нанести превентивный удар, как в 1967 г., что дало бы большие преимущества перед противником. Меир и Даян выступили против любых упреждающих действий, которые могли быть истолкованы как развязывание войны Израилем. Премьер-министр говорила: «Превентивный удар очень привлекателен. Но сейчас не 1967 год. На этот раз мир нам не простит. Нам не поверят»[266]. Ей вторил министр обороны, выступавший против всеобщей мобилизации: «Я беспокоюсь, что любое СМИ сообщит, что мы собираемся атаковать. На это укажет полная мобилизация еще до того, как будет сделан первый выстрел. Сразу скажут, что мы агрессоры»[267]. При этом наибольшее беспокойство у израильского руководства вызывала позиция США, которые, по словам Даяна, отказывались признавать приготовления к войне, ведшиеся на арабской стороне[268]. В своих мемуарах он писал: «Вероятно, если бы мы начали войну, мы бы не получили от американцев ни единого гвоздя», объясняя это угрозой арабского нефтяного эмбарго для США[269].

Опасения перед арабскими санкциями, как представляется, были не единственной причиной, по которой американцы настойчиво добивались от израильтян обещания не начинать войну первыми, даже если они будут уверены в готовности Египта открыть военные действия. Есть сведения о том, что еще в декабре 1971 г. Киссинджер достиг секретной договоренности с Меир, обусловившей сохранение американской поддержки тем, что Израиль будет воздерживаться от превентивных ударов по арабам в будущей войне[270]. Уже тогда Киссинджер, будучи советником президента по национальной безопасности, приступил к осуществлению своей ближневосточной дипломатии, направленной на то, чтобы запустить политический процесс урегулирования арабо-израильского конфликта при американском посредничестве и по схеме, более всего устраивавшей США. Для этого, как он считал, не исключалось «разогревание» конфликта вплоть до военной фазы, в ходе которой необходимо было дать возможность арабам, прежде всего Египту преодолеть комплексы побежденной и униженной стороны, сложившиеся после 1967 г.

С другой стороны, нужно было подтолкнуть и Израиль к осознанию того, что неуступчивость и нежелание идти на переговоры приводит к войне, в которой совсем не обязательно Израиль оказывается триумфатором. Ведь за несколько месяцев до войны в марте 1973 г. во время визита Г. Меир в США Никсон так и не смог убедить главу израильского правительства, что вступление в переговорный процесс необходимо для общих интересов[271]. Незадолго до визита Меир в феврале 1973 г. в американской столице впервые принимали посланника президента Садата Х.Исмаила, с которым обсуждалась в том числе и возможность продвижения египетской мирной инициативы. Она предполагала уход Израиля с Синая к линиям до войны 1967 г. при сохранении израильского контроля в некоторых ключевых пунктах в целях безопасности. Однако израильский премьер, считавшая границы 1967 г. непригодными для обороны, отвергла эти предложения. Хотя в месяцы, предшествовавшие войне, Киссинджер не раз выражал протест против израильской неуступчивости, ему так и не удалось заставить израильское руководство принять инициативу Садата. Некоторые современные израильские авторы считают, что, отвергнув дипломатическое решение, Меир и ее ближайшее окружение упустили возможность предотвратить Октябрьскую войну, обернувшуюся для Израиля трагическими последствиями[272].

На протяжении многих лет израильские и западные авторы, а также отечественные специалисты-ближневосточники[273], оценивая цели Садата в Октябрьской войне, указывали, что она была начата не для того, чтобы захватить Синайский полуостров или вторгнуться в Израиль, а для того, чтобы разблокировать политический процесс. Это подтверждал и Киссинджер в своих мемуарах[274]. Логично предположить, что американская сторона предприняла ряд шагов, в том числе по сдерживанию Израиля, для того, чтобы Садат мог продемонстрировать военные возможности своей армии. Тем более что спустя несколько часов после начала военных действий Киссинджер обратился к советскому послу в Вашингтоне с предложением «дать срочные указания представителю СССР в ООН занять в Совете Безопасности пока сдержанную позицию, не становясь целиком, как обычно, на сторону „своих“ клиентов»[275]. Годы спустя один из самых изощренных дипломатов двадцатого столетия особо подчеркивал, что решение не наносить превентивный удар Израиль принимал по собственной инициативе, а не по просьбе США. Однако осведомленные авторы утверждают, что уже после того, как израильское руководство решило воздержаться от нанесения превентивного удара, Киссинджер трижды 6 октября вновь предупреждал Израиль по дипломатическим каналам о недопустимости превентивных действий[276]. В интервью в связи с годовщиной октябрьской войны на вопрос о том, можно ли было предотвратить войну, американский политик уклончиво отвечал, что сорок лет спустя журналистам легко спрашивать, можно ли было ускорить выдвижение мирной инициативы[277].

Этот аспект ответственности США за развязывание ближневосточной войны 1973 г. не часто затрагивается в израильских и американских работах. Больший упор делается на том, что американцы спасли Израиль от якобы грозившего уничтожения арабами, что настойчиво подчеркивает по прошествии сорока лет и Киссинджер во многих своих комментариях относительно этих событий. Действительно, американский воздушный мост для пополнения израильских запасов вооружений, который вступил в действие через неделю после начала военных действий, когда стало очевидно, что ущерб, наносимый арабскими армиями Израилю, становится угрожающим, сыграл большую роль в успешном контрнаступлении израильтян. В то же время, когда через несколько дней израильтяне окружили египетскую третью армию на Синае, американский госсекретарь принялся «спасать честь и достоинство» Египта. Израильскому послу в Вашингтоне он заявил, что уничтожение третьей армии — это «вариант, который даже не обсуждается»[278].

Маневры американской дипломатии и непосредственно ее главы в преддверии войны и на всем ее протяжении говорят о том, что они сыграли неблаговидную роль в раздувании этого военного конфликта. «Разогревая» конфликт, Киссинджер не щадил и своих израильских протеже. Цель этой игры заключалась в том, чтобы, с одной стороны, в критические моменты оказывать помощь Израилю, а с другой, как писал посол Добрынин, «убедить арабов, что только США смогли приостановить победное наступление Израиля, а значит, только США могут стать естественным единоличным спонсором необходимых арабо-израильских переговоров. Влияние же Советского Союза на Ближнем Востоке при этом серьезно подрывалось»[279].

Конечно, нельзя сбрасывать со счета и советскую одностороннюю проарабскую политику, которая также подливала масла в огонь ближневосточного пожара. В Израиле не осталось не замеченным, что в официальных сообщениях о начале войны в СССР не упоминалось, что ее начали арабы. Не говорилось об этом и ни в одном из советских официальных заявлений, сделанных в ходе войны. Зато вся ответственность за периодическое возникновение военных конфликтов на Ближнем Востоке возлагалась исключительно на Израиль. Брежнев, выступая на Всемирном конгрессе миролюбивых сил 26 октября 1973 г., говорил, что причинами военных столкновений на Ближнем Востоке являются «захват Израилем арабских земель в результате совершенной им агрессии, упорное нежелание Тель-Авива считаться с законными правами арабских народов и поддержка этой агрессивной политики теми силами капиталистического мира, которые стремятся помешать свободному и независимому развитию прогрессивных арабских государств»[280]. Правда, формулировка, подтверждающая право всех государств и народов этого региона жить в мире и безопасности, неизменно присутствовала во всех советских официальных высказываниях по Ближнему Востоку. Но звучавшие как заклинания клише об агрессивности Израиля и прогрессивности арабских стран были далеки от объяснения реальной сути конфликтной ситуации. Этот явно несправедливый крен советской позиции в арабскую сторону всегда усугублял недоверие и неприязнь израильтян к СССР.

В ходе войны пострадали от израильских бомбардировок и обстрелов некоторые советские объекты: во время обстрела израильтянами сирийского порта Тартус было потоплено советское торговое судно «Илья Мечников»; под израильские бомбежки попал советский культурный центр в Дамаске, что привело к жертвам среди советских и сирийских граждан. Эти непреднамеренные военные инциденты были использованы советской пропагандой для нагнетания еще более враждебной атмосферы вокруг «израильских агрессоров», в то время как действия арабских государств характеризовались только как осуществление ими своего права на самооборону, как справедливая борьба за освобождение своих исконных земель. О действиях арабов, не вписывавшихся в эти рамки, например, об обстрелах сирийской армией гражданских поселений в Галилее, на территории Израиля, советская пропаганда предпочитала умалчивать.

Особенно проявившаяся в октябрьской войне 1973 г. высокая вовлеченность СССР и США в ближневосточный конфликт работала и в направлении сдерживания сторон. Согласование позиций между Москвой и Вашингтоном позволило принять в Совете Безопасности ООН 23 октября резолюцию № 338, призывавшую к прекращению огня и ставшую одним из базовых международных документов для урегулирования конфликта. Даян, например, говорил, что Израиль и арабы вынуждены были подчиняться воле Вашингтона и Москвы как на начальных этапах войны, так и в ходе военных действий и, особенно, на этапе определения момента ее завершения[281]. В этом высказывании, возможно, содержится намек бывшего министра обороны на то, что Израиль смог бы продемонстрировать более существенное превосходство над арабскими армиями, если бы не давление сверхдержав. С советской стороны предупреждения Израиля «о самых тяжелых последствиях, которые повлечет продолжение его агрессивных действий», содержались, по крайней мере, в двух официальных заявлениях[282]. Даян отмечал, что по мере того, как арабы начали отступать, «тон русских ужесточался, и нам следовало быть очень осторожными, чтобы не дать медведю выйти из леса». Израильтяне опасались прямого советского вмешательства в военные действия на стороне арабов.

Версия о подготовке СССР к прямому военному вторжению на Ближнем Востоке фигурирует в работах западных и израильских авторов, подтверждаемая немалым количеством сведений вплоть до переброски Советским Союзом в район Средиземноморья ядерных материалов[283]. Вслед за президентом Никсоном многие историки сравнивали события октября 1973 г. с кубинским кризисом, считая, что это был один из самых опасных моментов в послевоенных отношениях СССР и США. Действительно, острая кризисная ситуация возникшая 23 октября в связи с продвижением израильских войск на западный берег Суэцкого канала и окружением ими третьей египетской армии, привела к тому, что в ответ на обращение Брежнева к Никсону, в котором содержалась фраза о возможном принятии Советским Союзом односторонних мер, Белый дом объявил о повышенной боеготовности американских сил, включая их ядерный компонент. Предпринятые Вашингтоном меры якобы и спасли Ближний Восток от советской интервенции.

Отечественные авторы опровергают, однако, приписываемые Москве намерения военного вмешательства. Как писал Добрынин, «миф о «спасении» Ближнего Востока от советского вооруженного вторжения был впоследствии пущен в обращение самой администрацией США, чтобы оправдать свою неблаговидную роль в период этого кризиса»[284]. Авторитетные авторы аргументировано доказывают, что советским интересам не соответствовало прямое столкновение с американцами, тем более что обе стороны поддерживали высокий уровень политического взаимодействия в ходе этого ближневосточного кризиса[285].

В то же время, высокая ангажированность великих держав на стороне одного из участников прямого военного столкновения все же создавала большие риски. В Средиземном море находились советская средиземноморская эскадра и американский 6-ой флот, всего более 150 кораблей, включая 30 подводных лодок, на некоторых из которых были ядерные боезаряды. Впоследствии командующий американскими военно-морскими силами Мэрфи утверждал, что в случае приведения советских пусковых устройств в боевую готовность у него не было бы времени проконсультироваться с Вашингтоном по поводу дальнейших действий. 19 октября, когда Израиль уже явно возобладал над арабскими противниками, один из советских офицеров, служивший на корабле эскадры, записал в своем дневнике: «В последние несколько дней ситуация настолько усложнилась, что, кажется, мы накануне вступления в войну»[286]. Для участников войны на суше, во имя интересов которых две армады подошли к самому краю столкновения, это противостояние прошло почти незамеченным. Однако в условиях войны такой высокий уровень концентрации противостоящих сил в любой момент мог привести к потере контроля над развитием ситуации. Поводов для этого было достаточно, а поступавшие из Москвы указания, по свидетельству компетентных источников, вполне могли толковаться как команда «к бою»[287]. Так что доля правды есть в том, что ближневосточный кризис был не менее опасен, чем кубинский.

Возможно, высокие риски военного столкновения с США на Ближнем Востоке, очевидно проявившиеся в ходе октябрьской войны 1973 г., стали одним из факторов, подтолкнувших Советский Союз к более активным поискам политического урегулирования конфликта. Как указывал израильский исследователь советского происхождения М. Агурский, после этой войны наблюдалось смягчение советской декларативной политики по Ближнему Востоку, больший упор стал делаться на его будущем, а не на глобально-региональной оценке конфликта[288].

2.3. Женевская конференция и советско-израильские отношения

Созыв Мирной конференции по Ближнему Востоку в Женеве в декабре 1973 г. был, пожалуй, на этом этапе последним крупным успехом советской дипломатии в сфере урегулирования ближневосточного конфликта. В дальнейшем процесс урегулирования, переведенный стараниями Киссинджера в режим двусторонних переговоров, развивался не только без непосредственного участия Советского Союза, но и при активном осуждении Москвой достигавшихся в ходе него договоренностей (кэмп-дэвидские соглашения, египетско-израильский мирный договор).

Впервые за всю историю ближневосточного конфликта в Женеве под сопредседательством США и СССР удалось посадить за стол переговоров Египет, Израиль и Иорданию. Сирийцы в последний момент отказались от участия в конференции. Продвигавшийся Советским Союзом вопрос об участии палестинцев был отложен для обсуждения его в ходе работы конференции.

Тесное советско-американское сотрудничество в ходе подготовки Женевской конференции позволяло Москве рассчитывать, что именно такой формат переговоров даст возможность участвовать в ближневосточном урегулировании и добиваться результатов, соответствующих укреплению советских позиций в регионе, и, в то же время, преодолевать единоличный американский диктат. Однако уже на стадии подготовки, по воспоминаниям посла В.М. Виноградова, назначенного советским сопредседателем на конференции, стало очевидным, что советская сторона стремительно теряет рычаги воздействия на арабов. «…новый министр иностранных дел (Египта — Т.Н.) Фахми в вопросах подготовки конференции явно сотрудничал с американцами, а не с нами», — писал Виноградов. «У себя дома он повесил большую фотографию, запечатлевшую его с Никсоном в Белом доме. И всячески угодничал перед американцами»[289]. В завершающих беседах по окончании официальной части конференции арабские участники вслед за американцами прямо советовали советским представителям не настаивать на непременном участии СССР в переговорах и согласиться с необходимостью делать большие перерывы в работе конференции для «охлаждения сторон».

Это, естественно искажало всю идею международной конференции, как она виделась в Москве.

Тем не менее, на конференции советская делегация проявляла выдержку, несмотря на становившийся очевидным декоративный характер всего мероприятия, как на это рассчитывали с самого начала США и Израиль. Перед открытием, как это обычно бывает на встречах израильтян и арабов, возникла проблема с рассадкой. Арабы не хотели сидеть рядом с израильской делегацией, а израильтяне рядом с пустовавшим местом Сирии. Киссинджер также протестовал против такой рассадки, когда с одной стороны от Генерального секретаря ООН оказывались США и Израиль, а с другой СССР и делегации Египта и Иордании. Положение спас Громыко, согласившись занять место рядом с израильской делегацией. При этом он не преминул пошутить во всеуслышание: «Прошу генерального секретаря ООН официально констатировать факт, что США отказываются сидеть рядом с Израилем». Под всеобщий смех и аплодисменты он завершил: «А нам все равно, мы приехали сюда не в игрушки играть»[290]. На открытии конференции, когда израильский министр иностранных дел А. Эбан проходил мимо стола Громыко, советский министр встал и пожал ему руку, сняв, таким образом, напряженность момента. Несмотря на весь негативизм официальной позиции в отношении Израиля, советский министр в данной ситуации предпочел придерживаться цивилизованной формы поведения.

Для Израиля созыв Женевской конференции был крайне несвоевременен: на 31 декабря были назначены парламентские выборы, и оппозиция требовала от правительства не участвовать ни в каких дискуссиях и не принимать никаких важных решений, пока не прозвучит голос избирателей. Однако Киссинджер, с самого начала рассматривавший мирную конференцию как сугубо символический акт, считал, что прямое общение израильского министра иностранных дел с арабскими визави повысит шансы лейбористов на победу и избавит американцев от перспективы иметь дело с воинственным Ликудом. К тому же, по замыслам американской дипломатии, конференция являлась свидетельством прорыва международной изоляции Израиля, снижала давление на него со стороны Западной Европы и способствовала бы отмене арабского нефтяного эмбарго[291]. Подчиняясь американскому давлению, израильтяне вынуждены были принять участие в конференции, но, инструктируя военную делегацию, М. Даян требовал от нее выполнения главной задачи — тянуть время[292], тем более что уже шли двусторонние египетско-израильские переговоры по разъединению сил на Синае.

Ориентированность американской стороны, а за ней и израильтян на двусторонние, сепаратные переговоры превратила Женевскую конференцию в конечном итоге в пустую формальность. Даян вспоминал, что в его кругу конференцию насмешливо-издевательски называли «турецкой дорогой». Это выражение происходило из тех времен, когда османские власти начали строить дороги в своих палестинских владениях, но их качество было настолько низким, что тогдашний транспорт — повозки и экипажи — предпочитал объезжать их по сторонам. «Так и Женевская конференция осуществлялась где угодно, только не в Женеве», — заключал Даян[293].

Все же и для Израиля Женевская конференция представляла интерес. Она стала первым большим международным форумом, на котором арабы согласились встретиться с Израилем. Помимо этого, министерство иностранных дел Израиля, готовясь к конференции, пришло к заключению, что она является удобным местом для возобновления контактов с СССР и что Москва в этих обстоятельствах может проявить уступчивость относительно продвижения к возобновлению дипломатических отношений. В Женеве Эбан обратился с просьбой к Киссинджеру, чтобы он прозондировал почву относительно возможности встречи с Громыко. Первая после 1966 г. встреча министров иностранных дел СССР и Израиля состоялась 22 декабря.

А. Громыко и А. Эбан были знакомы и сотрудничали еще в период подготовки резолюции 181 ГА ООН о разделе Палестине, затем они еще не раз встречались. Поэтому встреча в Женеве носила довольно непринужденный характер. Содержание беседы двух министров известно лишь из израильских источников. Из них очевидно, что Громыко особо выделил два аспекта советской позиции по ближневосточному урегулированию: в ответ на замечание Эбана о том, что отсутствие дипотношений между Израилем и Советским Союзом некоторые толкуют как изменение в позиции СССР по отношению к самому признанию права Израиля на существование он ответил, что ошибочно рассматривать советскую политику лишь как следствие поддержки арабов. Советский Союз признает, что Израиль без сомнения имеет право на существование как любое независимое государство в мире. «Если кто-либо нарушит этот принцип, мы категорически выступим против этого, поскольку это будет противоречить нашей основной политики», — подчеркнул советский министр[294].

Во-вторых, он вновь указал, что безопасность Израиля не может быть обеспечена путем приобретения территорий других государств, что формула обеспечения безопасности заключается в установлении нормальных отношений с соседними странами при поддержке международных гарантий. Хотя Эбан попытался возразить, что Советский Союз также создавал себе безопасные границы, например, в Финляндии, Громыко, оставив это, в общем-то, справедливое замечание без внимания, заявил, что «если Израиль стремится к экспансии на территориях, которые не принадлежат ему, то Советский Союз будет поддерживать другую сторону. Если вы хотите безопасные границы и жить как независимое, имеющее гарантии государство, то Советский Союз будет на стороне тех, кто желает этого»[295].

На этой встрече были расставлены точки над i относительно советских условий восстановления дипломатических отношений с Израилем и израильского видения этого вопроса. Конфиденциальность этой темы была подчеркнута тем, что министры обсуждали ее, оставшись наедине. Эбан старался доказать Громыко, что израильское руководство никогда никого не просило ходатайствовать перед Москвой о возобновлении отношений. Более того, он считал, что Израиль не должен обращаться с такими просьбами пока у него не будет основания верить, что ответ будет положительным. А главное — и эта позиция не раз повторялась израильской дипломатией в последующие годы, — «поскольку именно Советский Союз разорвал отношения, он должен знать, как инициировать исправление этой ошибки, если сочтет это нужным»[296]. Видимо, эта позиция была особенно важна для Эбана, специально упомянувшего в своей совершенно секретной телеграмме премьер-министру о том, что он со своей стороны не просил ни о чем в вопросе восстановления отношений.

Громыко обусловил восстановление отношений с Израилем существенным прогрессом на переговорах по арабо-израильскому урегулированию. Он даже сослался на такой нехарактерный для советской дипломатии аргумент, как общественное мнение в СССР, перед которым иначе трудно будет оправдать позитивный шаг в сторону Израиля. Но более всего он, по-видимому, ошеломил своего собеседника тем, что заявил ему, правда, сугубо в неофициальном порядке, что в случае важного продвижения в переговорах, можно будет рассчитывать не только на возобновление отношений, но и на более высокий их уровень, например, на встречу между Брежневым и Голдой Меир[297].

Из этого разговора Эбан сделал два вывода: Советский Союз в высшей степени заинтересован в сохранении формата Женевской конференции, и хотя советский министр понимал, что она не всегда сможет принимать решения по существенным вопросам, но он настоятельно просил израильтян сохранять свою делегацию в Женеве на постоянной основе. Что же касается восстановления дипотношений, то этот вопрос не являлся приоритетным для СССР. Москву гораздо больше волновало положение в арабских странах после октябрьской войны и возможность дальнейшего продвижения переговоров по разъединению сил в Женеве сразу же вслед за открытием конференции. Для израильтян же выдвинутые советские условия были неприемлемы, т. к. они предполагали переговоры о заключении всеобъемлющего соглашения в многостороннем формате, что потребовало бы существенного отступления с завоеванных территорий. Как раз этого Израиль при поддержке американцев стремился избежать посредством перевода урегулирования на двустороннюю основу.

Советским дипломатам удалось добиться создания рабочей военной группы на конференции, однако переговоры в ней так и не сдвинулись с места. Вскоре египтяне, американцы и израильтяне вообще покинули Женеву. Там осталась только советская делегация, которой предписывалось вести работу с американской делегацией, хотя вести ее было не с кем. Американские представители практически не появлялись в Женеве. В мае 1974 г. в Женеве в рамках Мирной конференции было подписано сирийско-израильское соглашение о разъединении войск на Голанских высотах. Но к осени 1974 г. работа этого форума была фактически прекращена, хотя формального решения на этот счет не принималось.

2.4. Советская ближневосточная политика во второй половине 1970-х гг. и отношения с Израилем

После 1973 г. роль Советского Союза как основного игрока на ближневосточной арене неуклонно снижалась. Потеря Египта — крупнейшей и влиятельнейшей страны в арабском мире, переориентация его внешнеполитического курса на Соединенные Штаты нанесла невосполнимый удар по советским позициям в ближневосточном регионе. Недаром советские лидеры не скрывали своего враждебного отношения к А. Садату. В мемуарах Громыко, например, персона египетского президента наделяется исключительно отрицательными качествами: советский «господин нет»[298], известный на Западе умением безапелляционно отрицать самые очевидные факты, обвиняет Садата в способности фальсифицировать факты, утверждает, что он страдал манией величия, что его позерство на фоне величественной египетской истории производило впечатления «пигмея на фоне пирамид»[299].

Личная неприязнь была производной от политических неудач. Разработанная и осуществлявшаяся Киссинджером стратегия вытеснения СССР с Ближнего Востока при сохранении видимости советско-американского сотрудничества в вопросах ближневосточного урегулирования давала свои плоды. С одной стороны, американский госсекретарь не переставал внушать советским дипломатам представление о важности Женевской конференции как инструменте достижения мира. По утверждению Добрынина, только в первом полугодии 1975 г. Киссинджер трижды встречался с Громыко по поводу созыва Конференции, и ее проведение в июне 1975 г. входило в график согласованных СССР и США дат[300]. Однако реальные договоренности достигались другими способами, в ходе «челночной дипломатии» Киссинджера и его команды, осуществлявшейся между арабскими столицами и Израилем.

На первых порах у советской стороны еще сохранялась иллюзия, что претворение в жизнь соглашения о разъединении египетских и израильских войск от 18.01.1974 станет органической частью общего урегулирования на Ближнем Востоке. Советские дипломаты внесли свою лепту в подталкивание Сирии к заключению соглашения о разъединении войск на Голанских высотах (май 1974 г.) — Громыко с марта по май 1974 г. побывал в Сирии трижды. Но к заключению египетско-израильского соглашения по Синаю в сентябре 1975 г.

Советский Союз уже не имел никакого отношения. В связи с его подписанием Брежнев обратился 8 сентября к президенту Форду с критическим посланием по поводу того, что США отказываются от совместных усилий в деле ближневосточного урегулирования[301]. В ноябре 1975 г. в Обращении правительства СССР к правительству США по вопросу о возобновлении работы Женевской конференции по Ближнему Востоку отмечалось, что «путь частичных мер, осуществляемых на сепаратной основе, не ведет к решению ближневосточных проблем»[302]. Положения о недопустимости сепаратных сделок и необходимости коллективных усилий по урегулированию в рамках Женевской конференции становятся на долгие годы своего рода заклинательной мантрой советской позиции.

Изменение регионального контекста и ослабление роли СССР в процессе арабо-израильского урегулирования заставляли советское руководство искать новые опоры своей политики на Ближнем Востоке. Эта потребность СССР в новых союзниках среди арабов совпадает с усилением после 1973 г. роли Организации освобождения Палестины как политического игрока на ближневосточной арене. В ноябре 1973 г. на арабском совещании в верхах в Алжире ООП была признана единственным законным представителем палестинского народа, что в октябре 1974 г. было подтверждено Рабатским совещанием арабских стран на высшем уровне. С середины 1970-х гг. в светском палестинском национализме начинают происходить осторожные сдвиги в сторону отказа от жесткой цели «ликвидации сионистского присутствия в Палестине» к признанию возможности создания национального государства на части палестинской территории. Этапной вехой в этом вопросе можно признать Политическую программу ООП, принятую на двенадцатой сессии Национального совета Палестины в 1974 г. В ней указывалось, в частности, что «ООП ведет борьбу всеми средствами… за освобождение палестинской земли и создание народного, национального, независимого и продолжающего сражаться суверенного образования на любой части палестинской территории, которая будет освобождена»[303]. Несмотря на воинственный и непримиримый тон этого документа в отношении сионизма и Израиля, он все же содержал зачатки политического реализма, постепенно прораставшего в ООП.

Этой «смене вех» ООП во многом обязана дальнейшим дипломатическим прорывом на международной арене. В октябре 1974 г. ООП стала первой в истории неправительственной организацией, которая была приглашена в качестве представителя своего народа для участия в Генеральной Ассамблее ООН. Я. Арафат, искусно сыгравший роль миротворца и одновременно не сложившего оружия борца, в своей проникновенной речи с трибуны ООН призвал международное сообщество помочь палестинскому народу в его усилиях по достижению права на самоопределение и создание национального независимого суверенитета на своей собственной земле[304]. В результате обсуждения вопроса о Палестине на двадцать девятой сессии Генеральной Ассамблеи ООН была принята резолюция 3236 (XXIX), признавшая право палестинского народа на самоопределение, национальную независимость и суверенитет, и резолюция 3237 (XXIX), предоставившая ООП статус наблюдателя во всех организациях ООН[305].

Значительное повышение международного статуса ООП проходило в эти годы при активной поддержке и помощи Москвы. В июле 1974 г. делегация ООП во главе с Арафатом была впервые официально принята в Москве на правительственном уровне и провела встречи с кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС Б.Н. Пономаревым и заместителем министра иностранных дел В.В. Кузнецовым[306]. В результате переговоров было достигнуто согласие об открытии в Москве представительства ООП. С этого времени советская сторона включает во все официальные документы по ближневосточному урегулированию пункт о необходимости участия ООП в Женевской мирной конференции наравне с другими ее участниками. Осенью 1974 г. в одном из своих выступлений Брежнев впервые поддержал право арабского народа Палестины на свой национальный очаг[307], а с 1975 г. положение о праве палестинцев на создание собственного национального государства уже становится неотъемлемой частью советской позиции по урегулированию. В советских руководящих кругах складывалось мнение, что в условиях утраты такого важного регионального союзника, как Египет, развитие отношений с ООП и подвижки в советской позиции в пользу палестинцев станут инструментом, способствующим включению СССР в процессе урегулирования. Это помешает его развитию сугубо по американо-израильской схеме, а для арабского мира послужит доказательством значимости Советского Союза как важного игрока на ближневосточной арене. С точки зрения израильского автора М. Зака, «Советский Союз хотел сигнализировать США, Израилю и арабским странам, что ООП, являющаяся союзником Москвы, сможет торпедировать любое урегулирование, если оно не будет учитывать советские интересы в регионе»[308].

В Израиле в июне 1974 г. произошла смена правительства: Г. Меир и М. Даян вынуждены были уйти в отставку после публикации результатов расследования комиссии Аграната[309], возложившей на руководство страны вину за неудачи на начальном этапе октябрьской войны 1973 г. Им на смену пришел И. Рабин в качестве премьер-министра, И. Алон стал министром иностранных дел, а Ш. Перес — министром обороны. Рабин, имевший гораздо более слабые позиции внутри страны, чем Меир, был поставлен в сложное положение в связи с давлением, оказывавшимся на него администрацией Дж. Форда, сменившего Никсона и требовавшего дальнейшего продвижения по пути заключения новых соглашений с Египтом. В марте 1975 г., после того, как очередная миссия Киссинджера на Ближнем Востоке закончилась безрезультатно, в американо-израильских отношениях возник кризис. Некоторые специалисты сравнивают его даже с ситуацией в период Суэцкого кризиса в 1956 г., когда Эйзенхауэр занял жесткую позицию в отношении Израиля[310]. Президент Форд объявил о «переоценке» американской политики на Ближнем Востоке, отложил рассмотрение вопросов о предоставлении экономической помощи Израилю и заморозил поставки вооружений. Правда, тридцать лет спустя Киссенджер утверждал, что «переоценка» была всего лишь «театром» — она должна была напомнить Израилю, как дорого обходится противодействие американской политике в критический для Соединенных Штатов момент[311].

Застопорившаяся «челночная дипломатия», появление новых лиц на израильской политической сцене, изменившаяся расстановка сил в арабском мире были теми факторами, которые заставляли советское руководство вновь проявлять интерес к поискам возможностей взаимодействия с Израилем. Летом 1974 г. глава ВЕК Н. Гольдман, хорошо знавший советского посла в США Добрынина, предложил ему, с согласия израильского руководства, стать инициатором контактов с израильским представителем. Добрынин провел в Москве соответствующие консультации и получил полномочия установить контакт с израильским послом в США. В Москве полагали, что в свете развития ситуации на Ближнем Востоке для каждой стороны будет полезно установить этот закрытый канал для переговоров, обмена мнениями и разъяснения проблем. Эти встречи проходили в режиме строгой секретности. Посол Добрынин не упоминает о них в своих весьма подробных мемуарах. О содержании встреч известно только из архивных материалов Израиля, в которых имеются донесения посла Диница своему правительству[312]. Первая встреча двух послов в Вашингтоне состоялась 12 июня 1974 г. Израильскую сторону прежде всего интересовало, могут ли такие встречи стать постоянным каналом связи между двумя странами в целях дальнейшей формализации отношений. Добрынин, высказывая свою личную точку зрения, не исключал, что такие контакты могут способствовать восстановлению дипломатических отношений[313]. Однако дальнейшие встречи не принесли каких-либо существенных результатов.

В марте 1975 г. Политбюро ЦК КПСС приняло решение об организации новых конфиденциальных встреч советских представителей с израильскими руководящими деятелями. Вместе с Примаковым в них стал принимать участие подполковник госбезопасности Ю.В. Котов. Нет оснований полагать, как это делали некоторые западные авторы, что вашингтонские контакты Добрынина и секретные поездки Примакова в Израиль свидетельствовали о параллелизме или какой-то конкуренции в действиях различных структур советской государственной машины. Все контакты с израильской стороной контролировались Политбюро, которое вырабатывало и указания относительно их содержания.

И в вашингтонских контактах, и в конфиденциальных беседах в Израиле с руководителями страны в апреле 1975 г. советская сторона особо выделяла вопрос о необходимости решения ближневосточных проблем в рамках Женевской мирной конференции. При этом Добрынин указывал израильскому послу, что СССР обладает достаточным потенциалом для оказания давления на арабов, что могло бы быть полезно в ходе переговоров. Примаков в свою очередь доносил до сведения израильтян, что включение ООП в состав участников мирной конференции будет способствовать сдерживанию экстремистских тенденций в ней, и Советский Союз мог бы сыграть свою роль в этом процессе. Уже в этот период советские представители зондировали и вопрос о возможности создания палестинского государства на Западном берегу и в Газе. С учетом связей с ООП Советский Союз предлагал Израилю свои гарантии безопасности в случае его ухода к линиям 1967 г. Повторялась предложенная Громыко Эбану в 1973 г. формула о возобновлении дипотношений с Израилем при существенном продвижении на переговорах[314].

Предложения о советском посредничестве не встречали положительного отклика у израильтян, которые считали советскую политику односторонней и на сто процентов проарабской. По воспоминаниям Примакова, Ш. Перес выстроил беседу с советскими представителями во время секретной встречи в апреле 1975 г. именно на обвинениях СССР в том, что он окружил Израиль сетью шпионских радиолокаторов, передавая информацию арабам[315]. Что касается палестинской проблемы, то в отдаленной перспективе израильтяне видели ее государственно-территориальное решение в рамках Иордании и какой-то части Западного берега. ООП по-прежнему была неприемлема для Израиля не только как участник переговоров, но вообще как представитель палестинцев. Недаром свое согласие на заключение под эгидой США египетско-израильского соглашения по Синаю в сентябре 1975 г. Израиль обусловил отдельными американскими гарантиями, в соответствии с которыми Вашингтон обещал не признавать ООП и не вести с ней формальных переговоров до тех пор, пока она не признает резолюции 242 и 338 СБ ООН и право Израиля на существование.

По-видимому, контакты с советскими представителями весной 1975 г. сыграли не последнюю роль в решении израильского правительства принять компромиссное соглашение с Египтом. Перед Израилем, как считают специалисты, стоял выбор — «либо возвращаться на Женевскую конференцию, где присутствие СССР в качестве ко-спонсора существенно подкрепляло арабскую позицию, либо соглашаться на разработанный Киссинджером вариант соглашения с Египтом»[316]. В беседах с советскими представителями израильское руководство вновь убедилось в несовместимости своих интересов с позицией СССР по урегулированию. Биограф израильского премьер-министра, рассказывая об эпизоде секретных переговоров с двумя советскими представителями, пишет, что после них «для Рабина стало совершенно очевидно, что есть еще одна причина для скорейшего восстановления американской вовлеченности в ближневосточное миротворчество»[317].

Хотя второе Соглашение о разъединении войск на Синае было подписано без участия СССР (1 сентября 1975 г.), советское руководство продолжало искать возможности для подключения к переговорам об урегулировании. Об этом свидетельствует, например, трехчасовая встреча между А. Громыко и израильским министром иностранных дел И. Алоном, состоявшаяся 24 сентября 1975 г. в Нью-Йорке. Алон подчеркнул, что именно Египет предпочел на этом этапе промежуточное соглашение. Он также указал, что Израиль будет готов пойти на территориальные компромиссы, но приемлемым для него решением палестинской проблемы является «иорданский вариант». По вопросу о восстановлении дипотношений между двумя странами А. Громыко снова подтвердил известную советскую позицию о необходимости возвращения Израиля к линиям июня 1967 г.[318].

В 1977 г. с приходом к власти в США президента Дж. Картера в советско-американских отношениях произошли некоторые подвижки. Взгляд Картера на развитие международных отношений гораздо в меньшей степени, чем у его предшественников, определялся соображениями противоборства с СССР. Но с другой стороны, ему был свойственен чрезмерный воинствующий морализм, который, по определению посла Добрынина, вступал в противоречие с реальной политикой[319]. В Советском Союзе не без оснований считали, что новый американский внешнеполитический курс по «защите прав человека» был направлен против советских интересов, подрывал основы политики разрядки и наносил удар по переговорам об ограничении стратегических вооружений (ОСВ), которые рассматривались как важнейший направление внешнеполитической деятельности.

С другой стороны, приверженность Картера морально-нравственным ценностям, его несколько идеалистический взгляд на возможности справедливого для всех сторон решения арабо-израильского конфликта заставляли его сочувственно относиться к палестинцам как народу-жертве, народу-изгнаннику. «В век циничной, манипулятивной политики и приоритетов, определяемых опросами общественного мнения, трудно себе представить, чтобы президент не только говорил, как Картер, но и на самом деле действовал в соответствии со своими убеждениями», — писал о Картере далеко не являющийся его поклонником американский дипломат и публицист А.Д. Миллер[320]. Он был первым американским президентом, высказавшимся в поддержку «национального очага для палестинцев» уже в самом начале своего правления.

Советское руководство, видимо, учитывая эти кардинальные новшества в американском подходе к урегулированию, пыталось со своей стороны подать сигнал о своей готовности возобновить советско-американское сотрудничество на ближневосточном направлении, увязывая этот вопрос с улучшением общего климата в советско-американских отношениях. С этой точки зрения интересны советские предложения по ближневосточному урегулированию, содержавшиеся в выступлении Брежнева на XVI съезде профсоюзов СССР в марте 1977 г. Брежнев говорил, что возобновление работы Женевской конференции становится все более реальным делом, но разработка условий мира — это дело самих конфликтующих сторон. Возможно, таким образом палестинцам и арабам давали понять, что им придется напрямую вести переговоры с Израилем. Предлагая советское видение решения арабо-израильского конфликта, Брежнев вновь подчеркнул, что договоренности о мире должны предусматривать вывод израильских войск со всех оккупированных в 1967 г. арабских территорий, однако не сразу, а по этапам в течение строго определенного срока. Такая постановка вопроса говорила о некоторых новых нюансах в отношении признания интересов безопасности Израиля, но в то же время подтверждала незыблемость советской позиции о необходимости установления окончательных и нерушимых границ по линиям, существовавшим до июньской войны. По обе стороны границ предлагалось создать, с согласия сторон, демилитаризованные зоны для размещения в них либо Чрезвычайных вооруженных сил ООН, либо наблюдателей ООН, причем на какой-то четко определенный срок. Это свидетельствовало о стремлении избежать ситуации мая 1967 г., когда Насер произвольно выдворил ооновские войска с Синая, положив этим начало кризисной предвоенной ситуации. Обращало на себя внимание и то, что в этом выступлении не упоминалась ООП и не говорилось о формах ее участия в мирной конференции, что, видимо, означало готовность СССР рассматривать различные варианты включения представителей палестинцев в арабские делегации[321]. Эти предложения демонстрировали готовность Советского Союза к поискам компромиссных решений в ситуации, когда возникла надежда на восстановление взаимодействия с американцами на ближневосточном направлении.

Действительно, новая администрация президента Дж. Картера вступила на путь активной поддержки схемы всеобъемлющего урегулирования ближневосточного конфликта на Женевской мирной конференции, которую настойчиво продвигал Советский Союз. Результатом новой фазы советско-американского сотрудничества стало Совместное заявление по Ближнему Востоку от 2 октября 1977 г., в котором всеобъемлющее урегулирование провозглашалось главным принципом достижения мира. В качестве инструмента урегулирования вновь предлагалась Женевская мирная конференция при участии в ее работе представителей всех вовлеченных в конфликт сторон, в том числе — палестинского народа[322]. Правда, Картера очень быстро заставили отказаться от этого пути. Важнейшим побудительным мотивом для исторической поездки Садата в Иерусалим в ноябре 1977 г. было как раз стремление египетского президента избежать перевода мирного процесса в многосторонний формат. Давление на американского президента оказывало израильское правительство, угрожая развязать в Соединенных Штатах кампанию против его администрации, если он сохранит свой подход к урегулированию[323]. С начала 1978 г., когда стало очевидно, что израильский премьер и египетский президент не смогут самостоятельно преодолеть разделяющую их пропасть, Картер вступил на путь посредничества в двусторонних переговорах.

Возникшая на короткое время в 1977 г. перспектива возвращения процесса урегулирования на многосторонние рельсы вновь заставила советскую сторону обратиться к зондированию израильской позиции. Последняя секретная встреча советских посланников — Примакова и Котова — с израильскими руководителями состоялась в сентябре 1977 г. Важной предпосылкой для ее организации послужила смена власти в Израиле — тридцатилетнее правление блока Маарах (коалиции лейбористов) было прервано. В мае 1977 г. победу на выборах одержал Ликуд (блок правых и праволиберальных партий). В Москве было решено активизировать секретный контакт для выяснения возможностей сотрудничества в сфере урегулирования с новым правительством, во главе которого встал М. Бегин.

На встрече с советскими представителями Бегин, однако, категорически отверг возможность участия в мирной конференции ООП. Он также в свойственной ему менторской манере устроил советским гостям своего рода брифинг, разъясняя свои воззрения по территориальному вопросу. Так, поправляя своих собеседников, он указал, что Западный берег р. Иордан правомерно называть Иудеей и Самарией, так же, как Советский Союз имел право переименовать Кенигсберг в Калининград. Советский Союз победил в оборонительной войне и был вправе устанавливать защитимые границы, включив в свои пределы и этот город. «Иорданское королевство напало на Израиль. Следовательно, у Израиля полное право считать, что территория, с которой было совершено нападение, больше не является Западным берегом иорданского королевства, и получает свое первоначальное название, библейское — Иудея и Самария»[324]. Эта логика до сих пор присутствует в позиции израильского правого истэблишмента по территориальному вопросу, хотя правомерность ее ставится под вопрос и характером войны 1967 г. и еще более ранними решениями ООН о разделе Палестины на еврейское и арабское государства.

Советские представители привезли в Израиль новую, смягченную формулу восстановления дипломатических отношений, в которой единственным условием выдвигалось согласие Израиля принять участие в возобновленной Женевской конференции. Москва больше не настаивала на становившемся мало реальным отводе израильских войск к линиям 1967 г. в качестве предварительного условия возобновления отношений. Однако премьер-министр Бегин в отличие от своих предшественников дал довольно жесткий ответ на эти предложения, заявив, «что с возобновлением отношений Советскому Союзу придется освободить всех узников Сиона и разрешить свободный выезд евреям, желающим отправиться в Израиль»[325]. Он также предложил организовать его официальный визит в Москву для встречи с Брежневым. Хотя эти условия явно были рассчитаны на торпедирование каких-либо договоренностей, Примаков пишет, что Бегин был настроен менее воинственно, чем его предшественники, и не хотел обострять ситуацию[326]. Вероятно, в этой оценке содержится своеобразный упрек в адрес советского руководства, которому, как говорит Евгений Максимович, даже не решились доложить о предложениях Бегина. Так негибкость обеих сторон, как он считает, привела к тому, что была упущена возможность восстановить отношения между двумя странами еще в 1977 г.

Критические голоса в адрес политики правительства в отношении СССР раздавались и в Израиле. Так, Х. Герцог, являвшийся в 1970-х гг. израильским представителем в ООН и имевший личные знакомства со многими представителями советского МИДа, писал в свое время, что он убежден в том, что позиция правительства Израиля в вопросе отношений с СССР была пассивной, она не отличалась находчивостью, сообразительностью и инициативностью. По его мнению, неоднократно были упущены возможности установить мосты между Иерусалимом и Москвой. В конце 1970-х — начале1980-х гг. после смены власти в Израиле «чувствовалась определенная закрытость со стороны правительства Израиля в вопросах, касающихся отношений с Советским Союзом»[327].

Действительно, на протяжении двух десятилетий израильское правительство в публичной сфере всячески демонстрировало низкую заинтересованность в восстановлении дипломатических отношений с Советским Союзом. Много лет израильские руководители выдвигали в качестве условий нормализации отношений то, что инициатива должна исходить от советской стороны. Согласие Израиля на участие СССР в процессе урегулирования ближневосточных проблем обусловливалось восстановлением отношений. Правые лидеры (Бегин, Шамир), как уже было сказано выше, ужесточили эту позицию условием «свободы возвращения на историческую землю для всех евреев, желающих этого».

В то же время документы свидетельствуют, что израильтяне очень интенсивно лоббировали вопрос о восстановлении отношений на разных дипломатических уровнях, в международных организациях, по каналам партийных связей. Этот вопрос всегда поднимался израильской стороной на немногочисленных встречах Громыко с министрами иностранных дел Израиля в период работы сессий Генеральной Ассамблеи ООН (с И. Алоном в сентябре 1975 г., с И. Шамиром в сентябре 1981 г. и в 1984 г.). Он постоянно фигурировал в беседах израильских представителей при ООН с советскими представителями, поднимался израильскими послами в неофициальных беседах с советскими дипломатами в европейских столицах и в Вашингтоне[328].

Зондаж возможности восстановления дипотношений проводился по линии международных еврейских организаций. В апреле 1975 г. бывший президент Всемирного еврейского конгресса Н. Гольдман в беседе с советским послом в Вашингтоне предложил учредить в Тель-Авиве советскую миссию защиты интересов во главе с временным поверенным в делах. Это, с его точки зрения, способствовало бы продвижению мирного урегулирования арабо-израильского конфликта и нашло бы положительный отклик среди израильской общественности[329]. В августе 1983 г. заведующий международным отделом правления Социал-демократической партии ФРГ И. Дингельс передал главе советского посольства в Бонне обращение лидеров Партии труда, находившейся тогда в оппозиции, в котором выражалось намерение скорректировать курс в отношении СССР[330]. Израильские лейбористы, как и ликудовские лидеры понимали, что нормализация отношений с Советским Союзом необходима не только для решения практических вопросов, в частности, связанных с выездом евреев, но и является важным фактором в укреплении международного престижа страны.

К налаживанию отношений с Израилем подталкивали Советский Союз в этот период и Соединенные Штаты. Госсекретарь С. Вэнс считал, например, что шаги Советского Союза в этом направлении могли бы оказать глубокое воздействие на еврейские круги в США, которые выступали в роли активных сторонников любых антисоветских акций и противостояли любым советско-американским договоренностям, в том числе в сфере разоружения. Рассматривая Советский Союз как непримиримого врага Израиля, активисты произраильского движения считали, что для выживания еврейского государства необходимо сохранять определенный уровень напряженности между СССР и США. Это обеспечит поддержку американской общественности в целом в оказании финансовой, материальной, моральной помощи Израилю. Анализируя эту ситуацию, Вэнс говорил послу Добрынину, что восстановление отношений с Израилем «радикальным образом изменило бы настрой этих влиятельных кругов в отношении СССР и позволило бы самой администрации более энергично и более предметно проводить курс на улучшение отношений с СССР»[331].

Казалось бы, многое говорило за то, что возобновление дипотношений с Израилем соответствовало не только советским интересам на Ближнем Востоке, но и в более широком плане могло бы позитивно отразиться на сотрудничестве СССР с США, с западными странами. Однако на все запросы относительно обсуждения этой проблемы, приходившие по дипломатическим каналам, МИД СССР либо отвечал молчанием, либо использовал устоявшиеся формулировки об агрессивной политике Израиля, которая не позволяет устанавливать с ним отношения по государственной линии. Вновь, со слов посла Добрынина, хорошо ориентировавшегося в раскладе сил в верхних эшелонах советской власти, следует повторить, что главными противниками восстановления дипломатических отношений с Израилем были Громыко и Суслов, которые упорно выдвигали условием этого шага официальное соглашение о полном уходе Израиля со всех оккупированных им арабских земель. Уже и в 1984 г. при встрече с израильским министром иностранных дел Шамиром во время работы XXXIX сессии Генеральной Ассамблеи Громыко вновь повторял: «Ведь невозможно поверить в то, что арабский мир, международное общественное мнение когда-либо смирятся с экспансионистской политикой Израиля…Может быть, не завтра и не послезавтра, но рано или поздно справедливость восторжествует и арабские земли Израиль будет вынужден возвратить арабам»[332]. Брежнев, как писал Добрынин, готов был пойти на какие-то шаги в направлении налаживания отношений с Израилем ради улучшения отношений с Америкой, «но, считаясь с оппозицией в Политбюро, он их так и не сделал»[333].

Среди советской партийной и государственной номенклатуры господствовала убежденность в том, что следование исключительно проарабской линии принесет СССР необходимые дивиденды на Ближнем Востоке. Этой магистральной установки придерживались и работавшие в регионе посольства и представители спецслужб (КГБ, ГРУ), умело выстраивавшие содержание своих донесений в такой форме, которая не противоречила бы господствовавшим в Москве представлениям и не раздражала бы вышестоящих товарищей. Никому не хотелось навлекать на свою голову недовольство начальства, чреватое досрочным отзывом на родину. Но все же дипломатическая переписка не могла вестись по правилам пропаганды. Высшее советское руководство было информировано и о динамике сдвигов в расстановке политических сил на Ближнем Востоке, и о намерениях ряда ведущих арабских режимов играть на противостоянии СССР и США для достижения собственных целей. Знали в Москве и о реальных угрозах Израилю, исходящих не только от палестинского терроризма, но и связанных с патологической враждебностью большинства арабских стран к самому факту существования этого государства.

Свою роль в «просвещении» советского руководства о реалиях современного Ближнего Востока играли итоговые документы ситуационных анализов — закрытых экспертных совещаний, проводившихся со второй половины 1970-х гг. в московских академических институтах. В Институте востоковедения АН СССР, например, эта практика получила развитие после того, как в конце 1977 г. его возглавил Е.М. Примаков. По рассказам одного из постоянных участников ситанализов по Ближнему Востоку, на эти мероприятия приглашались академические сотрудники, способные высказывать свежие, неординарные идеи. Участвовали и сотрудники МИД СССР, которых отбирал сам Примаков, исходя из их способностей мыслить нестандартно, не замыкаться в узких идеологических рамках. Итоговые документы этих совещаний читали высшие руководители, включая Брежнева. Об этом, в частности, свидетельствовало поступившее к началу 1980-х гг. указание прилагать к основному документу полуторастраничное резюме — большой текст престарелому генсеку прочесть было уже тяжело.

Эзоповский язык был неизменной формой изложения итоговых документов. Любой, даже самый малый намек на несостоятельность советской политики в регионе мог поставить проект ситанализов под угрозу закрытия. Но все же эти документы давали правдивую картину положения на Ближнем Востоке. В высших эшелонах власти с ними знакомились, но продолжали придерживаться прежней линии, которая диктовалась идеологическими соображениями, а также опасениями внести диссонанс в систему, созданную этими властями.

Отсутствие дипломатических отношений с Израилем, постоянная публичная демонстрация враждебности к нему и ожесточенное нежелание считаться с израильскими интересами безопасности лишали Москву возможности оказывать какое-либо позитивное влияние на ближневосточное урегулирование. Выдвинув принцип всеобъемлющего урегулирования конфликта на многосторонней мирной конференции, советская сторона не занималась его практическим продвижением. У нее не было активных контактов со всеми сторонами конфликта, которые можно было бы использовать для запуска политических процессов, создающих благоприятную среду для ведения переговоров. Американская политика, направленная на монополизацию посреднической роли в арабо-израильских переговорах, отрезала Советский Союз от мирного процесса.

Заключенные в сентябре 1978 г. кэмп-дэвидские соглашения между Египтом и Израилем, а затем египетско-израильский мирный договор (март 1979 г.) вызвали резко отрицательную советскую реакцию. Хотя установление пусть и холодного, но мира между Израилем и Египтом можно было бы рассматривать как прорыв в урегулировании ближневосточного конфликта, но СССР вместе с арабским миром расценили его как предательство Садатом интересов арабов. В официальных документах эти договоренности назывались сговором, заключенным при участии США за спиной арабов, капитулянством египетского руководства перед израильским агрессором, который таким образом получает возможность удерживать захваченные арабские земли и противостоять осуществлению неотъемлемых национальных прав арабского народа Палестины. Москва и декларативно, и на практике фактически солидаризировалась с наиболее радикальными силами в арабском мире в требовании противостоять достигнутым договоренностям и вести работу в целях их срыва[334]. Советский Союз поддерживал дружественные ему, но крайне радикальные режимы, например, в Ливии и Южном Йемене, в их отрицании мира с Израилем, поощрял Сирию, ставшую одним из организаторов антисадатовского, антиамериканского Фронта стойкости и противодействия[335].

Занятая СССР позиция в отношении египетско-израильских договоренностей сильно подрывала его имидж как претендента на миротворческую роль в регионе. Израильские авторы указывали, что для Москвы, по всей видимости, не важно, что кэмп-дэвидские соглашения и египетско-израильский мирный договор положили конец опасности войны между двумя странами, но важно то, что они были заключены без участия и при намеренном исключении Советского Союза, обеспечивая преимущество США в ближневосточных делах. В глазах израильтян такая позиция означала, что СССР не столько стремится содействовать достижению мира, сколько озабочен поисками решения, которое наилучшим образом отвечало бы советским интересам в регионе[336].

Можно предположить, что вовлеченность СССР в египетско-израильские переговоры могла бы сделать достигнутые договоренности более приемлемыми для Москвы. Много лет спустя Примаков, один из самых жестких критиков египетско-израильской «сепаратной сделки», писал: «Само подписание египетско-израильского мирного договора могло бы стать по большому счету шагом вперед. Но то, что Садат спасовал, сдал позиции, которые могли привести к непрерывности процесса урегулирования — этот факт трудно опровергнуть»[337]. По-видимому, Садату не хватило не только политической воли, но и времени для реализации поставленных в кэмп-дэвидских соглашениях целей — он был убит в октябре 1981 г. Не способствовали политическому урегулированию и противоречия между арабскими странами, особенно усугубившиеся после Кэмп-Дэвида. А ведь в Израиле были силы, которые видели в договоренностях с Египтом начальный этап урегулирования всех территориальных проблем. Бывший премьер-министр, депутат И. Рабин, выступая на заседании Кнессета в сентябре 1978 г., посвященном утверждению кэмп-дэвидских соглашений, говорил, что их важнейшим преимуществом является то, что «они дают возможность сторонам постепенно продвигаться к политическому решению острой проблемы Западного берега»[338]. При наличии нормальных отношений с Израилем Советский Союз мог бы играть позитивную роль в урегулировании, опираясь на израильских политиков центристского и левого спектров, признававших необходимость территориального компромисса. Тем более что в высших эшелонах советского внешнеполитического ведомства, судя по всему, были и те, кто считал ошибочной занятую Советским Союзом позицию по Кэмп-Дэвиду. Так, посол Добрынин, правда, уже много лет спустя писал в своих воспоминаниях: «Мне, как послу, было обидно наблюдать за церемонией подписания договора, знаменовавшего, по существу, помимо прочего, крупный просчет и поражение советской дипломатии»[339]. Однако советско-американская латентная конфронтация на Ближнем Востоке диктовала свои условия, и понадобилось около десяти лет, чтобы США и СССР вновь встали на путь совместных поисков урегулирования ближневосточного конфликта.

2.5. Ближневосточная политика СССР в начале 1980-х гг. и отношение к Израилю

Кэмп-Дэвидские договоренности, уход Египта из сферы советского влияния стали для СССР серьезным политическим поражением. Правда, частично его последствия компенсировались неприятием египетских сепаратных действий почти всем арабским миром. Египет подвергся жесткому осуждению даже со стороны арабских консервативных режимов, было приостановлено его членство во всех общеарабских организациях, большинство арабских стран разорвали с Египтом дипломатические отношения.

Мирный договор с Египтом — самой мощной и влиятельной арабской страной — не только выводил его из конфронтации с Израилем, но и практически ограничивал его свободу действий на региональной арене. В пункте 5 статьи VI договора оговаривалось преимущественное действие обязательств сторон, взятых в соответствии с данным договором, по отношению к любым другим их обязательствам[340]. По мнению многих специалистов, в том числе и израильских, это открывало перед Израилем возможность более свободных действий в регионе и позволило осуществить бомбардировку иракского ядерного реактора в июне 1981 г., а затем израильское вторжение в Ливан в июне 1982 г. Израильская исследовательница советской политики Г. Голан писала: «Возможно, правда и в том, что если бы арабский мир был в то время сплоченным, Израиль не напал бы (на Ливан); советская критика египетского предательства антиизраильского лагеря в этом смысле была справедливой»[341].

К числу негативных последствий Кэмп-Дэвида советская сторона относила и ряд принятых в Израиле мер, фактически снимавших ограничения на строительство израильских поселений на Западном берегу и в Газе, и принятие Основного закона, провозглашавшего «весь объединенный Иерусалим» вечной и неделимой столицей Израиля (июль 1980 г.), и распространение израильской юрисдикции на Голанские высоты (декабрь 1981 г.).

Особое беспокойство в Советском Союзе вызывала создававшаяся египетско-израильским договором перспектива расширения постоянного американского военного присутствия в регионе. Американская сторона брала на себя обязательства обеспечивать функционирование на Синае станций слежения, а также направить собственный военный контингент для контроля за выполнением договора в случае, если ООН будет не в состоянии этого сделать.

Ослабление советских позиций в зоне ближневосточного конфликта вследствие кэмп-дэвидского мира заставляло Москву делать ставку на тех региональных игроков, которые являлись наиболее радикальными противниками египетско-израильских договоренностей. В военном и в политическом плане главное внимание было перенесено на Сирию и ООП, хотя советское руководство понимало, что они не являются адекватной заменой Египта. В октябре 1980 г. с Сирийской Арабской Республикой был заключен договор о дружбе и сотрудничестве сроком на двадцать лет. С 1960-х гг. СССР поддерживал тесные связи с сирийскими режимами различной идеологической ориентации, а антиамериканизм президента Х. Асада и потребности Сирии в советской помощи, прежде всего военной, предопределили специфику отношений.

Связи с Организацией освобождения Палестины с середины 1970-х гг. стали важным компонентом в советской ближневосточной политике, позволявшим блокировать реализацию американо-израильских схем урегулирования по модели Кэмп-Дэвида. Намерениям Израиля и США решать палестинскую проблему посредством договоренностей о судьбе палестинцев с Египтом или с Иорданией советская дипломатия противопоставляла требование о необходимости привлекать к этому процессу ООП как единственного и законного представителя палестинского народа. СССР признал за ООП этот статус вскоре после подписания кэмп-дэвидских соглашений в ноябре 1978 г. В октябре 1981 г. представительство ООП в Москве получило дипломатический статус. СССР снабжал ООП оружием и снаряжением. Палестинцы наряду с военнослужащими из других арабских стран проходили военную и политическую подготовку в специальных советских центрах, наиболее известные из которых располагались в Баку, Ташкенте, Одессе и в Подмосковье[342]. Большой объем документов, подтверждающих эти факты, попал в руки израильской армии во время войны в Ливане в 1982 г. и был частично опубликован[343].

В западных и израильских публикациях Советскому Союзу адресовалось немало обвинений в том, что он поощряет террористическую деятельность ООП. Так, в американском журнале “Foreign Affairs” весной 1982 г. израильский министр иностранных дел И. Шамир писал: «Советское правительство постоянно наращивает свою политическую и военную поддержку ООП, вопреки, а, может быть, именно из-за центральной роли этой организации в международном терроризме и провозглашенной ею цели уничтожения Израиля и его населения»[344]. На официальном уровне советские представители всегда осуждали международный терроризм, характеризуя его как авантюристическую деятельность, объективно служащую интересам классовых врагов и силам международной реакции. Известный советский политический деятель и дипломат А.С. Дзасохов, много лет занимавшийся Ближним Востоком, например, утверждал: «Если палестинцы проявляли экстремизм, прибегали к терроризму, это очень серьезно снижало температуру советско-палестинских отношений. Почти каждый раз палестинское руководство вынуждено было давать объяснения своим акциям»[345]. Именно поэтому отношение московских властей к ООП на начальном этапе ее существования было весьма прохладным. Действия ее бойцов в советской прессе до 1968 г. нередко характеризовались как реакционные, авантюристические и ультрареволюционные. На более поздних этапах, когда Советский Союз понес серьезные потери на Ближнем Востоке, а лидеры ООП установили тесные связи с арабскими режимами, пользовавшимися поддержкой СССР, происходило сближение не только с умеренным руководством ФАТХа, но и с такими организациями, как Народный фронт освобождения Палестины, Демократический фронт освобождения Палестины. Эти группировки имели репутацию военизированных подразделений и являлись организаторами террористических атак как в Израиле, так и за его пределами. Однако в советской интерпретации их действия являлись частью национально-освободительной борьбы палестинского народа и поэтому не могли квалифицироваться как «международный терроризм». Само Палестинское движение сопротивления, в соответствии с советской доктриной, вписывалось в разряд антиимпериалистических, а, следовательно, способствовало продвижение советских интересов. Этим организациям и ряду других, более мелких палестинских группировок, входивших в ООП и замешанных в террористической деятельности, оказывалась военная и финансовая помощь в режиме полной секретности по каналам спецслужб[346]. Поэтому в советских официальных документах, касающихся ближневосточного конфликта, трудно отыскать какие-либо слова осуждения террористических актов, осуществлявшихся палестинскими экстремистами. Если политика Израиля клеймилась в резких, порой даже грубых выражениях, то о терроризме как страшном зле нашего времени независимо от того, осуществляется ли он отдельными лицами, организациями или государствами, на официальном уровне заговорили лишь спустя несколько лет, уже во времена Горбачева.

В Израиле считали недопустимыми и в высшей степени аморальными двойные стандарты, применявшиеся СССР в оценке международного терроризма. Израильские аналитики указывали, что, с позиций СССР, международный терроризм достоин осуждения, когда он угрожает советским интересам, но он легитимен, если является частью «национально-освободительного движения» и угрожает врагам СССР[347].

Правда, в условиях конфронтации Восток-Запад двойные стандарты в оценке допустимости применения насилия для достижения тех или иных политических целей были свойственны не только СССР. В конце 1960-х гг. в США и в некоторых западноевропейских странах развернули свою деятельность еврейские экстремистские группировки, наиболее известной среди которых была Лига защиты евреев во главе с М. Кахане, возникшая на почве борьбы за свободу выезда советских евреев. Особую активность они развивали в Вашингтоне и Нью-Йорке. 20 ноября 1969 г. молодчики из Лиги ворвались в офисы советского телеграфного агентства ТАСС в Нью-Йорке, 5 дней спустя они произвели взрыв в здании, где находились офисы Аэрофлота и Интуриста. Они организовывали митинги и демонстрации напротив советской миссии в ООН, буквально преследовали советских дипломатов, членов их семей, их детей, публично оскорбляли их, уродовали их машины.

Руководство еврейских организаций США не поддерживало Кахане и избегало участия в акциях Лиги. Тем не менее, среди американских евреев и в Израиле росло число сторонников и сочувствующих этому праворадикальному направлению.

Израильское правительство выступало с резким осуждением террористических акций, имевших место в США и других странах в рамках борьбы в защиту советских евреев[348]. Однако М. Кахане, переехав в Израиль и перенеся свою политическую деятельность и свою идеологию на израильскую почву, даже стал депутатом Кнессета. Только в преддверии выборов в 1988 г. Центральная избирательная комиссия большинством голосов отказала в регистрации избирательному списку Ках во главе с М. Кахане как расистскому и представляющему опасность для демократии.

Американские власти прилагали усилия по борьбе с еврейскими экстремистами и характеризовали их деятельность как бессмысленные и трусливые акты насилия. Меры по сдерживанию экстремистов, негативное отношение западной и израильской общественности к их деятельности предотвратили ее перерастание в более жестокие формы. Но частота атак, длительность существования во времени самих экстремистских группировок заставляют предположить, что применявшаяся ими тактика устрашения как способ давления на Советский Союз представляла интерес для определенных политических групп. Так, посол Добрынин, рассказывая о советско-американских отношениях в начале 1980-х гг., писал: «В начале года (1983 — Т.Н.) продолжались враждебные террористические акции против советских учреждений в США. 17 февраля у здания представительства Аэрофлота в Вашингтоне (недалеко от посольства) была взорвана бомба. Шульц (госсекретарь США в тот период — Т.Н.) принес извинения. Однако злоумышленников, как всегда, не нашли»[349]. Так что Запад тоже не чурался подыгрывать в своих интересах тем, кто считал террор допустимым средством для решения политических проблем.

В начале 1980-х гг. в Израиле значительно повысился градус антисоветских настроений. Правое правительство Бегина, в котором пост министра обороны занял один из наиболее жестких израильских «ястребов» А. Шарон, отчетливо стало позиционировать себя как защитника жизненно важных интересов «свободного мира» в регионе. Непродуманная, порой граничившая с авантюризмом советская политика в различных регионах «третьего мира» — ввод советских войск в Афганистан в декабре 1979 г., военное вмешательство СССР в Анголе, Намибии, Мозамбике, Эфиопии — воспринималась в противоположном лагере как демонстрация его возросших возможностей утверждать свое военное присутствие далеко за пределами традиционного евразийского театра. Реальной, с точки зрения противников Советского Союза, становилась перспектива советской экспансии в районах морских транспортных путей в Средиземном и Красном морях, в Индийском океане, контроль над которыми традиционно осуществлялся Западом. Развитие связей с Ираком, Сирией, Ливией, Алжиром, Южным Йеменом, а также с ООП рассматривалось, и не без оснований, не только как «вклад» СССР в поддержание конфронтации с Израилем, но и как угроза перехода всего региона под советский политико-стратегический патронаж. В одном из своих программных выступлений в Тель-Авивском университет в декабре 1981 г. Шарон пугал Запад: «Самой большой угрозой для свободного мира в 1980-х гг. будет прежняя погруженность в благостное бездействие, которое характеризовало западное отношение к постепенной советской экспансии в последние два десятилетия»[350].

Советская угроза эксплуатировалась ликудовскими министрами и как аргумент в пользу собственной позиции, категорически отвергавшей возможность создания палестинского государства на Западном берегу р. Иордан и в секторе Газа. В двадцать первом веке израильский правый лагерь убеждает израильскую и мировую общественность в том, что палестинское государство на соседних с Израилем территориях неминуемо превратиться в прибежище исламских экстремистов, манипулируемых из Ирана. Точно так же в 1982 г. министр иностранных дел И. Шамир утверждал, что палестинское арабское государство к западу от реки Иордан — это путь к анархии, созданию базы для террористов и для советского проникновения[351].

Усиление антисоветской риторики, видимо, объяснялось и новым уровнем взаимоотношений Израиля с США. В ноябре 1981 г. между двумя странами был подписан меморандум о взаимопонимании в области стратегического сотрудничества. Своим острием он был направлен против «советской угрозы». В преамбуле этого документа говорилось, что «стороны признают необходимость повышения уровня стратегического сотрудничества для сдерживания всех угроз региону, исходящих от Советского Союза»[352], что фактически еще больше втягивало Израиль в глобальное противостояние. Правда, администрация президента Рейгана приостановила действие меморандума после распространения израильской юрисдикции на Голанские высоты в декабре 1981 г., опасаясь негативных для себя последствий в арабском мире. Однако в ноябре 1983 г. он был возобновлен в американо-израильском соглашении о стратегическом сотрудничестве, в рамках которого создавался совместный военно-политический комитет. Одной из его основных целей являлось обсуждение средств противодействия угрозам, возникающим вследствие возрастающего советского вмешательства на Ближнем Востоке.

Таким образом, в начале 1980-х гг. произошло формальное закрепление американо-израильского стратегического альянса. Его формирование на протяжении двух предыдущих десятилетий было обусловлено как задачами обеспечения безопасности Израиля, так и американскими потребностями в создании мощного регионального партнера, который стал бы опорой в борьбе с продвижением СССР.

Американо-израильское стратегическое партнерство выходило на новый уровень на фоне резкого ухудшения советско-американских отношений в начале 1980-х гг., в период президентства Р. Рейгана. Добрынин характеризовал, например, 1983 г. как самую низкую точку в советско-американских отношениях со времен начала «холодной войны». Это было связано, прежде всего, с советской интервенцией в Афганистане, обеспечившей правым силам в американском руководстве весомый аргумент в пользу того, что Советский Союз уже в практическом плане перешел на рельсы агрессивной политики и реально создает глобальную угрозу для США. Курс на разрядку был окончательно разрушен, начался новый виток гонки вооружений. Прекратилось всякое сотрудничество между Москвой и Вашингтоном и по проблемам Ближнего Востока. «Белый дом четко сформулировал свой подход: позиции обеих столиц резко расходятся, что не дает оснований ожидать какой-либо договоренности»[353].

«Похолодание» в советско-американских отношениях, по всей видимости, сыграло свою роль в том, как оценивалось в Советском Союзе израильское вторжение в Ливан в июне 1982 г. Советские официальные заявления довольно в резкой форме, но, в общем, справедливо характеризовали вторжение Израиля в Ливан как операцию, направленную на уничтожение Палестинского движения сопротивления с тем, чтобы снять с повестки дня вопрос о реализации законных прав палестинцев, а также установить свой контроль над Ливаном. Но особый упор делался на то, что «израильская агрессия» предпринята с согласия и при поддержке Вашингтона и является следствием кэмп-дэвидской сделки и американо-израильского «стратегического сотрудничества»[354].

Именно в этом ключе совпадения американских и израильских целей ливанская война рассматривалась и в советской аналитике. В советских публикациях отмечалась общая заинтересованность США и Израиля в разгроме ООП, ослаблении позиций Сирии, превращении Ливана в американо-израильское марионеточное государство, а также в создании условий для расширения американского военного присутствия в регионе и в дальнейшем распространении сепаратного процесса урегулирования на арабские государства. Очевидно, что советская сторона видела в этих целях не только антиарабскую направленность, но и прямой ущерб собственным региональным интересам. Аспект обеспечения собственно безопасности Израиля, ради чего в первую очередь и затевалась вся операция под названием «Мир Галилее», советскими специалистами не обсуждался. Более того, версия Израиля о том, что его нападение на Ливан диктовалось необходимостью оградить север страны от постоянной военной и террористической угрозы, называлась фальшивой[355].

К началу 1980-х гг. ООП сконцентрировала в Ливане значительный военный потенциал, который дополнялся современными противовоздушными ракетными установками советского производства на вооружении Сирии, войска которой с 1976 г. дислоцировались на территории Ливана. Свои возросшие возможности наносить удары по северным израильским городам и кибуцам ООП продемонстрировала во время спровоцированных израильской армией военных действий в июле 1981 г. Кроме того, с баз ООП в Ливане засылались террористы для совершения терактов против гражданского населения в Израиле. Правительство Бегина, начиная военные действия в Ливане, намеревалось ликвидировать или значительно ослабить позиции ООП в соседней стране. Бегин признавал, что операция «Мир Галилее» не относилась к категории так называемых безальтернативных воин, какой была, с его точки зрения, например, война 1967 г. «Мы могли бы и дальше наблюдать, как калечат наших граждан в Метулле или в Кириат Шмоне или в Нагарии. Мы могли бы и дальше подсчитывать количество убитых взрывами в супермаркете Иерусалима или на автобусной остановке в Петах Тикве. Все команды об этих убийствах и актах саботажа исходили из Бейрута», — говорил израильский премьер-министр, объясняя в августе 1982 г. причины вторжения в Ливан[356].

Израильское руководство поставило американскую администрацию в известность относительно своих намерений дать отпор ООП и отбросить ее военные базы от своих северных территорий. Американцы знали и о том, что посредством вооруженной операции израильтяне рассчитывали подорвать влияние ООП на Западном берегу и в Газе, нанести удар по ее позициям на международной арене. Возможность реализовать даже эти ограниченные цели оценивалась не без скептицизма некоторыми высокопоставленными американскими чиновниками. «Израильское правительство считает, что оно столкнулось с палестинской проблемой из-за ООП, а не наоборот, что проблема ООП возникла потому, что существуют палестинцы»[357], — говорили они. Вопрос о том, дал ли Вашингтон «зеленый свет» Израилю на вторжение в Ливан, долгое время оставался предметом обсуждений в западных публикациях. В конечном итоге с уверенностью можно сказать лишь одно: «красный свет» включен не был. К тому же Шарон был известен как человек, который будет действовать по-своему, какой бы свет ему ни зажгли.

Конечно, в операции «Мир Галилее» просматривалась прямая связь между американской концепцией стратегического партнерства и реальными геополитическими преимуществами, которые получал Вашингтон от поражения ООП, нанесенного ей Израилем, от продемонстрированного Израилем угрожающего военного превосходства над Сирией. Военные победы Израиля в Ливане не только укрепляли его собственную безопасность. Через них посылался сигнал всему миру о силе и решимости союзника Соединенных Штатов, что в свою очередь повышало доверие к американским возможностям.

В то же время, по мере того, как израильские военные действия в Ливане выходили за рамки ограниченной операции и превращались в полномасштабную войну с большими жертвами среди мирного населения, американцы предпринимали усилия по сдерживанию своего стратегического партнера, переходившего границы дозволенного. При их посредничестве 11 июня было достигнуто перемирие с Сирией. Жестокие израильские бомбардировки Бейрута и осада города повлекли приостановку американских поставок некоторых видов вооружения. Рейган направил Бегину выдержанное в жестких тонах заявление с требованием соблюдать перемирие в Бейруте. В связи с войной в Ливане госсекретарь Хейг, считавшийся слишком произраильским, в конце июня 1982 г. был заменен на Шульца, обладавшего хорошими связями в арабском мире.

Важным успехом американской дипломатии в ходе ливанской войны стало достигнутое при американском посредничестве соглашение о выводе сил ООП и эвакуации самого Арафата из Бейрута. Благодаря выходам на все стороны конфликта американцы согласовали между Израилем, Сирией, ООП и Ливаном план передислокации ООП, а также получили согласие сторон на его осуществление под наблюдением и при помощи многонациональных сил (МНС), в которые помимо американских морских пехотинцев вошли французские и итальянские подразделения. К 1 сентября 1982 г. из Ливана морским путем было эвакуировано около 8 тыс. палестинских бойцов, еще около 6 тыс. были переправлены по суше в Сирию[358]. По завершении этой операции МНС были выведены из Ливана[359].

На фоне американской активности советская политика в ливанском кризисе выглядела весьма бледно. Не имея серьезных позиций в Ливане, будучи отрезанным от контактов с Израилем, СССР оказался не в состоянии оказать помощь ООП в момент самых тяжелых для нее испытаний, несмотря на все предыдущие тесные отношения с этой организацией. В отношении Сирии Москва проявляла сдержанность, избегая ситуации прямого участия в военных действиях. Правда, для компенсации сирийских потерь в ливанской войне уже осенью 1982 г. Сирия получила новейшие ракетные комплексы САМ–5, а позже ракеты СС–21, став первой страной за пределами Варшавского договора, в которой были размещены эти вооружения. Значительно возросло число советских военных советников в Сирии. По оценкам советских руководителей, Сирия оставалась главным звеном в противостоянии американо-израильским планам в регионе.

Обозреватели отмечали, что советские заявления по поводу войны в Ливане были выдержаны в более мягких тонах, чем в предыдущих военных конфликтах на Ближнем Востоке. Советское правительство всего лишь «предупреждало Израиль» о том, что события на Ближнем Востоке, расположенном в непосредственной близости от южных границ Советского Союза, «не могут не затрагивать интересов СССР». Брежнев указывал Рейгану, что если американские войска окажутся в Ливане, «то Советский Союз будет строить свою политику с учетом этого факта»[360]. Ни угроз прямого военного вмешательства, ни запугивания Израиля тем, что ему придется дорого заплатить за свои агрессивные действия, советские заявления на сей раз не содержали. С трибун ООН советские представители, правда, высказывали самое резкое осуждение в адрес «израильских варваров» и их «заокеанских хозяев» вплоть до обвинений в геноциде палестинского народа и сравнения действий Израиля с гитлеровскими фашистами во время второй мировой войны. Но в ливанском кризисе роль ООН оказалась, как никогда прежде, малозаметной.

Многие авторы высказывали мнение, что реакция Советского Союза на события ливанской войны говорила об определенном снижении его внимания к ближневосточному региону. С точки зрения внешнеполитических приоритетов, на первый план вышла ситуация в Восточной Европе, волнения в Польше, возглавлявшиеся профсоюзом «Солидарность». В Афганистане советские войска несли тяжелые потери, бесперспективная военная интервенция подрывала позиции СССР на международной арене, резко снижала симпатии к нему среди мусульман в арабском мире. На самом Ближнем Востоке центр напряженности сместился в зону Персидского залива, где в 1981 г. началась ирано-иракская война.

Внутри страны «увядал» режим Брежнева. Старели и уходили из жизни занимавшие в течение многих лет высокие государственные должности люди. Среди высшего партийного руководства шла борьба за власть. Совокупность этих факторов и предопределила то, что арабо-израильский конфликт не был в числе вопросов первостепенной важности.

В последующий период выдвигавшиеся Москвой собственные предложения по ближневосточному урегулированию скорее походили на заявления в пику американской политике и планам, чем были рассчитаны на какое-то практическое воплощение. Незадолго до своей кончины в ноябре 1982 г. Брежнев выступил с собственным планом урегулирования в ответ на «план Рейгана» от 1 сентября 1982 г. Он был изложен Генеральным секретарем ЦК КПСС на встрече с руководством Народно-Демократической Республики Йемен 15 сентября 1982 г. Нельзя сказать, чтобы оба плана абсолютно противоречили друг другу: вполне совместимы с советской точкой зрения были американская позиция о необходимости реализации национальных прав палестинцев, осуждение Израиля в связи с захватом им дополнительных территорий путем строительства поселений, предложение о решении вопроса о статусе Иерусалима путем переговоров. Однако в стремлении предотвратить любые сепаратные соглашения и добиться созыва международной конференции для всеобъемлющего урегулирования конфликта советская сторона не признавала никаких компромиссов. Выдвинутые в июле 1984 г., уже при Андропове, советские предложения о принципах ближневосточного урегулирования как раз и являлись образцом такого негибкого, ориентированного исключительно на арабов подхода, что лишало их практической ценности[361].

Президент Рейган, в свою очередь, всячески подчеркивал антисоветскую направленность своей политики на Ближнем Востоке, которая должна предотвратить включение этого региона в советский блок. Советская пропаганда отвечала осуждением Вашингтона и Тель-Авива за то, что они хотят подчинить весь этот район своему военно-политическому контролю. Советский Союз декларировал свою солидарность с палестинским народом, с народами Ливана, Сирии, других арабских стран, подчеркивал важность активизации всех миролюбивых сил. Но при этом совершенно замалчивалась та ситуация, которая сложилась в Израиле в связи с ливанской войной.

Лишь мельком, походя в советских публикациях говорилось о том, что потери израильской армии в Ливане, затяжной характер операции вызвали усиление антиправительственных настроений в Израиле. Советским людям ни к чему было знать, что события в Ливане стали настоящим пробным камнем для израильского общества в его отношении к войне и насилию как способам решения проблем собственной безопасности. Критика действий правительства высказывалась не только на страницах печати, оппозиционными политическими деятелями. 100 тыс. израильтян вышли на демонстрацию протеста в Тель-Авиве в июне 1982 г. А уже в сентябре этого год на демонстрацию вышло 400 тыс. человек. Никогда еще в период военных действий Израиль не знал таких массовых антиправительственных выступлений. По опросам общественного мнения, в начале июня 1982 г. только 13% израильтян являлись противниками вторжения в Ливан. Но после безжалостных бомбардировок Бейрута, после резни в палестинских лагерях Сабра и Шатила, устроенной ливанскими фалангистами[362] при попустительстве израильских военных, после того как израильская армия стала превращаться в оккупантов, 60% израильтян весной 1983 г. сказали нет такой операции «по установлению мира»[363]. До сих пор в памяти израильтян, особенно тех, кто принимал участие в боевых действиях, хранятся тяжелые переживания, связанные с ужасом и античеловечностью войны. В 2009 г. израильский режиссер С. Маоз, бывший танкист, сделал фильм «Ливан», в котором очень выразительно изображена беспомощность и обреченность каждого человека, независимо от его национальности и вероисповедания, перед безжалостным и неумолимым богом войны. Ливанская война остается одной из самых болезненных тем, дискутируемых в израильском обществе.

Советскому читателю не рассказывали и о том, что по следам трагических событий в палестинских лагерях Сабра и Шатила в Израиле, в соответствии с существующей практикой, была создана специальная следственная комиссия, названная по имени ее главы комиссией Кахане. Доклад комиссии Кахане, опубликованный в феврале 1983 г., установил виновность ряда высших военных и политических деятелей за убийство палестинцев в Ливане и, по ее рекомендациям, министр обороны Шарон был смещен со своего поста. Обо всем этом нельзя было упоминать в советской печати, т. к. это разрушало созданный советской пропагандой образ свирепого агрессора и беспощадного убийцы арабов. К тому же эти факты наглядно свидетельствовали о демократичности политической системы Израиля, о роли общественного мнения в формировании его политики, что совсем не вписывалось в создаваемую советскими партийными идеологами картинку.