Напрасная вражда. Очерки советско-израильских отношений 1948-1991 гг.

5.1. Изменения в региональной политике

Коренной поворот в подходе к Израилю был предопределен важными изменениями в советском внешнеполитическом курсе на рубеже 1980-х – 1990-х гг. Серьезный пересмотр советских внешнеполитических ориентиров, в том числе и в отношениях с «третьим миром», был вызван осознанием того факта, что экспансионизм предыдущих десятилетий, основывавшийся, с одной стороны, на стремлении продвигать собственные идеологические установки по всему миру, а с другой — на чисто прагматической борьбе за сферы влияния, приводил к весьма негативным последствиям для безопасности и международного престижа Советского Союза. Эта политика стимулировала формирование враждебных СССР коалиций, давала возможность западным лидерам использовать реальную или мнимую советскую угрозу для консолидации противостоящих ей сил по всему миру. К тому же содержание и поддержка «братских» партий и дружественных Советскому Союзу режимов ложились тяжким бременем на советскую экономику, и без того страдавшую многими изъянами. Развязанная СССР и США в ходе борьбы за глобальное лидерство гонка вооружений также пагубно отражалась на экономическом развитии страны, блокируя хозяйственные преобразования, проведение которых было поставлено в повестку дня новым руководством во главе с М.С. Горбачевым.

Задачи внутренних политических и экономических реформ требовали создания более благоприятного международного климата, снижения накала напряженности по всем внешнеполитическим направлениям. Если еще в 1981 г. в Отчетном докладе ЦК КПСС двадцать шестому съезду партии выражалось традиционное осуждение империалистов за их стратегические замыслы, подрывающие независимость освободившихся от колониальной зависимости стран[457], то совсем другие ноты звучали в Политическом докладе ЦК КПСС двадцать седьмому съеду КПСС, проходившему в феврале 1986 г. Здесь уже говорилось о необходимости «найти пути более тесного и продуктивного сотрудничества с правительствами, партиями, общественными организациями и движениями, которые действительно озабочены судьбами мира на Земле, со всеми народами ради создания всеобъемлющей системы международной безопасности»[458]. В этих формулировках проявлялось стремление выработать более прагматичный, деидеологизированный подход к выстраиванию внешнеполитического курса, который соответствовал бы экономическим возможностям СССР и задачам реформ, в меньшей степени подчинялся идеологической концепции классовой борьбы и военного соперничества с Западом.

Этот интеллектуальный поиск привел к разработке нового политического мышления, которое можно определить как новаторский, хотя и не лишенный идеализма, прорыв в сфере международных отношений. Возникшая внешнеполитическая концепция предлагала опираться в деятельности государства на международной арене на общечеловеческие ценности, а не на классовые интересы и соображения идеологического престижа или силовую практику. Новое политическое мышление предусматривало преодоление стереотипов, основанных на правилах игры с нулевым вариантом, когда любые успехи соперника рассматривались как собственное поражение и, наоборот, любые его провалы зачислялись в свой актив. В этой игре, по образному выражению крупнейшего российского исследователя международных отношений Г.И.Мирского, «третий мир» «представлялся увесистой гирей: на чью чашу весов во всемирной борьбе эта гиря ляжет — тот получит серьезное преимущество»[459].

В рамках нового политического мышления была выдвинута концепция взаимозависимого мира, проблемы которого могут решаться только посредством достижения баланса интересов всех стран. Правда, кардинальные сдвиги в советском внешнеполитическом мышлении были восприняты на Западе, прежде всего в США, как капитуляция СССР, как свидетельство неоспоримой победы Запада в многолетнем противоборстве. В интерпретации многих западных идеологов и политиков, ослабление Советского Союза открывало возможность впредь строить международные отношения, исходя исключительно из собственных представлений о добре и зле и руководствуясь собственными эгоистическими интересами. В американских правящих кругах утверждалось видение однополярного мира, в котором Соединенным Штатам принадлежала роль бесспорного лидера, управляющего глобальными процессами, корректирующего внутреннее развитие тех или иных стран.

При всем идеализме, оторванности от реальности внешнеполитических концепций времен перестройки советскому руководству удалось все же существенно снизить конфронтацию между СССР и США, другими западными странами, положить конец «холодной войне» между Востоком и Западом, сократить за счет этого конфликтный потенциал в Азии, Африке, на Ближнем Востоке, в Латинской Америке. Это произошло, как считают многие современные авторы, «не благодаря взаимным компромиссам, а за счет ухода Советского Союза из тех зон мира, которые были его сферами влияния»[460]. Однако были и существенные приобретения именно благодаря постепенной, на первых порах трудноразличимой за прежней антиимпериалистической фразеологией трансформации советской внешней политики по всем направлениям.

На Ближнем Востоке в течение десятилетий Советский Союз, несмотря на прагматизм в политических и экономических связях с рядом стран, делал ставку прежде всего на те государства или группировки в антиколониальных движениях, которые в той или иной степени придерживались антизападной, прежде всего антиамериканской ориентации. Академик Е.М. Примаков четко обозначал круг советских партнеров на Ближнем Востоке, отнеся к ним Египет (времен президента Г.А. Насера), Сирию, Ирак, Ливию, Алжир, Народно-Демократическую Республику Йемен[461].

Однако в партийной платформе, представленной на XXVII съезде КПСС в феврале 1986 г., содержались уже новые установки на развитие отношений со странами так называемой капиталистической ориентации, в том числе с консервативными арабскими режимами. Частью новой советской политики по расширению связей с ближневосточными государствами независимо от их идеологической ориентации стало установление дипломатических отношений в конце 1985 г. с Оманом и Объединенными Арабскими Эмиратами, в 1988 г. — с Катаром, в 1990 г. — с Бахрейном.

Менялся и подход к проблеме арабского единства, столь важного, с советских позиций, для урегулирования арабо-израильского конфликта. Теперь единство действий арабов предлагалось выстраивать не на «антиимпериалистической основе», а на «конструктивной и реалистической платформе»[462].

Важную роль в улучшении советских позиций в арабском мире сыграл начавшийся в феврале 1988 г. вывод советских войск из Афганистана. Ведшаяся советскими войсками война в Афганистане крайне негативно воспринималась в мусульманском мире, поэтому при встречах с арабскими руководителями в 1988 г. советская сторона всячески подчеркивала свою решимость добиваться скорейшего политического урегулирования афганской проблемы[463].

Более гибкая и конструктивная региональная политика заставила советское руководство прийти к выводу о необходимости улучшения советско-египетских отношений, удар по которым был нанесен разворотом президента А. Садата в сторону Запада в начале 1970-х гг., а затем его курсом на сепаратные переговоры с Израилем и заключением кэмп-дэвидских соглашений. В мае 1988 г. состоялся первый с 1977 г. визит в Москву высокопоставленного египетского руководителя — министра иностранных дел И.А. Магида, в ходе которого он встречался с Горбачевым и Шеварднадзе. Египет постепенно восстанавливал свои позиции в арабском мире, преодолевая возникшую после Кэмп-Дэвида изоляцию: в ноябре 1987 г. Лига арабских государств приняла резолюцию, в которой каждой стране предоставлялось право самостоятельно решать вопрос о восстановлении дипломатических отношений с Египтом. Москва спешила не упустить возможность налаживания отношений с самым влиятельным арабским государством, тем более что египетское руководство активно поддерживало идею созыва международной конференции по Ближнему Востоку. Визит египетского министра иностранных дел завершился подписанием ряда важных соглашений в экономической области.

Совершая турне по Ближнему Востоку в феврале 1989 г., Шеварднадзе стал первым советским министром иностранных дел, посетившим Каир за последние пятнадцать лет. В египетской столице он встретился не только с президентом Х. Мубараком и главами ряда арабских стран, но и с палестинским лидером Я. Арафатом и министром иностранных дел Израиля М. Аренсом. Это подчеркивало признание Советским Союзом центральной роли Египта в урегулировании ближневосточных проблем.

Что касается традиционных союзников — Сирии и ООП — намечалась тенденция более решительного сдерживания их радикализма как в отношении Израиля, так и в решении других региональных проблем. Советское руководство настойчиво предупреждало президента Сирии Х. Асада, посетившего Москву с официальным визитом в апреле 1987 г., о недопустимости развязывания новых военных действий в регионе и призывало решать конфликты, как бы это ни было трудно, политическими средствами[464]. Именно в ходе этого визита было сделано одно из первых заявлений Горбачева о том, что отсутствие у СССР отношений с Израилем не может считаться нормальной ситуацией[465]. Хотя в конце 1980-х – начале 1990-х гг. Советский Союз продолжал поставки вооружений Сирии, но советские дипломаты ясно давали понять сирийскому руководству, что Москва не будет поддерживать милитаризацию страны сверх «разумной оборонной достаточности», а тем более военные провокации против Израиля[466].

В русле нейтрализации радикальных тенденций среди палестинцев развивались и отношения между СССР и ООП. Москва играла активную роль посредника в примирении различных фракций внутри ПДС в 1987–1988 гг. после того, как провалилась совместная инициатива Арафата-Хусейна по решению палестинской проблемы[467]. Отсутствие единства в рядах ООП, а также ее непримиримая позиция в отношении Израиля расценивались советским руководством как препятствие на пути продвижения к урегулированию конфликтной ситуации на Ближнем Востоке. Во время визита Я. Арафата в Москву в апреле 1988 г. М.С. Горбачев впервые на встрече с лидером палестинцев публично заявил, что наряду с самоопределением палестинского народа признание государства Израиль, учет интересов его безопасности являются необходимыми элементами установления мира и добрососедства в регионе на принципах международного права[468].

В публикациях в советской прессе этого периода стали проскальзывать пока еще крайне робкие замечания о том, что признание ООП международно-правовой базы по ближневосточному конфликту необходимо для его решения. Один из известных тогда политических обозревателей К. Гейвандов писал в «Известиях»: «Признание ООП резолюции 181 заложит основу для соблюдения норм международного права в арабо-израильском конфликте»[469].

В июле 1988 г. король Хусейн заявил о прекращении каких-либо политических связей Иордании с Западным берегом. «Иорданский вариант» решения палестинской проблемы, таким образом, становился неактуальным, но открывалась перспектива для более самостоятельной роли ООП в осуществлении самоопределения палестинского народа. Этому способствовало и развивавшееся на оккупированных территориях с конца 1987 г. палестинское восстание — интифада. Складывалась ситуация, когда руководство ООП должно было проявить гибкость, продемонстрировать готовность выработать реалистичную стратегию как ответственная сторона политического процесса.

Советский Союз, с середины 1970-х гг. поддерживавший идею независимой палестинской государственности на Западном берегу и в Газе, подталкивал руководство ООП к открытому признанию принципа двух государств в решении конфликта. Активная работа советской дипломатии с наиболее радикальными силами в ООП — Демократическим фронтом освобождения Палестины и Народным фронтом освобождения Палестины способствовала тому, что эти организации не препятствовали провозглашению в одностороннем порядке Государства Палестина в ноябре 1988 г. на XIX сессии Национального совета Палестины в Алжире. Впервые ООП, преодолев левацкие, экстремистские тенденции, в официальном документе заявляла о создании арабского государства в Палестине не вместо, а наряду с Израилем. Одновременно Я. Арафат выступил с публичным заявлением о признании ООП резолюции 181 ГА ООН от 1947 г. о разделе Палестины и резолюции 242 Совета Безопасности ООН от 1967 г., требовавшей ухода Израиля с оккупированных территорий в обмен на установление мира[470]. Этот шаг свидетельствовал о размывании прежней непреклонной палестинской позиции, отрицавшей право на существование Государства Израиль.

Советский Союз признал провозглашение палестинского государства, но не само государство, аргументировав свою позицию тем, что в советской практике не было прецедента признания государства, территория которого находится под иностранной оккупацией и которое не имеет правительства[471]. В то же время Советский Союз заявлял, что решения Алжирской сессии НСП открывают путь к созыву международной конференции по Ближнему Востоку[472].

5. 2. Развитие советской позиции по ближневосточному урегулированию

Для ближневосточного региона особую важность представлял пересмотр советской политики в отношении региональных конфликтов. «При формировании советского подхода к любому региональному конфликту вопрос о степени ответственности каждой из участвующих сторон за его возникновение, как правило, подменялся вопросом, в каких отношениях она находится с Советским Союзом и Соединенными Штатами», — указывал известный российский ближневосточник В.И. Носенко[473]. Такие представления соответственно формировали и политику в сфере ближневосточного урегулирования, которая в первую очередь исходила из интересов собственных «клиентов» и пренебрегала интересами их оппонентов.

Инерция этих представлений сказывалась еще долго в период перестройки. Израильская политика по-прежнему подвергалась жесткой критике во многих официальных документах советского правительства и выступлениях его представителей. Сам Горбачев, не говоря уж о консервативной части советского политического руководства, неоднократно указывали, что источником конфликта является агрессивная политика Израиля в отношении арабов, а это не могло не восприниматься как предвзятая оценка ответственности за конфликт.

Всё же новое советское руководство, преодолевая конфронтационную схему международных отношений и взяв за основу своей внешнеполитической деятельности принцип баланса интересов, вырабатывало иной подход к региональным конфликтам. Касаясь Ближнего Востока, М.С. Горбачев писал: «Мы понимаем, что при существующем положении вещей трудно добиться гармонии интересов конфликтующих сторон. Но надо искать, надо пытаться привести к какому-то общему знаменателю интересы арабов, Израиля, его соседей, других государств»[474]. Акценты в советской позиции по урегулированию конфликта постепенно сдвигались в сторону большей объективности. Право палестинского народа на самоопределение непосредственно увязывалось с признанием права на безопасность Израиля. «Мы исходим из того, что израильский народ и государство Израиль имеют право на свою безопасность, потому что не может быть безопасности одного за счет другого», — говорил Горбачев в одном из своих выступлений перед журналистами в Москве в июне 1988 г.[475]. Признание справедливости требований обеих сторон, беспристрастность в подходе к ним медленно пробивали себе дорогу.

Принцип всеобъемлющего урегулирования в решении арабо-израильского конфликта оставался краеугольным камнем советской дипломатии на Ближнем Востоке. Он должен был найти свое воплощение в проведении международной конференции при гарантированном участии в ней СССР. Участие в урегулировании являлось своего рода международным пропуском, удостоверявшим легитимность интересов Советского Союза в регионе и его присутствия там. Любые сепаратные переговоры между арабскими странами и Израилем, как показал опыт 1970-х гг., давали преимущества американцам, успешно перехватывавшим роль посредника. Однако с 1973 г., когда после октябрьской войны СССР удалось добиться проведения в Женеве международной конференции по ближневосточному урегулированию, Советский Союз на последующих этапах был фактически отстранен, а частично и самоустранился от прямого участия в решении арабо-израильских проблем. Переигрывать американцев на дипломатическом поприще в ближневосточных делах далеко не всегда оказывалось под силу. Негативную роль в этом играло и отсутствие дипломатических отношений с Израилем. Этот фактор имел большое значение среди мотивировок, подталкивавших советское руководство в его продвижении к установлению контактов с израильскими представителями.

Вопрос об участии СССР в ближневосточном урегулировании и необходимости изменения израильского подхода к нему ставился уже на самом раннем этапе, открывавшем «новую эру» в отношениях двух стран. По инициативе советской стороны в июле 1985 г. состоялась закрытая встреча советского и израильского послов во Франции Ю. Воронцова и О. Софера, которая проходила в парижской квартире всемирно известного пианиста Д. Баренбойма. Советский дипломат, признав, что разрыв дипломатических отношений с Израилем в 1967 г. был ошибкой, поднял вопрос о необходимости созыва международной конференции с участием Советского Союза. При этом он указал, что «мы не можем согласиться с переговорами только под американской эгидой»[476]. Встреча была совершенно секретной, однако, в израильскую прессу просочилась информация о ней, которая вызвала массу догадок и домыслов о ее возможном содержании.

В сентябре 1985 г. президент Всемирного еврейского конгресса Эдгар Бронфман во время своего визита в Москву передал М. Горбачеву личное послание премьер-министра израильского правительства Ш. Переса, в котором говорилось о необходимости налаживания конструктивного диалога в целях последующей нормализации отношений. Ответное послание Горбачева, утвержденное в ЦК КПСС, было составлено вполне в традиционном советском стиле: «У нас не было и нет предубеждений против Израиля, — говорилось в нем. — Но мы не можем игнорировать его агрессивную, экспансионистскую политику. Образно говоря, Тель-Авив немало задолжал международному сообществу, в том числе и Советскому Союзу. И если теперь у кого-то в израильском руководстве начинает пробуждаться реализм, понимание, что подобный курс заводит Израиль в тупик, крайне для него опасен, то это можно было бы расценить как движение в правильном направлении»[477]. В послании содержался призыв к коренному изменению Израилем подхода к урегулированию. Советские требования в этот период оставались прежними: отношения с Израилем не могут быть восстановлены до тех пор, пока не будут освобождены территории, захваченные в 1967 г. Перес не замедлил с ответом. В интервью телекомпании Эй-Би-Си он заявил: «Я считаю, что, если русские хотят играть какую-то роль в той или иной международной дипломатической кампании, касающейся Ближнего Востока, они должны установить отношения с Израилем. При всем уважении к Советской России мы не собираемся менять свой подход к этому вопросу»[478].

Развитие ситуации на Ближнем Востоке и в мире требовало более гибких подходов и компромиссных решений. В 1980-х гг. арабо-израильский конфликт постепенно смещался с авансцены региональной политики. На горизонте замаячила более значимая региональная угроза в лице иранской шиитской теократии с ее гегемонистскими претензиями. Это способствовало восстановлению региональных позиций Египта, который как крупнейшая арабская страна, населенная мусульманами-суннитами, становился важным участником общеарабского противостояния Ирану.

Менялось и отношение арабов к Израилю. Уже в плане урегулирования конфликта, выдвинутом в 1981 г. саудовским наследным принцем Фахдом, а затем в общеарабском Фесском плане, появившемся в 1982 г., содержалось косвенное признание Израиля как регионального государства, имеющего право на существование в мире[479]. В 1985–1987 гг. Израиль вел активные переговоры с иорданским королем Хусейном о вариантах урегулирования, включая созыв международной конференции; в 1986 г. Перес, будучи премьер-министром в коалиционном правительстве, встречался с королем Марокко Хасаном. Эти факты говорили о том, что советские дипломатические усилия по расширению своего участия в ближневосточном урегулировании не могут быть успешными без восстановления отношений с Израилем.

Неожиданно благоприятные условия для продвижения советских инициатив сложились в связи с вскрывшимися в конце 1986 г. тайными сделками США по продаже оружия Ирану в обмен на освобождение взятых в заложники американских граждан. Скандальное дело «Иран — контрас»[480] подрывало американские позиции в арабском мире и создавало своеобразный дипломатический вакуум на Ближнем Востоке. Этим не преминула воспользоваться Москва, выдвинув предложение о создании в рамках Совета Безопасности ООН подготовительного комитета с участием всех постоянных членов СБ для принятия необходимых мер по созыву мирной конференции по Ближнему Востоку[481]. Это предложение нашло широкую поддержку в ООН, а также было одобрено на VIII Конференции глав государств и правительств неприсоединившихся стран и получило поддержку государств-членов Организации исламской конференции.

В это же время в беседе с израильским премьер-министром Пересом в сентябре 1986 г. на 41-ой сессии ГА ООН Шеварднадзе особо подчеркивал, что «если бы СССР и Израиль нашли бы общий язык в отношении политического урегулирования на Ближнем Востоке, то можно было бы вести дело к нормализации советско-израильских отношений»[482].

В следующие годы, развивая свою позицию о проведении полноценной, действенной конференции по ближневосточному урегулированию, советская сторона настойчиво стала увязывать вопрос о восстановлении дипломатических отношений с Израилем с его согласием на участие в такой конференции. Впервые ясно и четко об этом заявил Горбачев после встречи в верхах с Рейганом в Москве в июне 1988 г. «Я посвящу вас еще в одно — мы сказали: когда начнется конференция — нормальная, действенная конференция, а не просто зонтик для сепаратных переговоров, — форум, который был бы взаимосвязан с двусторонними, трехсторонними, другими формами работы, мы готовы будем заняться вопросом урегулирования дипломатических отношений с Израилем», — говорил советский Генсек на своей пресс-конференции[483]. Вслед за Горбачевым советский министр иностранных дел Э. Шеварднадзе, встречаясь 9 июня 1988 г. в Нью-Йорке с премьер-министром Израиля И. Шамиром, вновь подчеркивал: «Что касается вопроса о восстановлении дипломатических отношений между СССР и Израилем… то с советской стороны было указано, что с началом работы действенной и эффективной международной конференции Советский Союз будет готов заняться его решением…»[484]. Именно согласие Израиля на участие в международной конференции стало одним из основных советских условий для нормализации отношений с ним.

В то же время, в стремлении добиться воплощения своих идей по созыву широкого международного форума для решения конфликта СССР вынужден был несколько смягчать, по крайней мере, внешне, былую резкость своей позиции. Первые лица советского государства в этот период говорят лишь о самоопределении палестинского народа, форму реализации которого должны определить сами палестинцы вместе с дружественными им арабскими народами. Обычные формулировки о необходимости создания палестинского государства не используются. Нет упоминаний и об обязательном самостоятельном участии ООП в вероятном международном форуме[485]. Возможно, это были тактические жесты, предназначенные для израильского руководства, которое, как ни в чем другом, было едино в негативном отношении к ООП и созданию палестинского государства. С Израилем в этих вопросах солидаризировались и США.

Обусловленность восстановления дипломатических отношений с Израилем в официальной советской формулировке «развертыванием переговорного процесса» вызывала критику со стороны некоторых «прорабов перестройки»[486]. Они считали, что «великой державе негоже взимать плату за исправление собственной ошибки»[487], т. е. предъявлять какие-либо требования Израилю за весьма сомнительный с политической и нравственной точки зрения разрыв отношений. Все же с сегодняшних позиций представляется, что советская настойчивость не была лишена здравого смысла. Благодаря в том числе и советскому давлению на израильское руководство удалось созвать Мадридскую конференцию в октябре 1991 г., впервые за десятилетия усадить за стол переговоров практически всех участников ближневосточного конфликта. Хотя в дальнейшем мирный процесс захлебнулся в потоке непримиримых претензий сторон, был перечеркнут отсутствием политической воли в продвижении навстречу друг другу, но это был важный прорыв в региональных международных отношениях, создававший прецедент для будущих поколений.

Нужно отметить, что в середине 1980-х гг. арабо-израильский конфликт уже не рассматривался советским руководством как главный и единственный источник напряженности и военной опасности в регионе. Выход на региональную арену мусульманского фундаментализма как следствие Хомейнистской революции в Иране, серьезно менял всю конфигурацию политических сил. Как это ни странно, лишь немногие аналитики, и в их числе известный израильский историк и политолог, профессор Иерусалимского университета Ш. Авинери, обратили внимание на то, что в Советском Союзе главным дестабилизирующим фактором на Ближнем и Среднем Востоке теперь называли угрозу, исходящую от исламского фундаментализ-ма[488]. В нем видели вызов самому существованию светских арабских режимов, а также опасность перетекания мусульманского фанатизма на территории советских среднеазиатских республик. Для Израиля перспектива распространения идей исламской революции в ареале сопредельных стран и территорий также выглядела мрачно. Если до сих пор СССР и Израиль находились в противоположных лагерях, то теперь появился угрожающий региональной стабильности элемент, враждебный им обоим. Переоценка региональных угроз способствовала выявлению общих интересов у СССР и Израиля.

5.3. Израильский вопрос в контексте советско-американских отношений

Возможность осуществления всесторонних преобразований внутри страны и на внешнеполитическом направлении, поставленных в повестку дня М.С. Горбачевым и его единомышленниками, во многом зависела от встречных шагов, на которые готов был пойти традиционный соперник — Соединенные Штаты. Это касалось и вопросов разоружения, позволявшего высвободить ресурсы для развития гражданских отраслей экономики, и налаживания двустороннего экономического взаимодействия, в том числе для привлечения американских инвестиций и кредитов.

Одним из препятствий для развития отношений в экономической сфере служила известная поправка Джексона-Вэника, принятая Конгрессом США в 1974 г. Она была непосредственно связана с существовавшими в Советском Союзе ограничениями на эмиграцию, которые затрагивали и евреев, желавших переселиться в Израиль.

Американские конгрессмены рассматривали эти меры как нарушение прав человека и установили запрет на предоставление режима наибольшего благоприятствования странам, в которых вводились подобные ограничения[489].

Советское руководство понимало, что для развития нормальных экономических связей с США, для создания благоприятного климата доверия необходимо ломать стереотипные представления об СССР в вопросах соблюдения прав человека и свободы эмиграции. Именно эти вопросы напрямую затрагивали интересы советского еврейского населения, лоббированием которых активно занимались произраильские сионистские организации в Соединенных Штатах. Западные и израильские обозреватели не раз отмечали, что советские руководители были склонны преувеличивать влияние Израиля и произраильского лобби на формирование американского внешнеполитического курса. Но уже на одной из своих первых встреч с президентом Р. Рейганом в Рейкьявике в октябре 1986 г. М. Горбачев мог ощутить, какое большое внимание американское руководство уделяет вопросам положения евреев в СССР. Хотя саммит был посвящен прежде всего проблемам разоружения, американская сторона также передала советскому руководителю списки еврейских «отказников» и лиц, содержавшихся в заключении по религиозным и политическим мотивам. Как свидетельствуют документы, Израиль, действительно, прилагал немало усилий для того, чтобы вопрос о выезде евреев не уходил из поля зрения американской администрации в процессе улучшения отношений с СССР. Так, в декабре 1985 г. израильский посол в Вашингтоне М. Розен настоятельно рекомендовал своему правительству призвать США и остальные государства свободного мира срочно оказать свое влияние на СССР в том, что касается еврейской эмиграции[490].

Израильские руководители постоянно заявляли о том, что для Израиля главным интересом в его отношениях с Советским Союзом является обеспечение прав советских евреев, прежде всего их права на эмиграцию. В связи с улучшением советско-американских отношений Перес, например, на очередном заседании Исполкома ВСО в Иерусалиме в 1987 г. призывал «поставить вопрос о евреях в Советском Союзе в центр системы отношений между Востоком и Западом»[491].

В Москве сознавали, что курс на расширение контактов с Израилем, смягчение эмиграционной политики способствовали бы улучшению имиджа Советского Союза в глазах американской общественности и политиков, устранили бы из советско-американского диалога одну из самых чувствительных проблем. Однако изменения в советской эмиграционной политике произошли далеко не сразу. Довольно противоречивую оценку в Израиле и на Западе получило Постановление Совета министров СССР № 1064 (Д) от 28 августа 1986 г. о внесении дополнений в Положение о въезде в СССР и о выезде из СССР, которое вступило в силу с 1 января 1987 г. С одной стороны, в соответствии с ним, упрощалось рассмотрение просьб об эмиграции, в том числе сокращалось время ожидания ответа[492]. Но с другой стороны, новые правила ограничивали возможности выезда рамками воссоединения семей.

Дополнения в Положение о въезде и выезде касались всех граждан Советского Союза. Они были приняты в рамках нового политического курса страны. Однако Перес поспешил заявить, что если «СССР готов выпустить 10 тысяч евреев, желающих выехать, — это значит, что русские выполняют одно из двух выдвинутых Израилем условий для их полноправного участия в ближневосточном мирном процессе и в международной конференции»[493].

С 1987 г. в эмиграционной сфере начали происходить ощутимые сдвиги: советским евреям было выдано 8011 эмиграционных виз в Израиль. В 1988 г. эта цифра почти удвоилась[494]. С 1987 г. начали также выпускать «отказников» — советских евреев, которым под тем или иным предлогом в течение длительного времени отказывали в получении выездных виз. В 1989 г. были сняты ограничения на эмиграцию. Более 70 тыс. советских евреев эмигрировали в этот год, но только 12 тыс. из них оказались в Израиле, в то время как большинство переселились в США[495], получив статус беженцев. В октябре 1989 г. в США из опасений большого наплыва еврейских беженцев из СССР и не без давления израильских лоббистов были введены квоты на въезд, что поставило преграду отсеву советских эмигрантов в направлении США на перевалочных пунктах в Европе. В результате почти вся еврейская эмиграция из СССР в последующие годы направлялась в Израиль. В 1990 г. ее численность составила более 185 тыс. человек, а в 1991 г. около 148 тыс.[496]. Если принять во внимание, что с 1945 г. по 1980 г. еврейская эмиграция из СССР составила 253 тыс. человек[497], то изменения, действительно, происходили фундаментальные.

Открытие эмиграции для советских евреев, а также развитие связей с Израилем не прошло незамеченным в еврейских сионистских кругах США. Лидеры американских сионистских организаций стали более восприимчивыми к советским просьбам употребить свое влияние в поддержку отмены поправки Джексона-Вэника. В марте 1987 г. в Москве побывали М.Абрам, лидер двух крупнейших еврейских организаций в США, и Э. Бронфман, президент Всемирного еврейского конгресса. Они согласились в обмен на послабления в эмиграционной политике и расширение прав и свобод советских евреев в культурной и религиозной сферах содействовать пересмотру вопроса о законодательных поправках, противоречивших советским интересам[498]. В 1991 г. Э. Бронфман был весьма радушно принят в Москве министром внутренних дел Б. Пуго благодаря тому, что он выступал с требованием отмены антисоветской поправки в американском законе[499].

Лидеры перестройки, правда, испытывали большое давление и со стороны консерваторов в советском руководстве, и со стороны арабов, требовавших прекратить массовый «исход» советских евреев. С ростом эмиграции советских евреев в Израиль критические выступления арабов сосредоточивались на демографическом аспекте проблемы: советская эмиграция, с их точки зрения, создавала резерв для заселения оккупированных территорий, что в свою очередь приводило к росту численности еврейского населения на них и обеспечивало Израилю новые аргументы для их удержания под своим контролем. Масла в огонь подливали заявления израильского премьер-министра И. Шамира о том, что «для большой иммиграции нужен большой Израиль» и что «нам необходимо пространство для расселения всех этих людей»[500].

Не желая подрывать свои позиции в арабском мире, советское руководство вынуждено было искать способы, чтобы успокоить своих арабских партнеров. Советские дипломаты указывали, что советская эмиграционная политика, в том числе и в отношении евреев, исходит из того, что любой гражданин СССР имеет право выехать из страны в любом направлении и вернуться обратно. Эта политика никак не связана с поощрением расселения эмигрантов на оккупированных Израилем арабских землях, а предотвращение создания еврейских поселений входит в компетенцию международного сообщества[501].

Для успокоения арабов советские инстанции долгое время откладывали решение вопроса об организации прямых авиарейсов из СССР в Тель-Авив. Этот вопрос неоднократно поднимался израильтянами на встречах с советскими представителями. Хотя отсутствие прямого сообщения не могло ограничивать эмиграцию, а экономически прямые авиарейсы могли бы быть выгодны советской стороне, но демонстрационный эффект этой меры был рассчитан непосредственно на арабский мир.

Горбачев время от времени делал заявления о том, что советская сторона может приостановить выдачу разрешений на выезд, если иммигрантов из СССР будут расселять на оккупированных территориях. Однако в ответ тут же раздавалась угроза Вашингтона: «Если вы будете настаивать на этом, мы не сможем предоставить вам режим наиболее благоприятствуемой нации»[502]. Только с принятием в 1991 г. «Закона о порядке выезда из СССР и въезда в СССР граждан СССР», который вступил в силу с 1993 г., когда СССР уже не существовало, вопрос эмиграции получил, наконец, цивилизованное регулирование.

5.4. Расширение связей с Израилем

В конце 1980-х гг. потепление советско-израильских отношений ознаменовалось возобновлением торгово-экономического сотрудничества, расширением разнообразных культурных и научных обменов, контактов в гуманитарной сфере. В 1989 г. были заключены первые контракты о совместном производстве медицинского оборудования, о сотрудничестве в области сельского хозяйства. В январе 1990 г. был подписан официальный протокол об учреждении советского торгового представительства в Тель-Авиве и израильского — в Москве[503].

В 1988–1990 гг. особенно интенсифицировались обмены с Израилем по всем гуманитарным направлениям, в том числе в области культуры, науки, спорта. В январе 1988 г. с серией выступлений в Израиль прибыл Булат Окуджава, в начале марта приехала Алла Пугачева, в июне — кинорежиссер Эльдар Рязанов. Алла Демидова читала в концертных залах Израиля нелюбимый советской властью «Реквием» Анны Ахматовой, Евгений Евтушенко собирал на свои концерты полные залы, как когда-то во времена советской «оттепели» в 1960-х гг. в Москве. С большим успехом выступали «Виртуозы Москвы», грузинский ансамбль «Ореро», цыганский театр «Ромэн».

Культурные визиты не всегда проходили гладко. Так, на первом выступлении в Иерусалиме ансамбля «Омск» в сентябре 1987 г. должны были присутствовать премьер-министр И. Шамир и министр иностранных дел Ш. Перес. Но под давлением со стороны организаций, которые боролись за освобождение «узников Сиона», их приезд был отменен[504]. Рецидивы враждебности еще не раз давали о себе знать с обеих сторон.

Значительными событиями в культурной сфере стали гастроли в Израиле солистов балета всемирно известного Большого театра, а также показ спектаклей БДТ им. Товстоногова, Малого театра, театра Станиславского, выступления ансамбля «Березка». В январе 1990 г. в СССР состоялись ответные гастроли знаменитого еврейского театра «Габима», основанного в 1917 г. в Москве К. Станиславским и Е. Вахтанговым. Его спектакли шли на иврите. В 1931 г. театр обрел свой постоянный дом в Тель-Авиве. Выступления «Габимы» состоялись на сцене «Театра на Таганке», который в тот период возглавлял Н. Губенко, являвшийся одновременно и министром культуры СССР. Это способствовало теплому приему коллектива театра «Габима». По воспоминаниям одного из свидетелей тех первых культурных обменов, израильского журналиста и дипломата Й. Тавора, «приезд театра «Габима» был неординарным событием, на спектакли пришла вся московская интеллигенция»[505]. В начале 1990 г. в Москве, Ленинграде и Риге побывала израильская филармония.

Еще одной приметой сближения двух стран стали спортивные встречи. В начале января 1989 г. в Москве состоялась встреча между советскими и израильскими баскетболистами, ответный матч проходил в Тель-Авиве. До этого обе команды встречались только на чужих полях. В конце января того же года в Израиле побывала футбольная команда «Динамо» (Киев). Сборная СССР по футболу посетила Израиль в мае 1990 г. Впервые специалисты по Ближнему Востоку и Израилю из советских академических институтов получили возможность своими глазами увидеть изучаемую страну, а израильские ученые посетили советскую Академию наук.

Израильские журналисты стали не редкими гостями советской столицы и других городов. В 1990 году делегация армейской радиостанция «Галей ЦАХАЛ» провела радиомост между Москвой и Тель-Авивом. Советские журналисты, со своей стороны, все чаще стали знакомиться со страной, против которой была направлена их критика в предыдущие годы.

В середине 1980-х годов при содействии израильского Движения дружбы была организована первая поездка группы хасидов в Умань, где находится могила рабби Нахмана, одного из наиболее почитаемых духовных авторитетов хасидизма. Вскоре это место стало место паломничества мирового хасидизма.

Этот перечень можно было бы продолжать еще долго с учетом того, что активные гуманитарные и даже торговые обмены начали осуществляться по линии двусторонних связей между Израилем и советскими республиками. Иногда эти контакты развивались опережающими темпами по сравнению с политическими установками Москвы, что создавало конфликтные ситуации между центром и республиками. Так, например, в сентябре 1989 г. израильскому министру сельского хозяйства пришлось отложить визит в Эстонию, а в августе того же года А. Шарон не смог приехать в Грузию из-за того, что Москва хотела «проучить» республиканские власти за их слишком большую поспешность в стремлении к независимым действиям[506].

В то же время в ноябре 1989 г. — январе 1990 гг. три израильских министра побывали в Москве. Министр сельского хозяйства А. Кац-Оз, приехавший по приглашению Академии наук СССР, подписал ряд соглашений о сотрудничестве в области производства сельскохозяйственной продукции и планирования водных ресурсов[507]. Визит министра по делам религий З. Хаммера свидетельствовал о том, что в СССР происходят важные изменения в продвижении к свободе вероисповедания, распространяющейся на все конфессии. Э. Вейцман, занимавший в тот период должность министра науки и развития, встретился в Москве с Шеварднадзе, который обещал через контакты с Ираном оказать содействие в выяснении судьбы израильских солдат, пропавших в Ливане[508].

В сентябре 1990 г. в ходе визита министра финансов Израиля И. Модаи и министра энергетики и инфраструктуры, науки и технологии Ю. Неемана между Советским Союзом и Израилем были подписаны торгово-экономические соглашения. Израильские министры были приняты М. Горбачевым, избранным в марте 1990 г. президентом СССР. В израильских левых кругах такое радушие советского лидера в отношении министров-ликудовцев вызвало недоумение и разочарование: Ю. Нееман, например, будучи знаменитым ученым, был известен как сторонник трансфера (перемещения арабов из Израиля) и жестокого подавления палестинцев[509]. Однако угрожающее экономическое положение СССР в тот период, видимо, заставляло его лидера игнорировать идеологические взгляды гостей из Израиля. Бывший депутат Кнессета Д. Меридор, который входил в состав той делегации, вспоминал в частной беседе, что советское руководство, просило израильское правительство о финансовой помощи[510]. Просьба не могла быть удовлетворена, поскольку Израиль сам переживал тогда экономические трудности и нуждался в помощи извне.

В это время интенсифицировались и научные контакты между двумя странами. Если представители точных и естественных наук были знакомы друг с другом по публикациям и по международным форумам, то для ученых гуманитарной сферы это были первые встречи. Одними из первых в Москве побывали профессор Тель-Авивского университета И. Рабинович, глава Центра ближневосточных и африканских исследований им. М. Даяна А. Сасер, профессор Иерусалимского университета Ш. Авинери и др. Активную роль в продвижении совместных проектов с академическими институтами сыграл в это время Г. Городецкий, ставший в начале 1991 г. директором Центра по изучению России и Восточной Европы им. Камингса при Тель-Авивском университете.

Расширение общественно-культурных и научных обменов, первые политические контакты положительно влияли на общественное мнение как в Израиле, так и в Советском Союзе. Наметился сдвиг в политическом и психологическом понимании друг друга. Не будет преувеличение сказать, что эти общественные и культурные связи внесли свой вклад в «смягчение» отношения израильского общества к Советскому Союзу в целом и его ближневосточной политике в частности, создавая более благоприятную атмосферу и для восстановления дипломатических отношений.

Сдвиги в советско-израильских отношениях со всей очевидностью проявились в ходе ликвидации последствий сильнейшего землетрясения в Армении 7 декабре 1988 г., в результате которого пострадали и остались без крова десятки тысяч человек. Израиль оперативно подключился к направлявшейся со всего мира технической и гуманитарной помощи. Сразу же после землетрясения одна из первых иностранных групп спасателей прибыла в Армению из Израиля. Известный израильский пацифист Эби Натан привез в грузинский порт Поти на своем корабле «Мир» (Сфинат Хашалом) группу специалистов для оказания помощи. При отсутствии дипломатических отношений они не сразу получили разрешение въехать в СССР. Лишь спустя сутки они прибыли на место катастрофы. Эта была объединенная команда спасателей, в которую вошли отряд спасателей израильской армии (ЦАХАЛ) и команда врачей скорой помощи, которая привезла с собой необходимое оборудование и первую партию из 100 доз крови. Бригада израильских спасателей из 80 человек, во главе с командиром Гражданской обороны[511] бригадным генералом А. Верди работала в Ленинакане. Об израильской помощи писали в советской прессе и передавали по радио и телевидению. Власти Армении благодарили израильскую команду за отважный труд и оказанную профессиональную помощь.

Движение дружбы Израиль — СССР стало инициатором сбора средств для оказания помощи пострадавшим и закупки медицинского оборудования. Среди тех, кто отозвался на его призывы, были Армянская церковь в Иерусалиме, Организация израильских деятелей искусств, муниципалитет г. Тель-Авива. По их инициативе 30.12.1988 в Тель-Авиве состоялся уникальный благотворительный концерт с участием ведущих израильских певцов, актеров, эстрадных групп и филармонического оркестра. Все доходы были пожертвованы в пользу пострадавших в Армении.

Израильские врачи также оказали помощь Советскому Союзу в июне 1989 г., когда в Башкирии произошел чудовищный по силе взрыв продуктопровода Западная Сибирь-Урал-Поволжье. Тогда было много пострадавших от ожогов. Израильские военные врачи, считавшиеся одними из лучших специалистов по лечению ожогов, прибыли в Москву для оказания необходимой помощи[512].

Летом 1990 г. на Памире трагически погибли четверо израильских альпинистов, в том числе сын известного израильского общественного деятеля, публициста М.Агурского, выходца из СССР. Израиль также оказал тогда помощь в спасательных операциях.

Развитию взаимного доверия в высшей степени способствовала выдача Израилем преступников, угнавших пассажирский самолет из советского аэропорта в Минводах и направивших его в Израиль. 1 декабря 1988 г. в г. Орджоникидзе (Владикавказ) группа из четырех преступников захватила в заложники 30 школьников и учительницу. Прибыв в аэропорт Минеральные Воды, они потребовали самолёт для вылета за границу. После долгих препирательств по поводу страны, куда собрались лететь захватчики, их главарь выбрал Израиль, полагая, что при отсутствии дипломатических отношений между странами Израиль не выдаст их Советскому Союзу.

Израильское руководство предложило Москве свое содействие и согласилось принять самолет, хотя ряд высокопоставленных офицеров подозревали советскую сторону в организации провокации и советовали министру обороны сбить самолет[513]. Освободив детей — заложников и получив взамен оружие и деньги, угонщики вылетели в Израиль. Как только Ил–76 вошел в воздушное пространство Израиля, его стали сопровождать два самолета местных ВВС. После посадки в аэропорту Бен-Гурион самолет был блокирован, чтобы предотвратить возможность взлета. Представители израильских спецслужб поднялись на борт, потребовав от угонщиков, чтобы те вышли из самолета без оружия и сели на летном поле. Террористы испытали шок. Такого приема они явно не ожидали. У них отобрали пистолеты, обрез и мешки с деньгами и препроводили в тюрьму Абу-Кебир.

В диспетчерской вышке аэропорта за прибытием самолета следили тогдашний министр обороны И. Рабин, зам. начальника генерального штаба Э. Барак и глава управления разведки израильской армии А. Липкин-Шахак. Для израильской стороны было важно удостовериться, что угон самолета и угонщики не связаны с евреями. Тогда израильтяне были готовы выдать преступников и вернуть самолет[514]. В ходе переговоров по процедуре передачи террористов возникла еще одна неожиданная проблема. Согласно израильским законам нельзя выдавать людей другому государству, если их ожидает смертная казнь. По советскому законодательству угонщикам самолета, которые к тому же захватили заложников, грозила смертная казнь. Израильские партнеры потребовали гарантий: террористы не должны быть приговорены советским судом к смертной казни. Важную роль в координации усилий по разрешению кризиса сыграл Г. Мартиросов, глава советской консульской группы, который имел полномочия принимать решение по таким вопросам. В критической непредвиденной ситуации он взял на себя ответственность принять от имени своего государства политическое решение и заверил израильскую сторону, что смертной казни не будет. Разрешение на взлет было дано, и началась процедура передачи преступников. Впоследствии советский дипломат Г. Мартиросов был награжден правительственной наградой за мужество, проявленное в урегулировании этого сложного инцидента[515].

В Советском Союзе оценили конструктивную позицию Израиля в ходе этого инцидента, высокую эффективность израильских служб безопасности в пресечении преступной деятельности международного масштаба. Гуманитарная помощь Израиля Советскому Союзу в чрезвычайных ситуациях также способствовала тому, что демонизировавшийся на протяжении десятилетий советской пропагандой «сионистский агрессор» постепенно стал представляться вполне нормальным партнером, живо откликавшимся на нужды людей, попавших в сложные обстоятельства. «Гуманизация» образа еврейского государства в глазах советских людей создавала положительный общественный настрой в отношении нормализации отношений с Израилем.

5.5. Внутриполитическая либерализация в СССР и отношения с Израилем

Впервые за многие десятилетия перестройка и политика гласности открыли возможности для дискуссии в советском обществе по вопросам внешней политики, пробудили к жизни плюрализм мнений, соперничество различных групп интересов и общественных институтов в том, что касается внешнеполитического курса страны. Процесс принятия внешнеполитических решений все еще был закрытым таинством, производимым на заседаниях политбюро ЦК КПСС и в кулуарах внешнеполитического ведомства. Однако власти, открыв дорогу для демократических перемен, теперь все же вынуждены были прислушиваться и к общественному мнению по вопросам мировой политики и роли СССР на международной арене.

Несмотря на упорное сопротивление перестройке консервативной части советского истэблишмента на всех уровнях, в прессе стали допускаться дискуссии по вопросам, которые ранее освещались исключительно в соответствии с установками директивных органов. Появились научно-публицистические статьи, опровергавшие господствовавший взгляд на сионизм как злейшего врага «прогрессивного человечества». Ряд авторов высказывали резко критические суждения по поводу антисионистской литературы, широко распространявшейся в СССР, черносотенный, антисемитский дух которой был оскорбителен для национальных чувств еврейского населения. В этих публикациях предлагалось задуматься о причинах, по которым десятки тысяч евреев отказывались от советского гражданства и выезжали кто куда, в том числе и в Израиль[516].

Наиболее либеральные позиции занимали такие общественно-политические журналы, как «Огонек» и «Новое время», которые оказывали большое влияние на формирование общественного мнения в тот период. Они раньше других изданий сумели освободиться от старых догм и клише. Так, уже в 1987 г. «Огонек» занял последовательную позицию против антисемитизма. Еженедельник «Новое время», посвященный внешнеполитическим вопросам, не сразу сумел отойти от советской официальной пропаганды. Но в отличие от других газет и журналов он старался избегать антисемитской аргументации в своих публикациях.

Гласность, ставшая в период перестройки принципом более открытого, свободного функционирования средств массовой информации, позволяла беспрепятственно обсуждать и внешнеполитические проблемы, в том числе и вопросы восстановления дипломатических отношений с Израилем. В августе 1989 г. в газете «Известия» была опубликована статья ее обозревателя А. Бовина, в которой он один из первых выступил с настойчивым призывом возобновить отношения с Израилем. Через несколько месяцев он вернулся к этой теме с обзором большой почты, полученной редакцией после публикации его статьи. Из присланных писем следовало, что девять из десяти читателей выступали за возобновление отношений с Израилем. Аргументируя свою позицию, они указывали, что Советский Союз не разрывал дипломатические отношения с самыми одиозными режимами, как например, кровавый правитель Уганды Иди Амин или людоед (в прямом смысле слова) Бокасса в Центрально-Африканской Республике или террористический военный режим в Аргентине. Корреспонденты Бовина считали, что восстановление отношений с Израилем пойдет на пользу положению СССР на Ближнем Востоке, а также будет способствовать понижению градуса антисемитизма внутри страны[517].

Действительно, в условиях демократизации и гласности реанимировались различные радикальные формы русского национализма и ксенофобии, которые активно эксплуатировали антисемитские, антисионистские мотивы. Приверженцы этого направления утверждали, что за распространением в СССР русофобии стоят силы, идеализирующие сионистскую идеологию и заинтересованные в том, чтобы уровнять русский национализм с фашизмом. Наиболее ярые оппоненты нового курса создали в конце 1980-х гг. Комитет против восстановления дипломатических отношений с Израилем, представители которого обрушились с особенно резкими нападками на бывшего тогда членом политбюро А.Н. Яковлева за то, что он якобы продвигает во власть евреев и оказывает давление на Горбачева в целях восстановления отношений с Израилем. Открытостью печати воспользовались националистические круги. Рупорами антиизраильских, антисемитских настроений стали газеты «Советская Россия», «Ленинградская правда», «Московская правда», «Красная звезда», журналы «Наш современник», «Молодая гвардия».

Большую известность в конце 1980-х гг. приобрело общество «Память», идеологическую платформу которого отличали радикальная ксенофобия и антисемитизм. Его деятельность вызывала большое беспокойство и у советских евреев и в Израиле. Хотя эта организация насчитывала не более нескольких сотен человек в Москве и нескольких десятков в других городах, и ее идеология вызывала массовые протесты в советском обществе, но само ее существование усиливало тревожные настроения среди еврейского населения, умело подогревавшиеся агитаторами из израильских служб, занимавшихся организацией выезда советских евреев. Страхи советского еврейства основывались на историческом опыте гонений против евреев в царской России, на антисемитизме, подспудно тлевшем и в советское время. На рубеже 1980-х – 1990-х гг. к этому добавились опасения, что в случае хаотичного развития событий в СССР евреи могут стать их первыми жертвами, и центральное правительство будет не в состоянии их защитить.

Совсем недавно стало известно, что эти чрезмерно нагнетавшиеся страхи и ожидание чуть ли не нового холокоста на территории Советского Союза якобы привели к тому, что, по распоряжению премьер-министра И. Шамира, в Израиле в обстановке строжайшей секретности была разработана операция по спасению двух миллионов советских евреев. Ее авторы — Моссад, представители «Натив» и армии — предусмотрели мельчайшие детали действий многочисленных агентов спецназа, которые должны были проникнуть на советскую территорию и в течение полугода вывезти два миллиона человек в Израиль. Особенно обильное финансирование команда разработчиков операции получила в августе 1991 г., когда в Москве была предпринята попытка государственного переворота. Попавшие в средства информации сведения об этой операции удивляют своим прожектёрством и оторванностью от исторической реальности. Нельзя не согласиться с одним из израильских экспертов в области международных отношений, который, комментируя их, сказал, что «80-е и 90-е годы никак не могут сравниваться с тем, что происходило в мире в 30-е или 40-е… Мы чересчур чувствительны из-за того, что пришлось пережить евреям Европы, и это мешает нам трезво рассматривать ситуацию»[518].

Между тем, в Советском Союзе происходило существенное изменение отношения властей к общественной, культурно-просветительской деятельности евреев. В 1985–1986 годах эти изменения были мало ощутимы, но в 1987–1989 годах произошел прорыв. Без каких-либо возражений со стороны органов власти был создан целый ряд еврейских организаций, которые занимались вопросами культуры, как, например, Еврейский Культурный Центр им. С. Михоэлса, общество «Шолом», Московское Еврейское Культурно-Просветительское Общество (МЕКПО) и т. д. В декабре 1989 г. в Москве прошел первый съезд еврейских организаций страны, на котором было принято решение о создании Конфедерации Еврейских Организаций и Общин СССР (Ваад).

5.6. Политическая ситуация в Израиле и отношения с СССР

Во внутриполитической жизни Израиля с середины 1980-х гг. вопросы отношений с Москвой вплелись в политическую борьбу между лейбористами и ликудовцами. Когда в марте 1985 г. М.С. Горбачев был избран Генеральным Секретарем ЦК КПСС, в Израиле действовало коалиционное правительство, сформированное после выборов в июле 1984 г. по новой ротационной схеме. Лидеры двух основных партийных объединений Маараха и Ликуда Ш. Перес и И. Шамир сменяли друг друга на посту премьер-министра раз в два года. При этом бывший премьер становился заместителем действующего и главой министерства иностранных дел.

Представляя два различных идеологических лагеря в израильской политике, Перес и Шамир по-разному оценивали и перспективы улучшения отношений с СССР, и возможности советского участия в процессе ближневосточного урегулирования. Хотя Израиль в целом проявлял большую заинтересованность в восстановлении отношений с Советским Союзом, новая советская открытость порождала ряд вопросов у части его руководства, особенно в правом лагере. С одной стороны, перестройка распахнула ворота для выезда советских евреев, чего Израиль добивался на протяжении десятилетий. Но, с другой стороны, вырисовывалась перспектива ослабления политической вовлеченности Советского Союза в ближневосточные дела, уменьшения его заинтересованности в поддержке арабов. В результате, как опасались в Израиле, могло сложиться представление о том, что угрозы, исходящие от его арабских соседей, ослабевают, а это в свою очередь, было чревато пересмотром масштабов помощи, предоставляемой еврейскому государству Соединенными Штатами. Кроме того, израильтяне боялись, что более тесное американо-советское взаимодействие в деле продвижения ближневосточного урегулирования приведет к усилению давления на Израиль и вынудит его пойти на шаги в ущерб своим интересам. Исходя из этого, некоторые авторы считают, что для И. Шамира и его единомышленников восстановление дипломатических отношений с СССР вообще не являлось приоритетной задачей[519].

В то же время, советская нацеленность на проведение международной конференции по ближневосточному урегулированию совпадала с интересами руководства Маараха, и, прежде всего самого Ш. Переса. Будучи премьер-министром и министром иностранных дел в коалиционном правительстве, он предпринимал немало усилий в этом направлении в расчете на то, что проведение такого международного форума ускорит новые выборы в Израиле и вернет власть лейбористам.

В октябре 1985 г. на сессии Генассамблеи ООН Перес, являвшийся тогда премьер-министром, впервые высказался за проведение международной конференции с участием постоянных членов СБ ООН. Встречей с Шеварднадзе в период работы этой сессии ГА ООН он открыл череду регулярных контактов между советским и израильским руководством. Уже во время этой первой беседы он связал проведение международной конференции по Ближнему Востоку и участие в ней СССР с необходимостью предварительного восстановления отношений между двумя странами. Впоследствии, когда в израильских правящих кругах утвердилось ликудовское отрицательное отношение к мирной конференции, произошла интересная инверсия: как уже было отмечено выше, советское руководство стало выдвигать условием восстановления дипотношений согласие Израиля на участие в этом международном форуме.

Продвигавшаяся Пересом в этот период идея международной конференции, в рамках которой должны вестись переговоры между Израилем и Иорданией с участием проиорднаски настроенных палестинцев с Западного берега, представляла собой версию так называемого «иорданского варианта» ближневосточного урегулирования[520]. Он расходился с теми установками, которые лежали в основе советской ближневосточной политики: сама суть «иорданского варианта» заключалась в том, чтобы отстранить ООП от процесса урегулирования и не допустить создания самостоятельного палестинского государства. Тем не менее, благоприятная позиция Переса в отношении участия СССР в конференции по Ближнему Востоку, его готовность увязывать советско-израильские отношения с продвижением мирного процесса создавали необходимые предпосылки для разнообразных контактов с высокопоставленными советскими представителями.

Особый резонанс имела состоявшаяся в апреле 1987 г. встреча Переса, уже занявшего, в соответствии с правилами ротации, должность министра иностранных дел, с заместителем заведующего международным отделом ЦК КПСС К. Брутенцом и его советником А. Зотовым. Она состоялась в Риме на проходившем там заседании Социнтерна. Сам Перес, склонный несколько преувеличивать результативность своих контактов с СССР, назвал эти длившиеся шесть часов переговоры «первым серьезным прямым диалогом между двумя странами»[521]. Однако Перес не был согласен с советской концепцией мирной конференции. Через несколько дней после встречи с советскими представителями состоялись его секретные переговоры с иорданским королем в Лондоне, на которых он рассказал, что советская сторона считает, что конференция не должна навязывать какие-либо решения участникам конфликта, но может только разработать принципы, на которых эти решения должны основываться. Это, с точки зрения израильского министра иностранных дел, было неприемлемо. «Решения должны происходить из свободных, двусторонних переговоров между ближневосточными сторонами, а конференция должна лишь обеспечивать полезное обрамление под эгидой международного сообщества», — разъяснял он свою позицию иорданскому монарху[522].

Пересу не удалось добиться падения правительства национального единства, используя проблему ближневосточного урегулирования. После выборов 1988 г. Ликуд укрепил свои позиции. Правительство, в котором уже не была предусмотрена ротация, возглавил И. Шамир, называвший международную конференцию «приснившимся Пересу кошмаром» и «национальным самоубийством». Шамир считал, что решения конференции будут неизбежно носить принудительный характер, а с учетом известных позиций ее вероятных участников они, скорее всего, окажутся неприемлемыми для Израиля. На встрече Шеварднадзе с Шамиром в Нью-Йорке в июне 1988 г. советский министр иностранных дел говорил о том, что международная конференция могла бы предусмотреть гарантии СССР и США по обеспечению существования и безопасности Израиля. Однако Шамир отклонил это предложение. Отвечая Шеварднадзе, он сказал: «Мы не заинтересованы в гарантиях со стороны великих держав. Опыт показал нам, что самая лучшая гарантия — это наша возможность защитить себя»[523].

В 1989 г. Шамир выдвинул собственный план урегулирования, который основывался на принципах прямых переговоров между сторонами конфликта, но без участия ООП, и предполагал решение палестинской проблемы в рамках автономии, как это было заявлено в кэмп-дэвидских соглашениях. Советская официальная реакция на план Шамира отличалась резко негативными оценками. Однако, по замечаниям некоторых наблюдателей, интересам Москвы в тот период не соответствовало полное отрицание израильских инициатив, т. к. это могло нанести ущерб зарождавшемуся новому духу сотрудничества в советско-американских отношениях, сулившему советской дипломатии более активную роль в политических процессах на Ближнем Востоке[524]. Поэтому на встрече с израильским министром иностранных дел М. Аренсом в ООН в сентябре 1989 г. Шеварднадзе говорил о том, что в плане Шамира есть «разумные элементы»[525].

Израильские правые всегда скептически оценивали возможности Советского Союза как участника урегулирования конфликта. В декабре 1989 г. М. Аренс заявлял: «Советы хотят участвовать в мирном процессе, но Ближний Восток не является для них самым важным регионом. После событий в Европе представление о Советском Союзе как сверхдержаве, равной Соединенным Штатам, требует пересмотра»[526]. Хотя в дальнейшем эта позиция корректировалась в сторону более положительной оценки роли СССР, но недоверие израильских руководителей, мотивированное предыдущими десятилетиями советской политики в отношении Израиля, являлось серьезным фактором, тормозившим нормализацию отношений.

Особое раздражение у израильского руководства вызывало условие продвижения к урегулированию ближневосточного конфликта, которое советская сторона выдвигала для восстановления дипломатических отношений. В израильской прессе появлялись заявления правительственных чиновников о том, что Израиль не примет никаких условий и не собирается платить никакую цену за восстановление отношений с СССР[527]. По мере того, как под давлением американской администрации Шамир вынужден был смириться с проведением международной конференции под эгидой США и СССР, участие в ней Советского Союза в роли ко-спонсора он обусловил восстановлением отношений между СССР и Израилем[528].

5. 7. Основные этапы нормализации советско-израильских отношений

Советско-израильские отношения с 1985 г. развивались на фоне серьезных перестановок в советских властных структурах. С политической арены постепенно уходило старшее поколение советских руководителей, с именами которых в прошлом связывалась самая непримиримая антисионистская политика. В 1982 г. умер секретарь ЦК КПСС М. Суслов, которого неофициально называли главным партийным идеологом и который занимал весьма жесткие позиции по вопросам борьбы с сионизмом. В 1985 г. ушел в отставку маршал А. Епишев, начальник Главного политического управления Вооруженных Сил СССР, который также считался одним из сторонников антисионистского курса. Бывший советский посол в Вашингтоне А. Добрынин, отличавшийся довольно либеральными взглядами, в 1986 г. стал секретарем ЦК по международным вопросам и руководителем Международного отдела ЦК, сменив старого партийного аппаратчика Б. Пономарева, занимавшего эту должность с 1955 г. Наконец, вместо бессменного А. Громыко министром иностранных дел в 1985 г. был назначен Э. Шеварднадзе, у которого не было ни личных, ни политических мотивов, для того чтобы противостоять новому курсу в отношении Израиля.

Первый этап (1985–1986 гг.). В Израиле очень внимательно отслеживали все перемены, происходившие в СССР после избрания М. Горбачева новым Генсеком. Так, казалось бы незначительный штрих — публикация на первой полосе в «Известиях» поздравления президента Х. Герцога с 40-летием победы над нацистской Германией, направленного М. Горбачеву, — вызвал в Израиле много толков. В прежние времена о каких-либо дружественных жестах Израиля в адрес СССР в советской прессе старались не упоминать.

Чрезмерно большое внимание в израильских средствах информации было уделено уже упоминавшейся встрече в Париже в июле 1985 г. советского и израильского послов во Франции Ю. Воронцова и О. Софера. Поскольку о содержании встречи было известно лишь по некоторым попавшим в печать утечкам, в израильских комментариях делался особый упор на том, что договоренности с СССР по нормализации отношений и еврейской эмиграции не должны обуславливаться территориальными уступками со стороны Израиля[529]. В то же время, один из самых известных израильских политических обозревателей Дан Маргалит, подчеркивая особое значение этой встречи, отмечал, что она «явилась намеком на новое начало, на новую советскую интонацию»[530].

В первые перестроечные годы в структуре власти в СССР сохранялась прежняя иерархия: высший партийный орган — ЦК КПСС — продолжал играть ведущую роль в принятии важных внешнеполитических решений. В июле 1985 г. там было принято решение направить в Израиль группу советских представителей для решения вопросов, связанных со статусом проживавших там советских граждан и защитой имущественных интересов СССР в этой стране. Советское руководство не случайно вспомнило о российских владениях на территориях, когда-то составлявших Палестину. На территории Израиля осталось обширное наследие в виде храмов, монастырей, разнообразных построек и земельных участков, которое было создано русскими православными людьми в конце XIX – начале XX вв. Земельные владения, приобретенные в то время Русской Духовной Миссией в Иерусалиме и Императорским Православным Палестинским Обществом, по размеру в шесть раз превышали территорию современного московского Кремля. В отличие от прежних борцов с «религиозным опиумом» прагматики, пришедшие к власти в СССР, не могли не понимать ценности этого имущества.

Однако региональная политика Израиля, в частности бомбардировка штаб-квартиры ООП в Тунисе в октябре 1985 г. помешала началу переговоров о направлении советской группы в Тель-Авив. Советская сторона не могла игнорировать такие факты во избежание негативной реакции арабского мира. К тому же израильтяне требовали соблюдения принципа взаимности, то есть добивались согласия на направление аналогичной израильской группы в СССР. Прошел год, прежде чем, в соответствии с решением ЦК КПСС, вопрос о приеме консульской группы стал предметом обсуждений на встрече дипломатов СССР и Израиля в Хельсинки в августе 1986 г. Советские представители категорически отвергли вариант направления аналогичной израильской группы в Москву, сославшись на отсутствие у Израиля в Советском Союзе как имущественных интересов, так и своих граждан. Камнем преткновения на этой встрече стал и вопрос о положении советских евреев, по поводу которого израильская сторона представила меморандум советской делегации. В нем поднимались вопросы о выезде 11 тысяч отказников, об освобождении всех «узников Сиона», прекращении преследования так называемых еврейских активистов и о прямых авиарейсах в Израиль. Советские дипломаты заявили, что эти вопросы не входят «в рамки их полномочий» и, опираясь на официальную советскую позицию, категорически отвергли «право Израиля выступать от имени советских граждан еврейской национальности»[531]. Они покинули зал заседаний, прервав встречу через 90 минут после ее начала.

Второй этап (1987–1989 гг.). По мере того как перестройка в СССР набирала обороты, ускорялся и процесс нормализации советско-израильских отношений. Участились дипломатические контакты между представителями двух стран. Ш. Перес неоднократно встречался с советскими представителями разного уровня. В начале 1987 г. израильская сторона уведомила советскую сторону через советское посольство в Вашингтоне о согласии принять советских консульских работников, не выдвигая при этом никаких условий[532]. Советская группа прибыла в Израиль в июле 1987 г. Ее возглавлял Е. Антипов — заместитель главы консульского департамента МИД СССР. Она имела негласные полномочия помимо выполнения консульских функций, не уклоняться от проведения политических контактов с израильтянами[533].

Израильтяне не сняли своего требования об открытии аналогичной миссии в Москве. Визы советской дипломатам выдавались на три месяца и, когда истек второй трехмесячный срок и советская сторона вновь запросила продления виз, Израиль поставил условие: визы будут продлены взамен на согласие на аналогичную израильскую делегацию. Заинтересованность Москвы в сохранении своего присутствия в Израиле перевесила все прочие соображения, и в начале 1988 г. было дано разрешение на открытие израильского представительства. Консульская группа во главе с израильским дипломатом М. Гордоном прибыла в Москву 28 июля 1988 г. Обе консульские группы работали при посольствах стран, представлявших интересы СССР и Израиля в период отсутствия дипотношений — в Тель-Авиве при посольстве Финляндии, в Москве — при посольстве Голландии. На первых порах и советские, и израильские консульские работники сталкивались с большими трудностями — их функции были ограничены, контакты в обеих странах велись на невысоком рабочем уровне.

В то же время, на международной арене о положительных сдвигах в отношении Израиля говорил и такой факт: осенью 1989 г. Советский Союз впервые за много лет воздержался от голосования в ООН по резолюции о приостановке участия Израиля в сессии Генеральной Ассамблеи, которая ежегодно инициировалась блоком развивающихся стран.

Правда, менее достойным выглядело маневрирование советской дипломатии в те годы вокруг отмены резолюции 3379 ГА ООН от 1975 г., в которой сионизм приравнивался к расизму. Эта оскорбительная для Израиля и несправедливая резолюция, сильно подорвавшая авторитет ООН в глазах израильтян, была принята в период «холодной войны» по инициативе арабских стран, и Советский Союз приложил усилия для ее одобрения. Однако к концу 1980-х гг. и в советском МИДе, и в средствах массовой информации уже складывалась точка зрения на этот документ как анахронизм конфронтационного периода. Отдельные советские дипломаты уже позволяли себе неофициально высказываться в том плане, что, признавая государство, собирающее евреев со всех концов света, нельзя не признавать идеологического движения, на котором оно основывается[534]. Однако в декабре 1989 г. советские представители выступили в ООН против отмены этой резолюции, явно исходя из соображений умиротворения арабов и солидаризировавшихся с ними представителей советских среднеазиатских республик. В комментариях советского заместителя министра иностранных дел В. Петровского по этому вопросу трудно разглядеть логику: «Мы больше не рассматриваем сионизм как расизм, но отмена резолюции сейчас приведет к конфронтации в ООН в то время, когда мы стремимся к всеобщему сотрудничеству»[535], — говорил он на одной из пресс-конференций этого периода.

Только в 1991 г. на сорок шестой сессии Генеральной Ассамблеи ООН бывший тогда министром иностранных дел Б.Д. Панкин осмелился в своей речи заявить: «Необходимо раз и навсегда отказаться от наследия „ледникового периода“ вроде одиозной резолюции, в которой сионизм приравнивается к расизму», что, по его словам, прозвучало, «как выстрел крейсера „Аврора“»[536]. При этом представители мусульманских республик в советской делегации настаивали на том, чтобы убрать этот абзац из выступления министра. Негативно отреагировали на него и представители арабских стран. Тем не менее, эта резолюция была отменена большинством голосов государств-членов ООН 16 декабря 1991 г.

На протяжении периода 1985–1989 гг. МИД СССР постепенно оттеснял ЦК КПСС в диалоге с Израилем. За это время была внедрена практика встреч министра иностранных дел СССР с руководящими деятелями Израиля, развивались рабочие контакты между дипломатами двух стран. Однако решающую роль в процессе продвижения по пути нормализации отношений с Израилем сыграло все же решение Политбюро ЦК КПСС «О нашей дальнейшей линии в отношении Израиля», принятое 29 декабря 1989 г. на основании секретной записки, представленной Э. Шеварднадзе, А. Яковлевым и В. Крючковым. В ней указывалось, что проводившаяся до сих пор линия дозированного развития контактов и политического диалога с Израилем в целом оправдана. Она позволяет оказывать воздействие «на израильское руководство с целью побудить его занять более реалистичную и взвешенную позицию в отношении ближневосточного конфликта»; кроме того, эта политика обеспечивает спад конфронтационных настроений в израильском обществе в отношении Советского Союза и признание его необходимой роли в мирном процессе. Авторы записки признавали, что израильская сторона может использовать развивающийся диалог в целях, расходящихся с советскими интересами, — для ослабления связей СССР с арабскими странами, для активизации работы с советскими гражданами еврейской национальности в целях поощрения эмиграционных настроений. Однако положительный эффект от развития контактов с Израилем, с их точки зрения, перевешивал вероятные негативные последствия[537].

На основании этой записки было принято решение за подписью М. Горбачева, предусматривавшее преобразование консульских групп СССР и Израиля в официальные консульства, расширение связей советских общественно-политических организаций с массовыми израильскими общественными движениями, партиями, а также налаживание межпарламентских связей, расширение торгового, культурного сотрудничества, обменов по линии средств массовой информации[538].

Следуя этим решениям, Э. Шеварднадзе на встрече с израильским министром науки и развития Э. Вейцманом, приехавшим в Москву в январе 1990 г., сообщил, что СССР готов вести переговоры об урегулировании статуса консульских групп обоих государств с тем, чтобы поднять его до уровня консульств[539]. В сентябре 1990 г. во время встречи Шеварднадзе с министром иностранных дел Израиля Д. Леви в Нью-Йорке было решено преобразовать консульские группы в консульства и тем самым поднять уровень двусторонних отношений. 26 декабря 1990 г. А. Чистяков в Иерусалиме и А. Левин в Москве получили аккредитацию (экзекватуру) в качестве консулов.

Завершающий этап (1990 г. — октябрь 1991 г.). нормализации отношений между СССР и Израилем проходил на фоне кувейтского кризиса (август 1990 г.) и операции «Буря в пустыне», проведенной коалицией стран во главе с США против Ирака (январь 1991 г.). Впервые за много лет СССР выступил на стороне Запада, поддержав резолюцию № 678, предусматривавшую самые жесткие меры против иракской агрессии, и присоединившись к санкциям против Ирака.

В то же время советское руководство усиленно продвигало идею увязки кризиса в Персидском заливе с проведением общерегиональной конференции. Шеварднадзе утверждал, что захват Ираком Кувейта — это одна из многих, очень сложных, взаимосвязанных проблем на Ближнем Востоке, которые требуют скоординированного решения[540]. Его преемник А. Бессмертных, назначенный в январе 1991 г., стал первым советским министром иностранных дел, когда-либо приезжавшим в Израиль. Визит Бессмертных, состоявшийся в апреле 1991 г., проходил в рамках политики активного участия СССР в продвижении арабо-израильского мирного урегулирования и являлся частью большого регионального турне в целях консультаций со всеми сторонами конфликта[541].

Соединенные Штаты категорически возражали против того, чтобы прекращение агрессии Саддама Хусейна против Кувейта было каким-то образом обусловлено урегулированием палестино-израильского конфликта. Но в американской администрации не могли не оценить роли Советского Союза в развитии ряда положительных тенденций на Ближнем Востоке в последние годы: значительно увеличилась эмиграция советских евреев в Израиль; советская политика способствовала сдерживанию Сирии; в кризисе в Персидском заливе СССР проявил солидарность с США. Поэтому совместные советско-американские заявления в период кувейтского кризиса содержали компромиссные формулировки, являвшиеся результатом изощренного дипломатического труда. Помимо вопросов, связанных непосредственно с ликвидацией иракской агрессии против Кувейта, в них говорилось о том, что необходимо вести активную работу для урегулирования всех остальных конфликтов на Ближнем Востоке и в Персидском заливе. Стороны выражали согласие, что без значимого мирного процесса, который способствовал бы установлению справедливого мира, безопасности и действительного примирения между Израилем, арабскими странами и палестинцами, невозможно будет снизить конфликтный потенциал и нестабильность в регионе[542].

После войны в Персидском заливе сложились благоприятные условия для подготовки мирной конференции. Соединенные Штаты значительно укрепили свое влияние и престиж в результате войны, и администрация президента Дж. Буша-старшего стремилась использовать свои сильные позиции для всеобъемлющего урегулирования арабо-израильского конфликта, рассматривая это как предпосылку для стабилизации и реорганизации всего Ближнего Востока. США и СССР были готовы к конструктивному сотрудничеству в решении ближневосточных проблем. Благодаря смене советского внешнеполитического курса, ликвидации блокового противостояния начался процесс нормализации отношений не только между СССР и Израилем, но и между восточноевропейскими странами и Израилем. «Восточный блок» больше не являлся спонсором наиболее радикальных и непримиримых сил в арабском мире, а большой приток иммигрантов из СССР заставлял арабов задумываться об изменении демографического баланса в арабо-израильском конфликте.

Серьезную роль в изменении израильской позиции относительно проведения мирной конференции сыграла палестинская интифада — восстание, начавшееся на палестинских территориях в конце 1987 г. С 1988 г. общественное мнение в Израиле стало склоняться в пользу договоренностей с палестинцами, израильтяне не желали больше платить высокую цену за сохранение статус-кво[543]. Этот фактор, а также очень жесткое давление американской администрации, оказывавшееся на Шамира, вынудили израильское правительство утвердить в августе 1991 г. решение об участии в международной конференции.

В сложившейся ситуации советские и американские руководители смогли вплотную приблизиться к осуществлению проекта международного форума по Ближнему Востоку. На советско-американской встрече в верхах, проходившей в Москве в июле–августе 1991 г., Буш и Горбачев заявили о согласии стать ко-спонсорами мирной конференции по Ближнему Востоку, проведение которой было намечено на октябрь месяц.

В западной прессе много рассуждали о «подчиненной роли» советской дипломатии в связи с подготовкой конференции по ближневосточному урегулированию в Мадриде. Впоследствии один из самых опытных американских переговорщиков А.Д. Миллер, участвовавший и в подготовке Мадридской конференции, и в переговорах в рамках процесса Осло, писал: «Русские в погоне за престижем и респектабельностью, казалось, не обращали внимания на то, что их используют как декоративный орнамент в церемониях, организованных Соединенными Штатами»[544]. Эта довольно высокомерная и в общем-то несправедливая оценка роли ослабевшего СССР, которого американцы уже не рассматривали как опасного соперника на Ближнем Востоке, позволила американским авторам вообще не упоминать о работе советских дипломатов, ведшейся для преодоления сопротивления сирийцев и палестинцев участию в конференции. На самом деле советские усилия в этом направлении сыграли свою положительную роль. В осенние месяцы 1991 г. советские дипломаты работали в условиях неопределенности относительно будущего не только их собственного ведомства, но и всей системы союзной власти. После предпринятой в августе 1991 г. в Москве попытки путча против действовавшей власти во главе с президентом М. Горбачевым судьба союзного государства была поставлена под вопрос. Несмотря на это дипломаты-ближневосточники активно использовали наработанные в прежние годы связи и каналы для давления на арабов. Госсекретарь Дж. Бейкер признавал их роль и в получении согласия сирийского президента Х. Асада на участие в конференции, и в подготовке списка палестинской части совместной иордано-палестинской делегации[545]. Но самым важным вкладом Москвы было то, что она обеспечила этой дипломатической инициативе символическое прикрытие. Если бы конференция проводилась исключительно под эгидой США, это было бы неприемлемо для многих арабов. Советский Союз поддержал их и таким образом дал им возможность пойти на переговоры.

В середине октября 1991 г. госсекретарь США Дж. Бейкер и советский министр иностранных дел Б. Панкин, сменивший Бессмертных после августовского путча, посетили Иерусалим, где объявили о предстоящем 30 октября в Мадриде открытии мирной конференции. Здесь же 18 октября Б. Панкин заявил о полном восстановлении дипломатических отношений с Израилем[546].

Хронология нормализации отношений между СССР и Израилем свидетельствует о том, что этот процесс был довольно затяжным.

Даже сами участники первых встреч далеко не всегда были уверены в возможности достижения результатов, поскольку обе стороны были связаны целым рядом обязательств перед третьими сторонами, которые ограничивали их свободу действий. Американо-израильский меморандум о взаимопонимании от 1981 г. имел определенно антисоветскую направленность и, предпринимая шаги навстречу Москве, Израиль не мог не оглядываться в сторону Вашингтона. С другой сторон, в советско-арабских договорах о дружбе, и прежде всего это касалось договора с Сирией, предусматривались регулярные консультации по вопросам, представляющим взаимный интерес, в первую очередь по вопросам Ближнего Востока[547]. В отсутствие существенных территориальных уступок со стороны Израиля возникала угроза, что арабы будут рассматривать возобновление дипломатических отношений с ним как нарушение Москвой своих союзнических обязательств.

Установка на приоритетность отношений с арабами еще долгое время была базой для тайного или явного сопротивления новому политическому курсу в отношении Израиля, оказывавшегося на всех уровнях советской внешнеполитической элиты — сотрудниками международного отдела ЦК КПСС, министерства иностранных дел, Комитета Госбезопасности, а также академических институтов. Сказывалось десятилетиями воспитывавшееся у советских специалистов по Ближнему Востоку, и особенно у арабистов, негативное восприятие Израиля как «агрессивного пособника империализма» и видение арабов как традиционных и даже «естественных» друзей Советского Союза. Свою роль играло и давление антисемитских воззрений, которые не являлись редкостью среди советской номенклатуры.

В Израиле идеологические разногласия в политическом руководстве относительно перспектив урегулирования ближневосточного конфликта и роли СССР в этом процессе также замедляли поиски путей для взаимопонимания. После десятилетий враждебной антиизраильской, антисионистской пропаганды в СССР, поддержки им самых непримиримых врагов Израиля в арабском мире у многих в израильском обществе сложилось крайне неприязненное отношение к Советскому Союзу. Оно подпитывалось и необоснованно жесткой эмиграционной политикой, проводившейся Москвой. Восстановление минимального уровня доверия требовало времени.

В результате действия всех этих тормозящих факторов с обеих сторон процесс восстановления дипломатических отношений растянулся на несколько лет.