Наследник для медведя

22

Он чувствовал ее на расстоянии, как родную мать. Я же чувствовал, что ей плохо. Настолько, будто снова стоит на крыше. Странно было это все, но настолько ярко, что готов был пить эмоции до последней капли, пусть они и застывали в венах кусками льда, причиняя боль. Я, наверное, выглядел для нее сейчас бездушным айсбергом, а на самом деле было больно шевелиться.

Она вышла бледная и измученная. Не взглянула на меня, но и к ребенку не приблизилась.

— Бери его и поехали, — попробовал заставить его взять.

Но не вышло.

— Возьми его сам, пожалуйста, — обняла себя Вика руками.

Мне отчитались, что она отказалась от инъекции. Но не потому что боялась меня. Не хотела убивать жизнь… Невозможная женщина. Сделала какие-то свои дикие выводы и решила, что больше не имеет права подвергать жизнь ребенка опасности? Пусть и другого, не рожденного? Пожалуй, неплохо хоть для какой-то твердой почвы. Но это ее не спасало. Потому что спасло меня. Когда давал согласие на контрацепцию, на самом деле не был готов к последствиям. А она все просчитала и сделала единственным приемлемым для меня способом — приняла последствия.

Я видел ее отсутствующий взгляд в зеркале заднего вида и пытался понять, что мне сделать, чтобы вытащить ее. Казалось, что знаю ее всю жизнь и ни черта не понимаю, как с ней быть. Подкидыш тоже ерзал и куксился, да еще и ездить в детском кресле не привык — все норовил вывернуться из ремней. Это хоть как-то отвлекало Вику от ее состояния.

В квартире она машинально потащила Денвера к дивану разгребать доставленные вещи, понемногу оживая. Я не трогал, наворачивая круги вокруг — заказал ужин, встретил доставку, принял пару звонков, которые вернули в холодный мир расчета и бизнеса. По поводу второго меня предупредили.

— Мистер Арджиев! — А голос у твари дрожал… — Чего вы хотите?!

— Я хочу, чтобы вас не было в департаменте, — сверлил Вику взглядом. Не хотел, чтобы она слышала разговор, но и спускать с нее глаз не находил возможным. В итоге отошел к столу, понизив голос и надеясь, что Вика не поймет, о чем речь.

— Кто вы такой, чтобы решать судьбу людей?! — взвился Дан.

— Нелюдь. — Старался шуршать пакетами из доставки как можно громче.

— Я не трогал ее, — цедил он раздраженно.

— В мои планы не входит отпускать вам грехи, но есть контакты по-настоящему самоотверженного священника.

— Почему не позволяешь извиниться? — наседал тот. — Я готов прилюдно, перед ней!

— В смысле, — усмехнулся я. — Признаться, что принуждал ее лечь под тебя?

— Признаюсь, что слишком агрессивно ухаживал.

— Ты натравил на ребенка службу опеки.

— Что пошло тебе только на пользу, — охренел от наглости ублюдок. — Теперь-то она от тебя точно никуда не дернется!

— Я думаю, что вы слишком некомпетентны не только в моих личных обстоятельствах, но и в работе, которую выполняете, — невероятным усилием воли не перешел на более простой язык. Но равнять себя с этим человеком не хотелось. Хоть я недалеко ушел. — Совет директоров разве что не хлопал в ладоши моему условию новых поставок сырья.

— Я просто так не уйду!

— Уйдешь не просто — мне плевать.

Но не успел я отбить звонок, понял, что недооценил свою женщину. Снова.

— Ты его убрал? — Ее глухой голос, казалось, высушил воздух между нами, и я задержал дыхание.

— Кого? — невозмутимо щелкнул кнопку кофеварки.

— Я бы подумала, что ты рисуешься, — потянулась она за стаканом, встав рядом на цыпочки. — Но ты слишком громко шумишь, чтобы я не услышала разговор.

— Что такое «рисуешься»? — скосил глаза на ее губы, когда она поднесла к ним стакан и стала жадно пить.

— Чувствуешь вину, — облизалась она и принялась мыть стакан.

— Чувствую. И я уже просил прощения…

— Мне теперь не за что тебя ненавидеть, — посмотрела мне в глаза. — Ты исправил все, а за что не смог — попросил прощения. Вернул мне малыша, защитил от Дана… разрешил сделать аборт, — она замолчала и опустила взгляд. — Но почему-то чувствую себя еще больше загнанной в угол.

— Просто стань моей, и я сделаю все, чтобы тебя больше никто не обидел, — ждал ее прямого взгляда, и она не подвела — вернулась в плен моего внимания.

— Я правильно понимаю: единственное, чего не дашь — свободы. — И каждое слово, как заточенное лезвие.

Ладони сами сжались в кулаки, кровь ударила в голову так, что та аж закружилась:

— Можешь просто взять этот нож и ударить меня в шею, чтобы наверняка, — плохо соображая, еле сложил слова. — Результат будет один.

— Твоя жизнь зависит от меня? — раскрыла она глаза.

— Не жизнь, — выдавил. — Неважно. Я не могу тебя отпустить. И пытаюсь сделать все, чтобы ты осталась. Что тебе еще нужно?

— Нужно понять, почему ты это делаешь, — заморгала она. — Почему не отпускаешь…

— Потому что могу не отпустить.

Я ничем не способствовал улучшению ее состояния, но обнаружить, что ничего не отвлекает ее от него лучше, чем мои тайны, было неприятно. Хотя чего я ждал? Это ее работа.

— Я подумала, что тебе нужен ребенок, — сузила она пытливо глаза. — Но ты сегодня и эту гипотезу разрушил. Я не знаю, чего ты от меня хочешь, Рэм…

Боялась. Вся побелела и затряслась от страха не получить ответ.

— Ты не поверишь, если я скажу правду, — не смог сдержать усмешки.

— А ты попробуй, — сглотнула.

— Просто останься со мной, — склонился я ниже. Смешно было себя чувствовать снова подростком, но я отдался этому с головой и ушами, потому что не знал, как изменить отношение этой женщины к себе самой. — И будь что будет. Рискни, без расчетов и взвешиваний. — Приятно было видеть растерянность в ее взгляде. Я явно видел детали разрозненных слов и наблюдений, которые тянулись в ее мыслях одни к другим, но Вика разве что не жмурилась, лишь бы не видеть целую картинку. — Я тебе уже столько всего пообещал. И все — за один день. Не помню за собой подобного…

Ее губы тронула обескураженная усмешка, которую не успела сдержать. Интересная — от кончика носа до кончиков ногтей. Я втянул воздух, стремясь распробовать ее запах в эту секунду, а она, наконец, прикрыла глаза. И я не стал больше сопротивляться — дернул ее в свои руки и прижал к груди, жмурясь. Ее запах наполнил душу букетом эмоций — тревогой, спокойствием, дикой радостью… Я забыл каково это — так ярко чувствовать. Наверное, последний раз было так хорошо только в детстве, когда катился по снежной горке кувырком.

Вика замерла в руках, но не вырывалась — уже хорошо. Хотелось остановиться пока на этом.

— Сегодня не поедем никуда, — голос охрип, а грудь едва не порвало от удовольствия скользить носом по ее волосам, пропахшим клиникой. — Давай ужинать. И мне нужно еще собрать кроватку, — я выпустил ее из рук.

Вика отшатнулась. Набрала воздуха в грудь, чтобы возразить, но просто медленно выдохнула и кивнула:

— Да, нужно…

Недотрога. Ее никто не обнимал… как давно? А как давно мне стало это важным? Я втягивался в нее, прорастал каждой порой, и это пугало.

Но назад дороги не было.

Нужно было переставать обдумывать и сопоставлять. Мужчину, который поставил все в моей жизни с ног на уши, а теперь сидел на полу, собирая для ребенка кровать, невозможно уложить в какие-то рамки и ожидания. Я устала, вымоталась, впала в отупение, пока не услышала его разговор с Даном. Я больше не могу пытаться что-то понять. Нас обоих штормило и трясло, и непонятно кого больше.

Но обстоятельства красноречиво показывали, где теперь будет надежнее. Дан бесновался. Мне на почту пришло уведомление о закрытии отдела информационных исследований, а аналитиков, которых я собирала по всему городу, предстояло уволить. Он рушил то, что я создавала месяцами. И это только начало. Почему отмолчался Келлер, я пока не понимала, но приказы об увольнениях он видел. Получил рекомендацию не поддерживать меня так явно, чтобы остаться у руля? Тогда это действительно выглядело малой жертвой, но стоило вспомнить каждого сотрудника, что верил мне, и сжимались кулаки. Нужно быть идиотами, чтобы разрушить и распустить столь функциональный отдел! Каким образом Дан обосновал это чудовищное решение, я не понимала. Только Рэм рубанул эту мразь поперек, и хоть она и сдыхала, но в агонии могла наворотить многое.

— Так ты его уберешь с поста? — отважилась задать вопрос, когда Рэм встал, чтобы сварить кофе.