Не на ту напали.

Глава 2.

Глава 2

— Нам нужно поговорить.

Она сказала это спокойно.

Без крика. Без дрожи в голосе. Без жалобного надлома, которого, видимо, от неё здесь ждали.

Именно поэтому тишина после её слов стала такой плотной, что Ника почти услышала, как у Марты за спиной участилось дыхание.

Зал оказался больше, чем она представляла из дверного проёма.

Не роскошный. Не богатый. Но изо всех сил старающийся казаться лучше, чем есть на самом деле.

Тяжёлые шторы тёмно-зелёного цвета закрывали половину высоких окон. На подоконниках стояли фарфоровые вазы, слишком пышные для этой комнаты и слишком дорогие для остальной обстановки. Ковёр был потёрт у кресел и у камина, но сверху на него заботливо выставили маленький столик с лакированной поверхностью, чтобы гости смотрели не на вытертый ворс, а на блеск полировки. На стенах висели семейные портреты — мужчины с одинаково суровыми лицами, женщины в кружевных воротниках и с поджатыми губами. Рамы были позолочены, но местами позолота облезла, и под ней проступало обычное дерево.

В камине тлели угли. От них шёл не столько жар, сколько запах — древесный дым, горячая зола, лёгкая горечь старой сажи. С воском от свечей, с тяжёлой тканью портьер, с сыростью, которая жила в этом доме, несмотря на огонь, всё смешивалось в густой, неподвижный воздух.

Свекровь стояла у небольшого столика, на котором лежали какие-то письма и серебряный нож для бумаги. На ней было уже другое платье — серо-синее, с тёмной отделкой на манжетах, идеально сидящее на её высокой сухой фигуре. Она держалась так прямо, будто и позвоночник, и совесть у неё были выкованы из стали. Муж стоял поодаль, у камина, одной рукой опираясь на каминную полку. На нём был тёмный жилет, светлая рубашка с жёстким воротником, и вся его красота сейчас выглядела особенно раздражающей: правильный нос, твёрдая линия подбородка, тёмные волосы, красивый рот — и выражение лица, от которого хотелось не вздыхать, а браться за тяжёлую сковороду.

Ника успела подумать: Какая же мерзкая несправедливость природы — давать такие лица таким людям.

Она сделала ещё один шаг в зал, опираясь на палку. Нога немедленно отозвалась болью, но она и бровью не повела. В такие минуты она всегда становилась особенно упрямой. Когда-то эта привычка помогла ей выжить после развода. Потом — вытянуть фирму с нуля. Теперь, видимо, пригодится и в чужом столетии.

Свекровь первой пришла в себя.

— Ты сошла с ума, — произнесла она тихо, но так, чтобы каждое слово резало, как тонкий нож. — Тебе было велено лежать.

— Мне много чего сегодня велели, — ответила Ника. — Но вы, похоже, заметили, что это меня не очень вдохновляет.

Муж оттолкнулся от камина и шагнул вперёд.

— Вернись в комнату.

— Нет.

Он замер, будто не поверил.

— Что?

— Нет, — повторила она так же спокойно. — Во-первых, я уже пришла. Во-вторых, у меня болит нога, грудь и, простите, лицо после вашего воспитательного жеста, так что бегать туда-сюда ради вашего удовольствия я не намерена.

Марта за её спиной тихо втянула воздух.

Свекровь медленно прищурилась.

— Марта, — произнесла она, не отрывая глаз от Ники, — выйди.

Марта дёрнулась. Ника, не оборачиваясь, сказала:

— Нет.

Теперь уже обе пары глаз уставились на неё.

— Что значит «нет»? — спросила свекровь.

— Это значит, что служанка останется. Я плохо стою на ногах. Если ваш сын опять решит блеснуть мужественностью на женщине с травмой, пусть хотя бы будет кому подать мне воду.

У мужа дрогнула щека.

— Ты забываешься.

— Нет. Я, наоборот, начинаю кое-что вспоминать. Например, что мужчины обычно бьют женщин, когда не умеют говорить.

Лицо его потемнело. Ника уже видела такие лица — у клиентов, которые вовремя не платили, а потом начинали кричать, что уборщицы «совсем обнаглели». У бывшего мужа было похожее лицо, когда Ника однажды молча выложила перед ним распечатки с его перепиской и сказала: «Ты или сейчас уходишь сам, или я начну объяснять твоей матери, что именно значит слово “волк” в исполнении мужчины, который не может пришить пуговицу».

Красивые, самодовольные мужчины очень не любят, когда женщины смотрят на них без восхищения.

Свекровь сложила пальцы на серебряной ручке кресла.

— Раз ты так стремишься к беседе, давай не будем тратить время на глупости. Ты упала с лестницы. Тебе нездоровится. Ты говоришь несусветные вещи. И тебе нужен покой.

— Я почти поверила, — сказала Ника. — Особенно после части про покой.

Она огляделась.

— Можно я сяду? Или в этом доме женщины обязаны страдать стоя для улучшения семейной атмосферы?

Муж резко отодвинул кресло ногой. Не из вежливости — скорее, чтобы поскорее прекратить этот разговор. Ника это увидела и именно поэтому села медленно, как будто принимала трон. Палку положила рядом, ладонь на подлокотник, подбородок чуть подняла.

Она чувствовала себя отвратительно. Голова была лёгкой и тяжёлой одновременно. Щека пульсировала после удара. Боль в боку давала о себе знать с каждым вдохом. Но внешне она была спокойна. Этому её научила жизнь: если внутри всё трясёт — особенно важно, чтобы снаружи было тихо.

Свекровь стояла.

Муж тоже.

Их обоих это бесило.

Ника внутренне отметила с почти деловым удовлетворением: Хорошо. Уже что-то.

— Начнём сначала, — сказала она. — Я очнулась в комнате, которую никогда не видела. В теле, которое не моё. С именем, которое мне ни о чём не говорит. Меня называют чьей-то женой, но обращаются хуже, чем с прислугой. После чего ваш сын даёт мне пощёчину. И вы правда ждёте, что я буду вести себя вежливо?

Свекровь посмотрела на неё долгим холодным взглядом.

— Ты всегда была склонна к театральности, Элеонора.

Вот оно. Имя. Элеонора.

Ника машинально примерила его на себя и тут же внутренне фыркнула. Слишком длинное, слишком гладкое, как шелковая ленточка на горлышке бутылки с дешёвым ликёром. Но она кивнула, будто соглашалась.

— Возможно. Но сейчас я говорю серьёзно.

— Сейчас, — мягко сказала свекровь, — ты ведёшь себя как женщина, у которой от жара помутился рассудок.

— Удобная версия, — заметила Ника. — Её вы уже всем рассказали или только начали?

Муж опёрся ладонями на спинку второго кресла, наклонился вперёд и посмотрел на неё с такой смесью раздражения и недоумения, как будто перед ним заговорила мебель.

— Что с тобой происходит?

Ника перевела на него взгляд и почти лениво сказала:

— Вот уж мне тоже ужасно интересно.

Он был из тех мужчин, которые привыкли нравиться. Она видела это не только по лицу, а по тому, как он держал голову, как стоял, чуть развернув плечи, как бессознательно следил за тем, чтобы выглядеть выигрышно даже в злости. Такие мужчины часто искренне уверены, что их красота — это и есть характер.

Ника ещё раз подумала: Ну да, красавчик. Высокий, тёмный, с глазами как у плохой привычки. И такой же полезный, как дорогая фарфоровая ваза в доме, где течёт крыша.

— Ты должна извиниться перед моей матерью, — сказал он.

Ника подняла брови.

— За что именно? Уточните список, пожалуйста. А то у меня сегодня насыщенный день, боюсь что-нибудь упустить.

— Элеонора!

— Нет, вы правда расскажите. За то, что я назвала вещи своими именами? Или за то, что не умерла достаточно удобно?

Он выпрямился.

Свекровь резко сказала:

— Довольно.

Именно она владела этим домом. Не документами, быть может. Не хозяйством в полном смысле. Но ритмом — да. Воздухом — да. Тем, как здесь люди дышат и замолкают, — безусловно. Ника поняла это окончательно в тот момент, когда её сын тут же осёкся и отошёл на полшага назад. Красивый. Грозный. И при этом до смешного мамин.

Вот так, значит, подумала Ника. Внешне — хозяин. По сути — хорошо одетый мальчик, которого отпустили порычать из-за материнской юбки.

Свекровь опустилась в кресло напротив.

Движение было плавным, сухим, почти королевским. Она положила руки на колени. Пальцы у неё были тонкие, костистые, с простым золотым кольцом и тяжёлым перстнем на мизинце. Такие руки не гладят. Такие руки переставляют людей, как чашки на полке.

— Ты хочешь объяснений, — сказала она. — Хорошо. Ты жена моего сына. Ты живёшь в этом доме. Ты содержишься за счёт этой семьи. И в твоём положении разумная женщина обычно проявляет благодарность, а не дурной характер.

Ника не сразу ответила. Смотрела на неё и думала, что вот таких женщин она знала всегда, в любой эпохе. Меняются ткани, свечи, мебель, названия болезней. Но не меняется определённый тип человеческой породы — женщины, которые превращают своё страдание, свой опыт и свою жадность к контролю в инструмент власти над другими женщинами.

— Благодарность, — повторила Ника. — Это вы сейчас о чём? О крыше над головой? Или о возможности быть избитой в кружевном воротнике?

У мужа снова дёрнулась щека.

Свекровь улыбнулась так холодно, что у Ники внутри даже появилось уважение. Не симпатия, нет. Но уважение к масштабу злобы.

— Вижу, ты чувствуешь себя смелее, чем обычно.

— Да, — честно сказала Ника. — Мне самой непривычно.

На секунду в зале воцарилась такая тишина, что стало слышно, как в камине тихо осыпается зола.

Потом Ника повернулась к Марте.

— Принеси мне чаю.

Марта чуть не подпрыгнула.

Свекровь резко подняла голову.

— Она никуда не пойдёт, пока я не позволю.

Ника спокойно повернула к ней лицо.

— Тогда вы сами мне его принесёте?

Это был удар на ощупь, и попала она точно. Свекровь побелела. Муж шагнул вперёд.

— Ты забываешься окончательно.

— А вы всё повторяете одно и то же, — заметила Ника. — Скажите честно, это семейное? Или вам просто не хватает словарного запаса?

Марта сдавленно кашлянула, уткнувшись в фартук.

Ника не обернулась, но уголки губ у неё дрогнули.

Свекровь произнесла голосом, от которого даже серебряный нож для бумаги на столике будто побледнел:

— Марта. Чай. И закрой за собой дверь.

— Марта останется, — сказала Ника.

— Ты не распоряжаешься в этом доме.

— Правда? А кто тогда я? Жена? Хозяйка? Декоративная тряпка? Хотелось бы ясности.

Марта стояла между ними белая как простыня. Ника увидела, как дрожат у девушки пальцы, и неожиданно для себя почувствовала раздражение уже не только на этих двоих, но и на весь уклад этой комнаты, этого дома, этой эпохи. Всё здесь было построено на дрожащих пальцах тех, кто ниже.

— Иди, — сказала она Марте уже мягче. — И не роняй поднос. Я не хочу, чтобы меня добил не хлор, а фарфор.

Марта моргнула, не поняла половины слов, но уловила тон и почти убежала.

Дверь закрылась.

Теперь они остались втроём.

Ника сложила руки на подлокотниках и медленно перевела взгляд с одного на другого.

— Хорошо. Без свидетелей вам удобнее?

Муж подался вперёд.

— Я не понимаю, чего ты добиваешься.

— А я начинаю понимать, — сказала Ника. — И мне всё меньше нравится.

Свекровь не моргнула.

— Ты намекаешь на что-то конкретное?

— Да. На лестницу.

Тень пробежала по лицу мужа. Совсем лёгкая, но Ника увидела. А ещё увидела, что свекровь не посмотрела на сына. Она не проверяла его реакцию. Значит, либо всё уже обсуждено, либо ей вообще не нужно подтверждение.

— Ты упала, — сказала она.

— Меня толкнули.

— Кто?

— Вот это я как раз пытаюсь выяснить, — ответила Ника. — Пока список короткий. Дом большой, людей мало. Вы оба ведёте себя так, будто моё существование раздражает вас уже не первый день. Так что, честно говоря, простор для фантазии тут небольшой.

Муж выпрямился так резко, что каблук сапога стукнул по полу.

— Ты обвиняешь нас?

— Я делюсь наблюдениями.

— Ты несёшь вздор!

— Конечно. Женщины всегда несут вздор, когда вы не хотите слышать правду.

Он резко отвернулся к камину. Ника увидела, как напряглись мышцы на его шее под воротником рубашки. Красивые мужчины ужасно не любят, когда их не боятся. А он привык, что эта — прежняя, Элеонора — его боялась. Значит, контраст его сейчас одновременно злил и сбивал.

Свекровь между тем смотрела на Нику не мигая.

— Ты стала очень язвительной после удара.

— Возможно, у меня сотрясение и резко улучшился характер.

— Не шути.

— А вы не врите, — ответила Ника.

Тон у неё был всё таким же спокойным. Именно это и действовало. Она хорошо знала по опыту: крик — это подарок для таких людей. Они умеют отвечать на истерику. А вот на спокойствие — хуже.

Свекровь наконец слегка наклонила голову.

— Чего ты хочешь?

Вот. Уже лучше.

— Сначала? Правды. Потом — чаю. Потом, вероятно, покоя. Но с первым пунктом у нас особенно плохо.

— Ты не в том положении, чтобы требовать.

— А вы не в том положении, чтобы меня учить вежливости после того, как ваш сын распускает руки.

— Он поставил тебя на место.

— О, так это у вас семейная педагогика. Боже, как трогательно. А если я не усвою материал, он меня ремнём? Или вы предпочитаете что-то более изысканное — например, столкнуть с лестницы ещё раз?

На этот раз свекровь медленно втянула воздух носом. Её взгляд стал острее. Она была опаснее сына — именно потому, что не теряла самообладания. Муж мог ударить, если его зацепить. Эта могла улыбнуться, договорить фразу и потом тихо отравить человеку целый год жизни.

Ника это понимала и, вопреки разуму, чувствовала почти азарт.

— Ты говоришь вещи, о которых пожалеешь, — сказала свекровь.

— Я уже была замужем за одним самоуверенным красавчиком, — отозвалась Ника. — Теперь у меня иммунитет.

Она сама не ожидала, что скажет это вслух. Но удержаться не смогла. Муж нахмурился, не поняв. Свекровь, конечно, тоже. И именно это принесло Нике короткое, почти детское удовольствие.

— О чём ты?

— Ни о чём. Просто сравнила пейзаж.

Марта вернулась прежде, чем кто-то успел продолжить. На подносе дрожали чашка, чайник, молочник и маленькая тарелка с сухим печеньем. Ника почти растрогалась: даже в аду женщины всё равно приносят чай.

— Сюда, — сказала она.

Марта поставила поднос на низкий столик рядом.

Чай пах бергамотом, крепко заваренным листом и немного — дымом от камина. Ника взяла чашку. Рука слегка дрогнула, но она удержала. Глоток обжёг губы. Зато тёплая горечь сразу чуть прояснила голову.

— Спасибо, — сказала она Марте.

Та так растерялась от благодарности, что едва не уронила ложечку.

Свекровь всё это видела. И Ника поняла, что каждое её «спасибо», каждое «сядьте», каждое обращение к прислуге будет здесь тоже политикой. Ничего. Она умела жить в системах, где всё — политика.

— Итак, — сказала она, поставив чашку. — Вернёмся к бумаге.

Свекровь на секунду застыла.

Муж медленно повернул голову.

Вот и попала.

Ника внутренне отметила: Хорошо. Даже очень хорошо.

— К какой бумаге? — слишком ровно спросила свекровь.

— Той самой, которую я не подписала до падения, — ответила Ника. — Или вы думали, что служанки глухие?

Марта побелела так, будто её сейчас саму собирались уронить с лестницы.

Муж резко сказал:

— Марта, выйди вон.

Ника не повысила голос.

— Осталась.

Девушка замерла посреди комнаты, беспомощно переводя взгляд с одного на другого.

Ника сделала маленький глоток чая.

— Итак. Что за бумага?

Свекровь улыбнулась.

Ах, как же это была красивая улыбка — тонкая, воспитанная, почти светская. И совершенно ядовитая.

— Пустяки. Дела семейного свойства. Ты плохо себя чувствовала и отказалась в них вникать.

— А теперь чувствую себя достаточно плохо, чтобы очень заинтересоваться.

— Это не твоё дело.

— Если на бумаге стоит моя подпись, то боюсь, как раз моё.

Муж подошёл ближе, навис над ней. Любая другая женщина на этом месте, вероятно, вжалась бы в кресло. Ника только подняла на него глаза и подумала, что, если не знать, какой он внутри, можно было бы наделать очень глупых ошибок. Лицо у него было именно из тех, на которые женщины потом годами списывают собственные унижения: красивое, уверенное, будто обещающее защиту. А потом выясняется, что защищать он может только мать — от того, чтобы мир не перестал крутиться вокруг неё.

— Ты не в состоянии разбираться в делах, — сказал он.

— Тогда удивительно, зачем вам вообще понадобилась моя подпись.

Он открыл рот. Закрыл. Посмотрел на мать.

Ника чуть не рассмеялась.

Ну надо же. Даже ответить без мамы не может.

Свекровь поняла, что она увидела. И это её разозлило сильнее, чем любая шпилька.

— Бумага касалась небольшого займа, — сказала она. — Дом требует расходов. Мы действуем для общего блага.

— Какого милого общего блага? — спросила Ника. — Того, при котором вы решаете за меня, а я только киваю?

— Ты жена.

— И что? У жён здесь вместо мозга декоративная вата?

Марта резко опустила голову. На этот раз явно чтобы скрыть улыбку.

Свекровь произнесла ледяным тоном:

— Если бы ты вела себя как жена, подобных разговоров не возникло бы.

— Если бы ваш сын вёл себя как муж, подобных разговоров тоже не возникло бы.

Это уже задело. По-настоящему. Муж шагнул так резко, что чай в чашке дрогнул.

— Ты переходишь границы.

— Интересно, где они у вас проходят? До пощёчины или после?

Ника видела, как свекровь оценивает ситуацию. Эта женщина не любила хаос. Значит, хаос — оружие. Ника это запомнила.

Она поставила чашку. Слишком спокойно для собственного состояния. Голова слегка плыла, и от этого всё вокруг казалось даже чётче: тёмный узор на ковре, складка у манжета свекрови, маленькое пятно воска на серебряном подсвечнике, то, как муж бессознательно поправил рукав после того, как был вынужден отступить назад. Люди всегда выдают себя мелочами.

— Хорошо, — сказала она. — Допустим, я действительно ничего не помню. Ни дом. Ни вас. Ни зачем мне что-то подписывать. В такой ситуации разумный человек сначала объяснил бы жене, что происходит, а не лез бы к ней с бумагами. Так что либо вы неразумны, либо бумага была выгодна не мне.

Никто не ответил.

Вот так. Точно.

Ника взяла печенье. Сухое, ломкое, сладковатое, пахнущее маслом. Откусила и неожиданно для себя едва не застонала от удовольствия — не потому, что было вкусно, а потому что она со времени того злосчастного дома ничего толком не ела. Организм тут же напомнил о себе урчанием в животе.

Муж услышал. И, о чудо, впервые за весь разговор на его лице мелькнуло не высокомерие, а нечто почти человеческое — то ли удивление, то ли неловкость.

— Ты не ела? — спросил он.

Ника медленно подняла глаза.

— Представьте себе. После того как меня ударили, я была немного занята.

Он отвёл взгляд. Свекровь же, напротив, ещё сильнее собралась.

— Марта, принеси бульон, — сказала она.

Ника едва не расхохоталась от этой внезапной семейной нежности.

— Поразительно. Значит, если достаточно огрызаться, меня здесь даже кормят.

— Ты ведёшь себя недостойно.

— А вы очень достойно морите меня голодом? Потрясающие стандарты.

Через несколько минут Марта принесла поднос с бульоном. Тонкий фарфор, серебряная ложка, запах курицы, кореньев, петрушки и лаврового листа. Горячий пар поднимался вверх, смешиваясь с воском и дымом камина. Ника взяла ложку. Рука дрожала сильнее, чем ей хотелось бы. Но бульон оказался крепким, жирноватым, настоящим — и после третьей ложки мир действительно стал выстраиваться по местам.

Она ела молча.

Свекровь ждала.

Муж стоял с видом человека, которого жизнь оскорбляет уже просто фактом существования других людей.

Ника допила половину и отставила чашку.

— Благодарю, — сказала она Марте, и снова будто короткая искра пробежала по лицу девушки.

— Теперь, — произнесла Ника, — раз уж мы немного смягчили семейную драму супом, я хочу увидеть свои вещи.

Свекровь подняла подбородок.

— Зачем?

— Потому что я не доверяю людям, которые лгут мне в лицо и требуют подпись.

— Ты переходишь все пределы.

— Нет, — тихо сказала Ника. — Я только вышла из комнаты.

Муж вдруг коротко усмехнулся. Ника быстро повернула к нему голову. На мгновение ей показалось, что он тоже не ожидал от себя этой реакции. Улыбка тут же исчезла, словно он испугался собственных губ.

Интересно.

Очень интересно.

Значит, не всё там пусто. Значит, его можно выводить из роли, если бить точно. Но не сейчас. Сейчас он ей ещё был неприятен на уровне инстинкта: слишком быстро бьёт, слишком легко унижает. Такой человек может нравиться только до первого настоящего разговора.

Свекровь уже всё заметила.

Конечно, заметила.

И это её сделало ещё опаснее.

— Твои вещи никуда не денутся, — сказала она.

— Вот как раз это мне и нужно проверить.

— Ты никуда не пойдёшь.

— Наоборот. Очень пойду.

Ника взялась за подлокотники и медленно поднялась. Мир покачнулся. Она сжала челюсть, не позволяя лицу выдать слабость. Палка была рядом, Марта тут же подала её. Ника кивнула, опёрлась и встала прямо.

— Элеонора, — произнёс муж предупреждающе.

— Нет, — сказала Ника. — Вот тут давайте остановимся. Если вы хотите кричать — кричите на портреты. Они у вас тут, кажется, привычные. А меня либо пропускают, либо я устрою вам такой вечер, что весь дом узнает, как именно вы обращаетесь с больной женой. И судя по лицам слуг, им давно не хватало развлечений.

Она блефовала лишь отчасти. Голос у неё и правда был ещё слабоват. Но уверенности хватало за троих.

Свекровь смотрела на неё так, будто мысленно уже выбирала, каким именно ядом её удобнее поить — медленным или быстрым.

— Марта, — сказала Ника. — Веди.

Марта бросила быстрый взгляд на хозяйку. Ника уловила этот взгляд и тут же поняла, насколько здесь всё завязано на позволении. Ни один шаг — без молчаливого разрешения сверху. Прекрасно. Значит, разрешения придётся ломать.

— Марта, — повторила она мягче, — это просьба, не приказ. Но я была бы благодарна.

Последнее слово сделало больше, чем угрозы.

Девушка расправила плечи. Совсем чуть-чуть.

— Да, госпожа, — сказала она и двинулась к двери.

Свекровь не остановила.

Иногда победа — это просто момент, когда тебя не успели остановить.

Коридор за залом был шире и холоднее. Здесь пахло известью, полированным деревом и сыростью из дальних углов. На стенах висели гравюры с охотничьими сценами: люди на лошадях, собаки, олени. Ника шла медленно, опираясь на палку и стараясь не дышать слишком глубоко. Пол под ногами чуть поскрипывал. Где-то дальше тикали часы. Сквозняк тянул из-под дверей так, будто дом не топили толком уже полвека.

— Марта, — тихо спросила она, когда они свернули за угол, — этот дом всегда такой… обиженный на жизнь?

Марта непонимающе оглянулась.

— Госпожа?

— Холодный. Сырой. Слишком много портретов. Слишком мало ума в интерьере.

Марта моргнула, потом вдруг почти незаметно улыбнулась.

— Это дом госпожи Августы, — шёпотом сказала она. — Всё, что здесь есть, ставили по её вкусу.

Так. Значит, свекровь — Августа. Имя подошло идеально. Тяжёлое, как бронзовый подсвечник.

— И давно она здесь хозяйка? — спросила Ника.

— С тех пор как умер старый господин. Тогда господин Генри был ещё молод.

Генри. Ну конечно. Красивому комнатному тирану очень шло это имя.

— А я? — спросила Ника. — Я давно здесь живу?

Марта замедлилась.

— Почти год, госпожа.

Год.

Ника едва не присвистнула. Год. То есть эту бедную Элеонору тут методично превращали в тень не один месяц.

— И всё это время я была… такой? — спросила она, подыскивая слово.

Марта сжала губы.

— Тихой.

Очень вежливое слово. На самом деле, судя по всему, Элеонора была запуганной до состояния коврика у двери.

Они дошли до узкой двери в конце коридора. Марта открыла её, и перед Никой оказалась гардеробная.

Комната была небольшая, с одним высоким окном, затянутым мутноватым стеклом. Вечерний свет ложился на тёмное дерево шкафов, на сложенные стопками покрывала, на коробки, на две дорожные сумки, задвинутые в угол. Отсюда пахло тканью, лавандовыми саше и чем-то затхлым, как пахнут места, где вещи долго лежат без движения.

Ника остановилась на пороге.

Её охватило странное чувство. Не память — пока нет. Но нечто похожее на отголосок чужой жизни: здесь Элеонора пряталась. Здесь молчала. Здесь, возможно, плакала так тихо, чтобы никто не услышал. Ника не любила сентиментальности, но от этой мысли у неё внутри что-то неприятно сжалось.

— Здесь ваши вещи, госпожа, — сказала Марта.

Ника подошла к ближайшему шкафу, открыла дверцу.

Платья.

Тёмные, скромные, добротные, но без намёка на радость. Серый, коричневый, тёмно-синий. Ника провела пальцами по рукаву одного из них. Шерсть. Хорошая. Но фасон — как будто человека заранее решили спрятать.

— Господи, — пробормотала она. — Меня одевали как вдову при живом муже.

Марта тихо кашлянула. Видимо, не поняла, но интонация ей понравилась.

Ника открыла второй шкаф.

Внизу стояли ботинки — крепкие, тяжёлые, не новые. Сверху — коробка с лентами. Почти все тёмные. На полке — шляпки. Одна даже была симпатичной, если бы не унылое перо цвета умершей вороны.

— Это что, всё моё? — спросила она.

— Да, госпожа.

— Меня кто-то очень не любил.

Марта промолчала. Молчание тоже было ответом.

Ника прошла дальше. В углу стояла узкая кушетка, на ней — две подушки и сложенное покрывало. На спинке висел старенький домашний жакет. На маленьком столике у окна лежала шкатулка. Ника открыла её.

Нитки.

Иголки.

Пара пуговиц.

Ножницы.

Она подняла глаза.

— Я шью?

— Немного, госпожа. И… вышиваете иногда.

Интересно. Значит, руки у Элеоноры тоже искали, чем заняться, пока голова пыталась не сойти с ума.

Ника поставила шкатулку обратно и медленно села на кушетку. Нога начинала гудеть. Но останавливаться она не собиралась.

— Марта, — сказала она негромко, — расскажи мне про тётю.

Девушка застыла.

Вот как. Попала снова.

— Про какую тётю, госпожа?

— Не знаю, — ответила Ника, внимательно следя за её лицом. — Давай ты мне расскажешь, а я сделаю вид, что спросила именно про ту.

Марта совсем растерялась.

— Я… я не понимаю…

— Зато я начинаю. Кто-то хотел, чтобы я что-то подписала. Кто-то сделал так, что я полетела с лестницы. Кто-то считает, что я должна молчать и лежать. И при этом, я готова спорить, есть ещё деньги. Или имущество. Или и то и другое. Потому что за просто так людей не спихивают.

Марта смотрела на неё как на ведьму.

Ника усмехнулась.

— Расслабься. В моём времени таких называют женщинами с опытом, а не колдуньями.

Конечно, про время Марта ничего не поняла. Но последнее слово — «опыт» — будто позволило ей выдохнуть.

— У вас… была тётя, госпожа, — шёпотом сказала она. — Мисс Беатрис. Она жила отдельно. В деревне, ближе к побережью. Я её не видела, только слышала. Прошлой зимой пришло письмо. Потом ещё одно. Госпожа Августа велела вам не отвечать.

Ника медленно улыбнулась.

Вот вы и попались, дорогие мои.

— А я?

— Вы… написали одно письмо тайком. Я относила.

Ника посмотрела на неё с новым интересом.

— Так, значит, ты умеешь быть полезной.

Марта вспыхнула.

— Я просто… мне было жаль вас, госпожа.

Вот теперь Ника окончательно перестала видеть в ней только перепуганную служанку. Жалость — опасное чувство в таких домах. За него платят дорого. Значит, у Марты есть не только страх, но и хребет.

— И что было потом? — спросила Ника.

— Потом тётя заболела. Потом… — Марта сглотнула. — Потом пришёл поверенный. А после… вас позвали подписать бумаги. И вы отказались. А через два дня вы упали.

Ника опустила взгляд на свои руки. Чужие, тонкие, с синяком у запястья. Да. Всё складывалось. Некрасиво, грубо, но вполне по-человечески.

— Поверенный приходил сюда?

— Да, госпожа.

— И что за бумаги?

— Я не знаю. Честно. Но госпожа Августа была очень недовольна. Она кричала на господина Генри. Потом они оба долго говорили у неё в комнате. А наутро вас позвали.

Ника кивнула.

Потом подняла голову и оглядела гардеробную ещё раз. Вещи, полки, подушки на кушетке, коробки. Что-то здесь было. Не обязательно сейчас, не обязательно очевидное, но было. Она чувствовала это почти телом — так же, как когда заходила в захламлённую квартиру и с первого взгляда понимала, где у хозяев лежат документы, где спрятаны деньги, а где мусор с характером.

— Марта, — сказала она, — закрой дверь.

Девушка подчинилась.

Ника медленно встала и, морщась от боли, подошла к подушкам на кушетке. Взяла одну, потом вторую. Обычные на вид. Плотные. Тяжёлые.

Очень тяжёлые.

Она замерла.

Пощупала шов пальцами.

На одной стороне ткань была чуть грубее. Словно распарывали и потом зашивали заново.

У Ники внутри всё похолодело уже не от страха, а от той самой охотничьей радости, когда под пальцами наконец нащупываешь правильную нить.

— Ножницы, — сказала она тихо.

Марта тут же подала из шкатулки.

Ника вставила кончик в шов.

— Госпожа… — выдохнула девушка.

— Молчи.

Нитка поддалась.

Ещё.

И ещё.

Пальцы дрожали не от слабости, а от предвкушения. Она раскрыла край подушки, сунула руку внутрь — между перьями нащупала что-то жёсткое, завёрнутое в ткань.

Вытащила.

Небольшой свёрток, обёрнутый старым батистовым носовым платком. Внутри — тонкая тетрадь в выцветшей обложке, несколько сложенных писем и маленький ключ.

Ника смотрела на находку и чувствовала, как по спине медленно, приятно бегут мурашки.

— Ну здравствуй, тётя Беатрис, — пробормотала она.

Марта прижала ладонь ко рту.

— Госпожа…

— Да. Теперь я, кажется, тоже очень недовольна вашей госпожой Августой.

Она открыла первое письмо.

Почерк был чёткий, старомодный, с изящными длинными хвостиками букв.

«Моя дорогая Элли, если это письмо дошло до тебя не через руки твоей свекрови, значит, в доме у тебя всё же есть хотя бы один честный человек…»

Ника медленно выдохнула.

Элли.

Значит, Элеонору хотя бы кто-то называл по-человечески.

Она бегло просмотрела строки. Беатрис писала о своём здоровье, о том, что дела идут неважно, о ферме, которую хотят купить за бесценок соседи, о том, что «тебе, дитя, следует научиться не кланяться тем, кто питается твоим страхом». В последнем письме были почти прямые указания: если с ней, Беатрис, что-то случится, Элеонора должна доверять только мистеру Реймонду Беллу и никому больше. И ни в коем случае не подписывать бумаг, составленных в доме свекрови, не прочтя её дневника.

Дневника.

Вот он.

Ника провела ладонью по обложке. Тёплая. Потёртая. Живая.

— Марта, — сказала она, не отрывая взгляда от тетради, — если в этом доме кто-то ещё полезет на меня с бумагами, я, боюсь, стану очень плохой женой.

Марта вдруг тихо, нервно хихикнула.

Это был первый раз, когда она позволила себе что-то похожее на смех при ней.

Ника подняла голову и посмотрела на девушку. Та тут же испугалась своей дерзости, но в глазах у неё уже светилось что-то новое. Не только страх.

— Ну вот, — сказала Ника. — Начинается нормальная жизнь.

Она открыла дневник.

И поняла, что назад дороги уже нет.