Не на ту напали.

Глава 6.

Глава 6

Утро в городе начиналось не с тишины — с мягкого, растянутого во времени пробуждения.

Не крик.

Не гул.

А постепенное нарастание жизни.

Сначала где-то далеко скрипнула телега.

Потом хлопнула дверь.

Потом послышались голоса — ленивые, ещё не до конца проснувшиеся.

Элеонора открыла глаза и не сразу пошевелилась.

Она лежала, глядя в потолок, и ловила это состояние.

Спокойствие.

Без тревоги.

Без ожидания удара.

Без чужого дыхания рядом, от которого хочется сжаться.

Она медленно вдохнула.

Воздух пах не страхом.

Пылью, деревом, чем-то тёплым — но не страхом.

— Привыкай, — тихо сказала она сама себе.

И села.

Холод пола под ногами был реальным.

Жёстким.

Настоящим.

Она встала, подошла к окну и отодвинула занавесь.

Город уже жил.

Не торопился — но жил.

Женщина выливала воду прямо на улицу.

Мальчишка тащил корзину.

Мужчина спорил с кем-то, размахивая руками.

Лошади били копытами.

Дым поднимался из труб.

Элеонора смотрела и вдруг поймала себя на странной мысли.

Ей нравится.

Этот шум.

Эта грубая, неидеальная жизнь.

Без фальши.

— Ты опять смотришь так, как будто собираешься всё переделать, — хрипло пробормотала Клара с кровати.

Элеонора не обернулась.

— Я сначала посмотрю, что есть.

— Это звучит опаснее.

— Для кого?

— Для всех вокруг.

Элеонора усмехнулась.

— Отлично.

Она отвернулась от окна.

— Вставай. У нас день.

— У нас был вчера день.

— А сегодня — следующий.

Клара застонала, но села.

— Ты точно не из этих… милых девушек.

— Слава богу.

— С этим не поспоришь.

Через полчаса они уже были внизу.

Таверна наполнилась людьми.

Кто-то ел.

Кто-то пил.

Кто-то спорил.

Хозяин кивнул им — уже узнавая.

Элеонора заказала чай.

Настоящий.

Горячий.

Крепкий.

И хлеб.

Она ела спокойно.

Без суеты.

Но внимательно.

Как человек, который считает не только деньги, но и силы.

— Сначала к Беллу? — спросила Клара.

— Сначала к Беллу, — кивнула она. — Потом одежда. Потом всё остальное.

— Ты уже делишь день?

— Я делю жизнь.

Клара фыркнула.

— Я начинаю понимать, почему тебе оставили всё, а не кому-то другому.

— Потому что я не жду, что за меня сделают.

— Да. И это пугает.

— Меня нет.

Они допили чай и вышли.

Город днём выглядел иначе.

Чётче.

Жёстче.

Больше людей.

Больше движения.

Больше взглядов.

И теперь Элеонора уже не шла, как вчера.

Она шла, как человек, который знает, куда идёт.

Клара это заметила.

— Ты изменилась за ночь.

— Я перестала быть гостьей.

— А кем стала?

Элеонора чуть улыбнулась.

— Хозяйкой ситуации.

— Самоуверенно.

— Проверим.

Они дошли до конторы.

На этот раз дверь открылась быстрее.

И их уже ждали.

Тот же мужчина впустил их, но без лишнего осмотра.

Как будто решение уже было принято.

Элеонора прошла внутрь.

Села.

И на этот раз не осматривалась.

Она знала, куда пришла.

Белл поднял глаза.

И в этот раз его взгляд задержался на ней чуть дольше.

Он отметил.

Походку.

Положение плеч.

Спокойствие.

— Мисс Дэвенпорт, — сказал он.

— Мистер Белл.

— Вы быстро.

— Я не люблю откладывать.

Он чуть кивнул.

— Это заметно.

Он открыл папку.

Но не сразу начал.

— Прежде чем мы продолжим, — сказал он, — я должен уточнить.

Пауза.

— Вы одна?

— В каком смысле?

— В юридическом.

Элеонора посмотрела на него прямо.

— Да.

— Без поддержки семьи?

Она чуть усмехнулась.

— С такой семьёй — лучше без поддержки.

На секунду угол его губ едва заметно дрогнул.

— Понимаю.

Он закрыл папку.

И достал другую.

Более тонкую.

Старую.

Аккуратно перевязанную.

— В таком случае… это для вас.

Он положил её перед ней.

Элеонора не сразу потянулась.

Посмотрела.

Потом подняла взгляд.

— Что это?

— Устное распоряжение мисс Беатрис, — спокойно сказал он. — Передать только вам. Лично. При подтверждении личности.

Клара чуть подалась вперёд.

Элеонора взяла папку.

Развязала.

Открыла.

Внутри был дневник.

Старый.

Плотная обложка.

Пожелтевшие страницы.

Почерк — ровный, аккуратный.

Живой.

Она провела пальцами по краю страницы.

И на секунду замерла.

— Она знала, — тихо сказала она.

Белл не ответил.

Но взгляд его стал внимательнее.

— В дневнике, — продолжил он, — есть указания. Я их не читал.

— Почему?

— Потому что мне за это не платили.

Пауза.

Элеонора усмехнулась.

— Честно.

— Эффективно.

Она закрыла дневник.

— Что ещё?

Он достал следующий документ.

— Гардероб.

Она подняла бровь.

— Простите?

— Заказан и оплачен заранее. В нескольких мастерских. На ваше имя.

Клара тихо присвистнула.

— Твоя тётя мне начинает нравиться.

Элеонора не улыбнулась.

Но в глазах мелькнуло тепло.

— Мужская одежда — для дороги и работы. Женская — для… социальных ситуаций.

— Она всё продумала.

— Именно.

Пауза.

— Ферма, — продолжил Белл. — Не в лучшем состоянии.

— Запущена?

— Не разрушена. Но без руки.

— Значит, будет рука.

Он посмотрел на неё.

Дольше.

— Вы уверены, что понимаете, во что ввязываетесь?

Элеонора наклонилась чуть вперёд.

— А вы уверены, что понимаете, с кем говорите?

Тишина.

Клара с трудом сдержала улыбку.

Белл не улыбнулся.

Но в его взгляде появилось что-то новое.

Интерес.

— Вы мне нравитесь, мисс Дэвенпорт.

— Это взаимно не обязательно.

— И не требуется.

Пауза.

— Я еду сегодня, — сказала она.

— Уже?

— Уже.

— Вы не подготовились.

— Я не боюсь.

— Это не одно и то же.

— Я знаю.

Он откинулся на спинку стула.

Сложил пальцы.

— Тогда позвольте дать совет.

— Попробуйте.

— Не доверяйте никому.

— Даже вам?

— Особенно мне.

Она усмехнулась.

— Тогда мы с вами сработаемся.

На секунду — тишина.

Плотная.

Живая.

И в этот момент дверь открылась.

Без стука.

Резко.

И в проёме появился мужчина.

Высокий.

Тёмные волосы.

Безупречно одет.

Чисто.

Дорого.

Холодно.

Он остановился.

Окинул взглядом комнату.

Сначала Белла.

Потом Клару.

И наконец — Элеонору.

И этот взгляд…

не был поверхностным.

Он считывал.

Сразу.

Глубоко.

Ледяные глаза задержались на ней.

Чуть дольше, чем нужно.

— Я не вовремя? — спокойно спросил он.

Голос — ровный.

Низкий.

Без эмоций.

Но с оттенком… контроля.

Белл чуть повернул голову.

— Вы всегда вовремя, мистер Хардинг.

Хардинг.

Элеонора медленно выпрямилась.

Не отвела взгляд.

Он заметил это.

Конечно, заметил.

— Новое дело? — спросил он.

— Новая наследница, — ответил Белл.

Пауза.

Хардинг снова посмотрел на неё.

И теперь — уже откровенно.

— Люблю наследства, — сказал он тихо. — Там всегда кто-то пытается выжить.

Элеонора чуть склонила голову.

— Тогда вам будет интересно.

— Уже интересно.

Тишина.

Клара тихо вдохнула.

Белл наблюдал.

А между ними — уже шло.

Тонкое.

Острое.

Живое.

— Вы справитесь? — спросил Хардинг.

— С чем?

— С тем, что вам оставили.

Она улыбнулась.

Очень спокойно.

Очень точно.

— Справлюсь.

Он чуть наклонил голову.

И впервые за всё время в его глазах мелькнуло нечто похожее на одобрение.

— Посмотрим.

Он развернулся.

И вышел.

Без лишних слов.

Дверь закрылась.

Клара выдохнула.

— Это кто был?

Белл спокойно ответил:

— Человек, который не любит проигрывать.

Элеонора медленно закрыла дневник.

И тихо сказала:

— Значит, будет интересно.

Через час они уже выезжали из города.

Повозка скрипнула.

Лошади тронулись.

Колёса покатились по камню.

Потом — по земле.

Город остался позади.

Дома стали ниже.

Дорога — хуже.

Воздух — свободнее.

Клара посмотрела на неё.

— Ну что, хозяйка.

Элеонора не обернулась.

Смотрела вперёд.

— Поехали работать.

Колёса повозки выехали из города с тем особенным звуком, который возникает только на границе двух жизней.

Сначала — камень.

Чёткий, звонкий, городской.

Потом — утрамбованная земля.

Мягче.

Глуше.

И с каждым оборотом колёс Уэстмор оставался позади не только как место, но и как настроение. Город ещё тянулся вслед дымом, криками торговцев, запахом пива и кузницы, но уже через четверть часа всё это начало рассеиваться, растворяться в открытом воздухе.

Элеонора сидела рядом с Кларой на узкой скамье в наёмной повозке и смотрела вперёд.

Лошади шли ровно. Возница — сухой, молчаливый мужчина в поношенном коричневом пальто — с самого начала дал понять, что болтать не намерен. И это было к лучшему. Элеоноре сейчас хотелось не слов, а пространства.

В руках она держала дневник тётушки.

Пока не открывала.

Просто держала.

Старая обложка успела нагреться от ладоней. Под пальцами чувствовалась потёртая кожа, чуть шершавый край, бумажная тяжесть внутри. Это было почти странно — иметь в руках нечто, что действительно принадлежало ей. Не подаренное мужем. Не выданное домом свекрови. Не чужое, доставшееся во временное пользование. Её.

— Ты молчишь, — заметила Клара, подтягивая на колени дорожную сумку.

— Думаю.

— Это я уже поняла. Вопрос — о чём именно.

Элеонора медленно повернула к ней голову.

— О том, что за последние несколько дней я успела умереть, очнуться, получить пощёчину, сбежать, пережить дилижанс, познакомиться с тобой, обрести имущество, увидеть очень дорогого мужчину с лицом, как у личной проблемы, и теперь еду смотреть ферму. В целом — насыщенная неделя.

Клара фыркнула.

— Когда ты это говоришь вслух, даже я начинаю за тебя волноваться.

— Не надо. Мне и своего волнения хватает.

— Врёшь. Ты не волнуешься, ты злишься.

Элеонора подумала и кивнула.

— Да. Так удобнее.

Возница прикрикнул на лошадей. Повозка подпрыгнула на рытвине, и дневник чуть не соскользнул у неё с колен. Она придержала его, осторожно перевела дыхание.

Нога всё ещё ныла — не так резко, как в первые дни, но достаточно, чтобы не забывать о себе. Зато тело, кажется, наконец перестало жить только болью. Можно было думать о чём-то ещё.

По обе стороны дороги тянулись поля и перелески. Весна здесь была не нежной, а рабочей — земля тёмная, влажная, с комьями, живыми на вид; трава пробивалась неровно, упрямо; деревья ещё не успели одеться полностью, но уже покрылись лёгкой дымкой зелени. На дальнем склоне паслись овцы — белые пятна на тёмной земле. Из трубы низкого фермерского дома вился дым. У крыльца стояла женщина в сером платье и трясла половик с такой яростью, будто вытряхивала из него всю семейную историю.

Элеонора невольно усмехнулась.

— Что? — спросила Клара.

— Ничего. Просто вижу себя через пару месяцев.

— В платье и с половиком?

— Нет. С желанием прибить всех без суда и следствия, но воспитанно.

Клара засмеялась и откинулась назад, щурясь на солнце.

Они выехали к небольшой роще. Дорога сузилась, пошла между деревьями. Здесь воздух стал другим: сырая кора, прошлогодние листья, грибная тяжесть земли, чуть горьковатый запах распускающихся почек. Где-то в глубине леска стучал дятел. Повозка шла медленнее. Солнце пробивалось через ветви пятнами, и эти пятна скользили по коленям, по рукам, по обложке дневника.

Элеонора опустила взгляд.

— Ладно, тётушка, — пробормотала она. — Посмотрим, что ты там мне ещё приготовила.

Клара тут же повернулась к ней.

— Наконец-то.

— Ты ждала?

— Конечно. Я уже полдня сгораю от любопытства. Но ты сидишь с этим дневником, как вдова с последней любовной запиской.

Элеонора открыла обложку.

— Если там любовная записка, я разочаруюсь.

Почерк Беатрис был тем же — ровным, уверенным, без мелочной красоты. На первых страницах шли хозяйственные заметки: даты стрижки овец, цены на шерсть, жалобы на дождь и ленивых работников, список закупок. Потом — короткие, почти колючие замечания о людях.

«Миссис Воррен умеет варить сыр, но язык у неё длиннее, чем её передник».

«Старый Бен лучше понимает овец, чем людей, и в его возрасте это достоинство».

«Если Элли когда-нибудь всё же приедет сюда, первым делом пусть выгонит из кухни Фиби. Та варит чай так, будто ненавидит воду».

Клара хихикнула, когда Элеонора прочитала это вслух.

— Мне уже нравится твоя тётка.

— Мне тоже. Жаль, что встретились мы в таком неудобном формате.

Она листала дальше.

Там были схемы участка. Замечания о саде. Подробности, кому сколько должны и кто кому должен. Отметки о починке крыши. Список деревьев в старом саду: яблони, груши, две сливы, несколько кустов смородины, которые «совсем обнаглели и плодоносят назло».

А потом она увидела это.

Между сухими хозяйственными записями вдруг шла отдельная страница, выделенная двойной линией по краю.

«Если ты, Элли, читаешь это сама, а не по чужой милости, значит, у тебя всё же хватило ума добраться до моего упрямого дома. Молодец. Теперь слушай внимательно. Деньги есть. Банкам я не доверяла, а мужским советам — тем более. Часть у Белла, как ты уже знаешь. Другая часть — у меня. Не в доме. В доме искали бы слишком многие. Старая давильня за северным сараем, та, что давно не работает. Под каменной плитой у левой опоры. Плита тяжёлая, но ты всегда была упрямой. Если же не сможешь сама — найди кого-нибудь, кому доверяешь ровно настолько, чтобы видеть его руки. Не больше.»

Элеонора медленно закрыла глаза.

Потом открыла.

Посмотрела на Клару.

Клара уже сидела, подавшись к ней всем телом, с таким лицом, будто сейчас или закричит, или зааплодирует.

— Там клад? — шёпотом спросила она.

— Там тётушка, которая не доверяла банкам.

— То есть клад.

— То есть, — сухо поправила Элеонора, — финансовая подушка безопасности в историческом исполнении.

Клара захохотала так, что возница обернулся через плечо. Элеонора сохраняла серьёзное лицо ещё секунд пять, а потом тоже не выдержала.

Смеяться на тряской повозке, посреди дороги, после всего пережитого было почти неприлично. Именно поэтому это и было так хорошо.

— Я же говорила, что она мне нравится, — вытирая глаза, сказала Клара.

— Главное теперь — чтобы камень был на месте, деньги — под ним, а ферма не развалилась раньше, чем я до неё доеду.

— Ты уже думаешь, как всё переделать?

— Я уже думаю, кого уволить.

Клара посмотрела на неё с искренним любопытством.

— Ты же их ещё не видела.

— И что? У меня есть дом. На нём сидели без хозяйки. Значит, кто-то воровал, кто-то ленился, кто-то боялся, а кто-то притворялся незаменимым. Люди в таких местах всегда одинаковые.

— Какая ты добрая.

— Это не злость. Это опыт.

Она снова раскрыла дневник и нашла ещё несколько страниц, посвящённых гардеробу. Беатрис действительно всё продумала.

«Платья заказаны у мадам Роше. Не смей, Элли, опять брать унылое. Ты и так слишком долго носила цвета чужого дурного вкуса. Для работы — два прочных костюма у миссис Хейл. Сапоги — у Уолтера на Рыночной. Он ворчит, но шьёт честно.»

Элеонора тихо присвистнула.

— Что там? — спросила Клара.

— Моя тётя собирала мне гардероб лучше, чем я сама. И, кажется, знала, что я терпеть не буду ползать по ферме в кружеве.

— Это любовь, — с важностью сказала Клара. — Вот что значит настоящая забота. Не вздохи, а сапоги.

— Ты мудра не по годам.

— Я просто женщина.

Они проехали ещё с час в почти хорошем молчании. Дорога то выбегала на открытые места, где ветер пах водой и далёким морем, то снова ныряла между холмами. Воздух становился солонее. Где-то далеко кричали чайки. Весна здесь чувствовалась иначе — не только землёй, но и влагой, свободой, ощущением простора.

Элеонора смотрела на этот пейзаж и неожиданно ловила внутри не только расчёт, но и что-то похожее на удовольствие. Здесь было красиво, хоть и сурово. Не декоративно. Не как картинка для вышивки. А как место, где можно по-настоящему жить: дышать, ругаться, работать, мёрзнуть, печь хлеб, стричь овец, ссориться из-за яблонь и засыпать от усталости, а не от тоски.

К полудню они остановились у небольшого трактира на развилке, чтобы напоить лошадей и самим перекусить. Трактир был скромнее городского ресторана, но чище большинства мест, где Элеоноре уже довелось побывать. Белёные стены, тёмные балки, чисто выскобленные столы, горшки с сухими травами на окнах. В воздухе пахло супом, дрожжевым хлебом, копчёным мясом и свежеоткрытым пивом.

И, к счастью, ничем дохлым.

Они с Кларой сели у окна. Хозяйка — широкобёдрая женщина с красными руками и лицом, на котором было написано, что она может одновременно сварить бульон, рассудить драку и вышвырнуть нахала за дверь, — принесла им чай, миски с тушёной фасолью и хлеб.

Элеонора обхватила ладонями чашку и вздохнула.

— Вот это я понимаю. Чай, который не оскорбляет воду.

Клара прыснула.

— Ты всё-таки запомнила.

— Я запоминаю всё важное.

— И меня?

Элеонора подняла на неё глаза.

— К сожалению, да. Теперь уже не избавлюсь.

Клара усмехнулась, но в глазах у неё мелькнуло что-то тёплое.

— Хорошо. Потому что я тоже, кажется, к тебе привязалась. Это раздражает.

— Очень неразумно с твоей стороны.

— Да. Но я, видимо, устала быть разумной.

Они ели, разговаривая уже легко, почти по-домашнему. Клара рассказывала о тётке, которая ещё три года назад решила выдать её за владельца свечной лавки и до сих пор не могла простить, что та убежала не к мужу, а в газету. Элеонора, в свою очередь, впервые без внутренней занозы говорила о том, что будет дальше.

Не о побеге.

Не о страхе.

А о ферме.

— Я хочу сначала понять, что там осталось, — сказала она, отламывая хлеб. — Дом, люди, запасы, крыши, заборы, сад. Потом — деньги. Потом — считать.

— А потом?

— А потом всё остальное.

— Очень подробно.

— Разумеется. На пустом энтузиазме можно открыть рот, а не хозяйство.

Клара, прищурившись, смотрела на неё поверх чашки.

— Ты ведь уже это делала.

— Что?

— Начинала с нуля.

Элеонора замолчала.

На секунду в памяти резко всплыли другие утренние часы, запах моющих средств, склад, коробки, дешёвый кофе и собственные руки, красные от воды и работы. Она не могла объяснить Кларе клининговую фирму, контракты и современные деньги. Но ощущение — могла.

— Да, — сказала она наконец. — Делала. В другом месте. С другим названием. Но суть та же.

— И справилась.

— Более-менее.

Клара улыбнулась.

— Значит, и тут справишься.

Элеонора не ответила сразу. Подула на чай. Посмотрела в окно, где на дворе ветер трепал привязанных лошадей и гнул молодую траву у колодца.

— Здесь сложнее, — сказала она. — Здесь всё не только про работу. Здесь ещё и про право. Моё право быть на этой земле. Моё право не отдать её назад. Моё право не стать снова удобной.

Клара поставила чашку.

— Тогда хорошо, что ты не одна.

Элеонора посмотрела на неё.

— Ты понимаешь, что я пока не могу тебе ничего обещать?

— А я и не прошу обещаний. Я пока просто еду рядом и смотрю, как ты будешь грызть этот мир за щиколотки.

— Какая изящная дружба.

— Какая есть.

Они допили чай и вернулись в повозку уже не как случайные попутчицы, а как женщины, которые выбрали ехать вместе — хотя бы до ближайшей точки смысла.

К вечеру небо потяжелело. Солнце спряталось за сероватой дымкой, ветер усилился. Дорога пошла вдоль низких каменных оград. За ними лежали пастбища, и всё чаще попадались овцы — не маленькие белые точки издалека, а целые стада, с пастухами, собаками, перекличками, клоками шерсти на колючих кустах.

Воздух пах шерстью.

Землёй.

Морем.

И чем-то ещё — старым хозяйством, работой, молоком, дымом и терпением.

Элеонора всё чаще смотрела не просто вперёд, а по сторонам, будто уже сверяла этот мир с хозяйственными записями из дневника. Старая давильня. Северный сарай. Сад. Овчарня. Коровник.

Клара заметила.

— Ты уже мысленно расставляешь там людей?

— Нет, — сказала Элеонора. — Сначала я мысленно ищу, что где сгнило.

— Какая ты романтичная.

— А ты думала, я буду ехать и вздыхать о горизонте?

— Ну хотя бы разок.

Элеонора отвернулась к окну.

На горизонте, далеко-далеко, между холмами, блеснула полоса воды.

Она всё же вздохнула.

— Вот теперь можешь считать, что я восхитилась пейзажем.

Клара тихо улыбнулась и не стала шутить.

Когда возница наконец показал кнутом вперёд и сказал, что к ночи они будут у места, Элеонора почувствовала, как внутри всё собралось.

Не страхом.

Предвкушением.

Это было похоже на те минуты перед тем, как открыть дверь в запущенную квартиру после съехавших жильцов, только сейчас за дверью ждал не чужой бардак, а её жизнь.

Сумерки ложились быстро. Дорога сузилась, свернула с основного тракта. Теперь они ехали между низкими каменными стенами, поросшими мхом. Деревья стали гуще. Где-то справа шумела вода — не река, скорее ручей после дождей. Повозка тряслась сильнее, потому что дорога здесь была хуже.

Клара плотнее запахнула плащ.

— Вот теперь я начинаю понимать, почему твоя тётя не любила гостей.

— Я тоже начинаю понимать, почему свекровь хотела это продать.

Ещё поворот.

Потом подъём.

Потом низкая калитка в каменной ограде.

Потом возница, привставший на козлах и ткнувший кнутом вперёд:

— Вон.

Элеонора подалась вперёд.

Сначала она увидела только тёмный силуэт.

Дом.

Не развалина.

Но и не радость.

Старый каменный дом стоял на небольшом подъёме, боком к дороге, с тяжёлой крышей, двумя трубами и окнами, в которых сейчас не было света. Один край крыши чуть просел. Слева тянулась низкая пристройка — видимо, кухня или хозяйственная часть. Чуть поодаль — сарай. Ещё дальше — тёмный прямоугольник какого-то более крупного строения, вероятно, овчарни. За домом угадывались силуэты деревьев — сад.

И тишина.

Не мёртвая.

Ожидающая.

Элеонора почувствовала, как холодок пробежал по спине.

Это было её.

Её земля.

Её дом.

Её хлопоты, деньги, нервы, крыши, ягнята, сараи, яблони и люди, которых она ещё не знала.

Повозка остановилась.

Возница спрыгнул первым.

Клара посмотрела на Элеонору.

— Ну?

Элеонора не сразу ответила.

Смотрела.

Запоминала.

Дом выглядел так, как и должен выглядеть упрямый старый дом после болезни хозяйки: ещё стоит, но уже ясно, что дальше без руки и воли начнёт умирать быстрее. В каменных стенах была сила. В окнах — усталость. В сарае — перекошенная дверь. В одном углу двора навалена старая бочка и какие-то доски. Но всё это было не безнадёжным. Именно это она поняла первым делом.

Не безнадёжно.

Запущено — да.

Дорого — наверняка.

Сложно — безусловно.

Но не безнадёжно.

Она медленно выдохнула.

И улыбнулась.

Не широко.

Не счастливо.

А так, как улыбается человек, наконец увидевший работу по вкусу.

— Ну что, — сказала она очень тихо. — Здравствуй, тётушка. Здравствуй, ферма.

Клара спрыгнула на землю и протянула ей руку.

— Хозяйка, — сказала она с лёгкой насмешкой, но без тени издёвки, — прошу домой.

Элеонора взялась за её ладонь и осторожно спустилась.

Под подошвой хрустнул гравий. Пахнуло сырой землёй, овечьей шерстью, старым деревом, дымом, который когда-то здесь был, но сейчас почти выветрился.

Она стояла во дворе, в сумерках, перед чужим пока ещё домом, и чувствовала, как внутри поднимается не страх и не слёзы.

Азарт.

Чистый, злой, рабочий азарт.

Потому что всё только начиналось.