Ненормальный практик 9

Глава 4

Мы говорили, говорили и говорили. Обо всём. Куда подробнее о моей поездке в Британию. О том, что я постоянно попадаю в задницу, и Аннабель тут точно не при чём. Затем Корнелия рассказывала о своих прожитых девяти годах. О встречах с Фреей и Ингрид. О тренировках. О войне, что ещё длилась после моего ухода. О мире. О кучи брачных предложений, что ей делали. О ссорах с матерью на этой почве. О поисках Потеряева Потеряшкина Потеряшковича — то бишь меня. За окном уже светало, а мы всё болтали и болтали. Даже странно, обычно с меня не вытянешь больше трёх предложений, а я тут душу изливаю как у психотерапевта, при чём бесплатно. Никогда у них не был. Уверен, Корнелия неплохо бы так вписалась в современное общество в данной специальности. Конечно, я не жаловался на жизнь, больше с юмором, иногда она даже улыбалась.

Чай выпили. Она заварила новый, в новом чайнике, за что я мысленно поблагодарил всех Богов, иначе не выдержал бы испить ещё чайник чифира или чем был тот девятилетний отвар.

— Раз мы всё выяснили, — улыбнулась Корнелия, но как-то суховато, видать что-то задумала, — Нам нужно поговорить теперь не как мужчина и женщина, а как главы родов.

Так и думал. Предчувствие снова отработало свою зпшку.

— Что ж, давай поговорим. Только вот, в должность главы я всё ещё не вступил, но, думаю, последний наследник тебя тоже устроит.

Она кивает:

— Верно. И будучи наследником ты должен прекрасно понимать, что сделал, придя сюда. Одно дело — ты вручил мне обручальное кольцо, и я его приняла. Но ты, при этом, пришёл в дом Романовых-Распутиных. Одного из четырёх великих кланов. Если тебя кто-то видел, к полудню весь Петербург будет знать.

— И?

— И для двора это далеко не любовный роман, милый, а политический союз. Романовы-Распутины и Северовы. Против кого? Вот что спросят. Северовы и Империя… ты знаешь эту историю. Ваш клан не получил помощи во время осады, а несколько лет назад вашу землю поделили, половина ушла Империи. И тут, наследник возвращается, а первое, что делает — идёт к главе великого клана.

А она — молодец. Даже жаль, что меня никто не видел, было бы занятно щекотнуть нервы местным аристократам, да и императору.

Вслух, естественно, произнёс совсем другое. Скажем так, сделал свой ход в сторону своей суженной:

— Корнелия.

— Да?

— Помнишь, что я говорил тебе тогда, до Долины? Что если ты выйдешь из клана, мы сможем пожениться без последствий. Без политики. Просто ты и я.

Она сглатывает. Попалась.

— Помню.

— А ты стала главой.

— Стала.

— Выходит, не дождалась? — говорю это легко, шутливо. Но мы оба знаем, что это не шутка.

Корнелия скрещивает руки. Смотрит на меня так, что хочется одновременно обнять её и щёлкнуть по носу.

— Не дождалась, — повторяет она. — Дядя умер. Кто-то должен был взять управление. Мать не могла. Осталась только я. Ты предложил мне выбор девять лет назад и исчез. Жизнь подставила под другой.

Киваю. Всё справедливо. Глупо было бы обижаться. Натура у меня такая, могу уколоть, чтобы не только я ощущал себя виноватым, особенно, когда есть за что. Да, я простой человек со своими неприятными чертами.

— Но теперь ты ведь можешь выйти, — пожимаю плечами. — передать руководство клана. Назначить преемника. Это не так сложно.

— И на кого я его оставлю?

Её голос стал тише. Хрупче. Что-то назревает.

— На больную мать?

И тишина.

Вот в чём дело. Загвоздка в этом.

— Наталья больна?

Корнелия отвернулась к окну.

— Всё случилось пять лет назад. Эфирное истощение узлов. Прогрессирующее. Необратимое. — всё это она произносит ровно, как зачитывает медицинский отчёт. Но пальцы на скрещённых руках побелели. Переживает за мать, это ж очевидно. — Ты наверняка знаешь, что наш клан специализируется на эфирной медицине? Романовы-Распутины — лучшие целители Империи. Мать была личной лекаркой императрицы. Лечила неизлечимое. А теперь… — Корнелия сглотнула. — Мы испробовали всё. Все существующие методики. Приглашали специалистов из Европы, даже Китая. Каждый разводил руками. Организм разрушается. Медленно. Но неотвратимо.

Н-да. Вот тебе и новость, как ведром ледяной воды на голову. Герцогиня Наталья Романова-Распутина, которая когда-то на балу заключила со мной пари: если Корнелия не выйдет из рода ради нашей свадьбы — стану её слугой на два года. Я тогда посмеялся. Она — нет. У неё вообще было своеобразное чувство юмора. Или его полное отсутствие, хрен разберёшь.

И теперь она умирает.

Смотрю на Корнелию. Бедняжка девять лет ждала жениха, стала архимагистром, возглавила клан, и при этом каждый день наблюдала, как её мать угасает. Боги. Сколько ещё она несла на своих плечах, пока я мирно дрых в пещере?

— Давай я осмотрю её.

Корнелия грустно усмехнулась. Не дабы обидеть меня или проявить снисхождение. Именно грустно. Как человек, которому предлагают зонтик во время наводнения.

— Милый, — произносит она мягко, — наш клан — лучшие эфирные медики на континенте. Мать лично лечила болезни, от которых отказывались академические лечебницы. Как думаешь, не испробовали ли мы все существующие способы?

Я не ответил. Просто смотрю на неё. Без улыбки. Без наглости. Молча. И приподнимаю бровь.

Корнелия осеклась. Вновь всмотрелась в моё юное лицо, без единой морщины, без седого волоса, без тени усталости, что точно должна была так или иначе отпечататься на человеке, прожившем столько. Всё это выходило за рамки всего, что знает этот мир. При её вопросе о том, как так вышло? Просто отшутился, но, естественно, в недалёком будущем всё ей объясню.

— Ты… — начала она и вздохнула: — Ты ведь знаешь что-то. Что-то, чего не знают наши медики. Чего не знает никто. Не зря же тебя прозвали Ненормальным Практиком, — и в её голосе, впервые за всю ночь, прозвучала надежда. Та самая, неубиваемая. Только теперь — не за себя. За мать.

— Веди уже. Попробую разобраться с твоей мамой.

Больше никаких доводов о том, что это НЕВОЗМОЖНО. Корнелия просто повела меня по коридору третьего этажа. Хуже ведь уже не будет, верно? Её мать скоро итак отправится к праотцам, да праматерям. Так что моё вмешательство, по сути, ничего для неё не изменит. Хотя бы поздороваюсь с тёщей. Врачом я никогда не был, какие-то особые целительные техники не изучал, только своего мира. В этом же — просто надеялся на силу регенерации. Понимаю, с лечением Натальи не справились гуру эфирной медицины, но всё же, стоит попробовать парочку моих способов. Вот и иду за Корнелией, чувствуя, что могу только сильнее её расстроить, если не смогу помочь. Но постараюсь. А там будь, что будет. Я ж не волшебник, ё-моё.

Мимо мелькает тёмное дерево, портреты, и чем ближе подходим к дальней комнате, сгущается горьковатый запах эфира. Не больничных препаратов. Скорее, алхимическая варка. Небось, в особняке и лаборатория есть.

— Предупреждаю, она не такая, как ты помнишь, — предупреждает Корнелия, не оборачиваясь. — Но если подашь вид, что жалеешь её, она тебя уничтожит. Словесно. Даже сейчас. Так что будь готов.

— Не переживай, Корнелия, я помню твою мать. Жалость — последнее, что она вызывает.

Подходим к двери.

Корнелия постучала. Из комнаты раздался голос, куда тише, чем я помнил, хрипловатый, но с той же стервозной интонацией:

— Если это завтрак, оставь за дверью. Если очередной «доктор», скажи, что я уже умерла. Если это ты, Корнелия, то входи, но учти, я не в настроении. Особенно в такую рань.

— Я. И я не одна, — Корнелия открыла дверь, и вошла первой.

Захожу за ней. Комната довольно милая, светлая, зря думал, что тут нечто кровавого барокко или ещё какой-то чуши, так любимой богатыми аристо. Книжные полки вдоль стен, письменный стол, кресло у окна. На подоконниках — рядами склянки с эфирными составами, явно её собственные разработки. Значит, даже при смерти продолжает работать. Разумеется, что ещё должен делать гений медицины, доживающий последние деньки. Уважаю. Любимое дело всегда высекает в нас — людях, столь странных созданиях, крохотную искру жизни, растягивая ту на год-другой. Тело ломается, а душа, зараза такая, всё поёт.

Сама Наталья, вернее, то, что осталось от той горячей женщины с бального вечера, сидела в кресле. В строгом тёмно-сером платье с высоким воротником, седые волосы убраны. Потому что Романовы-Распутины не валяются в постели в халатах, даже если умирают. Но её вид…

Корнелия не преувеличивала.

Пятьдесят шесть лет, а выглядела на все восемьдесят. Отнюдь не элегантная, а болезненная худоба. Кожа, когда-то фарфоровая, стала серой, как гнилое дерево. Скулы торчат. Руки на подлокотниках совсем истончали, с проступающими чёрными венами, ещё и тремор. Аура, которая помнилась мне плотной и давящей, как морозная ночь, сейчас едва мерцала, как свеча на сквозняке. Только дунь, и погаснет. Ей, действительно, осталось немного. Месяц? Пара недель?

Но вот глаза.

Глаза были те же. Фиолетовые, осознанные, острые как скальпель. Глаза хищницы. Больной, прикованной к креслу, но всё ещё способной откусить руку, если сунешься слишком близко.

Она подняла взгляд на дочь. Потом и на меня. Прищурилась. Несколько секунд изучала. И её брови медленно поползли вверх. Левая рука, лежавшая на подлокотнике, затряслась сильнее прежнего. Единственный признак шока, который она была не в силах удержать.

— Нет, — раздался её хриплый голос. — Не может быть.

— Может, — и улыбаюсь ей.

— Мальчишка? Как? Ты… Это же ты… — и взглянула на дочь. — К-Корнелия, это же он? Я не брежу?

— Он самый. — кивает та.

Наталья снова зыркнула на меня не веря:

— Ты разве не мёртв?

— Был. Там сказали, им такие засранцы не нужны, и вернули.

Наталья не улыбалась. Да и какие шутки в её-то состоянии? Иногда я такой придурок. Она медленно перевела взгляд на Корнелию. Взглянула на её руку. Прямиком на кольцо. Обратно на меня. И на её измождённом лице проступило нечто. Было ли это радостью за дочь? Вряд ли. Как бывшая глава рода, она разучилась радоваться открыто. Скорее, просто получила удовлетворение. Как шахматистка, чья фигура, считавшаяся потерянной, вдруг вернулась на доску. Вот только слишком поздно.

— Значит, ты сделал ей предложение, — устало произносит она. — Спустя девять лет.

— Верно.

— Наглый мальчишка, как вообще посмел вернуться? Прийти к нам в дом.

— Мама, — нахмурилась Корнелия,

— Что «мама»? — фыркнула Наталья, продолжая бурить меня туманным взглядом, похоже, у неё и со зрением проблемы. Кольцо увидела, ведь Корнелия стояла подле, а вот мою морду не разглядела, тогда б точно были вопросы. Тем временем, Наталья продолжала изливать на меня ведро помоев, для удобства чуть откинулась в кресле, что далось ей с усилием, вон как вся сжалась от боли, но голос не дрогнул. — Ты хоть можешь представить сколько моя дочь ждала тебя? Скольких хороших молодей отвадила? Сколько я выслушивала в свой адрес от всего высшего света, а? Нет. Я не могу одобрить ваш брак, даже не рассчитывай на это, подлец.

Во завелась. Мне-то ладно, как-то всё равно, а Корнелия вон как сжалась.

Наталья тем временем с профессиональным прищуром лекаря, пыталась разглядеть меня, но не выходило.

— Ну что вы, маменька, никакого одобрения я и не прошу. Так, зашёл поздороваться.

— Не называй меня маменькой.

— А девять лет назад не возражали, — и ухмыляюсь. Да, странный подход, но с этой женщиной только так.

— Девять лет назад я была здорова и могла дать тебе пощёчину. Сейчас боюсь, рука отвалится на полдороги. — Она произнесла это буднично, без жалости к себе. Без драмы. — Так что наслаждайся моей беспомощностью, пока можешь.

— Вы и беспомощная? — хмыкаю. — Вещи из разных вселенных, маменька.

— Льстец, — фыркает она. И тут же надрывно закашлялась. Корнелия шагнула к ней, но Наталья остановила её жестом. Прокашлялась. Вытерла губы платком. — Так. Всё. Хватит любезностей. Ты пришёл не целоваться, а поздороваться. Поздоровались, можешь уходить. — пауза, её старческие глаза вдруг блеснули. — Или всё же целоваться? Как в прошлый раз? — и ухмыльнулась беззубой улыбкой. Жуть.

— Мама! — Корнелия побледнела.

— Что? Он не рассказал тебе, как скрепил наше пари? — Наталья посмотрела на неё с абсолютно невинным видом. — Поцелуем. В губы. Глубоким. С языком. Твой женишок, милая, целовал свою будущую тёщу как последнюю шлю…

— МАМА.

— Ладно, ладно, — Наталья отмахнулась трясущейся рукой и снова повернулась ко мне. — Итак, зятёк. Зачем ты здесь? Как видишь, мне конец. Если встанешь на колено, извинишься, как следует, так и быть, можешь быть рядом с Корнелией какое-то время, пока она не одумается и не увидит, какой ты убогий.

— Ох, столько комплиментов, маменька, смотрите, могу и завестись.

— Александр! — фыркает Корнелия уже на меня.

Подмигиваю ей. Ну хоть сейчас мой придурошный юмор зашёл, вон как бабка Наташка лыбится дёснами. Сам же серьёзнее говорю:

— У вас эфирное истощение узлов. Прогрессирующее. Необратимое. Всё верно?

— По мнению всех существующих специалистов, — кивает та с горькой иронией. — а я, между прочим, лучший из них. И да, как и все, тоже развела руками. Впервые в жизни. Неприятное ощущение. Не рекомендую.

Молча смотрю на неё, уже без нахальной улыбки, без наглости.

— Выйди, Корнелия. И прикажи — никому не входить.

— Что? — Корнелия тут же напряглась.

— Мне нужно осмотреть её. Без свидетелей. И без вопросов. Возможно, попробовать кое-какой способ.

Наталья молчала. Уставилась на меня. В глазах лучшего медика Империи проворачиваются шестерёнки.

— Что ты задумал? — произнесла она тихо.

— Кое-что интересное, — смотрю в её фиолетовые больные глаза. — Боишься?

— Наглый, как и всегда, — фыркает та.

— Какой есть.

Корнелия же произносит:

— Александр, ты уверен? Это не убьёт её?

— Хуже точно не будет, доверься мне.

Корнелия посмотрела на мать. На меня. И кивнула. После чего вышла, закрыв дверь.

Мы остались вдвоём. Я и герцогиня.

Щёлкаю пальцами.

Воздух в комнате вмиг загустел — просто поставил контурный барьер тишины. Ни звука внутрь, ни звука наружу. Ну и, бонусом — блокировка входа. Даже если архимагистр начнёт ломиться в дверь, будет минут пять форы. Достаточно, чтобы закончить процедуру.

Наталья усмехнулась.

— Контур тишины? Неплохо. Хотя структура странная, я таких не…

Я же подхожу к ней, легко подхватываю, весила она сейчас килограммов сорок, не больше.

— ОЙ! — герцогиня вцепилась мне в ворот. Глаза распахнулись. — Ты что удумал, мальчишка⁈ Верни меня на место! Немед…

— Тише, девочка, — перебиваю её спокойно, укладывая на кушетку у стены. — Если хочешь жить.

— Д-девочка⁈ — она задохнулась от возмущения. — Да как ты! Я тебе в матери! В БАБКИ!

Кладу палец на её тонкие губы.

— Тихо. Сейчас ты — не герцогиня, даже не мать моей невесты и тем более — не лучший лекарь Империи. Просто пациентка доктора Александра Северова. А я не терплю говорливых девиц на своём столе. Даже тех, кому малость за пятьдесят.

Эх, её взгляд фиолетовых глаз я запомню навсегда. Сухие губы под моим пальцем шевельнулись, ну точно готовилась выплеснуть ядовитую тираду, способную отравить целый город. Но всё же мой взгляд, то, КАК я на неё смотрел, без тени шутки, без наглой ухмылки, с абсолютной уверенностью, всё это в купе заставило её замолчать. Она сглотнула. Откинулась на кушетку. И только прошипела:

— Если ты хоть кому-нибудь расскажешь, что носил меня на руках…

— Могила, маменька.

— Не называй меня…

— Лежать. Молча. Это приказ.

Она умолкла, при чём впервые на моей памяти. Что ж, и хорошо. По сути, терять ей нечего. Так что скорее из любопытства или откровенной скуки решила подыграть мне и дать шанс.

Лежит смирно, и на том спасибо. Сам же стою рядом. Закрываю глаза. Выдох. Всё! Готов к очередной ненормальной работёнке! Поднимаю ладони над её тощим телом и приступаю плести контур. Пасы как у ткача. Медленные, точные, выверенные. Воздух меж ладонями и её телом густеет, наполняется золотистым свечением. Главное — не убить её своим эфиром. Аккуратнее, нежнее, воздушнее. Уверен, она ощущает дискомфорт, даже от такого минимального эфирного воздействия. Но терпит. Заинтересовалась? Вероятно. Гении такие гении — готовы и собственную руку отрубить, лишь бы получить ответ на сокровенное. Через пару секунд слой за слоем сформировал контурную схему. Тонкая-тонкая, ажурная, как паутина из чистого света. Развернул её над герцогиней, повторяя очертания её тела, и подключаю к её эфирной системе. Узел за узлом. Канал за каналом. Добиваюсь полной синхронизации. Работёнка ювелирная. Надеюсь, она не скажет что-то типа: Саша, ты — ювелир. Боже. Иначе я засмеюсь в голос и всё рухнет, а бабушенция точно отъедет на Небеса вне очереди. Так, успокоиться. В этом мире никто не в курсе о том Сане. Только я.

Наталья, спасибо небесам, уставилась на проекцию. Глаза лучшего медика Империи расширились настолько, что я всерьёз забеспокоился, не выпадут ли.

— Что… — шепчет она. — Что это за техника? Что за контур?

— Контур-проекция с полной синхронизацией эфирной системы практика, — отвечаю, не отвлекаясь от схемы. — Можешь не напрягать память, в учебниках нет. Моя наработка.

— Твоя⁈ Но эта структура… я никогда… двойное сопряжение через резонанс⁈ Это теоретически невоз…

— Лежать. Молча.

— Прости…

Вот, уже слышится в её голосе капелька уважения. Покажи женщине то, чего она хочет, и она в твоём подчинении. Кому — сапожки. Кому — неизведанный контур. Так и живём.

Наталья замолкла, но фиолетовые жадные глаза гения-медика продолжали бегать по контурной схеме, впитывая каждую деталь. Лекарь до мозга костей, что с неё взять, даже на смертном одре конспектирует.

Сам же провожу полное сканирование её организма. Внимательно. Методично. Докапываясь до каждого миллиметра. Рассматриваю каждый узел, каждый канал, каждую мельчайшую структуру её эфирной системы. И то, что увидел, было интересно.

— Так, — произношу обыденным тоном. — Всё не так плохо, как я думал.

— Не так плохо⁈ — прошипела она. — Пять лет мне все говорят, что я умираю, а ты…

— Тихо. Слушай и учись, герцогиня. Я — не лучший медик в ваших краях, но неплохой контурщик. Не знаю, может тебе повезло, что у тебя такой грамотный зять, но поблагодаришь позже. Для начала смотри вот сюда, — тычу на точку проекции, что пульсирует тёмно-багровым. — Видишь? У тебя эфириумные наросты. Целая колония сформировалась в предузелье шестого узла.

Наталья прищурилась. Вгляделась. И побледнела, что при её нынешней серости кожи казалось невозможным.

— Я… видела уплотнение в этой зоне, но интерпретировала это как дегенеративное изменение ткани…

— Вот только это не дегенерация, а кристаллизация. Наросты перекрыли канал, — провожу рукой вдоль проекции. — Из-за этого нарушился поток эфира к шестому узлу. А шестой потянул за собой седьмой. И дальше — каскадом. Нарушение циркуляции по всей нижней ветви. Вот почему все ваши медики разводили руками — они лечили симптомы, а причина — здесь. В предузелье. Скорее всего, стандартная диагностика сюда не добирается.

Герцогиня молчала. Её разум работал невероятно быстро для её состояния, можно сказать — лихорадочно, пересобирая всю картину болезни заново через призму того, что я ей только что показал.

— А вот здесь, — указываю на другую точку в схеме, чуть выше и левее. На старую, зарубцевавшуюся деформацию, которую никакой лекарь точно не заметил бы. — Видишь рубец? Что с тобой случилось лет сорок назад?

Она замерла, а потом завороженно прошептала:

— В юности… я чуть не умерла. Использовала технику глубинного исцеления на раненом архимагистре, будучи мастером. Его эфир… обратным потоком…

— Обжёг твои узлы, — заканчиваю за неё хмуро. — Эфириум архимагистра — штука агрессивная. Твои каналы получили травмы, большинство зажили, но этот узел пострадал сильнее всего. Деформация осталась. И вот, спустя сорок лет именно в этом ослабленном месте начали формироваться кристаллы. — и перевожу взгляд с контурной проекции на её фиолетовые восхищённые глаза. — Ты в курсе, если бы не эта травма, герцогиня, ты смогла бы стать Лордом? У тебя подходящая структура. Высокий потенциал. Каналы, узлы — всё на месте. Только вот этот рубец не дал тебе пробить потолок.

Наталья смотрела на меня в полном молчании. Вся первоначальная язвительность исчезла, больше никакой иронии, никаких масок. Больше не нужно притворяться сильной. Теперь просто женщина, которой только что сказали, что она могла бы стать тем, о чём даже не позволяла себе мечтать. Лорд-эфироправ. Всё если бы не давняя жертва ради чужой жизни.

— Наташка, — произношу мягко. Она не поправила. — Приготовься. Сейчас будет чуточку больно. Готова?

Кивает.

Что ж, поехали.

Сосредотачиваю золотой эфир на кончике указательного пальца. Формирую тончайший луч, после чего ввожу в проекцию в точке шестого узла. Пора разбить кристальные наросты. Конечно, падлюки, твёрдые, как алмаз, ещё и из эфириума, так что воздействие эфира на них не принесло бы особых результатов, не будь я куда выше рангом, нежели герцогиня. Помимо этого, нужно ещё и чувствовать КАК сильно можно воздействовать и ГДЕ ИМЕННО. В общем, задачка не из простых. На самом деле, не люблю подобную хирургическую работу, но когда вынужденно принимаюсь за неё — хрен оторвёшь. Есть в этом свой дзен, своя рабочая атмосфера, так сказать, а я в ней космонавт без скафандра. Барахтаюсь, но куда-то вроде как лечу. Вот и сейчас медленно прожигаю эфириумные камни, даже неплохо выходит. Хорошо, что духовное ядро контролирует терморегуляцию тела, иначе бы уже истёк потом. Медсестры-помощницы у меня нет, что вытирала бы салфеточкой лоб, но какие мои годы?

Наталья ощущает манипуляции в собственном теле, стискивает дёсны, зубов-то нет.

И вот — финальный импульс, что должен уничтожить корни зла. Резкий. Точечный. Как щелчок, который ломает неправильно сросшуюся кость, дабы она срослась как следует.

— ААААААААААА!!!

Крик герцогини ударил по ушам и, слава моему контуру тишины, не пробился наружу, иначе Корнелия вынесла бы дверь вместе с половиной стены.

— ЧУТОЧКУ⁈ — завопила она, вцепившись в края кушетки. — ТЫ НАЗВАЛ ЭТО ЧУТОЧКУ⁈ ДА ТЫ МЕНЯ ВЫВОРАЧИВАЕШЬ НАИЗ… нанку… — и осеклась.

Замолчала.

Почувствовала значит.

Эфир. Поток. Чистый, свободный, мощный хлынул по её каналам, которые пять лет были перекрыты. Как вода в пустыню. Шестой узел. Седьмой. Восьмой. Один за другим они вспыхивали в проекции ровным, здоровым сиянием. Тёмные участки светлели. Мерцание выравнивалось. Аура, которая минуту назад была свечой на ветру, начинала разгораться всё ярче, плотнее.

Герцогиня поднимает руки. Смотрит. Чёрные вены от эфирного истощения, что годами ползли по коже, бледнели. Исчезали. Таяли. Кожа розовела, наливалась цветом. Тремор в пальцах прекратился.

— Как… — сглатывает она. — Это… невозможно…

— Ну вот, готово, — говорю чуток устало, больше морально, и деактивирую контурную проекцию. — Пара дней, и эфирная система полностью восстановит рабочий режим. Кристаллы растворены. Каналы очищены. Узлы в норме. Будешь жить, герцогиня.

Та перевела взгляд со своих рук на меня. И в её фиолетовых глазах, на минуточку глазах лучшего лекаря Империи, стояло выражение, которое, пожалуй, никогда не забуду. Беспомощность. Абсолютная беспомощность перед тем, что разум отказывался объяснить.

— И ещё, — добавляю. — Раз уж ты моя тёща… Сделаю небольшой подарок.

— Что? П-подарок? — её зрение приходит в норму, и она теперь ИНАЧЕ смотрит на меня. — Т-Твоё лицо… Как? Тебе же должно быть под тридцать…

— Лежим, молчим, пациентка. Все разговоры потом.

Та сглатывает и снова умолкает. И кто мог подумать, что она может быть НАСТОЛЬКО послушной. Аннабелька и та сопротивлялась, а эта прям примерная ученица.

В очередной раз поднимаю над ней ладони, но в этот раз никаких контурных проекций, просто кладу их ей на плечи. Золотой эфир вместе с духовной регенерирующей энергией потёк от моих ладоней в её тело. Как тёплый мёд, густой, мягкий. Никаких разрушений, только регенерация, обновление. Клетка за клеткой, ткань за тканью. Нет, естественно не собираюсь делать из неё двадцатилетку. По разным причинам. Одна из них — кто вообще в здравом уме дарит полную молодость собственной тёще? Но скинуть десяток лет, подлечить, вернуть силы… Это можно. Золотой свет коконом окутал её тело. Она вздрагивает от щекотливого ощущения. Сладко выдыхает. И начался процесс. Седина в её волосах отступает, уступая место здоровым чернилам. Морщины разглаживаются — не все, только глубокие, болезненные, те, что оставила болезнь, а не возраст. Кожа наливается жизнью. Плечи расправляются. Спина выпрямляется. Вся цветёт. Помнится, девять лет назад я удивился что ей сорок семь, выглядела ведь на тридцатку, может тридцать пять, так что просто возвращаю её к тому же состоянию. Таким образом — ни у кого из аристократии не появится вопросов, просто вылечилась и вернулась к исходному состоянию, но даже в нём она была той ещё горячей штучкой.

И вот — свет угас, а на кушетке лежит не семидесятилетняя развалина, а строгая, красивая, опасная женщина в расцвете сил.

— Готово. — вытираю руки чистым полотенцем, что лежало на тумбе. Ну точно доктор, хе-х. Кстати, если бы подрабатывал на омоложении, стал бы самым богатым человеком на планете. Цари, да императоры выстраивались бы в очередь. Но нафиг. Власть должна сменяться, а человеческие жизни идти своим чередом, как подобает мирозданию.

Наталья медленно сжала молодые пальцы, разжала. Потрогала лицо, коснулась щёк, подбородка, шеи.

— Что ты сделал… — прошептала она, глядя на меня. — Кто ты…

— Всего лишь протонизировал твой организм, — невозмутимо вру. — Обновил эфирную систему. Побочный эффект от него — незначительное визуальное омоложение. В общем, врачебная процедура, ничего особенного.

Наталья, не моргая, продолжала разглядывать меня как привидение. В её фиолетовых глазах непонимание. Лучший медицинский разум на континенте не находит объяснения. Ни одного. Ни в одном учебнике. Ни в одной теории, которую она изучала, разрабатывала и даже преподавала ученикам.

— Врачебная процедура? — повторяет она, всё ещё находясь в трансе.

— Именно.

— Ты только что вылечил неизлечимое. Растворил кристаллы, которые не взял бы ни один известный метод. Восстановил мою эфирную систему за десять минут. И скинул с меня десятки лет, сделав прежней, — всё это она произносит медленно, будто сама проверяет, не сошла ли с ума. — И ты называешь это «врачебной процедурой»?

— Да, маменька, — и пожимаю плечами, — я же Ненормальный Практик. Можно было назвать твоё излечение «чудом», но это нескромно, так что давай оставим врачебной процедурой.

Та замолчала. Надолго. Очень долго.

Успеваю даже пролистать пару книжек медицины, пока она разглядывала себя, сидя на кушетке и пялясь в зеркало. Затем заворожённо прошептала:

— Корнелия правильно сделала, что дождалась тебя. — и посмотрела мне в глаза. — Наше пари, забудь о нём. Ты выиграл.

— Уверена?

— Ты только что спас мне жизнь, — кивает она. — Пять лет я готовилась умереть. Каждое утро просыпалась и думала, сегодня может быть последний день. А ты пришёл и за десять минут… — она осекается. Сглатывает подступающие слёзы счастья. — Забудь о пари. Ты можешь просить всё, что хочешь.

Молчу. Приятно слышать слова благодарности от неё. Уверен, она сейчас открывает душу, чего не делала десятки лет. Сам же поднимаю руку и касаюсь её щеки. Мягко. Уверенно. Провожу по скуле, теперь гладкой, тёплой, живой, женской.

Наталья замирает, смотрит снизу-вверх мне в глаза. И в её взгляде мелькнуло ТО САМОЕ, что она, вероятно, предпочла бы скрыть.

— Я бы в любом случае выиграл пари, — говорю тихо, гладя её. — Но раз уж ты сама сказала, что могу просить всё что захочу… — делаю многозначительную паузу. И убираю ладонь от её щеки. — Корнелия выйдет из рода. А ты займёшь своё законное место во главе Романовых-Распутиных. Раз уж снова в здравии. Таково моё желание.

Наталья заворожённо продолжает смотреть на меня:

— Это меньшее, что я могу сделать. Может, ты хочешь что-то ещё?

Хмыкаю. Задумчиво. Очень задумчиво.

И она замечает, куда направлен мой взгляд.

На её губы.

Секунда тишины.

Наталья рассмеялась. Настоящим, живым, глубоким смехом.

— Боже! — выдыхает она сквозь смех. — Ты такой подлец. Даже не скрываешь свои грязные мысли.

— Что поделать, — ухмыляюсь, да так, что любая приличная женщина должна была бы захлопнуть дверь. — Я пытаюсь взять от этой жизни всё, что могу.

Герцогиня блестящими глазами смотрит на мою лыбу, всё ещё смеясь. Но смех становится тише. И в её взгляде, в довольном блеске, за всем весельем, пережитым шоком, за благодарностью — проступает другое чувство, желание, что проступило девять лет назад, когда она на долю секунды ответила на поцелуй в дамской комнате.

— Ты жених моей дочери, — произносит она. Вот только это прозвучало не как возражение. Скорее как последний флажок на минном поле, который просто обходят, ведь дорога пройдена.

— Пока ещё не муж, а значит, технически, ты мне чужая женщина. А с чужими красивыми женщинами я…

Договаривать не стал. Чёрт побери, я точно буду плохим мужем. Зато какой зять. Баланс, пляха-муха, вселенной.

Корнелия стояла в коридоре третьего этажа, скрестив руки. За спиной замерли две служанки и личная лекарка матери.

Контур тишины на двери всё ещё держался. Ни звука. Ни шороха. Ничего.

— Ваша светлость, — осторожно произнесла лекарка, — прошло уже три часа…

— Знаю, — ответила Корнелия ровным тоном.

— Может, стоит проверить? Её светлость герцогиня в тяжёлом состоянии, и если этот молодой человек проводит какую-то опасную процедуру, ещё и три часа — подобное долго для любого эфирного воздействия…

— Он знает, что делает, — отрезала Корнелия.

Тишина. Минута. Две. Пять.

Одна из служанок, самая молоденькая с россыпью веснушек, переступила с ноги на ногу и пискнула:

— А… а если он проводит несколько процедур⁈ Одну за другой⁈

Корнелия медленно повернула голову. Посмотрела на неё. Та сжалась.

— Три часа, — произнесла лекарка, взглянув на часы. — Ваша светлость, три часа. Я настоятельно рекомендую…

— Хорошо, — Корнелия подошла к двери. Подняла руку, чтобы постучать.

В этот момент контур мигнул и рассеялся. Дверь открылась. На пороге показался юный Александр. Волосы чуток растрёпаны. Рубашка расстёгнута на пару пуговиц. На лице выражение абсолютного спокойствия. Будто мастер своего дела закончил сложную, но крайне удовлетворительную работу.

— Готово, — кивает он. — Пациентка здорова.

Корнелия хлопает глазами. ЧЕГО? ЗДОРОВА⁈ И тут же, заглянув ему за плечо, замирает.

Наталья сидела на перекошенной кушетке. Не серая, истощённая, дрожащая. Другая. Моложе! Как девять лет назад! Густые чёрные волосы, ровная кожа, прямая спина, яркие фиолетовые глаза. Она поправляла причёску перед зеркалом как женщина, у которой было весьма-весьма насыщенное утро.

— Мама… — выдыхает Корнелия.

— Доченька, — Наталья улыбается. Спокойно. Тепло. — Должна признать, руки у твоего жениха золотые.

Корнелия стоит, глядя на мать. На её лицо. На румянец, коего не было пять лет. На глаза, в тех горел прежний огонь. На руки без единой дрожи. Горло сжалось. И закрыла лицо руками. Наталья поднялась сама, легко, как птица, и впервые за два года самостоятельно подошла к дочери и обняла её.

— Тише, девочка. Мама здесь.

Юный Северов стоял в коридоре. Смотрел на них. Мать и дочь. Девять лет, и каждая со своей ношей. Но обе прошли этот путь и теперь могут выдохнуть. Лучше оставить их наедине, тем более уже скоро обед. Так что без лишних прощаний, под любопытными взглядами служанок, развернулся к лестнице и пошёл на выход.

— Александр! — раздался голос Корнелии за спиной. Глаза мокрые, но какой взгляд! Дюже цепкий. Кажется, она поняла ВСЁ, что происходило за эти три часа, но не подала вида. — Ты куда?

— В таверну, — ответил тот, не оборачиваясь. Падлюка не хотел смотреть ей в глаза! Он же её маму только что ТАК и Сяк! ТАКОЕ с ней делал и ЭДАКОЕ. Потом повторил. — Увидимся вечером! — и поторопился свалить.

Корнелия смотрела ему вслед. Потом ОЧЕНЬ медленно повернулась к матери. Наталья заправляла прядь за ухо. Спокойная. Довольная. С румянцем на щеках.

Дочь внимательно осмотрела её. Сбитую причёску. Красноту шеи. Не могла не отметить и расстёгнутую верхнюю пуговицу платья. Сбитый, скомканный подол. Да тут одна кушетка ОБЪЯСНИЛА ВСЁ! ЧТО ОНИ С НЕЙ ДЕЛАЛИ⁈ Она же едва держится на перекошенных стойках! И почему кресло перевёрнуто ножками вверх⁈ Одна из них отсутствует! Куда они её засунули⁈

— Мама, — произнесла Корнелия медленно. — Только не говори мне, что вы…

Наталья встретила её взгляд очень «невинно». С абсолютно безмятежным выражением.

— Что — мы? — переспросила она, хлопая глазами.

Тишина.

— Он лечил меня, Нелли. Три часа. Очень основательно.

Корнелия закрыла глаза. Потёрла переносицу.

— Мама.

— Да, доченька?

— Ты невыносима.

— Прости, милая. Тебя он будет лечить всю жизнь, а меня просто разочек.

Корнелия фыркнула и молча вышла из спальни.

Наталья же посмотрела на себя в большом зеркале, где на поверхности остались отпечатки её груди с сосками и ладоней, когда ОН прижимал её к нему. Провела пальцами по красной щеке. По припухшим губам. И позволила себе улыбку. Не материнскую. Не герцогскую. Женскую.

— Мальчишка… Не знаю кто ты, но точно ненормальный…