Неорганизованная публика

МОРАЛЬНЫЙ СТИМУЛ

Начинающий актер маленького провинциального театра Боря Бабешко и не подозревал, что о нем персонально главреж имел конфиденциальную беседу с высоким гостем из областной газеты — театральным критиком Пугачевским, приехавшим на премьеру спектакля «Анна Каренина», где Боря играл роль лакея без слов.

Критик — совсем еще молодой человек в телескопических очках — сидел в главрежском кресле, а сам главреж, умудренный жизнью седовласый старец, расхаживал по кабинету и вкрадчиво говорил, наклоняясь к критику то с одной, то с другой стороны:

— Войдите в его положение, Владимир Михайлович… Все мы знаем — у вас светлый взгляд… Бабешко — актер молодой, у него все впереди!.. Главное, надеюсь, вы не будете отрицать, он — думающий актер, не манекен какой, не робот, ведь у него, если так можно сказать, — озарения…

— Какие еще озарения? — вяло спросил Пугачевский. — Вышел с каким-то отчаянным видом, уставился на господ, будто вот-вот топор достанет, а уходя поглядел на них с ненавистью… Да его тотчас бы выгнали за такое поведение, он лакей или кто?

— Вот-вот! — торжествующе поднял руку главреж. — Именно — не лакей! Он — человек! В глубине души он должен ненавидеть и презирать своих эксплуататоров, и Бабешко пытается показать, как в порабощенном человеке зреет чувство протеста, собственного достоинства… Это, если хотите, — авторство актера! Он утверждает протестующее начало в этой, на первый взгляд, бесперспективной роли.

Пугачевский пожевал губами, как бы пробуя мысль на вкус:

— Может, вы и правы…

— Вот это и попросил бы вас отметить в своей статье, — подкатился к нему главреж. — Вообразите: ищущий актер, он — в поиске, он — на распутье… Ваше доброе слово, напутствие мэтра послужило бы для него большим моральным стимулом, путеводной звездой! Так сказать, старик Державин нас заметил и… та-та-та… благословил!

Несмотря на молодость, Пугачевский был падок на подобные сравнения, и через несколько дней в газете появился подвал «Авторство актера — что это такое?»

О Боре Бабешко там было сказано:

Прочитав эти слова, Боря — длиннолицый юноша с кривыми ковбойскими ногами, тореадорскими баками, арестантской стрижкой и в роскошном свитере-балахоне — подчеркнул их красными чернилами, подсчитал количество строк, посвященных другим актерам, сравнил цифры и пошел с газетой в кабинет главрежа. Его длинное лицо изображало отрешенность мыслителя, причастного высших тайн.

— Читали, Сергей Павлович? Заметили-таки нас в верхах, — небрежно сказал он.

Главреж поощрительно похлопал Борю по плечу:

— Ну, как? Рад небось?

Боря пожал плечами манерой, заимствованной из спектакля переводного автора Оскара Уайльда.

— После этого можно тебе и покрупнее роль дать. Как ты думаешь, а?

Боря опять пожал плечами:

— Я, собственно, за этим к вам и пришел… Григорьев опять собирает чемоданы, говорит, где-то на Кавказе ему народного обещают. Вот его роль мне, пожалуй, бы подошла…

— Алексея Каренина? — ухмыльнулся главреж. — Ну это, брат, жирно будет, молод еще… Подрасти сперва.

— Почему — молод? — обиделся Боря. — Я работал над ней. Я ее трактую совсем по-другому.

— Как же ты ее трактуешь?

— А так! — воодушевился Боря. — Здесь эмоциональная трактовка нужна. Григорьев ничего не понимает! Он, как попугай, плетется за автором. А у автора там в тексте что? Пшено!.. «Я вот что намерен сказать, я прошу тебя выслушать меня. Я признаю, как ты знаешь, ревность чувством оскорбительным… Нынче я не заметил, но, судя по впечатлению, какое было произведено на общество, все заметили, что ты вела себя не совсем так, как могла бы держать…» Разве так можно: нудно, сухо, как протокол какой. Зритель заснет. Поэтому зритель наши спектакли и не…

— Но-но-но…

— Да нет, я не об этом! Я к тому, что реплики Каренина надо сократить, оживить, может, добавить кое-что… Я бы сам добавил! А такой текст только сковывает актерскую инициативу и самоотдачу…

— Да это же Льва Николаевича Толстого текст, ты соображаешь?

— Мало ли что! Нельзя же идти на поводу у автора. Артист должен играть так, как он сам эту роль понимает… Автор тормозит… Да и вообще эта роль как-то мало дает актеру для самовыражения. Вот, например: он мало передвигается по сцене, больше сидит. У меня идея появилась, как подчеркнуть его глубину, что ли, сущность, гнилое нутро, но я пока не полностью остановился на этом варианте. Надо, чтобы он схватывал Анну за волосы и бросал на пол, можно даже пару раз дать ей пинком…

— Да ты в уме?! Опомнись! Это — Каренин — аристократ! У них, Боренька, не принято было жен за волосы таскать. Не купцы все-таки.

— Неважно. Главное, показать его внутреннюю сущность, он — лицемер: в гостиной ведет себя прилично, а дома распоясывается, показывает свое капиталистич… то есть, феодальное нутро… Собственник, относится к жене, как к предмету…

— Ерунду не городи! — встал главреж. — В общем вот что… Сейчас меня там агенты-распространители билетов ждут. Потом с тобой поговорю. А о Каренине и думать брось.

Поговорить с Борей главрежу долго не удавалось, ибо главрежская жизнь состоит в основном из урегулирования всевозможных ЧП.

Сначала электрик пережег радиолу, под которую для привлечения молодежного зрителя проводились в фойе танцы до и после спектакля, а также в антрактах, как сообщалось в афишах.

Потом лирическая героиня без спросу уехала с какой-то дикой бригадой в район и там застряла.

Наконец, новая уборщица по ошибке отнесла в магазин все шампанские бутылки, необходимые для показа разложения господствующих классов.

За это время главреж только мельком видел Борю.

Один раз, одетый в свою лакейскую ливрею, он сидел, развалясь на ампирном диванчике, а перед ним стояли Вронский и Каренин, дружески откусывавшие от одного бутерброда.

— Ребята рассказывали, — проповедовал Боря. — В кинематографе автора вообще за человека не считают! Как кому нужно, так он и обязан переделывать сценарий. Я не говорю уж о режиссере или артисте, но если, скажем, оператору нужно себя выразить, давай переделывай, а ты думал как? Там даже уборщица, и та…

Другой раз он с томным видом тащил по лестнице юную статистку:

— Вот где действительно простор для творчества! Там индивидуальности не ущемляют! А у нас что? Болото! Болото оппортунизма…

Когда же наконец у главрежа появилось свободное время, к нему пришел сценариус:

— Сергей Павлович, Бабешко кем заменим?

— А что с ним?

— В Москву поехал, в «Современник» поступать…