Нина Горланова в Журнальном зале 2004-2006

Следователь в больничной палате спрашивал терпеливо:

– Какой может быть сувенир в двенадцать ночи?

Джек неуверенно сверкал рубиновым, залитым кровью глазом:

– Было одиннадцать еще вроде.

Подошли к нему два крепыша и показали два ножа. А во рту у Джека – такой вкус, будто он лизнул эти лезвия. И в то же время эти лезвия блестели сонно, говоря: никуда не денешься, все отдашь.

У Джека руки сразу стали холодными и легкими, он сорвал с головы драгоценную берсальеру, выбежал из пиджака. Тот, кто главнее, показал ему скупым жестом, чтобы не суетился, а его подручный быстро обследовал карманы брюк. Джек увидел у него ухо Будды с огромной мочкой. Помощник достал банковские карточки. И Джек только краем сознания сказал карточкам: “Прощайте”. Дальше из кармана выплыл паспорт.

И нашего американца вдруг понесло:

– Я приехал помогать. Музей политических репрессий. Чтобы не было политическое насилие.

Это возмутило двух атлетов. Как это так? Выламывается из роли жертвы. Разговаривает! И они применили насилие простое: по-продюсерски быстро стали ударами вгонять Джека в русло роли. Ожог, тупой звук, онемение, металлический вкус во рту...

Джек увидел две луны, и в тот же миг его треснул по затылку тротуар. Внутри Джек был по-прежнему бойкий, но тело его плачевно не соответствовало: расплющенные губы не двигались, и звук получался только: бэ-э-э. И только уши еще исполняли свой долг. Какая-то женщина кричала в сотовый телефон:

– Весь в крови! Без сознания!

О, радость! О, прекрасный визгливый крик! О, русские женщины! О, Россия!

Сколько он ждал амбуланс – не знает, может, даже терял сознание.

Когда в очередной раз выгреб оттуда, куда упорно уплывал, Джек обнаружил, что лежит на каталке в каком-то сарае, который, как он потом выяснил, русские зовут “приемным покоем”. К нему подошел измученный человек в халате и закричал:

– Срочно на рентген, а то звездец!

Джек понял, что он не в сериале “Скорая помощь”, где цветущий красавец Клуни целомудренно торопит медсестру: “Скорее, мы его теряем!”

Тут же прилетел на колесиках рентген. И Джек заговорил:

– Пятнадцать тысяч долларов – моя страховка туриста. Дайте спутниковый телефон, я буду говорить с Америкой. Мои родители будут все платить.

– Сейчас, – кивнул усталый врач и, не говоря худого слова, что-то с хрустом повернул в грудной клетке Джека.

Джек слабо взвыл – он не знал, что хирург пользуется его шоковым состоянием, чтобы вправить два бедных его ребра.

Прибежала медсестра:

– Да-да, это иностранец. В милиции говорят – паспорт Джека Брайена подбросили к их дверям.

– Это я, да! – восторженно застонал наш волонтер.

– Бандюки-то испугались, что иностранец, – злорадно сказала красотка-медсестра. – Сразу подкинули документ. Вот что значит – Америка!

– В отдельную палату! – приказал врач.

Джека повезли. Привезли его в другой сарай, и он был счастлив.

В это время его родители покупали билет в Россию, а из госпиталя Бурденко, из Москвы, выехала “скорая помощь”. Именно с этой больницей у Джека был заключен договор. И вот наступил страховой случай.

Эта оранжевая машина, почти двухэтажная, рванула из Москвы прямо в центр нашего мира – в Пермь. Инопланетным апельсином она летела по разбитым дорогам России спасать американца. Кто там вздумал обидеть представителя свободной страны?!

За эти двадцать часов, пока спасительная машина летела, вспыхивая синими глазами мигалок, Джеку влили через разноцветные трубочки много чего очень дорогого и очень целебного. Именно поэтому Джек уже с утра бодро ковылял по корпусу и направо-налево предлагал свою помощь. Он хватался за каталки, блестя баклажанными синяками и желая быть полезным. Этим он всех достал, всех: они пугались, что вот с таким распухшим ушитым лицом, с рубиновым глазом американец упадет – и потом поднимай его, такого бычка! Джек удивлялся, но не мог угомониться.

Вот Джек бросился к каталке, чтобы помочь трепетной медсестре дорулить больного в палату из операционной. Но, пошатнувшись от внезапного головокружения, он схватился за ветхую простыню. Она полусползает, обнажая мускулистую грудь и забинтованный живот. И владелец всего этого лежит с сияющими глазами оттого, что живой. И уши Будды, с длинными мочками, тоже топорщатся от счастья. Тут глаза грабителя споткнулись, и он зажмурился, услышав знакомую фразу:

– Я приехал волонтером – помогать в Россию.

Прооперированный бросил землистую руку на глаза. “Мамочка! – думал он пополам с матом. – Зачем мы после этого американа полезли еще на одного? Кто бы знал, что этот падла со стволом! А может, американец меня пожалеет? Да, дождешься от них, они без жалости Ирак вон разбомбили”.

И откуда тут взялся этот оперативник еще! Он подскочил и сразу понял все. “Ну, сейчас поработаем!” Пузырящаяся бодрость его так приподняла, словно не было бессонной ночи. Он мягко оттеснил Джека к стенке и напористо начал:

– Вы узнали его? Вижу, что вы его узнали!

У Джека уже утвердительно синяки задвигались на лице. Но в это время оперативник, по-братски подвинувшись к нему, добавил:

– Ох, долго мы за ним охотились! Теперь я на нем отосплюсь!

Джек не знал, какой смысл у этого выражения – “отоспаться на ком-то”. Он заподозрил что-то насильственно-гомосексуальное, поэтому привел синяки в прежнее, нейтральное положение. Но оперативник (недаром его называли в отделе Пиявкой) уже знал, что не отстанет от того, кто лежит сейчас на каталке.

Недавно этот оперативник нашел убийцу, который был во всероссийском розыске девять лет. Информатор намекнул: на одной блатхате появился этот выродок. Наш Пиявка приехал с командой, все осмотрели – на месте только хозяева, а на полу лежат какие-то бомжоиды. Он от отчаянья антресоль выпотрошил, но только стаю моли спугнул. Уже вышли и сели в машину, и тут Пиявка вспомнил ориентировку, что невысокого роста этот преступник и за годы скитаний уже усох... Точно, он лежит там, в одной из вонючих куч тряпья! Пиявка вернулся и стал разрывать ту, которая была на самом видном месте. И дорылся до маленькой скорченной фигурки Карельца (он же Карельшиков Вэ И, он же Верещагин Пэ Дэ)...

Но вернемся к Джеку. “Скорая помощь” прилетела очень скоро из Москвы – точно через двадцать часов. “Мои деньги! – ужаснулся пермский спаситель Джека, завтравмой. – Они сейчас увезут мои деньги!” И как начал хамить своим столичным коллегам! Но это уже не имело никакого значения, хотя, впрочем, послужило завязкой длинного разговора.

– Какой хам этот заведующий отделением, – говорил врач “скорой”, мотая длинными львиными складками лица. – Можно здесь покурить?

– Давайте выйдем в предбанник, – сказал секьюрити, пока Джек собирал свои вещи в номере гостиницы, то и дело выскакивая в коридор, чтобы обнять кого ни попадя (ему казалось, что не все еще понимают, как это хорошо, что он остался живой).

– Как же этот заведующий с беззащитными больными разговаривает? – продолжал московский врач.

– Да-да, мне стыдно за нашу Пермь, – продолжил формально охранник, в обязанности которого входило быть приятным для постояльцев.

У врача постепенно в лице стало проступать благородство, как у человека, который долго скрывал свое дворянство и вот дождался времен, когда его не нужно скрывать.

– Мне уже под пятьдесят, и вроде ни к чему эти броски: тысяча километров туда, тысяча обратно. Мне сколько раз предлагали пойти на повышение.

Охранник вопросительно посмотрел.

– А зачем мне это? Здесь я сам за себя отвечаю. Людей вытаскиваю с того света – словно протяну руку и вытащу.

– Ого! – сказал охранник.

– А у нас в родне – я подсчитал – сейчас двадцать шесть врачей и один даже академик. Угадайте с трех раз – к кому я никогда не поведу своего внука?

Наш охранник сделал вид, что закашлялся.

– Да к этому академику! – торжествующе выкрикнул врач. – К своему двоюродному братцу! Никакой у него практики: все конгрессы да разъезды по разным странам.

Наш охранник и сам не понял, что случилось. Вроде ни одного красивого женского тела не промелькнуло поблизости, а он почувствовал бодрость и что-то вроде счастья. Он тоже захотел рассказать интересную историю, чтобы развлечь хорошего человека с львиными складками лица. Как в армии офицер сошел с ума и выстрелил в него из гранатомета, а он в это время нагнулся СПРОСИТЬ У МИШИ, и выстрел ушел в лес, и потом узнали, что там никого тоже не убил. “Первые пять минут я любил всех, даже этого идиота,” – хотел начать почему-то с конца наш работник охранной фирмы “Омега”, но выскочил Джек с уложенной дорожной сумкой и забинтованной головой. Казалось, что за те десять минут, пока он отсутствовал, синяки на лице уже слегка выцвели, побеждаемые непрестанной радостью.

– Поперли, брателлы! – громко и весело употребил Джек новые для него слова.

Оранжевая “скорая помощь”, похожая на раскормленный утюг инопланетный, взревела ему навстречу. Шофер убрал руку с клаксона и по-холостому перегазовал.

И покатили в столицу, распирая “скорую” каждый своей радостью: этим прилично заплатят, а Джек жив и весел.

Вдруг что-то кольнуло Джека, и он подумал, что это от тряской дороги. Но это он вспомнил, как познакомился в больничном коридоре с одной пациенткой – предложил ей сумку с минералкой поднести от киоска до палаты. Она по акценту поняла, что он иностранец:

– Вы из Америки? А меня в Америке негр-наркоман бейсбольной битой приложил. Он хотел мой кошелек, а я не отдавала. Там было триста долларов.

– Надо было отдавать! – закричал Джек. – Такой в Нью-Йорке как бы уговор: ты отдаешь, что у тебя в карманах, и тебя не бьют.

– Как же отдать! Ведь это были мои единственные триста долларов. До сих пор помню широкую улыбку этого негра и его великолепные белые зубы. Он еще захохотал от удивления, что я не отдаю, перед тем как ударить.

– А я все отдал здесь, в Пермь, – сказал Джек. – Но меня все равно били.

Дама вздернула вверх короткие пружинистые ручки:

– Если б я знала, что полиция все вернет мне! Если б я знала, я бы без возражений эти доллары отдала. В полиции мне вернули всю сумму. Там офицер – выходец из России по имени Вася – расспросил про мою пенсию, поразился, когда я перевела ее в доллары. Он все забыл о своей бывшей родине! И поверили мне на слово, и выплатили из каких-то специальных фондов, только попросили, чтобы я им из России – потом – прислала справку о доходах.

Тут спутниковый телефон резко оборвал воспоминания Джека. Это звонили уже из Москвы его родители.

Жизнь Макса

Вы когда-нибудь пробовали его баклажаны? В теплице Макса вырастают не баклажаны, а аэростаты! Бывало, придешь к нему, чтобы помочь картошку копать... Да, впрочем, один раз только пришли, потому что у его Глафиры ноги разболелись. Так вот, пес Новобранец сначала приглядывается ко всем, а потом как начнет лапами землю рыть, только клубни летят!

А после этого Макс и выставляет синенькие в своем особенном маринаде. То есть сначала он каждый баклажан разрезает вдоль, начиняет луком, чесноком, морковью и перцем, потом зашивает и заливает чем-то, что держит в тайне. Самогон он тоже наливает щедро, при этом предупреждает:

– Шестнадцатый стакан не пей!

И только портит разнеженный вечер что? Голодный вой соседской овчарки. Макс участкового уже вызывал, а тот посоветовал, страшно сопя после самогона и фирменных баклажанов:

– Вы ее отравите, эту овчарку!

– Пробовали, – жаловалась Глафира. – Подсунули миску с кашей и ядом, так неопохмеленная соседка подхватила ее и понесла к себе в дом – с трудом вырвали. А если б мы не успели?!

Тон сопения лейтенанта изменился в том смысле, что плохо, конечно, вас жалко, а ведь пришлось бы засадить хороших людей, у которых такой атомный самогон, и отлично, что успели вырвать у соседей отравленную пищу, за это надо бы и тост.

В день рождения Макса, 29 июня, Глафира вернулась поздно, с легким сизым налетом лица. Отдышалась.

– Собрание было долгое. – По губам бегал трепет оправдания. – Парторг задержал еще, все про митинг протеста напоминал, не успела тебе подарок купить.

– Коммунизм тебе дороже мужа? – закатил глаза Макс.

– Что ты, что ты! Завтра обязательно сделаю подарок.

– Сделай мне подарок – не делай революцию!

– А вот этого я тебе обещать не могу. Посмотри, как власть унизила народ.

– Власть унизила народ – зае...ла прямо в рот. – Часто ему было нестерпимо наблюдать мертвые призраки слов, поэтому так беспощадно он свернул шею разговору.

И пошел кормить собаку. Молодой Новобранец весь засветился навстречу ему глазами (с коричневыми шерстяными очками вокруг), но не бросился с заискивающей любовью – дай, мол, покушать, – а весь вытянулся в струнку и только что честь не отдал.

Макс ухватил его за ухо и сказал:

– Вольно!

Поставил перед ним бадейку.

Полтора года назад Макс вернулся пьяный, ночью. И вдруг остановился, и перед ним появилась дверь в виде проблемы: запертая изнутри на защелку. Ну он находился в это время в другом мире, где проблемы решаются легким движением пальца и где снег не холодит, а греет. Поэтому Макс решил: под яблонькой в снегу так тепло, полежу немного, а потом на остроумии попрошусь домой... Очнулся в пять утра. Оказывается, огромный лохматый Новобранец распластался сверху и грел командира всем телом. Макс только одну почку отморозил, а так все в порядке. Да какое там в порядке! Сильно горевал: пришлось совсем бросить пить. Только гостям наливал – вот и вся радость.

Сестра ему все браслеты совала гематитовые:

– Носи на той руке, где почка. – И двигала милосердными морщинами во все лицо. – Гематит – это такой минерал, от всего исцеляет. Понимаешь, там создаются суперслабые биополя, они взаимодействуют...

Старость подсушивала ее бережно, в щадящем режиме. Яркие глаза пульсировали в такт убеждающим словам, поэтому чудесные браслеты имели необыкновенный успех.

Гематит, конечно, его почкам не помог, но зато помог Глафире – сестра дала двенадцать тысяч, заработанных на браслетах, на суперновое лекарство. И оно сохранило жене ногу. Так что спасибо всем, кто покупал у сестры!

Горыновна вдруг сказала:

– Поживу немного у вас. Скучно мне одной.

Тогда он звал ее просто тещей. Макс ответил ей:

– А хрен ли тут, тещечка, думать. Конечно, переезжай.

А она, как переехала, так сразу стала каждый день пол мыть. Грибок вот-вот от сырости заведется. А из этого дома – уже никуда. Его и еще два деревянных дома не снесли, они как в клетке – в окружении многоэтажек. Музейный хуторок такой: с печами, с огородами.

Вот как-то входит Макс из гаража – ковырялся под “Москвичом”, – а теща снова возит шваброй. Он говорит ей:

– Опять ты тут сырость разводишь.

И хотел пройти руки помыть. Да получил мокрой шваброй по затылку. Тут телохранитель бывший как взыграл в нем! Фуяк ей по челюсти! Он еще успел руку перенаправить, и удар получился по касательной, так только – вся голова заплыла, потому что теща, с этого момента уже Горыновна, улетела и об стену затылком. Он подумал, что это все – десять там или двадцать лет тюрьмы... Свобода, где ты?

Сейчас поднимут всю биографию, и прокурор, м...звон, скажет: “Подсудимый применил профессиональные навыки и искалечил...”

Эх, Вадька, покойник дорогой! Ты один бы меня понял и сказал за полбанкой: проклятье тем инструкторам, которые вбивают такие рефлексы!

А Горыновна вдруг как вскочит! У Макса в груди сбавило, и он закурил: живем, больше пятерки не дадут! Теща же к телефону, как к другому, любимому зятю, бросилась:

– Убивают! Приезжайте по адресу...

Макс собрал маленькую торбочку (сигареты, хлеб, сало-мыло, зубная паста), деньги, пятьсот рублей, засунул под стельку. Мельком он, конечно, пожалел Горыновну и ругал себя, правда, не долго: впереди лагерь маячил, но все-таки, наверное, года на три всего, поскольку Горыновна “скорую” не вызвала. Но менты ей посоветуют снять побои. А вот и они, борзые гонцы судьбы.

В отделении Макс себя уговаривал: спасибо отделу “Гамма”, многому меня научили, даже лягушек и змей поел в свое время, в лагере на девяносто процентов выживу! Считалось: если самолет, который перевозит председателя правительства, разобьется, и вдруг они окажутся в лесу или пустыне, так начальник должен все это время получать пищу.

Дознаватель посадил его на шаткий стул, чтобы седой плотный дознаваемый чувствовал себя неуверенно. Макс подумал: я вас умоляю, не надо больше фокусов, все это детский сад. Но ничего этого он не озвучил, потому что чувствовал: хрупкость жизни сильно возросла.

– Рассказывайте, – вдруг хитро сказал капитан, который на самом деле обязан был задавать конкретные вопросы: что, где, когда?

– Она первая начала, меня грязной шваброй по голове, и я сам не знаю, как я ее...

– Кого – ее?

– Тещу.

– Тещу? – Капитан переглянулся с другим дознавателем. – Нехорошо.

Однако тон уже не был осуждающим. В глазах обоих дознавателей читалась зависть: у нас есть тещи, но мы их дрессировать не смеем...

Капитан скороговоркой прочитал лекцию об отношении к женщинам...

– Сеструхам, мамухам и марухам!

Это выкрикнул еще один дознаваемый, которого, оказывается, уже давно ввели, и он смиренно ждал, когда освободится давно известный ему расшатанный стул. По бокам могучего тела его трепыхались полуоторванные рукава, и он напоминал подбитого Змея Горыныча.

– Я по нужде хочу! – вдруг закричал подбитый Змей Горыныч.

– Не выйдет! Ты убегал уже по березе из туалета со второго этажа!

– Но мы же сейчас на третьем!

– Да ты нас за дураков считаешь!

– Нет, нет! (Да, считаю, звучало в пышущем взгляде).

– Береза за это время подросла! – чуть ли не хором выкрикнули дознаватели.

Но Змей Горыныч не унывал. Во всем его облике, могуче-молодцеватом, читалось: ничего, береза еще подрастет – сбегу с четвертого!

– Можете идти, – сказал капитан Максу, пряча во взоре вот такое высказывание: “У всех ... в наличии тещи, и часто так хочется... Ох, так вмазать! Но поскольку... то делегируем хотя бы свою благодарность”.

Макса понесло по коридору, по лестнице, мимо дежурного на входе, мимо своего дома и лохматого Новобранца. Пес, недоумевая, бухнул вслед: непорядок! Хозяин должен приходить домой!

А он бежал на автобазу, мотор радости работал и нес, успевай только ноги переставлять! Это ведь счастье – внизу земля, вверху белая ночь, а он в этом промежутке летит! Раз в жизни подвезло! Слышишь, тюрьмища? Хрен тебе с бугра!

Никогда Максу не везло. Так любил в детстве футбол – себя не помнил! А попал после армии в министерскую охрану. Особенно тяжело, когда встреча с трудящимися. Ведь для тебя каждый из них – это не трудящийся, а возможный сумасшедший или маньяк.

Он поработал в этой системе пять лет. И понял, что может остаться и без ума, и без здоровья. Договорился с Вадькой Пахомычевым: давай начнем пить и будем пить до победного конца, пока не уволят. И пили, и выпрыгивали с воплями то с третьего, то с пятого этажа (чтобы прослыть хулиганами). Наконец их уволили. Правда, Вадька вскоре умер с перепою. А Макс тоже не мог выйти из пике сам – каждый день меньше стакана не выпивал. Но его остановил инфаркт – через двадцать лет. После этого он пил строго только раз в неделю (и то лишь до отмороженной почки).

За эти двадцать лет успел пожить на Кубани, попасть там под чернобыльский “черный дождь”, который сжег всю растительность, это бы ладно, да вот первая жена сразу заболела и умерла. Тогда Макс думал: зачем я такой здоровый, что переломил атом, а не умер вместе с ней? Хотел горевать до конца жизни, но не получалось: здоровье не давало, тянуло в разные стороны.

Да и женщины не давали горевать. При взгляде на седовласого громилистого мужика, похожего на какого-то хмурого актера, они сразу прикипали к месту и мечтали: так бы и слушала до конца жизни этот пробирающий бас!

В 1996 году поехал в гости к сестре в Пермь. И моментально женился на ее соседке Глафире. Жена была не очень здоровая, и хотелось хоть ее спасти. Такую глупую, еще и коммунистку железобетонную. В общем, все у него собралось в одни руки для счастья! Плюс ее высшее образование. Макс никогда ей это не говорил, но думал: “Мне бы твое образование, я бы давно замминистра был”.

И тут такое невезение: теща – кержачка твердокаменная.

На автобазе Валя, сияя глазами и ногами, сказала:

– Ты что – с такой торбочкой малюсенькой в рейс? Я сбегаю в киоск, что-нибудь куплю.

– Я сам по дороге куплю.

Охранник по-мужски значительно кашлянул в кулак и осенил его одобрительным взглядом. Макс потянулся за журналом техухода – посмотреть, что там слесаря начудесили, а Валя зашептала: бывший муж позавчера приходил, принес сыну мороженку, а Васька и так лежит с ангиной – перекупался в Каме.

Макс поделился своим:

– А я, представляешь, сам не знаю как вышло, теще навесил справа, полночи в ментовке пробыл.

Обоим стало легче, но не до конца. Валя по молодости лет думала, что нужно что-то еще, чтобы стало до конца легче, и поэтому тихо спрашивала:

– Ну когда же ты придешь?

– После рейса отосплюсь и приду. Коль, – попросил он охранника, – часов в девять позвони ко мне домой и скажи, что я в рейсе.

– Догадываюсь, – сказал Коля. – Я тоже недавно с тещей поругался.

На лице у Коли мелькнуло выражение неоцененного Шерлока Холмса: прозябаю здесь, а мог бы такие дела раскрывать!

Эта автобаза – давно уже “ООО “Аретуза” (шоферы тут же переделали в “Рейтузы”), но Макс по привычке про себя числил ее автобазой.

К вечеру он уже мчался среди тайги, с опасением его со всех сторон разглядывающей: что ты везешь в своей большой прямоугольной коробке? Не вредное ли для моих елей и тварей? На всякий случай приму меры.

Забарахлил мотор. Макс остановился. Развел дымный костерок, чтобы отгонять гнус. Два часа ремонтировал, устал, решил ночевать.

Хотел еще порыбачить, копнул, чтобы червей добыть, а снизу женское золотое лицо уставилось на него, словно вопрошая: “Ну что, зятек, думал удрать от меня, отдохнуть?” Он отпрыгнул, всего обметало потом: так вот кто у меня мотор-то сломал! Покурил. Никотиновое блаженство догнало и вернуло здравый смысл: это же та самая Золотая Баба, о которой кричат в пермских газетах и на экранах! Ищут они ее, видите ли, тысячу лет, а она тут под руку лезет, зараза! Прикинул: сколько можно жить на эти деньги, если бы он эту золотую куклу реализовал и его бы не грохнули? Получилось много жизней. Все равно столько не проживу! Может, голову золотую ножовкой – того? Но все больше и больше становится на тещу похожа... вот что жутко.

– Гнус, хоть ты не пой своих страшных песен! – закричал он взвешенному в воздухе киселю насекомых.

А она смотрела на него желтыми навыпучку глазами, похожими на блестящие спины жуков, и беззвучно говорила: отрой меня всю, вырой, зря меня, что ли, тащили финно-угорские предки твои от самого древнего Рима.

Нет, хрен тебе, тещечка, глумливо подумал Макс и быстро-быстро зарыл ее в перегнивший торф. Долго топтался сверху, сразу улетела мечта порыбачить с дремотой. Погнал машину, умоляя неведомые силы, чтобы не оживляли Золотую Бабу, а то как погонится, как даст золотой шваброй – и башка пополам!

Макс вернулся из рейса, а жена оказалась в больнице. Правая нога еще у нее держалась, а левая опять отказывалась ступать по этой жизни. Поэтому Макс даже не прилег, а стал выгонять “Москвича” из гаража, шепча: ни церковь, ни коммунизм что-то не помогают моей Глафире.

Новобранец почему-то хватал его за штанину, неразборчиво что-то ворча. Макс подумал: наскучался, я в рейсе, хозяйка в больнице, а тещу, слава Богу, в уме за свою не держит. “Четыреста двенадцатый” упрямился, фыркал, пока Макс на него не прикрикнул:

– Совесть у тебя есть? В рейсе у меня было приключение, да еще ты тут! Ну-ка живо заводись, ведро с болтами!

Тот обиделся, но поехал, а пес басовито ругался Максу вслед: вернись, земля сырая, я тут такое чувствую, что словами сказать не могу!

“Четыреста двенадцатый” злорадно заглох на подъеме от дома к дороге. Макс пошел за инструментом к багажнику, только хотел его открыть – машина вкрадчиво скользнула по мокрой земле. Фуяк – прижат к дереву! Потихоньку попытался вытащить себя, но эта железная тварь подалась еще на сантиметр. Ну, конечно, тут сразу захотелось кашлянуть! Сдержался, вспотел – от любого движения может раздавить.

Он спросил про себя кого-то: можно? И осторожно подвигал глазами. Оказалось – можно. С дикой завистью посмотрел на дождевого червяка, который свободно и даже размашисто полз по своим делам.

Свист!

Человек с прекрасным пузом идет, родной! И с каким-то тоже словно пузцом на лице! Принц!

– Мужик! – прошептал Макс. – Мужик!

Свист замер.

– Подложи кирпич под заднее колесо.

Максу показалось, что от его шепота полдерева глубоко отпечаталось на спине.

Пока мужик летал на бреющем над землей – искал кирпичи и вбивал под задние колеса, Макс старался не дышать. Потом по сантиметру стал сдвигать онемевшее тело влево. Трещала одежда, трубило сердце: вдруг могучий спаситель исчез? Напоследок что-то лопнуло, полилось по спине, и Макс вывалился и упал.

Оказывается, мужик никуда не исчезал: наклонился громадным ангелом, насколько позволял живот, и вопросительно смотрел.

– Только не трогай меня! – взмолился Макс.

Он ждал прихода боли. Их учили: если появилась боль, значит, все в порядке, не парализован. И вот боль пришла доброй вестью. Макс издал крик и пошевелил конечностями. Можно вставать, принял он решение.

Перевернулся на живот, встал на четвереньки.

– Посмотри, что у меня на спине, – попросил он.

– Наверное, сильно за тебя молятся, – сказал Матвей (оказывается, Макс успел спросить, как его зовут). – Простая царапина. Глубокая, но кровь уже свернулась. Ну что, я пошел?

– Постой! – Макс встал, оперся о дерево. – Матвей, ты понял, что без тебя мне был бы звездец?

– Понял, – сказал ангел, колыхнул вторым подбородком и пошел по своим делам.

Макс думал: “За тещу меня придавило или за табельщицу Валю, злодейку, которая смотрит так, что не обойдешь? Наверно, не за тещу: за нее меня Золотой Бабой жахнули. Надо делать выводы.

Да, крепко за меня взялись”.

* * *

Журнальный зал | Новый Мир, 2004 N7 | НИНА ГОРЛАНОВА, ВЯЧЕСЛАВ БУКУР

Действующие лица:

Неля Цветкова.

Виктор Цветков, ее муж.

Андрей

Александр

Алексей

Нонна Ивановна, разносчица телеграмм.

Костя.

Лариса, вторая жена Виктора.

Дядька Леонид, дядя Виктора.

Людмила, невеста Александра.

Граф Разумовский, поэт из Москвы.

Равиль.

Федор, одноклассник Алексея.

Василиса, невеста Алексея.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Картина 1

На просцениуме метель. Выходят Неля и Виктор. Им по двадцать лет. У Виктора два

завернутых младенца на руках, у Нели — один.

Неля. Саша, Леша и Андрюша.

Виктор. Не так! Александр, Алексей, Андрей.

Неля вдруг отдает третьего младенца мужу.

Неля. Что-то мне не идется. (Садится на снег.)

Виктор. Неля! Ты что — уже окна видны! Сейчас придем… Капля воды на стакан спирта — излечивает все!

Неля. Скорее! Детей уноси и считай шаги вслух. Приди… за мной.

Виктор. Дети полежат. (Укладывает их на снег.)

Неля. Ну почему… ты без мамы моей?

Виктор. Тесто у нее подошло. (Пытается поднять жену на руки, она отбивается.)

Неля. Я тут продержусь — детей, детей уноси! (Заваливается на бок.)

Метель усиливается, становится резко темнее.

Виктор. Жили мы на хуторе… (Перекидывает Нелю через плечо.) Все на хрен перепутали!

Неля. Считай шаги. Громко! Чтоб я слышала.

Виктор. Один, два, три…

Виктор громко считает. Свет из окон приближается. Младенцы начинают плакать.

Картина 2

Квартира, очень богато и со вкусом обставленная. Виктор, постаревший на двадцать лет,

за столом с сыновьями. На столе какие-то салаты.

Виктор. И вот я насчитал, когда возвращался, столько же шагов: девяносто два.

Александр (крутит свое ухо). Да знаем, папа, сто раз слышали: ты пришел, а нас нигде нет, одни сугробы.

Виктор. Потом один из вас громко закричал, и я вас разрыл, схватил, думал: вот они, мои будущие защитники!

Александр. Папа, я все равно не поеду на разборку.

Виктор (качает сокрушенно головой). Была метель! Я вас разрыл…

Александр. Для чего? Чтобы нас снова зарыли и уже не в сугроб?

Виктор. Ты не корчь из себя типа Гамлета! (Декламирует.) Быть или не быть… баксам у меня в кармане!

Александр. Не смешно.

Виктор. Конечно, какой тут смех! Этот Смоктуновский с черепом в руке такое мочилово устроил, как сейчас помню.

Александр. А Гамлет совсем не хотел этого. Так получилось… Он справедливость устанавливал.

Андрей. И мы тоже — за справедливость. Если они заняли кучу баксов…

Алексей (перебивает). …Верните кучу и еще кучку.

Александр. Я ухожу жить к Людмиле и ее сыну. Не хочу, чтоб как в Чечне…

Неля. Да чеченская мафия при Зеркальцеве!.. Пикнуть не смела! Помните: Зеркальцев в сентябре загнал в Каму — на два метра от берега — всю чеченскую мафию? И полтора часа там их продержал! После этого они притихли сильно. А теперь что будет?

Алексей. Кто знает… Надолго ли посадили Зеркальцева?

Неля. Все-таки вокруг завода территория тоже к заводу относится. Новый директор может нас погнать…

Александр. Я буду жить с Людмилой.

Виктор. Что-то такое я уже слышал. Ты в пять лет привел с улицы Галку из соседнего подъезда и сказал: “Это моя женщина”.

Неля. Да что там вспоминать — в пять лет! Вчера только! Вчера! Ты оставил в игральном автомате тысячу шестьсот. Так себя, что ли, будущие мужья ведут?

Александр. Это в последний раз. Прощание с молодостью.

Виктор. Мать, ты в уме — его деньги считать? Как будто ты их ему даешь!

Неля берет тарелку со стола, замахивается на Виктора, а потом начинает протирать

ее фартуком.

Неля. Сейчас будет царская уха: судак, стерлядь… А в конце я положила брюшки семги.

Александр. Осудаченная стерлядь, обрюхаченная семгой.

Виктор. Это ты своей Людмиле говори. Может, ваши шуточки и сохранят ваши капиталы, а мы вот так — кулаками — должны защищать наши кровные. Только уходи к ней вместе со своим контрабасом. А кстати, зачем тебе этот контрабас? Твоя Людмила сама как… (Обрисовывает в воздухе формы.) Там совсем другой смычок нужен.

Андрей и Алексей в это время в шутку завозились, обнаруживая знание рукопашного боя.

Алексей. Сашка! Ведь семья — это семья!

Неля уходит на кухню.

Андрей. Сашк, ну ты опомнись. Кто тебя от армии отмазал? Семья, то есть наш батя.

Александр. Не батя, а отсрочка. Я студент все-таки.

Алексей. Студент, ха-ха! Ты на платном, а бабки-то чьи?

Виктор. Да ладно — бабки. А вот такие лбищи за бабки не купишь. От кого они у вас? (Хлопает себя по лбу.)

Александр. Нахмурив огромные лбищи, пошли они на кладбище.

Неля приносит уху, начинает разливать.

Неля. Витя, я же говорила, говорила: крохалевским взаймы никогда не давай. А ты — проценты, проценты большие!

Виктор. Так при Зеркальцеве — проблем же не было! Замкнем на первое число — первого числа как штык возвращают! И с какими процентами! Песня! А теперь что…

Александр (обращаясь к отцу). А герб? Помнишь, ты был с Зеркальцевым у геральдиста! И там вам намекнули, что вот таким крутым… вообще они гербов не рисуют. А также сатанистам, сумасшедшим…

Алексей. Не верится, как это могли ребятам из бригады отказать?

Виктор. Борис Аполлинарьевич Зеркальцев вам не из бригады. Он директор завода, культурный человек!

Александр. Такой же был комсомолист, как ты. Только он первый многих купил, а другие… сейчас неизвестно где.

Виктор (Александру). Думаешь, у меня очко чересчур железное? Но даю тебе девяносто восемь процентов — ничего с тобой не случится. Это как гориллы в зоопарке: встанут друг против друга, подыбят шерсть на загривках… У кого яйца пожиже — они сразу бабки отдадут. А мы будем стоять как зацементированные.

Андрей. Когда разбогатею, построю для разборок — разборочную, буду сдавать в аренду.

Алексей. Еще перестрелочную надо.

Александр. Да и браталочную нужно пристроить: постреляли — побратались с оставшимися в живых.

Виктор. Ты можешь шутить, а я — с нуля начинал!

Александр. Да какое там с нуля! Комсомолистам приказали срочно начать богатеть, ты сказал “есть!”. (Козыряет.)

Виктор. Я, сынуля, всегда был практичный. В пятом классе из Артека полрюкзака лаврового листа привез. Никто из пацанов не догадался, только я. Полрюкзака лаврового листа!

Неля. Да-да. Верно. Даже из комсомольских лидеров не все раскрутились.

Виктор. Мне тут повезло: кое-кто в нашей семье оч-чень хотел, чтобы было много денег.

Неля. А кое-кто говорил: если каждый день экономить рубль, то можно накопить триста шестьдесят пять рублей в год.

Виктор (кричит). Это не скупость — просто я был расчетливый. А ты-то! (Нормальным голосом.) А ты-то уху обещала. (Александру.) Саша, ты хорошенько подумай.

Звонок в дверь. Неля уходит и возвращается, ее обгоняет очень закутанная и очень раско-

ванная разносчица телеграмм Нонна Ивановна.

Нонна Ивановна. Цветкову Виктору Ивановичу! Вся я промерзла. Целый час звонила вам по телефону. Наверное, в Интернете у вас кто-нибудь сидит?

Неля. Вас как по имени-отчеству?

Нонна Ивановна. Нонна я, Ивановна.

Неля. Выпейте, согрейтесь!

Неля подносит ей рюмку водки. Разносчица лихо опрокидывает.

Неля. Распишись. (Протягивает мужу телеграмму, он расписывается. Разносчице.) Закусите. (Подает ей бутерброд.)

Нонна Ивановна. Телеграмма срочная, вот и пришлось по морозу лететь. Но это еще что! Я в музее уборщицей работала — так весь народ ломится в мой зал с мамонтом! А в советский период вообще никто не идет. Платили же одинаково за уборку: за мамонта, как за советский зал! (Закусывает.) Директор в советский зал пристроил свою мать — конечно, там уборки на пять минут… Какая несправедливость! (Уходит.)

Виктор. Что-то эта, с телеграфа, слишком прыткая! Может, наводчица? Теперь жди воров. (Не глядя нашаривает и надевает очки.) Опять, наверно, сестре денег надо. Точно!

Александр. Уж не знаю, почему она не могла дозвониться. Я всего минут пятнадцать был в Интернете.

Виктор (читает телеграмму). “Пятьсот на антибиотики пришли, пожалуйста. Целую. Рита”... Хоть целуй, хоть не целуй, все равно не получишь… Я ведь не мать Тереза!

Неля. Какие люди! Как говорила мама: слово — олово, сердце — железо! Это же твоя больная сестра!

Виктор. А мэрия наша здоровая, что ли? Объявила конкурс на лучшую автозаправку. К десятому июля мне нужно шиномонтаж построить да еще пару хоть деревьев в кадках на летний период, а каждое дерево по пятьсот долларов.

Неля. Им скоро фонтаны подавай…

Андрей. Павлинов..

Неля. И первое место в кармане!

Виктор (после паузы). Смейтесь, смейтесь! А со временем у меня там и фонтан будет, и бассейн крытый. Только бы Зеркальцева не засудили! К тому же в прошлом году я Рите посылал пятьсот и в позапрошлом, а нынче дядьку на себя повесил.

Неля. Который поддает о-го-го…

Виктор. Хватит, наверное! Слезьте с меня немножко! У меня сейчас Зеркальцев в следственном изоляторе — я без крыши! Стервятники вокруг — разборки одна за другой! Знала бы сеструха, как достаются деньги!

Неля. Если бы наша жизнь была только тяжелой, а то в ней столько грязного!

Андрей. Но ты же сам говорил…

Общий свет меркнет, остается только яркое пятно на Викторе.

Виктор (с рюмкой в руке). Я пью за тебя, Рита! Ты меня натаскивала день и ночь! И вот я в институте!

Свет меркнет совсем, потом вспыхивает по всей сцене.

Андрей. А теперь ты не хочешь помочь родной сестре!

Александр с грохотом роняет контрабас.

Виктор. Короче, маэстро! Зачем ты не играешь на этой бандуре, а только все время ее роняешь! Полторы деревянных она стоит, а ты ее роняешь!

Алексей (поднимает с пола что-то). Тут какая-то фигня отломилась.

Виктор (Андрею). А тебе я вот что хочу сказать, сынок! У тебя ведь был сенокос в прошлом месяце, ты зеленых тысячи три накосил… Помоги сам родной тете.

Неля. Да уж, как Зеркальцева арестовали — с тех пор не видали мы таких праздников, когда подавали поросят, зажаренных целиком. Целое стадо!

Виктор. А вы заметили, господа, что изысканная еда насыщает быстрее, чем простая. Сравним осетрину и селедку…

Андрей с оскорбленным видом отходит в дальний угол сцены, к компьютеру.

Неля (Виктору). Твоя сестра пельмени ведь стряпает быстро! Могла бы на продажу делать — знакомым, без лицензии, без налогов. Ну, время прошло, уха настоялась. (Начинает разливать по тарелкам.)

Виктор. А напрасно сейчас не ценят комсомольцев. У нас выучка на самое святое осталась! Иду на разборку — и ничего не задрожит. Недаром я в ПВО служил!

Андрей. Знаем, папа: два солдата из стройбата заменяют экскаватор…

Алексей (подхватывает). А солдат из ПВО заменяет хоть кого!

Дядька Леонид, небрит и сильно с похмелья, медленно входит из коридора, читая

на ходу письмо. Проходит на середину сцены.

Дядька Леонид. С кем вы имеете дело! Я без пяти минут гражданин Германии! Жена пишет, что Эльзе уже тринадцать лет. (Целует письмо.) Вот бы она вышла замуж за богатого, такой бы у меня был сват богач!

Виктор. По-моему, еще в восемьдесят шестом году, когда Эльза родилась, ты все мечтал… богатых кумовей присматривал. Хотел с выгодой окрестить дочку, чтоб крестная мать была из торговли, я помню. Ну и с кем ты покумился, расскажи?

Дядька Леонид. Тогда было мало богатых, на всех не досталось.

Виктор. А сейчас богатых на всех хватает, да?

Дядька Леонид. Так я среди кого, по-вашему, вращаюсь? Я, когда на автостоянке сторожу…

Виктор. На моей автостоянке.

Дядька Леонид. Пока на твоей. И… я бы всегда хотел, чтоб — на твоей, конечно!

Несколько секунд Виктор бешено смотрит на дядьку Леонида. Вдруг делает резкое движение

и ловит из воздуха моль.

Андрей. Войска ПВО на высоте!

Неля. Ну откуда эта моль?

Виктор. Ясно откуда! (Смотрит на дядьку Леонида.) Некоторые шляются со всякой шелупонью. С кем ты вчера квасил?

Дядька Леонид. А с кем ты так разговариваешь? Я, защитник Белого дома...

Неля. Кого ты можешь защитить!

Дядька Леонид. За ухой выпивает и глухой!

Андрей. Вы забыли? Я же на квартиру коплю, чтобы не стеснять родителей в будущем. Как же я могу эти деньги тете Рите послать.

Звонок в дверь. Кто-то из детей срывается и быстро открывает дверь. Входит Костя.

Костя (машет конвертом с фотографиями). Это с прошлого лыжного воскресенья. Потом, потом посмотрите. Даю вам всего полчаса на сборы. (Протягивает Неле конверт.)

Все начинают рассматривать фотографии.

Дядька Леонид (пренебрежительно бросает на стул фотографии). Это что — ширпотреб! Передвижники. Костя, ты видел когда-нибудь мои фотографии? Есть целый альбом — я снимал в Коми округе.

Виктор (дядьке). Слушай, не до этого! (Косте.) Костя, какие могут быть сейчас лыжи! Все лыжные гуляния отменяются. У нас другое намечено.

Неля (достает из кармана фартука очки, рассматривает фото. Косте). У тебя Лиля всегда так хорошо выходит.

Костя. А она и в жизни такая, как Рената Литвинова.

Неля (Виктору). Вот если бы ты давал мне на жизнь столько же, сколько Костя своей жене, я бы тоже выглядела как Николь Кидман!

Алексей. Дядя Костя, а что — вы не в курсе? Наш Зеркальцев сидит в СИЗО.

Костя. Страшное дело — очередной передел собственности! Но лыжи — это кислород! Кислород — это мозг! А мозг там придумает что-нибудь.

Виктор. Я сейчас водкой только могу переключаться. Ничего больше не помогает. Когда хозяин точит нож, козе не до гребли.

Неля. Да знаю я одну твою козу на даче, которой все время до гребли!

Виктор растерянно оглядывается на дядьку Леонида.

Дядька Леонид (выскакивает на середину и поет).

Я фотограф хоть куда!

Приходи ко мне всегда!

Полежим под лодкою,

Там тебя я сфоткаю!

Неля. Приживала запойный! Забыл свое место?

Виктор. Неля, ты с ума сошла? Это мой родной дядька, поняла! Извинись сейчас же.

Неля. Я хороший человек, с чего я буду извиняться.

Виктор. Деньги мои — извиняешься ты. Были бы твои деньги, тогда другое дело.

Дядька Леонид. Виктор, тихо! (Подходит к столу, наливает огромный фужер водки и с показной нервностью выпивает.)

Костя. Так вкусно здесь все стоит! (Берет бутылку в руки.) Пермская водка? А запах какой-то непростой.

Виктор. Это мы ее на смородине настояли.

Неля. Ухи налить?

Виктор. Неля, что ты делаешь? Достань для гостя тарелку из моей коллекции советского фарфора. Чтоб агитпроп, там треугольники, серп и молот. Вон ту, под Татлина.

Костя (садится). Все говорят: русская национальная идея — где она? А вот она: уха с водкой!

Неля. Не надо. Я в шесть лет с подружками нашла у мамы самогон. Ну, мы выпили. Нас потом долго по лопухам собирали. И с тех пор я ни капли.

Костя. Прекрасная история! Значит, будет такая национальная идея: в шесть лет всем россиянам — по рюмке самогона, а потом вся страна навсегда трезвая!

Опускается подсвеченный занавес. На нем двигаются четкие тени, слышны крики, шум

борьбы, удары.

Голос Алексея. Андрей, сзади!

Голос Виктора. Леха, у него нож!

Голос Андрея. Мать! Твою мать! Ма-а-амаа!!!

Чей-то чужой голос. Ну все, хватит. Димон, слышишь? Хватит. Трупов нам не нужно.

Картина 3

Кафе. Андрей и Алексей садятся за стол. У Алексея пластырь на лице. У Андрея — за-

гипсованная рука на перевязи. Алексей держит в руках цветы.

Алексей. Ты заметил: там дядька Леонид стоит с каким-то собутыльником? Один в виде икса, а другой — в виде игрека. (Встает и изображает.)

Андрей. Ну и что?

Алексей.Ты тоже каждый день начал квасить.

Андрей. Батя что-то опаздывает.

Алексей. У него, кажется, вторая молодость началась.

Андрей. Гормональный шторм.

Алексей. А может, он тебе невесту нашел? Непьющую. Поэтому и букет велел купить. Какой-то Ларисе по телефону назначал свидание.

Андрей. Свидание? А ты уверен? Где свидание?

Алексей. Где нынче встречаются — в ювелирном магазине.

Андрей. Представляю! “Дорогая, какой бриллиант хочешь, такой и куплю!”

Входит Виктор с молодой и красивой Ларисой.

У Виктора травмирована шея — это видно по пластмассовому “воротнику”.

Поэтому вид у него поневоле гордый. Алексей бессозна-

тельно комкает букет, Андрей судорожно трет руки о скатерть.

Виктор (подскочившему официанту). Нам все как всегда. И шампанского! Дети мои! Знакомьтесь! Это Лариса. Скоро я познакомлю вас с еще одним братом. Ему уже четыре месяца. (Ларисе.) Дай фотографию. (Лариса открывает сумочку, достает фото.) Вот, смотрите, ресницы — вылитые как у меня.

Алексей (рассматривая снимок). Еще и полгода нет, а уже с сотовым телефоном!

Андрей. Будто с ним родился!

Виктор. Значит, так — это Игорь, брат ваш.

Лариса. Игореху с няней мы сейчас оставили, он покашливает.

Андрей (брату). А ты говорил — мне невесту. Тут отцу родному не хватает! (Дурашливо утирает слезу.)

Виктор. В общем, дети мои, вас я прошу — называйте Ларису мамой.

Алексей вскакивает, подрагивающей рукой вручает Ларисе полуразрушенный букет.

Лариса. Витек, перестань! (Шутливо бьет Виктора букетом.)

Алексей. Очень приятно! Мы сегодня… Для нас это так неожиданно. (Садится.)

Андрей. Так вот почему у мамы все фиалки завяли!

Виктор. Подумаешь — фиалки! Зато у вас братик появился. Будете к маме Ларисе ходить, с ним дружить.

Лариса. Витек!

Андрей (дурашливо весь искосившись, руки по швам). Слушаюсь, мой генерал!

Появляется официант, все расставляет на столике.

Виктор (Андрею). Ну что тебя корчит! Ты успокойся! (Поднимает бокал.) За нас с вами и за хрен с ними!

Все пьют.

Алексей (Андрею). У отца сейчас сложный момент жизни. Ты поменьше выступай.

Виктор. Я не в силах был дальше бороться… с судьбой. Судьба бросила Ларису мне прямо вот в эти руки. (Показывает.) Я плыл на нашей яхте… Смотрю: красавица! И тонет…

Лариса. Я была уже вялая, как вареная вермишель.

Затемнение. Луч света на Викторе.

Виктор. Держитесь! Я вам помогу! (Прыгает из круга света головой вперед.)

Общий свет. Все сидят в кафе за столом.

Андрей. Многие бы хотели спастись в миллионерских руках!

Виктор. Наследник, как ты разговариваешь — это твоя новая мать!

Андрей. Если еще скажешь, что у меня должно быть две матери, я тебе в ухо дам! (Трясет рукой в гипсе.)

Пауза.

Виктор. Лариса, вот этих вот битюгов, этих красавцев, этих засранцев я из-под снега разрыл! А Андрея, который сегодня такой критикан, я с таким трудом приклеил на его юрфак! Всех подключил: телефон у нас звонил с частотою раз в десять минут.

Лариса. А на платное-то почему не пошли?

Виктор. Именно за деньги мы и устраивались с таким трудом. Не тянет Андрюшка-то! Сочинение написал на твердую двойку. Я похудел, накрутил на спидометре две тысячи километров, пару раз даже спал в машине: не было сил загнать в гараж. Устроил! Можно сказать, второй раз родил. А теперь он хвост на отца поднимает!

Лариса. Ничего, это твое счастье — быть нужным.

Виктор. А что труднее — быть нужным или быть ненужным? Представляешь, когда ему было семь лет, он диван распилил. Ножовкой. Учился пилить. Ну ничего (обнимает Ларису за плечи), с твоей помощью у меня будут наследники, которые больше отца уважают. А что касается двух матерей, то этот больной вопрос мы решим. Я ведь понимаю, что моя первая жена больна, я ведь ее не оставлю…

Андрей. Не надо, папа! Какая болезнь? Мама абсолютно здорова.

Виктор. Начнем с того, что — помнишь, во время взрывов в Москве? — она паспорт к руке привязывала, чтобы ее опознали в случае чего.

Алексей (отводит брата в сторону). Андрюха, уйди сейчас, а то такого наговоришь.

Андрей (злобно). Хочешь сократить число наследников?

Алексей. Брось! У нее (кивок в сторону Ларисы) полмиллиона яйцеклеток в запасе. Как тут сократишь.

Андрей. И еще она такая… тихо-очаровательная! (Делает пальцем пролезающее, замысловатое движение. Обращается ко всем.) Я предлагаю тост. (Держит паузу.) За хорошее лето, а также за хорошую зиму… осень и весну!

Виктор. Да-да! Выпьем за зиму. В Новый год будем! За джипом! На корытах кататься.

Андрей. Если Зеркальцева не выпустят из тюрьмы, джипа никакого у нас не будет.

Виктор. Зеркальцева обязательно выпустят! Не такой это человек, чтоб его засудили. Все у нас пойдет-будет. Вы даже не представляете!

Входят Александр и Людмила. У Людмилы прическа в четыре цвета.

Виктор (Ларисе). Это мой сын Саша и его невеста Людмила.

Александр. Вы тут разлагаетесь, а мама дома всю посуду перебила.

Людмила. Мы три часа убирали.

Виктор. Перебила — к счастью! На что, на что, а на посуду бабок у нас хватит. (У него звонит сотовый телефон. Он слушает, каменеет, по-буратинному встает.) Понял: приставы. Так. Маски. (Его качнуло, он падает на колени, роняет сотовый. Тут же подбирает его, вскакивает.) Нет, это не выстрел. Не дождутся.

Андрей. Неужели все отобрали?

Виктор. И это кафе уже не наше.

Александр. Но воздух еще наш. Давайте глубоко подышим и подумаем, как нам дальше быть.

Виктор. Знаешь, мыслитель, на всех пряников не хватает. Новый директор завода свою команду приведет. А их надо кормить и кормить, и все будет не хватать.

Лариса (Виктору). Ничего, мы не пропадем.

Александр. А где моя Людмила? Она только что была здесь.

Лариса. Девушка простецкая, прическа сложнецкая.

Андрей. Мы ее больше никогда не увидим.

Александр. Это зачем? Почему? Вышла на минутку, сейчас придет.

Алексей. Если Зеркальцева выпустят, она обязательно придет, крыса.

Александр. Я не позволю!

Андрей. Воскликнул герцог...

Занавес.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Картина 1

Прошло полтора года. По просцениуму расхаживает Алексей, весь уйдя в воротник пальто. Только виден один глаз, глядящий в никуда. Прохожие шарахаются от него, он — от них, в результате пару раз сшибаются. Столкнувшись в очередной раз, Алексей останав-

ливается.

Федор. Леха!

Алексей. Ну я это! Я! Я!

Федор. Где же твои как бы златые цепи? Где твоя колесница “А-восемь”?

Алексей. Все ушло вслед за Зеркальцевым, когда его посадили! Прошло полтора года всего, а отец уже почти бомжует со своей… Мы думали, что она ради денег, а смотри — все еще не отстает. Хотя батя продал джип, ездил, как простой лох, на “Москвиче”, а теперь вообще пешком ходит.

Федор. Не ной! Скажи спасибо, что родился не бактерией и не американцем. А вообще, надо было делиться.

Алексей. Пусть делятся те, у кого нефтедоллары. Нефть — это наше все… А у бати было только что: автозаправка, автостоянка, ресторан, кафешка, шашлычная — так, по мелочам.

Федор. А у нас Апельсинов как бы все еще сидит. Ты же на свободе — и не радуешься, закуклился весь. Свободушку-то надо ценить, народу посвящать. Завтра приходи к нам…

Алексей. Да у вас там, наверно, гомосеки одни!

Федор (подскакивает к Алексею, трясет его, повис на нем). Молчи! Лучше молчи! Как друг тебе советую! За нами знаешь что? За нами все будущее!

Алексей (ставит Федора на ноги). Ну загляну. Все равно нечего делать теперь.

Федор. Только сначала позвони, вот тебе телефон, товарищ тебя встретит. Пароль: “В этом году большой урожай апельсинов”. (Внезапно вспыхивает.) Эту систему надо разрушить к гребаной матери!!! (Обрывает трубку телефона-автомата.)

Алексей. Как мы будем друг с другом связываться, если все снесем?

Федор. Мы никого не прощаем! Мы всем отомстим! За то, что нас не любят! А за наших стариков уши отрежем!

Алексей.

Дайте в руки мне баян,

Я порву его к фуям.

Федор. Но родина! Родина! (Несколько раз лобызает телефонную будку.)

Алексей. Ты серьезно, что ли? Или репетируешь?

Федор. Родина — это как бы такое место, которое как бы нужно любить.

Оба уходят.

Картина 2

Прошел еще один год. Однокомнатная квартира. Большой стол посередине. На нем — фаянсовое белое изваяние Толстого. По полу разбросаны детские игрушки. В наличии также диван и детская кроватка. С кухни, где обедает дядька Леонид, доносится звяканье,

иногда что-то падает.

Лариса (развешивая выстиранных игрушечных зверей прищепками — кого за лапы, кого за уши). А отец-то! Никогда к нам с мамой не приходил! И на похоронах ее не был. А теперь Игореху нашего все время берет к себе на выходные, игрушками завалил внука — стирать не успеваю. В чем тут секрет?

Виктор. Да в деньгах. Раньше у мужиков не было денег, и все были злые, как я сейчас. Надо чаще тосты поднимать! (Достает из настенного шкафа бутылку и стопку.) За то, чтоб Зеркальцева скорее выпустили!

Лариса налетает на него как вепрь, выхватывает у него все и ставит на самую верхнюю полку.

Голос дядьки Леонида (с кухни). Когда-нибудь я встану! И все достану! Ох достану!

Лариса (перебивает). Мама говорила: мы строили кооператив для себя, как вороны вон за окном, по хворостинке… А все досталось отцу и мачехе.

Виктор (кричит.) Тебе помочь, дядька Леонид?

Голос дядьки Леонида. Защитник Белого дома не нуждается в вашей помощи!

Лариса. Когда все мои подруги удалялись замуж, я за мамой лежачей ухаживала. Она меня иногда спрашивала: “Красивая девушка, вы кто?” И каждый раз я думала: Господи, чем же это все кончится? Не смертью же, правда ведь?

Виктор. Думала, думала, а деньги-то в церковь носила? Или хотела всю помощь на халяву получить?

Лариса. Для вас Он (показывает вверх) какой-то супербизнесмен, с которым вы все время торги ведете. (Передразнивая.) Боженька, смотри, сколько я на твой счет перевел!

Виктор. С Супербизнесменом сильно-то не поторгуешься. Он сказал — десятую часть отдай, и все!

Лариса. И ты отдавал, что ли? Десятину — от всякой прибыли?

Виктор. Ну, дурак был, что не отдавал. Но теперь — только дай снова подняться, я все! Все! Если б раньше я делал как надо… Ему (жест вверх) сейчас бы не пришлось…

Из кухни на кресле-каталке показывается дядька Леонид.

Дядька Леонид (поет). Жили мы на хуторе, все на хрен перепутали…

Лариса. Добавки надо?

Дядька Леонид. Съел мюсли — и оказался внутри себя. Столько разных ощущений, и все мировые.

Виктор. Ты стал много говорить о еде.

Дядька Леонид. Не затыкай рот защитнику Белого дома!

Лариса. Леонид, ну что ты говоришь. Ты здесь, на Урале, Белый дом в Москве.

Дядька Леонид. Даже и не пытайся заткнуть рот защитнику демократии! Я тогда в Переделкине отдыхал с женой. Мы фотоальбом с ней издали про Коми округ. Кодовое название — “Страна Або”. Або по-коми-пермяцки — нет. Потому что в Кудымкаре ничего не было тогда.

Лариса. Что же вы тогда снимали?

Дядька Леонид подъезжает к полке, берет фотоаппарат, наводит на Ларису. Ослепительная

вспышка.

Дядька Леонид. Вот что! Красоту!

Виктор. Стопудово, что красоту. Что еще в этой жизни снимать? (Забирает у дядьки Леонида фотоаппарат, снимает Ларису с другой стороны, отдает фотоаппарат дядьке.)

Дядька Леонид (Виктору). Сколько я тебя фотографировал! На скольких выставках твои морды прозвучали! Это сейчас я стал щелкунчиком. (Вспышка фотоаппарата — снимает Ларису и Виктора.)

Виктор. Ну и где это все, скажи, скажи!

Лариса. В самом деле, интересно бы посмотреть.

Виктор. Наш светописец заснул пьяный с сигаретой и все спалил.

Дядька Леонид (подъезжает на кресле к Виктору, смотрит на него в упор). Защитника Белого дома — в инвалидный дом! Вы думаете, что — в Переделкине все дружат? Нет, там они… по своим кружкам. Кстати, воздух там такой чистый! Утром встанешь — голова с похмелья нисколько не болит! А тут девятнадцатого августа одна тысяча девятьсот девяносто первого года вдруг такие все стали друзья! Поэт граф Разумовский отговаривал меня в ночь на двадцатое ехать на баррикады Белого дома (изображает в кресле графскую прямую спину): “Ты, милый, не военный, даже в армии не служил, помощи от тебя никакой, а убьют запросто”.

Виктор. Пуля из “калашникова” пробивает рельсу.

Дядька Леонид. И вдруг что вижу вечером? Сам граф Разумовский — старик уже — садится в электричку, на баррикады. Я его там перехватываю: “Ваше сиятельство, как это понимать?”

Свет мигает, появляется граф Разумовский, как его представляет дядька Леонид: во

фраке, цилиндре, с каким-то белым цветком в петлице.

Граф Разумовский. Я граф Разумовский и не могу не ехать, когда решаются судьбы России!

Свет мигает, граф исчезает.

Виктор. Помню, как ты защищал демократию. Собаки переделкинские залаяли: помогите. Тетя Лида рассказывала: она выбегает, а ты между новым корпусом и столовой пьяный валяешься.

Дядька Леонид. Все путаешь или злонамеренно искажаешь историю! России. Это было уже потом, когда я противогаз обратно сдал, и приехал Малинин, и сказал: “Я знаю, что вы хотите услышать!” И запел “Поручика Голицына”. И все подхватили, как все подхватили!

Виктор. Ты все это где-то вычитал.

Дядька Леонид. Наш отряд стоял у бокового фасада, чтобы пройти к главному, нужно через несколько контролей было… сказать пароль “Вымпел” или “Выход” — я забыл. Я же за противогазами ходил — сам лично получал противогазы.

Лариса. Успокойся.

Дядька Леонид (показывает на пластилинового Шварценеггера). Мог бы я создать это воплощение героизма и демократии, если бы не был там?

Виктор. Врачи сказали, что тебе поможет после инсульта, вот ты и лепил.

Лариса. И очень хорошо — хотел ведь выздороветь.

Дядька Леонид. Так почему же я ваяю не голую бабу, а героя? А что толку быть героем? Я вчера слышал, как вы на кухне разворачивали конфеты и ели потихоньку, даже мне не предложили.

Лариса. Мы сейчас не можем каждый день конфеты! А наверное, это лук так шуршит, я его чистила.

Виктор. Все-все, молчу, ты герой! Награждаю тебя “Россией”. (Вручает ему шоколадку.)

Дядька Леонид. Наконец-то! (Неловкими руками разворачивает звенящую фольгу — зритель, может быть, слышит ее ломкий серебристый звон. Ларису это раздражает, она закуривает, но тут же тушит сигарету и начинает собирать разбросанные игрушки в сетчатую корзину.) Симфония звуков! (Ест.) Симфония вкусов! Как электрофорезом все внутри прогрело! Я весь погрузился во вкус. Так только в детстве! (Звенит фольгой.) И эти колокольчиковые звеньки — тоже из детства. Мы там обменивались разноцветной фольгой…

Виктор. И в доме инвалидов — вы там тоже будете обмениваться. А какой шоколад — ты же говорил, что в семь лет уже курил?

Дядька Леонид. Какие вы… безжалостные! У человека не только сосуды лопают. У человека душа может лопнуть…

Виктор. Какое холодное лето!

Дядька Леонид. Это нам сверху… Огорчили Боженьку, суки!

Виктор. Не говори так! У меня и так сердце надтреснуто.

Дядька Леонид. Надтреснуто? А мое сердце вообще смято… железными пальцами жизни.

Виктор. Я упал, как Икар, и никто не заметил! (Тянется за водкой на верхнюю полку “стенки”.)

Дядька Леонид. Вперед и выше! Через тернии к звездам!

Лариса. Ты хочешь окончательным импотентом стать?

Виктор. О русская земля! Доколе ты будешь рожать таких ненасытных жен! (Быстро наливает себе, дядьке Леониду. Выпивают.) Хариусом бы сейчас закусить! Помню, последний раз выпивали с Зеркальцевым, ну, не такую уж водку, конечно.

Дядька Леонид. У Зеркальцева твоего лоб такой узкий, что палец не помещается. Как он стал директором? Непонятно.

Лариса (вырывает остатки водки, ставит в шкаф. Дядьке Леониду). Мы за Игорехой поехали. К моему папе. А ты поработай автоответчиком, записывай, если кто позвонит.

Дядька Леонид остается один. Вдруг сзади него, на гладильном столе, сам по себе раскры-

вается большой черный мужской зонт, шурша шорохом крыл. Сразу становится темнее.

Дядька Леонид. Как странно… Что-то под жопу лет я стал всего бояться. Ну и что — зонт раскрылся: пружина, может, такая, ослабла. Да может, они и раньше раскрывались в прежней прихожей у Витьки, шуршат там, летают…

Становится еще темнее. В луче света появляется граф Разумовский. Дядька Леонид

почтительно встает.

Граф Разумовский. Хватит, маркиз, вы уже много сделали для демократии. Пойдемте вместе, я так соскучился по беседам с вами.

Дядька Леонид. Ваша светлость! Позвольте на память…

Вскидывает фотоаппарат (вспышка!), падает и умирает, но еще несколько раз фотовспышка

освещает сцену.

Картина 3

На просцениум выходит Равиль. У него звонит сотовый.

Равиль. Тигра опаздывает. (Дальше несколько слов по-азербайджански. Затем снова по-русски.) Все равно скоро будем. Пиндыр купили? Тигра любит сыр.

На просцениуме появляется Неля. Они идут навстречу друг другу — Неля и Равиль. Он мо-

ложе ее лет на десять. Вручает Неле плюшевого тигра в прозрачной упаковке.

Неля. С чего это? (Протирает уголки глаз.)

Равиль. Сегодня ровно год… с нами происходит.

Неля закидывает руки ему за шею, в одной — эта самая тигра.

Неля. А я забыла. (Целует его.)

Равиль. А я вчера перевозил детскую кроватку… туда, куда идем сейчас. К сестре.

Неля. Племянника кроватку?

Равиль. Да. Брата сын. Он вырос. А сестра родила. Кроватка два года была в кладовке. Разобрали… И там вчера я увидел гнездо мыши. Красивое. Вата так завита. Как волосы твои. Где мышь нашла вату? И мбави лента.. Да-да, лента! Почему лента, слушай?

Неля. Мави — это что?

Равиль. Мави — цвета моря.

Неля. Голубая?

Равиль. Да, голубая лента. Почему так красиво? Ведь мыши не понимают красоту? Или понимают? Или любое материнство красиво?

Неля. Опять ты за свое? Я должна подумать. (Протирает уголки глаз.) Год всего мы знакомы.

Равиль. Год — это много.

Неля. Ты ведь знаешь, что я пережила: муж был миллионер, а теперь он — бомжара бритый.

Равиль. Зачем так говоришь, слушай! Ты его не жалеешь.

Неля. Мне петрушку жалко рвать — она ведь ни в чем не провинилась. А Виктора не жалко, он заслужил свое. (В сторону.) Когда я рожала ему тройню, было полное впечатление, что у меня снарядом отрывает обе ноги на поле боя. А он? Бросил меня! И после этого его жалеть?

Равиль. Эх, если бы я тебя встретил в Азербайджане… Там столько этой петрушки и вообще зелени! И водопад, как… готовое соскользнуть одеяние.

Картина 4

Прошел еще год. Входит Виктор. Затем Лариса — она свежа, но одета уже с китайского

рынка. Виктор брит, но обтрепан.

Лариса. Купила уцененное печенье — сломанное, как моя жизнь.

Виктор. Представляешь: Зеркальцева три дня как выпустили на свободу!

Лариса. Откуда ты узнал?

Виктор. Есть такой источник информации — сыновья.

Лариса. Наверное, выпустили его по “зеленой амнистии” — дал миллион мертвых президентов.

Виктор. Три дня назад выпустили, а мы как в деревне — ничего не знаем. Вот что значит без телевизора.

Лариса. Но зато этот телевизор три месяца нас кормил.

Виктор. К Зеркальцеву вчера двух светил привозили. Медицинских. Что-то с легкими, говорят.

Лариса. Ну, светила его вылечат за сутки. Сейчас есть такие антибиотики, одну таблетку выпил — и все. Ты вот что: не жди, а сам ему позвони.

Виктор. Сон я видел сегодня: будто у нас пол вот здесь пророс травой и мы корову пасем. А тут солнце выглянуло на потолке, оводы налетели, кусаются. И речка так петляет, чуть ли не впадает в саму себя.

Лариса. По-моему, отличный сон. Трава зеленая — это к долларам. Ну! Стартуй! (Вкладывает телефонную трубку ему в руку.)

Виктор. Не дави на меня! Ведь если Зеркальцев скажет “нет”, то… я даже не представляю, что делать!

Лариса машет рукой и уходит на кухню. Мерцающий зыбкий свет. Появляется дядька

Леонид с фотоаппаратом и зонтом.

Виктор (дядьке). Все понял! Понял! (Частит.) Я комсомольскую отчетность подчищал, сестре денег не посылал, и еще это — двух лохов на бабки развел.

Дядька Леонид отрицательно мотает головой.

Что? Неужели за то, что жену бросил я? Ты просто не знаешь: Неля нашла себе другого.

Дядька Леонид. Знаю я здесь все. Если вы хотите завести роман, сначала заведите собаку. Вот она и завела спаниеля, выгуливала.

Виктор. Я никого не убивал!

Дядька Леонид. Ну, положим, меня-то ты убил. Но я не за этим.

Виктор. Извини, ты вообще без меня умер! Я тебе в ухо ничего не капал.

Дядька Леонид. Кто же мне рюмку водки накапал? А для сосуда в мозгу это было смертельно. Он хрясь! — и все. Но заморочка не в этом. (Открывает зонт.)

Виктор. Не тяни! При жизни ты был таким быстрым.

Дядька Леонид. Я сам убийца.

Виктор. Как? И ты тоже?

Дядька Леонид. Но тебе этого не понять. Я убил свой талант.

Появляется граф Разумовский.

Граф Разумовский. Я позволю себе внести ясность в происходящее. Ваш младший сын Игорь Викторович весьма одарен. Ему скоро четыре года исполнится. Он может быть живописцем.

Дядька Леонид. Но для этого ты должен кормить нашего Игореху. А чтобы кормить, надо пахать. Звони сейчас же Зеркальцеву!

Граф Разумовский. А теперь разрешите откланяться.

Дядька Леонид делает судорожные движения, будто хочет улететь с помощью зонта.

Вы забыли разве, что нужно делать?

Дядька Леонид. А! (Складывает зонт, вскидывает фотоаппарат, ослепительная вспышка, он и граф исчезают.)

Трепещущий свет сменяется обычным.

Виктор. Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались... А напрасно говорят, что между жизнью и смертью блоха не проскочит.

Возвращается Лариса.

Лариса. Игорехе нашему нет и четырех, а он уже на каждом шагу говорит слово “компромисс”.

Виктор. Что?

Лариса. От дедушки, что ли, у него такие сложные слова? Наверно.

Виктор. Скажи спасибо, что твой отец берет его на выходные!

Лариса. Да, конечно, я хозяйством успеваю заняться.

Виктор. А! Ну конечно, сынуля хватает все со стола до обеда, а потом говорит: “Надо идти на компромисс”.

Лариса. А недавно он меня спросил: “Мама, а в компромиссе светло?”

Виктор. Все понял, звоню Зеркальцеву. (Делает три круга по комнате, стучит три раза по деревянному столу, достает из-под футболки образок, целует. Набирает номер.) День добрый. Это Виктор Цветков. Алена, папу позови. (Лариса судорожно сжимает игрушечную свинку, та взвизгивает. Виктор встает с прижатой к уху трубкой, забирает у нее игрушку и снова садится.) Борис Аполлинарьевич! Как я рад вас слышать! С возвращением! Я очень-очень рад. Вы уже знаете? Да, все я потерял! Автозаправку? В первую очередь!

Лариса. Спроси про здоровье.

Виктор (закрыв трубку). Он не любит. На рыбалку? Обязательно. (Мнется.) Борис Аполлинарьевич, вы только не удивляйтесь, я тут всю снасть продал… (Пауза.) Нет, душу не продал… Да, конечно, помню этого сома. Тридцать шесть килограммов! Он лежал в джипе загнувшись. (Виктор изгибается.) Да-да, этот гигант думал, что это он нас поймал, — мы с трудом его переубедили. Полчаса нас мучил!.. Начальником снабжения в строительной фирме? (Лариса кивает головой: соглашайся.) Конечно! Остальное за ухой? Прекрасно! (Кладет трубку. Тут же ее хватает и снова звонит.) Андрюша, сынок, я прорвался! Мы сейчас везде пройдем! Да, ты угадал! У Зеркальцева! Там будет видно! Сашке передай, заходите на днях, там будет все видно! Обнимаю! (Сияя, бросает трубку.)

Лариса. С аванса сразу же купим одежду! Всю одежду! Чур я делаю стрижку в “Силуэте”! (Открывает дверцу шкафа, смотрит в зеркало.)

Виктор. Друзья вернутся ко мне. Да, вернутся! Друзья не только уходят, но и возвращаются.

Лариса (красит губы). И неизвестно, что хуже. Костя, например, ни разу не позвонил за эти три года.

Виктор. Он же любитель здорового образа жизни, он не хочет нервничать. Да и поднялся он очень высоко, отсюда уже не видно.

Лариса. Зайди завтра же в храм.

Виктор. Естественно, чтобы… А с первой же зарплаты я отправлю сестре пять тысяч. Телеграфом!

Лариса. С чего это пять? Написано в Библии — десятину, а ты прямо отломил четвертину.

Виктор. Ну тогда три тысячи.

Лариса. С чего это три?

Виктор. Ну полторы… Только ты мне скажи об этом в день зарплаты, а то я закручусь, столько дел навалится на новом месте.

Лариса. Телевизор надо срочно с окончаловки…

Виктор. А через год купим “мула” белого шестисотого. Скорее всего, и тебя смогу оформить кем-нибудь.

Лариса. Хоть огурцы-то не буду в банки закатывать.

Виктор. Конечно! Я тебе ящиками венгерские консервы начну привозить. Как раньше.

Лариса. А то нынче закатала четырнадцать банок огурцов. Это наша стеклянная крепость. И думала: как будут стоять — вот главный вопрос.

Виктор. Это всегда главный вопрос: как стоять…

Лариса (смотрит на часы). Интересно, что “Демидовское радио” скажет нам о Зеркальцеве? (Включает приемник.)

Голос диктора. …что говорит о том, насколько губернатор недоволен работой своей команды. Сегодня утром взят под стражу известный предприниматель Константин Одиноков. Ему предъявлено обвинение по одиннадцати пунктам. Мы ожидаем, что в следующем выпуске новостей наш корреспондент Ирина Мартынова сообщит подробности этого громкого дела. Сейчас она находится в суде Ленинского района Перми. Оставайтесь с нами.

Лариса (выключает приемник). Очередной передел собственности. Когда-нибудь это закончится, нет?!

Виктор. Ну, Костя, что ты говорил? “Лыжные прогулки помогут, свежий мозг придумает для спасения Зеркальцева…” Ну и ничего ты вообще потом… для нас не сделал!

Лариса. Но для себя-то он будет думать на полную катушку! Ты, Витя, уж не волнуйся за него сильно.

Виктор. Выход один: накосить побольше зелени и потом — в Испанию, Португалию, Бразилию!

Лариса. В Италию, Францию, Штаты!

Слышен гулкий стук в железную дверь, одновременно — несколько резких звонков. Лариса идет в коридор, щелкает выключателем. Лампочка в прихожей пронзительно вспыхивает

и перегорает. Египетская тьма.

Голос Виктора. Это еще откуда? Кажется, больше никого я рюмкой не убивал.

Голос Ларисы. Ты о чем?

Голос Виктора. Так, навеяло.

Виктор светит спичкой, Лариса нажимает кнопку вылетевшей пробки. Свет появляется

в комнате. В дверь снова ломятся.

Лариса. Кто там?

Голос Алексея. Это мы, освободители народа!

Лариса (открывая). Вы как чекисты: поздно и с грохотом.

Входит Алексей с Федором и Василисой.

Алексей. А где мой маленький братик Игореха?

Лариса. У моего папы.

Виктор. Пробки из-за вас вылетели.

Федор. Это — предвестие разрушения буржуйского мира!

Виктор. А мы предвестников не приглашали.

Федор. Дядя Витя, вы меня не узнаете? Ну да, лет пять не виделись.

Виктор. Если тебя побрить, то проглянет Федька Поваренных. Одноклассник Алексея.

Федор. Положим, из Федек я вырос. Даже сам Апельсинов печатает меня в своей газете под псевдонимом Федул Беспощадный. Может, слыхали?

Вдруг шипение, два сильных хлопка.

Лариса. Огурцовый полтергейст. (Несет из кухни капающую банку с огурцами.)

Виктор. Ты уверена, что это можно есть?

Алексей. Ничего! Нас много, всех не перетравишь.

Василиса хватает из банки огурец.

Василиса. Вот такой же сморщенный прокисший коммерсант привез меня в свое двухэтажное гнездо: “Это все твое, что тебе еще надо?” А я говорю (внятно — огурцу): “Мне нужна социальная справедливость”. (Раздавливает огурец двумя руками.)

Алексей (оттягивает ей ворот кофты и дует внутрь). Успокойся.

Раздается еще несколько хлопков-выстрелов из кухни. Молодые радикалы втягивают голову

в плечи.

Виктор (Василисе). Он и в детстве был такой бойкий, такой бойкий! Помню, в три года у него резинка в трусах лопала по два раза в день. Поймает на улице трех котов сразу, шелудивых, тащит: “Папа, накорми!” А теперь…

Василиса. А я в детстве говорила: “Хоть бы ты, папа, поймал золотую рыбку, не сидели бы мы у разбитого корыта”.

Все молчат.

Лариса. Целая стая тихих ангелов пролетела. (Начинает демонстративно раскладывать диван.) Время позднее.

Федор садится на трехколесный велосипед. Тренькает звонком.

Виктор. Перестань.

Федор (играет звонком, тоже демонстративно). Дайте деньги на нашу партию — и баиньки! (Он пересаживается с велосипеда на пол и начинает перебирать детские игрушки.) Чух-чух. Наш паровоз, вперед лети… Ту-ту-у-у-у!

Алексей (отцу). Братья сказали, что у тебя скоро опять зашевелятся денежки.

Виктор. Я вам не Савва Морозов.

Федор (взяв в руки игрушечный автомат). Трататата! Пиу! Пиу! (Дуло автомата переливается разноцветными огнями.) Мы, это… В общем, мы надеемся… Вы же были комсомольский лидер… Есть такое слово — сознательность. Вы сознательный, сознательный. Ведь даже во время процветания вы собирали что? Пролетарский, пролетарский фарфор!

Василиса. Через месяц-другой мы к вам зайдем.

Лариса. Все, я больше не могу. Алеша, ты слышал, что сегодня Костю арестовали, Костю Одинокова?

Алексей. Завтра же с утра еду к его сыну, Вадиму.

Виктор. Я поражен. Ты поедешь, чтобы потом благодарный Костя вам деньги отсыпал на партию?

Алексей. Отец, ты меня за кого уже считаешь?

Федор. Денег на партию? Спасибо! Спасибо! (Подбегает к Виктору, трясет за руку.)

Виктор. За что спасибо?

Федор. За свежую идею. Непременно, непременно наведаемся со словами сочувствия в семью Константина Одинокова.

Лариса. Виктор, где твой пистолет? Гони их!

Виктор. У кого есть Зеркальцев, тому пистолет не нужен. Давай, ребята, шагом марш. Облизнулись и пошли.

Василиса. Мы же к вам как к людям пришли, понимающим, на какую сторону пора становиться.

Федор. А потом будет поздно.

Алексей начинает хохотать без остановки. Соратница обнимает его сзади, Лариса пытается

напоить его водой из стакана. Федор бьет Алексея по щекам.

До чего довели человека.

Алексей. Папа! Ты не думай! Мы… Я не хотел!

Борцы за справедливость уходят.

Лариса (берет ватку с лосьоном, начинает перед зеркалом удалять косметику со лба). Ну и денек. Что у меня с лицом?

Виктор. Нормальное фронтовое выражение лица.

Лариса. Потому что я боялась: они выморозят у нас последние двести рублей.

Виктор. А я боялся, что начну рассказывать: своих сыновей из метели спасал я... С трудом удержался…

Лариса. Удержался — ну и хорошо. Надо успокоиться.

Виктор. Нет, не могу. Я словно наполовину умер.

Лариса. Нехорошо из-за одного наполовину умирать. У тебя же четверо детей. Умри только на четверть!

Виктор. Когда-то говорил мой друг Миша Мордмилович: в Одессе есть могила, а на памятнике всего одно слово: “За что?”

Лариса открывает форточку. Становится слышна наркотическая музыка техно, которую заглушают странные хлопки и залпы. Виктор собирает с полу игрушки, разбросанные Федором.

Настораживается.

Похоже на перестрелку. Но далеко. Что-то я калибр не разберу. Я надеюсь, Лешка еще далеко не ушел. Они все тут где-то. Их не затронет это?

Спешит к окну. Там видны световые пестрые дорожки салюта.

Лариса. Может, какая-то фирма что-то свое празднует.

Виктор. И мы тоже когда-нибудь как запразднуем! (Дурашливо хватает ее в охапку.)

Лариса. Ты же говорил — будем копить на отъезд. Из России.

Виктор. Да у нас на все хватит!

Выключает свет. Разноцветные вспышки и рыки салюта наполняют комнату. Виктор и Ла-

риса стоят перед окном такие беззащитные.

Картина 5

Поздний вечер. Автобусная остановка. Справа выходят: Алексей, Василиса и ее мать —

та самая разносчица телеграмм Нонна Ивановна.

Нонна Ивановна. Каждый день вы где-то бродите! Я уже все вымыла! И жду вас, жду. Обещали встречать каждый вечер…

Василиса. Я вообще не понимаю, мама, зачем ты в музей вернулась.

Нонна Ивановна. Да ума у меня не было! Поверила! Мне сказали: в советский зал много стали ходить, теперь носят грязь везде одинаково. Я думала, что будет справедливость: у мамонта мыть трудно — и в Советах тоже трудно.

Алексей. Да, Нонна Ивановна? Это правда? В советский зал опять ходят?

Нонна Ивановна. Ну, похаживают, интересуются, как люди жили без колбасы, талоны там выставили сейчас на водку. В витринах, представляете? Но к моему мамонту — толпы! И грязи, грязи тащат!

Алексей. Талоны на водку? Это перестройка, Горбачев, это уже не советское время. Хитрые, они специально искажают, чтобы опорочить советскую власть!

Василиса. А ты вообще молчи, а то все маме расскажу.

Нонна Ивановна. Дай мужику сказать! Что ты встреваешь каждый раз! В общем, теперь я поняла, что равенства не будет никогда. Советы вымерли, как мамонт, но… толпы народу все равно никогда в этот зал не будут ходить.

Прохожий. О чем вы говорите? Черных надо бить!

Алексей (глядя ему вслед). Как они людей испортили! А ведь раньше был интернационализм. Куда же он делся?

Василиса. Жопе слова не давали!

Нонна Ивановна. Ты что, доченька?

Василиса. А то! Знаешь, мама, какой перед тобой интернационалист? Ему стали нравиться и белые, и черные телки! Когда я на третьем месяце.

Алексей. Твоя мать за гроши подмывает мамонта, пенсия сейчас у всех — как насмешка, а ты в такой момент уходишь из борьбы! Ну ладно, ты сейчас нервная, потому что беременность и так далее. Но потом-то мы вернемся к товарищам?

Василиса. Размечтался! Лучше работу ищи.

Алексей закуривает.

Другой прохожий (с бутылкой в руке). Харе курить на сухую! Пошли выпьем! У меня сын из Чечни вернулся — раненый, но живой.

Алексей. Слушай, отец, я рад за тебя, но мне сейчас не до выпивки.

Другой прохожий. Не может быть! Ты в Чечне был?

Алексей. Нет.

Другой прохожий. И хорошо. (Уходит.)

По просцениуму проходит влюбленная парочка. В это же время Василиса беззвучно продолжает выговаривать Алексею, жестикулирует, замахивается на него… Нонна Ивановна

показывает на парочку: мол, вот как нужно. Василиса свирепо обнимает Алексея.

Занавес.

* * *

Журнальный зал | Урал, 2004 N8 | Нина Горланова, Вячеслав Букур

Ангел из кинопленок

— Мы к вам шли, а почки прямо на глазах трескались и высовывали свои зеленые носы. Какая же была длинная зима нынче!

— Вот такая же была, когда мне было тринадцать лет, — сказал стоящий тут же французский актер (то есть, нет, а просто похож).

Хозяин представил его нам:

— Нина, Слава, знакомьтесь: мой школьный друг Олег.

Олег мягко отжал речь хозяина: тогда, в его тринадцатилетие, снег выпал в апреле, и пацанва расстреливала снежками афишу фильма “Крылатый юнга”.

— Помню, помню афишу! — вскричал хозяин. — Там лицо Ербезинской — тонко испаряющееся!

— Я встал, чтобы лицо ее закрыть. — продолжал Олег. — И полетели в меня комья снега! Потом надо мной смеялись в школе, особенно одноклассницы.

Вдруг он резко сменил тему:

— Селедка, селедка! — И уютными движениями достал из огромной клетчатой сумки тщательно завязанную салатницу. Побежал распаковывать на кухню! А хозяин шепнул нам:

— Ребята, он такой романтик. Но не бойтесь, он нам ничего не испортит. Потому что у меня сегодня текила! День Победы! Это же такой день! — он захватил нас в могучую охапку и поволок к столу. — Когда от столкновения двух тоталитарных систем вдруг родилось больше свободы!

— Вот так же считает моя любимая женщина, — сказал Олег, садясь напротив нас.

Хозяин продемонстрировал бутылку текилы: внутри настоящая гусеница — если она не растворилась, то точно сорок градусов.

— Мой дед дошел до Берлина, — сказала хозяйка. — За Победу!

Соль, текила, лимон, и мы не заметили, как Олег сел на своего конька.

— У меня тут случайно с собой романс, — он достает из глубин сумки кассету (хозяин успокаивающе подмигивает), — посвященный любимой женщине Алле Ербезинской. Если хотите, я включу.

Не надо, не надо, закричали мы, понимая, что бездонность клетчатой сумки сейчас обрушится на нас.

— Не надо скромничать! — Олег воткнул кассету в магнитолу.

Ну что мы можем сказать? Этот романс оказался намного лучше, чем “Зайка моя”, но все же он начал разъедать компанию: хозяйка уносит тарелки из-под салатов, пробормотав, что жаркое зовет, пора полить его вином, хозяин убежал в комнату сына и страстно принялся наблюдать, как отпрыск хочет нарыть в интернете что-нибудь к юбилею Дали.

— А знаешь, сын: у испанского шилоуса всегда такой низкий горизонт. Вроде это воцаряет вечность и монументальность. Но! Обыщи все его миры — и не найдешь там любви. Это то же, что падшие ангелы: любили, любили Бога, и вдруг захотели быть такими же главными.

Сын поцокал по клавишам и сказал, что у Дали плод граната — смотри, как клево, каждая грань зерна блестит.

Под жаркое капитально разошелся Олег! Сумка его извергла тщательно проработанные чертежи. Эти большие листы ватмана вздымались и опадали, как опахала страсти.

— Вот здесь система тросов, она будет поднимать из-под сцены звездолет, помните, эпизод, где Странница стучит в обшивку корабля.

— Помним, помним, с Косталевским она там была! Еще у них поцелуй над звездной бездной.

— Какой поцелуй? — насторожился Олег.

— Да мы ошиблись, это совсем в другом фильме и вовсе не она.

Эх, текила, текила, выдумали тебя индейцы на голову европейцев!

— А тут, в сцене, будут прорези, через которые оболочка корабля поднимется и растянется, как дирижабль.

— А что это за такая пьеса? — повис в благовонном от жареного мяса воздухе вопрос хозяйки.

Рядом с ним тут же повис ответ Олега:

— Как, я не сказал? Это все пришло ко мне для юбилея моей Аллы.

— Чем мы можем помочь?

— Слушать мою поэму о любимой, — долженствующим голосом произнес Олег.

У каждого из нас внутри что-то заскулило. Все с опаской посмотрели на китайскую сумку. И не зря: он достал оттуда упитанную папку.

Но у хозяйки было чем защитить нас. Она сказала:

— Ребята, какая поэма! — И воинственно метнула манник с изюмом на середину стола.

И благоуханная душа его поплыла в наши ноздри. И этот щит из нежного манника и крепкого чая ослабил удары Олеговой утонченной любви. Все любят ведь как — без разбору, кого подбросит жизнь, а он единственный, кто дарит себе любовь к еще более единственной! Так Олег сигналил глазами и улыбкой.

Хозяин одной рукой пил чай, а другая, туго набитая мышцами, лежала на плече жены. Морзянка нервов и мышечных волокон передавала внутрь ей в грудь: ты не Ербезинская, и не актриса, и вообще не какая-нибудь другая знаменитость, но моя любовь уж будет посильнее, чем “Крылатый юнга”!

Поэма Олега наконец закончилась (он читал ее стоя) сценой про снежки: мол, пусть лучше взгляд мой запорошен — слава Богу, лик твой невредим!

— Что ты, Слава, так могуче вздыхаешь?

— Котика жалко.

— Какого котика?

— Рыжего. Он вот тут ходил — по крыше книжного магазина и заглядывал в наше окно то с одной, то с другой стороны. Запах жаркого его привлек. Но никто не предложил котику ничего — он долго и робко ждал, когда закончится поэма, чтоб вклиниться со своими насущными проблемами насчет жаркого, но его терпение кончилось раньше, чем у нас…

Олег — не моргнув глазом — продолжил говорить про свою Ербезинскую.

— Виделись мы один-единственный раз — 23 апреля 1981 гола в 2 часа 34 минуты. — Олег продолжал, волшебный манник здесь был бессилен. — Я взял друга и поехал в Москву. Перед этим, чтобы справку получить — мы же были студенты, — в носах помазали канцелярским клеем — получился насморк, выпили йода с сахаром — поднялась температура. Это еще старые армейские штучки.

— Надеюсь, йод не в чистом виде? — спросила хозяйка.

— Конечно, нет. Не раньше, не позже, а именно перед Москвой, в вагоне, у меня пошла носом кровь. С трудом я, Миша Журавлев, тут еще проводница подбежала — остановили. В столице купили цветы, тогда это было трудно. Ждем ее у театра. Только она показалась с репетиции, синеглазка моя — у Журавлева как хлынет из носа юшка! Как она к нему затрепетала, бросилась! Платок свой душистый об него замарала! А я думал: почему мне не везет! Почему не у меня! Почему у меня в поезде!..

Он аж захрипел и жадно припал к чашке с горячим чаем.

— Но это ведь не все? — спросил хозяин

— Не все. Алла пригласила нас в машину и повезла на кладбище. Это был день памяти ее отца-иллюзиониста. Когда мы проходили мимо памятника Хрущеву, она сказала: “Голова Хрущева облезла, но будет время — он засияет”. И это все отложилось там…

— Там — это где?

— Там — это в душе.

— А что такое тогда здесь? — не уставали мы напирать.

— Здесь — это в теле… Но вы поняли уже, что у Аллы провидческий дар? — Олег вдруг подернулся сумраком, как цветущий пейзаж перед дождем. — Но когда мы вернулись в театр, она позвонила с вахты и сказала: “Толя, жди, соскучилась, целую”. Ножом по сердцу!

Хозяин сказал так:

— Да, любовь зла, полюбишь и Ербезинскую.

— А моя жена, — снисходительно ответил Олег, — говорит иначе: любовь зла, и некоторые козлы этим пользуются.

— Как, ты женат? — спросили мы в унисон.

Олег, видимо, давно приучил себя не морщиться, он только повел лицом сначала вправо, потом влево:

— Я развожусь. Она только внешне походит на мою Аллу! Сколько я просил ее измениться внутренне — ни в какую! Дошло ведь до чего: не дает фильмы по тиви смотреть с участием Ербезинской!

— Скажи спасибо, что она тебе череп не проломила, — буркнул хозяин на правах старого друга.

— Но с сыном у меня отличные отношения.

Мы забросали Олега вопросами: а сколько лет сыну? Чем занимается?

— Он у меня почти гений, — просиял Олег. — Я ведь сначала поэму в честь Аллы писал шифром, чтобы жена не прочла. И что? Вдруг сын начал писать мне записки этим же шифром. А сейчас он играет меня молодого в клипе, где в него снежками пуляют.

И сына втянул сюда, безбашенный!

— Я веду переговоры с первым каналом, чтобы он купил мой клип к юбилею Аллы. — Сияние резко усилилось.

Может, он ненормальный, этот Олег? “Ужели слово найдено?” Но вспомним селедку под шубой: высший класс селедочка, и как хорошо шубка к ней подогнана! Получилась гораздо лучше поэмы.

Вдруг он убрал свое сияние поворотом невидимого выключателя и стал жаловаться на жену: она даже денег не давала, чтобы заказать скульптуру из капа. Но Олег все равно выкроил семь тысяч рублей! Однако пришлось добавлять: резчик руку поранил, когда вырезал Царевну-лягушку, и пришлось оплачивать лечение, пока он не мог зарабатывать на хлеб с водкой. Да, эту лягуху играла Лидия Владимировна, мама Аллы, в свои свежие годы. А тут ей восемьдесят лет исполнилось. Привез эти пятнадцать лягушачьих килограммов в Москву. Вахтерша, как увидела, смешалась: “Ах, ах, не знаю, как они это воспримут, звоните по домофону”…

Вручил или не вручил деревянную лягушку, в конце концов, спросили мы попросту.

— Оставил у вахтерши. — Он вообще лег на стол, вспоминая этот ужас, потом вдруг вскинулся, как ярморочный Петрушка: — Но вот что радует — соперников у меня все меньше и меньше. Я молодых спрашиваю, а они вообще не знают такую актрису — Аллу Ербезинскую.

В спокойном, решительном взгляде Олега читалось: “Еще лет двадцать — и я смогу претендовать на роль мужа”.

— Если долго сидеть на одном месте, рано или поздно мимо тебя пронесут труп твоего врага, — засмеялся хозяин.

Мы засобирались.

— Да вы куда? — всплеснула своими серебристыми руками хозяйка.

Оказывается, хозяин специально сигары подобрал как завершение текилового вечера.

— Мы не умеем, мы никогда сигары не курили…

— А я вам сейчас покажу. Надо втянуть вот так вот в рот… мц-мц….пф-пф… Ни в коем случае не затягиваться и вникать в букет дыма.

— Нет, уже поздно, мы пойдем. Спасибо за все. Классно сегодня было…

При прощании хозяин повторил свой фокус — обнял нас. И мы начали уменьшаться в его объятиях и казаться себе худенькими-худенькими. Олег выглядывал из-за его плеча и договаривал нам вслед:

— Равен ли я Алле своей великой любовью? Даже не знаю…

— А если бы был выбор между жениться на Алле или получить славу из-за своей поэмы?

После некоторого колебания он ответил:

— Я бы выбрал Аллу! Кстати, не поможете мне найти спонсоров — этот клип снять? Нужно сто пятьдесят тысяч деревянных. Я уже дал объявление в “Фигаро”:

Красавицы Аллы грядет юбилей.

Ты друг Ербезинской? Откликнись скорей!

Вышли, вечер был какой-то набекрень, потому что солнце еще больше село. Мы говорили о том, что не дай Бог, если Ербезинская когда-нибудь достанется Олегу. Он с нее взыщет за все страдания.

Мы обогнали парочку бомжеватых влюбленных. Они шли обнявшись и спорили:

— Ты, Тося, кончай пить, скоро клубника пойдет, воровать надо.

— Когда клубника-то? Еще долго.

— Да у тебя и запои по два месяца.

— Меня от этой клубники тошнит. — И запела: — А ну-ка, песню нам пропой, веселый ветер!

Звенья

Искали двух блондинок с косами — и нашли среди выпускников. Думали: начнут кубинцы бешено русский язык учить только за то, что на нем разговаривают такие белокурочки.

Но все получилось наоборот: как увидели Люсию и Галу (Люсю и Галю) кипучие бородачи, так и перестали все славянские звуки воспринимать. В головах у кубинцев бушевал все сметающий торнадо, выучены были только два имени: Люсия и Гала, и “я тебя любить”.

Но не об этом писала Люсия своему (как она думала) Евдокиму в Пермь.

“Я сижу на столе. Прошел тропический ливень, стулья плавают вокруг, и даже одна яркая рыбка заплыла в гости! Мы обсуждаем, как спасти эту рыбу-дуру и отправить к родным берегам. У Галки вчера из носа выбежала цепочка мельчайших муравьев. А врач в посольстве сказал, что муравьи селятся только у европейцев. У местных — иммунитет. Прописал какое-то полоскание носа. Кимушка! А как твои ухо-горло-нос? Кондиционеры нам так и не выдали. От жары по восемь раз в день принимаем душ”.

Между тем подруги не скупились на подробности: “Люсия, твой Евдоким имеет смутное представление, какие женщины его, а какие — не его. Все торнадо ничто в сравнении с Евдокимом! И хотя он — преподаватель, ему даже третьекурсник Печурихин дал в морду за свою девушку”.

Прочитав такое, Люсия смахивала железную слезу и говорила:

— Галка, это они от зависти. Ведь он никогда им не достанется. Вот смотри, что Кимочка написал в первом письме: “Через пять минут после нашего расставания я уже соскучился”.

Галя вздохнула:

— Жаль, что ты не можешь написать ему, как по пути сюда наш корабль обстрелял этот подлюка американский самолет. Евдоким еще больше тобой бы дорожил.

Советский корабль шел без флага. У капитана был такой приказ. А у американца — свой приказ: он дал очередь из крупнокалиберного пулемета. Наш капитан резко почувствовал просветление в голове и приказал поднять советский флаг. После этого патрульный самолет заходил над ними буквально по головам. Разглядев флаг, строчку от очереди на палубе, убитого матроса, американец отвалил.

— А наш кок выбежал, увидел в теле матросика дыру чуть поменьше тела — и поседел.

— Все, прекращаем, — рубанула Галя. — Нам еще обратно по океану идти.

— Уже никогда в жизни! В Союз нас перебросят на самолете. Посол поклялся мне.

Когда Люсия вернулась в Пермь, она узнала, что Евдоким бросал ее четыре раз (не считая мимолетностей).

Но! Ведь она перед этим наблюдала, как несколько часов американский патрульник висел рядом с их военно-транспортным самолетом. И даже пару секунд казалось, что она видела сухое курносое лицо пилота. Неужели сын или внук русского эмигранта?

Это было как строительство научной статьи: не знаешь как, но все равно напишешь. Осталась жива — совсем неконструктивно хотеть повыдергать руки-ноги у Евдокима. Лучше нацелиться теперь на своего (как она решила) Гришу — нового коллегу по кафедре — и висеть над ним, как самолет-разведчик, давая ему разглядеть свое шоколадное лицо с плавающими по нему ярко-синими глазами. Пусть подумает-подумает, а потом, наконец, решится с треском разорвать свою случайную семейную связь и воспарить от лона этой эвенкийки, которая пусть будет благодарна, что Гриша привез ее в гущу современной цивилизации из ее стойбища.

Люсия, конечно, не была никакой расисткой. Так же бы она думала, если бы Гриша привез медсестру из уральской деревни или рыбачку из Приморья.

Сын Гриши и эвенкийки — Веня — вырос волевым, беспощадным и стал богатым. Ему сейчас под сорок, качок, много баб и много детей. Он от них отвязывается так. Приходит к нему один из орды сыновей и говорит: такая заморочка — на следующий семестр нужно не семьсот, а восемьсот баксов.

Веня про себя облегченно вздыхает, но говорит строго:

— Позвоню, проверю. Иди, все будет. Вот тебе еще сто долларов, сходи к косметологу, а то у тебя не прыщи, а вулканы. Деловой человек должен заботиться о вывеске. А где мышцы? Я тебе зачем оплачиваю фитнес?

Веня и своего отца не забывает: недавно подарил ему брошюру “Секс после сорока”. Гриша открывает — а там чистые листы (просто блокнот).

— Первоапрельская шутка!

А на днях Люсия встретила этого вечного спортсмена Веню на ступеньках аптеки, она выходила — он входил. Хромает, с тросточкой, стеснительно улыбается! Он даже поздоровался с намеком теплоты.

— Веня, что с тобой?

— Мениск… Словно болт ржавый там вбит в колене.

Не глядя, он достал несколько зеленых бумажек и протянул Люсие: для отца.

Некоторым физическая боль придает оттенок человечности! Раньше Веня помощь предлагал иногда, но с оттенком суперменства:

— Если вам деньги нужны — вы попросите, я всегда дам.

Ну, конечно, если беда прижмет, побежим сами искать: Веня, дай, дай! А пока потерпим, потерпим.

Значит, у Гриши от эвенкийки вырос железный Веня, а у Евдокима такой единственный сын: любое дуновение жизни его леденило. Люсия его ни разу не видела, и слава Богу, а то бы он полжизни к ней по ночам приходил.

Все-таки он долго держался, этот несчастный Сашук. Закончил мединститут, там же и женился на стоматологичке Яне. Она все терпела, потому что любила. Когда ночью вскакивала на плач новорожденного сына, Сашук говорил:

— Извини, но убаюкивать младенца — это не мое.

Потом у нее осталось одно только терпение, когда он стал произносить:

— Извини, но готовить — это не мое.

— Подрабатывать — это не мое.

Яна отдала сына в детский сад, когда ему исполнилось полтора года, и вышла на работу. В зубоврачебное кресло к ней сел Петр Петрович и открыл рот. Она сверлит зуб, нет-нет да и посмотрит в зеркальце. Крикнет: “Маша, мне подкладочку — не густую, не жидкую, а такую среднюю”, — а сама снова глядь в волшебное стекло — не изменилось ли чего в чертах. У нее на руке было обручальное кольцо, но чувствовалось, что это не мешает ей быть в поиске. Сигнал был принят, и Петр Петрович как заснует вокруг нее, блистая отремонтированными зубами!

Сверхъестественное чутье его известило: кончай с многолетними томлениями, эта твоя женщина единственная — скоро будет совсем твоя.

Подобное же чутье поразило Сашука, но там было все плохо. Это чутье не заставило его сказать жене: ремонт квартиры — это тоже мое, и понос сына — это тоже мое. Вместо него зав.реанимацией Петр Петрович все это быстренько выложил Яне и раскрыл свои объятья, которые немедленно заполнились.

Сашук повесился.

Но если бы все от несчастной любви накладывали на себя руки, земля бы сейчас была безлюдна, одни только бездушные волки бы бегали. Так сказала Люсия жене Евдокима Еве Леопольдовне по телефону. И тут же спросила: чем помочь?

Ее слова отдались где-то там, в телефонном пространстве: помочь… помочь…

— К нам все ходят ночевать, нам одним страшно очень. Вот сегодня, может, вы придете?

За напором Евы Леопольдовны клубился страх, вдруг откажут, ну не отказывайтесь же, ведь только на одну ночь.

Евдоким встретил Люсию на остановке. Этого ребенка никогда не волновало, что, когда-то спикировав на нее, он вспорхнул и погнался за прекрасной полячкой. Ну, догнал, и каков результат?

Но Люсия ему этого не сказала, а только поцеловала во все еще красивую гладкую щеку. Она не видела Евдокима лет пять, с тех пор, как он перестал преподавать. “Бедный, у тебя две кисточки седых волос выглядывают из ноздрей”.

— Я сам его снимал, — сказал Евдоким, потом заплакал, затем сдержался. — Спасибо, что пришла.

Впервые Люсия подумала: хорошо, может, что нет у меня детей…

Вечер изо всех старался им помочь: прихотливо раскинул над Камой закат, зажег с другой стороны пару звезд — будьте, как я, работайте, загорайтесь, а вот этого не надо — строевым шагом рубить куда-то по снегу, выпуча глаза.

Руки оказались мудрее хозяев: они беспрерывно резали овощи, хлеб, солили, перчили для Люсии. В то же время Евдоким и Ева Леопольдовна восклицали:

— Красный перец повышает иммунитет!

— Лук чистит сосуды!

— Кукуруза содержит золото!

В общем, черные мысли не могли втиснуться в это мельтешение.

Но когда все полегли спать… Люсия увидела в проеме окна черный элегантный костюм на плечиках с сияющей рубашкой, просунутой в рукава. Вверху была приделана черная шляпа, и от нее падала густая тень, не смотри туда, Люсия, вдруг что-нибудь разглядишь. Костюм слегка покачивался, но не от ветра, и она поняла, что это не костюм, а это… это… Люсия срочно проснулась и увидела целое поле костюмов, которые равнодушно покачивались. Она опять проснулась. Как же всю цепь прервать, Боже мой, Боже мой, Боже мой! Люсия чувствовала, что этого недостаточно. Что я такого сделала, ну да, я Гришу увела от эвенкийки, неужели это все еще записано там, у Тебя?

Думала, что после Кубы не боится ни моргов, ни кладбищ, потому что Он не оставляет человека в самых окончательных местах. Но сон перешиб бесстрашие.

Прошло восемь лет.

Зав.реанимацией Петр Петрович распивает коньяк с зав.урологией — под Новый год. Коньяк подарен летчиком — у него камень в почке, а справка нужна позарез, что разрешено летать. Петр Петрович проглотил напиток и, чувствуя подступающее веселье, додумывал мрачную мысль: “А что, если в полете у летчика камень тронется с места?” “А, — ответил коньяк, — в Перми у всех камни, если просветить, но, что теперь — жизнь остановить, никому не работать?”

Петр Петрович поставил мензурку приклеивающим движением (к поверхности стола) и спросил:

— Ну как Италия, Юрик?

— Венеция, оказывается, вся стоит на наших лиственницах. От воды смолистые стволы не гниют, а только каменеют. Вечные!

— Ну, за нас! Где бы была Венеция без наших лиственниц? — Петр Петрович выцедил новую порцию. — Второй случай у меня за неделю. Поступил неизвестный — сочетание глубокого ушиба мозга с обморожением.

— Сколько лет твоему случаю?

— Да примерно двадцать. Поступил в одних плавках.

— Но, наверное, процентов на шестьдесят жизнь-то ему светит?

Вошла Татьяна Алексеевна и сказала:

— Петр Петрович, такие тарелки тяжелые, будто из всего дерева, из всей глины! Руки к концу смены отваливаются. Надо бы заменить хоть на какую-то пластмассу.

— Сейчас мы ваши руки полечим, — сказал Петр Петрович с воодушевлением. — За наших героических нянечек!

Нянечка отказалась, выпила, затем уж твердо отказалась, ушла. Издалека раздался приглушенный звонок. Медсестра вскоре заглянула:

— Петр Петрович, тут родители нашлись этого неизвестного.

— Хо-ро-шо!

Петр Петрович еще не знает, что, как только он придет домой, жена ему скажет:

— Звонила Люсия. Говорит, что к тебе привезли неизвестного, но он уже известный: тоже Петя, как ты. Это сын ее соседа по подъезду.

Он заморгает устало белесыми короткими добрыми ресницами, а Яна замрет и подумает: значит, все сделает — как хорошо!

Забодала эта Люсия, скажет про себя устало врач, своими просьбами. Откуда берутся такие Люсии? То будет одна мысль. А другая такая: Люсия — неутомимый общественный диспетчер, сидит на телефоне день и ночь, направляет потоки просьб и молений строго по адресам…

На лестнице курили два санитара из “скорой”. Петр Петрович так понял, что они фильм обсуждают, где тело побрызгали живой водой, и части его побежали, ожив:

— Понятно, как руки бегут, а вот как пенис?

— Он как кобра: встал, пополз…

— А вульва?

— Какие ты вопросы задаешь!

Люсию разбудили крики васьковызывателя. Он кричал на улице: “Васька! Васька! Васька!” А вчера ее разбудил костевызыватель.

Вспомнила сон. Она была близнецом еще трех себя. Идет война, двух убили, третью Люсию тяжело ранили, зато сама Люсия-четвертая жива. Проснулась в прекрасном настроении! Проглотила кофе и полетела на электричку!

Напротив сидела старушка и читала книжку “Убей меня завтра”.

Люсия сошла на станции Голованово. Быстро по списку купила две сумки продуктов и, через силу выпрямившись, косо потянула в сторону дома однокурсницы Р. (внезапно два года назад она просила так ее называть). Протащилась мимо служебного хода кафе. На сахарной белизне бумаги чернел рубленый шрифт: “Машины не ставить. Штраф — лопатой по стеклу”. Сколько агрессии! Зачем же так? Ведь дети это читают.

В подъезде сияющий подросток кинулся к ней:

— Давайте я вам помогу, бабушка!

Ах, если бы он произнес “сударыня”” или, скажем, “госпожа”! Налетев на пылающий взгляд Люсии, он потух и отпал. “Какая я тебе бабушка, щенок!” — вопили ее глаза.

Р., как всегда, забыла, что Люсия покупает продукты не на свои деньги: по очереди раз в месяц их дают однокурсники.

— Ой, спасибо, ты одна меня помнишь! Там тебя вознаградят! — Р. показала исхудалой рукой на потолок, потом пошуршала свертками и сказала горько: — Я же просила сельдь в горчице не покупать, а только в масле!

— Учту, учту.

Р. все же пожевала рыбье звенышко (с наслаждением) и вновь затянула боевую песнь подозрений:

— Пришли тут ко мне! Говорят — для переписи населения. А у меня ведь чо — высшее образование…

— Ты мне рассказывала про перепись, — пыталась остановить ее Люсия.

— Я им прямо говорю: “ Знаю я вашу перепись! Вы хотите подсчитать, сколько нас вымерло, чтобы ловчее оставшихся выморить? Со мной не выйдет! У меня ведь чо — высшее образование”.

Без перехода Р. попросила называть ее Т. Надо сбить их со следа!

Люсия опять поняла, что здесь кончаются силы человеческие помощи. Там найдешь врача-реаниматора, тут предложишь репетитора-гения, а потом еще приткнешь две одинокие души друг к другу… А вот Р., она же Т., все продолжает прятаться от шпионов. “Ну погодите же!” — на всякий случай вскричала про себя Люсия.

А в этот момент два экспроприатора шли по улице имени экспроприатора Ленина. Они уже толкнули свой ночной урожай перекупщику: сотовый телефон, дубленку, ботинки. “Дипломат”, правда, выбросили: в нем всего-то было несколько учебников. Вот если кассеты хотя бы с “Бригадой”!

— Откинулся я и работал у одного авторитета в Мотовилихе…

— Помню, ты говорил: сторожем.

— К нему приходили такие: шея — во, а золотая цепь толщиной с шею! А потом прихожу — все опечатано.

— Я тебя сейчас удивлю. Один раз молодой я шел пьяный, как врезался лбом об столб! Утром синяки под глазами!

— — А помнишь, как мы летом прикольно ели арбуз!

— Во дворе гастронома рядом с Башней смерти? Помню. Доели и сказали пожилому очкарику, выкатили такую примочку: “Угощайтесь”. Ха-ха-ха-ха-ха! Обмыв как обычно?

— Спрашиваешь! А то не повезет в следующий раз!

Они ворвались в алкогольный супермаркет “Норман”, все, что надо, купили, пришли в квартиру и стали изготовлять везение для следующего раза — заливать в ядреные глотки джин с тоником и зажевывать. Все шло мирно, и ничто не предвещало ничего.

— Я в пятом классе уже поступил в художественную школу, — похвалился молодой.

— Чего? Ты же с голода мало не умер, когда мать заквасила.

— Она начала квасить, когда ушла к другому, а он от нее — еще к одной. Так вот, я там нарисовал учительницу в голом виде. Меня сразу исключили за это. Ведь какой, значит, был талант, если все нашу училку узнали!

— Талант-фуянт! Да ты просто хотел подрочить на рисунок!

Спор еще можно было потушить парой стаканов. Но стаканы обладали странным свойством: тушили спор и тут же разжигали следующий. В общем, когда закончились все слова, молодой резко мотнул головой и ударил ею старого в нос, а тот отбил у бутылки донышко и “расписал” молодого. В конце этого процесса оба лежали без сознания, и если придет в ближайший день хозяйка квартиры, она и будет самым большим их везением. А если нет — так нет.

Петя открыл глаза: за окном медленно опускались перышки с крыла ангела.

Вечером, под старый Новый год, стало известно, что Петю перевели из реанимации в хирургию. Надо опрокинуть за это наперсток того-другого, сказал Гриша. Он позвонил соседям, за дверью послышалась беготня, родители Пети оба бросились открывать дверь.

Они замерли за порогом и стали вбирать Гришу глазами. А ведь еще две недели назад они оба были такие — Голливуд отдыхал.

— Пойдемте к нам, — сказал Гриша, — немного расслабимся за Петю… У него все пойдет в гору.

Наперстки были изрядные, и Люсия еще раз воспроизвела слова Петра Петровича:

— Настройтесь, что процесс выздоровления будет очень длительным.

Гриша сказал:

— Да к лету выздоровеет.

Родители Петеньки стали наперебой рассказывать, как Петенька в то утро сказал: “Уже приснился коэффициент турбулентности с голосом. Буквы так и говорят: я коэффициент турбулентности”. И ведь сдал экзамен на пять! Это мы потом в деканате узнали, когда искали Петеньку. Сутки!

Гриша сказал:

— А я шесть лет искал отца, без вести пропавшего… Только летом я не чувствую себя безотцовщиной. Цвели липы в июле, когда отец уходил на фронт. Мы сидели на скамье возле липы. Я этот сладкий запах помню. Они долго цветут, весь июль. Каждый июль отец со мной.

Соседи слегка вскрикнули и убежали к себе. Гриша с Люсией посидели, потом вышли на площадку, нажали звонок:

— У вас все в порядке?

Из-за двери отвечали сырым голосом:

— Да-да.

Вернемся к Гале. Она после Кубы вскоре уехала в аспирантуру в Москву, с тех пор живет в столице, давно уже доктор наук, профессор.

Июль наступил с таким выражением лица: я как пришел, так могу и уйти… И приехала Галя в гости. Бросилась вспоминать Кубу, молодость, но первым делом закричала:

— Цветы! Люсия, как у тебя цветут цветы!

— Я молюсь за них.

Галя сделала что-то неуловимо светское с лицом и сказала:

— У них нет души. Как ты можешь за цветы молиться?

— Нет души?! Как бы они цвели, без души-то?

* * *

Журнальный зал | Новый Мир, 2004 N11 | НИНА ГОРЛАНОВА

Горланова Нина Викторовна — писатель. Живет в Перми. Окончила филологический факультет Пермского университета. Печатается как прозаик с 1980 года. Постоянный автор “Нового мира”. Лауреат премии “Нового мира” (1995).

Дорогой Антон Павлович!

На днях по НТВ сказали:

В человеке все должно быть прекрасно: и бицепс, и трицепс, и дельтовидка!

А месяц тому назад там же говорили: “В собаке все должно быть прекрасно!”

Но Тютчеву еще больше не повезло — его вообще вон как переделали: “Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется… Реклама прибылью вернется. Рекламу можно заказать” (на радио).

“Повезло” Тургеневу и Фету — в Орле висит плакат: “Земля Тургенева и Фета любовью Строева согрета” (Строев — губернатор).

Уж россияне ко всему привыкли, им это ПАРАЛЛЕЛЬНО, как сейчас говорят.

А еще недавно говорили: “мне это фиолетово”.

Ну а в годы моей юности — “мне до лампочки” (до фени, по барабану). Слишком много синонимов для “все равно” — это плохо, конечно. Мы становимся равнодушнее. Даже по сравнению с Вашим временем! У Вас в “Трех сестрах” произносят “все равно” 17 раз.

Наиболее долго держится в речи выражение “по фигу”. Лет уж тридцать! Или даже больше. На днях в Москве прошел съезд “пофигистов” — под лозунгом: “Пофигистам всегда везет!” Значит, везение им все-таки не по фигу? А что такое везение? Это чудо. Получается, что чудо — важно. Может, еще не все потеряно!

Но я пишу Вам по другому поводу.

Предыстория такова.

Узнала я про экологический тест для детей: могут поцеловать лягушку — значит, созрели для борьбы за экологию.

И в это время ко мне в гости пришла внучка (8 лет) с подругой.

— Аленка, ты смогла бы поцеловать лягушку? — спросила я.

— Смогла бы, если мама разрешит.

— А ты, Алиса, смогла бы лягушку поцеловать?

— Смогла бы, если лягушка не заразная…

А моя младшая дочь Агния не поставила никаких условий:

— Поцеловать лягушку? Конечно, смогла бы!

Возможно, тут дело не только в возрасте, но еще и в том, что в нашей семье мы держали одно время жабу. Она вся переливалась, как драгоценный камень. Сын с классом ходил в сентябре в поход и нашел эту жабу.

Все дети наши тогда были малы и по очереди работали дождем для жабы — поливали сверху, чтоб не засохла. И очень любили ее!

Когда Аленка и Алиса ушли, я решила посмотреть новости. Включила телевизор. Ну и, как обычно, новости из России — в основном катастрофические: там пожар, здесь авария. И я сказала Агнии:

— Плохо жить в большой стране — каждый день где-нибудь да беда, и с экрана они все идут в наши сердца.

И вдруг… вся Россия представилась мне такой непоцелованной лягушкой — никак она не может превратиться в Царевну! Ну никак…

В чем же дело?

Ответ пришел по телефону.

Позвонил мой друг, милый ВС (так я его называю всегда), и сказал:

— Моя тетя выбросилась с балкона шестого этажа — упала на “мерседес”. Она насмерть разбилась, но и у “мерседеса” стекло разбила. Хозяин “мерседеса” требовал большую сумму, но мы — с большим трудом — все же в конце концов смогли все уладить миром…

Вы подумайте, Нина Викторовна, над этим случаем! Напишите где-нибудь о нем.

Стала я думать.

Бедная пенсионерка с отчаяния лишила себя жизни, но при этом лишила стекла хозяина “мерседеса”… Ничего случайного в жизни не бывает. Думай, Нина, думай…

Начнем с того, что хозяин “мерседеса” с тетей никак не связан. Он ее не обижал, за что же ему разбили стекло-то?

Но и обижал ведь! Богатые обижают бедных тем, что не помогают пережить трудное время перемен!

Да, этот случай — символический.

Если ничего не изменится в нашей жизни, рано или поздно — совершенно не намеренно — бедные так будут разбивать покой богатых, имущество как частное, так и государственное…

Уже разбивают.

И в Царевну наша родина долго не превратится…

В таком виде я опубликовала свои мысли в пермской газете “Звезда”.

И вот получаю письмо из Москвы. Подруга пишет: ей привезли мою статью. И она возмутилась: почему же я “не заклеймила позором” хозяина “мерседеса”, который потребовал деньги.

“Это история полного морального одичания человека!” — написала подруга.

Четыре страницы письма я не буду приводить полностью. Лишь главные укоры.

“Не скрою, Ниночка, мне больно было почувствовать, что трагедию смерти и страданий… ты и человечески, и писательски не чувствуешь”.

“Представь, как о таком факте написали бы Толстой, Достоевский и Чехов!”

Но я не Толстой, не Достоевский и не Чехов…

В то же время, если бы меня не взволновала эта история, я бы не стала вообще писать! Пишешь ведь только о том, что растревожило мысли и чувства.

Сильно клеймить хозяина “мерседеса” — это навредить милому ВС, который и так с огромным трудом уладил конфликт. А если б конфликт возобновился? Ни у кого из нас нет денег! Нечем платить, вот в чем вопрос.

Вы-то меня понимаете, Антон Павлович?

Конечно, я перечитываю и люблю Толстого и Достоевского!

Однако… Вот Федор Михайлович! Он сам переживал припадки, но они не помешали ему сделаться великим писателем. А князя Мышкина — тоже с припадками — он свел с ума в “Идиоте”. Разве это хорошо?

— Нина, ты будешь учить Достоевского писать романы?! — восклицает мой муж.

Нет, но почему же он выбрал худший вариант…

Со Львом Николаевичем другая история. Внук мой, двух лет от роду, увидел фарфоровую статуэтку Толстого на столе, обнял, поцеловал, а потом вгляделся в его строгое (слишком строгое) лицо и погрозил пальцем:

— Но-но-но! — (так же он грозит бабе-яге в книжке).

А Вы написали: “Какое наслаждение — уважать людей!” Да, наслаждение! Ведь у каждого так много хорошего!

И сочинилось трехстишье:

Господи,

Пошли мне смирение,

Как у Чехова!

* * *

Журнальный зал | Уральская новь, 2004 N20 | Нина Горланова

На острове жили Дима и Света,

Остров был маленький, тихий и теплый,

Потому что там всегда было лето...

Какие у Барабанова песни все-таки – лето, Дима и Света! Одно и то же. И вообще она устала, уморилась, изнемогла и обнаглела: прилегла на минутку, а заснула основательно. Но гости растолкали и вытащили. Тормошили ужасно, а главное, Юра за руку держал и тянул, как тут не выйти. Оказалось: проснулся Сашка и выскочил к гостям. Барабанов, на которого в пьяном виде нападало чадолюбие, решил похвастаться ребенком (своих-то нет):