No pasaran! Они не пройдут! Воспоминания испанского летчика-истребителя

No pasaran!

Они не пройдут!

Воспоминания испанского летчика-истребителя

Франсиско Мероньо Пельисер

Москва

«Эксмо» «Яуза» 2008

ББК63.3 М 64

Francisco Meroño Pellicer DE NUEVO AL COMBATE

По материалам сайта «Я помню» www.iremember.ru Оформление художника С. Груздева

Мероньо Пельисер Ф.

М 64 «No pasaran! Они не пройдут!» Воспоминания испанского летчика-истребителя. — М.: Яуза; Эксмо, 2008. — 448 с.: ил. — (Война и мы. Окопная правда).

ISBN 978-5-699-24493-5

Молодой испанец Франсиско Мероньо Пельисер в самом начале Гражданской войны вступил добровольцем в ряды республиканской армии. Успешно закончив курсы истребителей, как подающий большие надежды, он был направлен в Советский Союз, где весной 1937 года проходил обучение в летной школе.

Вернувшись в Испанию, молодой пилот три года провел на фронте. За это время Франсиско Мероньо Пельисер, вскоре прозванный фашистами Красным Дьяволом, из новичка превратился в аса, в 100 воздушных боях сбив 20 самолетов противника.

После падения Республики капитан Мероньо эмигрировал в Советский Союз, а с началом Великой Отечественной войны добровольно вступил в ряды Красной Армии, чтобы защищать свою вторую Родину. Летая на различных типах истребителей, испанский ас защищал небо Москвы, Тулы и Курска. В боях над Курской дугой он был тяжело ранен, но все же вернулся в строй. Всего в ходе Великой Отечественной войны Франсиско Мероньо Пельисер сбил 7 немецких самолетов, увеличив свой личный счет до 27 вражеских машин.

Эта книга — увлекательный рассказ о воздушных боях и боевых товарищах, о поражениях и победах, о братстве советских и испанских летчиков, зародившемся во время Гражданской войны в Испании и навсегда соединившем их на полях сражений Великой Отечественной.

ББК63.3

©

ISBN 978-5-699-24493-5 ©

Д. Мероньо Пельисер, наследники, 2008 ООО «Издательство «Яуза», 2008 ООО «Издательство «Эксмо», 2008

Часть первая

В небе Испании

Моя семья выражает глубочайшую благодарность всем соотечественникам, друзьям, которые помогали нам в этом проекте. Среди них: Фидеско, Унед, Адар и другие. Прошу прощения, что не могу перечислить все имена, так как данный список нескончаем.

Долорес Мероньо Пельисер, любящая дочь

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА К ПЕРВОЙ ЧАСТИ

Выразить глубокое уважение героям борьбы против фашизма в Испании и сохранить навечно память о них — святой долг оставшихся в живых... Именно поэтому я посвящаю книгу тем друзьям и братьям по духу, рядом с которыми мне пришлось сражаться бок о бок, участвуя в событиях, потрясших Испанию — мою Родину. В канун Второй мировой войны Испания была превращена фашизмом в испытательный полигон для его оружия. На ее территории около трех лет длилась неравная схватка между плохо вооруженными народными массами, отстаивавшими демократические свободы, и мятежниками, поддерживаемыми фашистскими Германией и Италией.

Эта книга о боевых друзьях-летчиках, которые пали смертью героев, защищая испанскую землю от ненавистного фашизма, и о тех, которые остались живы, но провели многие годы на чужбине или в концентрационных лагерях.

До сих пор сжимается сердце от боли, когда вспоминаешь детей, женщин, стариков — невинных жертв фашизма, кровавые расправы, учинявшиеся над мирным населением захваченных франкистами испанских городов и сел, горе людей, которых навсегда разлучил фашизм — одни остались в порабощенной Испании, другие были вынуждены эмигрировать.

Эта книга не претендует на охват всех памятных событий с момента фашистского мятежа в 1936 году и до окончания национально-революционной войны в Испании в 1939 году. В ней рассказано о боевом пути некоторых эскадрилий республиканской истребительной авиации на различных участках фронтов — Мадридском, Арагонском, Левантском, на Эбро и в Каталонии; показаны подлинные эпизоды борьбы республиканской авиации, военными пилотами которой были юноши 18—22 лет, окончившие краткосрочные курсы вождения боевых самолетов. А ведь на подготовку пилотов раньше, в мирное время, отводилось несколько лет! Эти люди в тяжелых боях против натренированного и коварного врага приобретали свой опыт, часто вступая в воздушные схватки с превосходящими силами противника. Молодые республиканские пилоты не раз выходили победителями в этих сражениях.

В книге отражена огромная работа героической коммунистической партии Испании, во главе которой в те годы стоял Хосе Диас, человек неистощимой революционной энергии, подававший пример коммунистам, следовавший марксистско-ленинскому учению. Несмотря на все трудности, он сумел добиться создания в республиканской авиации Института политических комиссаров. Будучи интернационалистом, он приложил много сил для укрепления связей с коммунистической партией Советского Союза, с великой Страной Советов, без помощи которой практически не было бы республиканской авиации. Выполняя свой интернациональный долг, советский народ в сложных международных условиях направил в республиканскую Испанию новую военную технику и лучших людей, воспитанных коммунистической партией. Эти люди шли в бой, презирая опасность, движимые

стремлением победить фашизм. В Испанию добровольно шли лучшие из лучших советских военных специалистов-авиаторов: советники, пилоты, механики. Они делали все возможное для развития республиканской авиации.

СССР направил в Испанию свою первоклассную по тем временам авиационную технику — истребители И-15 («чатос» — «курносые»), И-16 («москас» — «мухи»), бомбардировщики СБ («Катюши») и P-Z («Наташи»). Многие республиканские пилоты были обучены в авиационных училищах Советского Союза.

В небе Испании мы сражались вместе — советские и испанские летчики, сражались, как братья. Дружба между нашими народами нерушима, ибо она скреплена кровью, и это никогда и никто не сможет перечеркнуть.

Придет время, и народ Испании зажжет в память о погибших героях Вечный Огонь. Он никогда не забудет, чем был для него Советский Союз, без помощи которого наша молодая армия не смогла бы вести такую длительную борьбу с франкистскими мятежниками, вооруженными до зубов германо-итальянским фашизмом.

Пользуясь возможностью, я выражаю глубокую благодарность пилотам республиканской авиации — Антонио Ариасу, Ладислао Дуарте, Мануэлю Фернандесу Санчесу, Доминго Бонилья и другим за их помощь при сборе материалов для этой книги.

Автор

Мурсия — мой родной город. Мурсия — это центр исторически сложившегося района, расположенного на юго-западе Испании. С востока на запад его пересекают небольшие горные отроги, являющиеся продолжением андалузских горных хребтов. К северу простирается Ламанчское плоскогорье с засушливым климатом. В южной части района — еще одна равнина, бедная водой. Поэтому возле городов Мурсия, Мула и Лорка располагаются большие поливные поля, основным источником для орошения которых служат воды бассейна реки Сегура. Экономика района в основном сельскохозяйственная, лишь в Картахене и Ла-Уньоне имеются серные шахты. Картахена — прекрасный морской порт и крупная военная база. В самом городе Мурсия мало промышленных предприятий, не много и исторических памятников. Гордость города — старинный кафедральный собор, построенный в стиле барокко.

Говорят, что 14 лет — это наиболее подходящий возраст, когда следует начинать строить свое будущее. Именно тогда необходимо выбрать жизненный путь, который позволит тебе быть полезным обществу и реализовать собственные жизненные цели. И это не пустые слова! Однако в этом возрасте у

человека еще слишком мало опыта, чтобы суметь предугадать все превратности судьбы.

Получив однажды от мамы 15 песет, с трудом выкроенных ею для меня из скудного семейного бюджета, я купил билет на французский фильм «Крылья», снятый по мотивам событий Первой мировой войны 1914—1918 гг. После просмотра фильма у меня появилось страстное желание стать летчиком, но я понимал, что только счастливая случайность может позволить моей мечте осуществиться. В монархической Испании летчиками могли стать только выходцы из привилегированных слоев общества — приближенные к королевской семье, буржуа, миллионеры, члены королевской семьи: то есть те люди, которые считали себя наделенными «высшими человеческими качествами». Лишь в очень редких, исключительных случаях человек из простой семьи мог стать летчиком. Я же родился в бедной, многодетной семье рабочего, и самое большое, на что я мог рассчитывать, — это поступить солдатом на службу в военную авиацию и готовить самолеты для полетов этих благородных сеньоров. Кроме того, чтобы научиться летать, было необходимо оплачивать расходы на горючее, ремонт, уход за самолетами и многое другое. Все это было по карману только состоятельным людям.

Преждевременная смерть матери 26 августа 1931 года стала самым тяжелым событием для меня и оставила глубокий след в моей жизни. Она заставила меня отказаться от всех юношеских мечтаний, надежд и веры в счастливое будущее. Отец взял меня с собой на стройку плотины в устье реки Мундо. Там я обучался всем профессиям понемножку: переносил ведра с водой и железные трубы, рыл траншеи, заливал цемент, раздувал горн в кузнице. По вечерам я запускал двигатель электрогенератора, чтобы осветить помещения, где танцуют, смеются, играют и шутят в то время, как я плачу в этом невыносимом для моего сердца шуме, наводящем на меня непреодолимую тоску и уныние. Во всей этой противоречивой для меня обстановке я пытался учиться.

У меня было всего два друга: Хосе, которого люди его возраста по неизвестной для меня причине называют «Зайцем», и моя собака Том. Хосе — высокий, сильный, немного сутулый, по характеру суровый человек, всегда вынашивающий свои проблемы в себе. Таким его сделала жизнь и тяжелый труд. На левой руке у него татуировка, которую ему нанесли, когда он в 18 лет попал в тюрьму в Картахене: ошибка молодости, за которую ему пришлось заплатить 18 годами, проведенными в тюрьме. Однажды, купаясь с Хосе в реке, я набрался храбрости и спросил:

— Откуда у тебя эта татуировка?

Тогда Хосе и рассказал мне, что попал в тюрьму за любовную связь с 14-летней девочкой, единственной и избалованной дочерью в богатой семье, где он, 18-летний, был в услужении. Сейчас ему на вид было 40—50 лет. Когда начались работы по сооружению плотины, Хосе появился там с женой и сыном: все трое с котомками за плечами и палками в руках. Прибыв на место, они вооружились лопатами и за несколько дней отрыли себе пещеру, выбросив наружу несколько кубометров земли. Их примеру последовали и другие рабочие, и вскоре был пocтроен поселок Лас-Куэвас (Пещеры). Такие поселки нищеты в то время в Испании можно было видеть во всех провинциях. Они строились на ничейных землях — в районах, затопляемых реками, на бесплодных, никем не обрабатываемых участках.

Я не помню, как началась наша дружба с Хосе и на чем она была основана. Может быть, на том, что я тоже

привык переносить все молча и в одиночку. Здесь дружба являлась редкостью — все подавляла тяжелая и изнурительная работа. Вокруг высокие мрачные горы, безжизненные камни, земля, обожженная солнцем, — черная, как и сама жизнь и будущее всех этих людей, собравшихся на строительство плотины. С другой стороны горы уже не такие высокие, и жизнь не такая мрачная. Там среди зелени и высоких сосен возвышаются дома администрации строительства. Единственным моим развлечением в этих местах стали рыбалка и охота, возможность любоваться красотой и могуществом гор, высокими соснами, ощущать пьянящий аромат свежести горных лугов, наблюдать, как на голых скалах, постоянно сражаясь за свою жизнь, вырастают деревья и кустарники.

Я помню, как Хосе спросил меня:

— Ты действительно хочешь посвятить свою жизнь авиации?

Здесь все звали меня «Летчиком», и Хосе был посвящен в мои планы.

— Настанет и мой день. Я уверен, что он настанет и я обязательно стану летчиком, чего бы мне это ни стоило!..

В ясный и солнечный день 18 июля 1936 года по радио города Тетуана сообщили: «Над территорией Испании безоблачное небо». В этот день начался фашистский мятеж.

Масштаб случившегося указывал на предательство многих высших военных чинов. И результатом этого стал мятеж, равный которому еще не знала история Испании. Генерал Франко и его люди забыли историю страны. Какие невежды! Какую ошибку они совершили,

сбросив со счетов наш отважный, непобедимый народ! Они затронули те чувства патриотизма, которые жили в глубине души каждого испанца на протяжении многих веков. Ведь в жилах нашего народа бежит такая же горячая кровь, как и у героев Палафокса¹ и Франсиско Хавьера Кастаньоса², а наши сердца бьются так же непокорно, как бились сердца Фермина Галана и Гарсии Эрнандеса³. А наши женщины, наши прекрасные женщины! В них живет революционный дух Августины де Арагон!⁴

Вспышки фашистского восстания происходят то в одном, то в другом районе страны. Где-то они подавляются народным сопротивлением, где-то фашистам удается побороть его. Безоружное, разрозненное, но не павшее духом народное ополчение постепенно гасит очаги мятежа. Мужчины, женщины и даже дети лавиной обрушиваются на фашистов с криком:

— А пор эльос! — На них!

В эти дни в Мурсии также произошли отдельные вспышки фашистского восстания, которые были подавлены трудящимися. В атаки против фашистов ходили и мы, группа мурсийских юношей. В первые дни мятежа у нас почти не было оружия. Поэтому его передавали из рук в руки, забирали у погибших бойцов, чтобы снова и снова продолжать борьбу.

Так было и во время боя за казарму в Аграмоне, провинция Альбасете, где засела часть гражданских гвардейцев, перешедших на сторону фашистов. Жестокий бой завязался у стен казармы. Народ штурмом взял эту крепость, и в наших руках оказалось много оружия и боеприпасов.

Другой очаг фашистского мятежа вспыхнул в Эльине.

— А пор эльос! — Этот крик подхватывают все, и толпа, ослепленная ненавистью, бросается туда, стирая фашистские следы с тротуаров родных улиц.

Уже у входа в селение нас встречает плотный ружейный огонь. Пули свистят и словно остро наточенные ножницы садовника состригают листву оливковых деревьев. Но мы не сдаемся, а только крепчаем духом. На звук ожесточенной перестрелки к нам прибывает подкрепление. Огонь не прекращается ни на минуту, и снова звучит команда: «Вперед, в атаку! А пор эльос! А пор эльос!» И разношерстная толпа плохо вооруженных людей с отвагой снова бросается на фашистов.

Вот уже некоторым из нас удалось забраться на крышу казарм, где засели фашисты. В окна летят бутылки с зажигательной смесью. Бой продолжается, обстановка накаляется с такой же силой, как растет гнев и ненависть людей. Наконец в одном окне появляется белая тряпка, привязанная к швабре. Люди, уверенные в том, что фашисты сдаются, прекращают наступление, выходят из укрытий и идут к казарме, но их встречают пулеметные очереди. У нас много погибших — но оружие павших бойцов уже в руках тех, кто горит желанием отомстить и кто, поспорив с судьбой, бросается на врага с еще большей силой.

Вот на одно из деревьев, что повыше, взбирается крепкий загорелый парень и, словно с трибуны, обращается к своим братьям:

— Камарадас! Началась гражданская война, самая жестокая и страшная, уносящая жизни братьев по крови, ставших по разные стороны баррикад. В ней нет места прощению и состраданию, в ней только жизнь или смерть. Не верьте их лживым обещаниям. Во многих городах враг уже раздавлен благодаря героизму наших мужчин и женщин. Вперед, камарадас! Победа близка! А пор эльос!

Через несколько минут, когда победа была почти вырвана у фашистов, вражеская пуля попала мне в ногу. Я упал. В горячке боя я поднимаюсь с пыльной земли — и снова падаю...

В больнице у меня достаточно времени, чтобы подумать о свершившемся и о своей дальнейшей судьбе. Мне приходится выбросить из головы мысли о моем детстве, потому что главное сейчас совершенно другое. Буду я летчиком или нет — трудно загадывать, но главное — драться с фашистами. Летчиком, если это станет возможным, — но сражаться обязательно!

А в стране происходили важные события. К этому времени, хотя и было отбито наступление фашистов на Мадрид, они овладели Бадахосом, захватили Эстремадуру и соединили таким образом силы Севера и Юга. В зоне Касерес — Мерида — Бадахос Франко сконцентрировал почти одни наемные войска и собрал оружие, предоставленное нацистскими Германией и Италией. На вооружении этих войск были новейшие немецкие и итальянские танки, пушки, бомбардировщики и истребители. Ими были захвачены Талавера и Толедо. Но за это время была создана и

Народная Армия, наведен элементарный порядок в республиканском тылу. На всех важных и опасных участках находились коммунисты, не щадившие ни сил, ни своих жизней для отпора врагу и защиты республики. К середине октября 1936 года в Испанию, по просьбе республиканского правительства, начало поступать превосходное советское оружие — винтовки, пулеметы, артиллерия, танки, самолеты, приобретенные на средства советских трудящихся.

Несколько дней спустя, после того как моя рана затянулась и на ней образовался бордовый рубец, хромая, я взобрался в поезд, переполненный грязными измученными людьми. Все они с бог весть каким оружием направлялись в Мадрид. При себе я не имел ни одного документа, удостоверяющего личность, и только мое изможденное войною лицо служило мне пропуском при любой проверке.

С каждым ударом колес моего вагона у меня сжимается сердце, и комок желчи подкатывается к самому горлу. Нечем дышать, я не могу разговаривать, а в горле слюна смешивается с горьким дымом, испускаемым паровозом. Я уже не могу переносить все это, но вот наконец звучит спасительный гудок, извещающий о прибытии на станцию.

Наконец Мадрид! Все у меня здесь вызывает восхищение: широкие величавые улицы, множество автомашин и людей, яркая реклама, городской шум и толчея. Я иду по улицам Мадрида, и у меня нет времени, чтобы в полной мере насладиться их красотой. Успеваю замечать только высокие здания, широченные площади, театры и кинотеатры — а также мешки с песком, защищающие от пуль и осколков снарядов памятники культуры.

Я смотрю на небоскреб, где размещена телефонная станция, и поражаюсь тому, какая жестокость царит в сердцах людей в час войны. Здание, восхищающее своей неприступностью, смотрит на Мадрид двумя большими проломами, пробитыми в стенах верхних этажей артиллерийскими снарядами. Я задираю голову как можно выше, и тут же толпа уносит меня в неизвестном направлении. Очнувшись на углу улицы, я вижу, как женщина, вооруженная охотничьим ружьем, продает жареные каштаны и лотерейные билеты. «Как пройти к аэродрому Куатро Вьентос?» — спрашиваю я ее. Женщина неохотно указывает мне направление черным от каштанов пальцем. Я продолжаю свой путь по одной из центральных улиц Мадрида — Гран Виа, заполоненной автомобилями, повозками, красными крытыми двуколками, которые тащат мулы, ослы и лошади. Вместе с толпой, скапливающейся на пешеходных переходах, я перехожу на другую сторону улицы. После тишины и спокойствия родных мест многообразие и шумная многоликость города кружат голову.

Некоторые улицы перегорожены баррикадами с бойницами, из которых торчат дула винтовок. Фронт сравнительно недалеко — иногда доносятся артиллерийские раскаты, но народ, кажется, не сильно обеспокоен этим. Несмотря на рвущиеся на соседней улице мины из минометов, жизнь продолжает течь своим чередом. Кафе и рестораны, как всегда, заполнены людьми, которые не прочь насладиться бокалом вина или кружкой пенного пива.

Тут же, неподалеку, на взрыв сбегается толпа, и на носилках уносят двух раненых людей — мальчишку, у которого взрывом оторвало ногу, и женщину с залитым кровью лицом, лишившуюся руки. Женщина — без сознания, а мальчик молча смотрит на толпу, не осознавая, что же с ним произошло. Погибших уже не трогают, стараясь оказать помощь раненым. И такая картина повсюду: смерть, разрушенные здания, стоны и страдания раненых, крики матерей, отчаянно пытающихся найти своих детей, и рыдание детей, оплакивающих своих погибших родителей.

Блуждая по страдальческому городу, сам не знаю как, под вечер я наконец добрался до аэродрома Куатро Вьентос. Ноги уже не слушались меня, но я не обращал на них внимания, понимая, что наконец достиг своей цели. Здесь я знакомлюсь с ребятами, так же, как и я, мечтающими стать летчиками. Время летит быстро. Нас строят в несколько шеренг между двумя белыми длинными зданиями, и мы слушаем краткую речь. Нас хвалят за стремление стать добровольцами военной авиации, в ряды которой нас и зачисляют. Но авиации нужны не только летчики, но и механики, оружейники, стрелки бомбардировочной авиации — и особенно рядовые солдаты, которых так не хватает в трудный час, переживаемый Испанией. Со временем мы сможем обучиться всем этим специальностям и стать настоящими профессионалами. А сейчас те, кто согласен посвятить себя службе в военной авиации, будут направлены в самые горячие точки, где их помощь особенно необходима.

Итак, нужно сделать первый выбор: «Ты согласен?» Оказывается, согласны все. Ребята понимают — путь один: сражаться! Уже вечером нас сажают в грузовики и отправляют на железнодорожную станцию — на ту же самую, на которую я прибыл рано утром. День был так перегружен событиями, что вчерашнее — тяжелые минуты расставания со своим отцом, братьями, друзьями — я вспоминаю как что-то отдаленное. События стремглав проносятся в этот важный для меня день, и вот я уже не просто отчаянный парень без документов, идущий навстречу своей мечте, а солдат республиканской армии, направляемый на выполнение особой задачи.

Оказывается, мы едем в Мурсию, мой родной город. Рано утром, почти на рассвете, поезд проходит недалеко от моего дома. Там, конечно же, никто уже не спит, но отец и представить себе не мог, что в этом поезде едет его сын.

Рассвет над Мурсией встречает нас свежестью, яркими красками полей, садов и цветников. Как никогда, хороша и прекрасна эта земля со своими роскошными цветами, апельсиновыми рощами, сочной зеленью тщательно ухоженных садов. А как прекрасны ее девушки в национальных одеждах, музыка и мурсийские песни! Кажется, ничто не указывает на то, что в Испании уже ручьями льется кровь, унося в своем потоке жизни сынов и дочерей.

На станции Алькантарилья, недалеко от города Мурсия, мы получаем приказ покинуть поезд и пересесть в грузовики. На них мы должны направиться куда-то — направление движения нам неизвестно. Командует нами сержант Мартинес, прирожденный военный. Его выправка и командный голос вызывают уважение и не оставляют ни тени сомнения в том, что этому человеку пришлось через многое пройти и немало повидать в своей жизни. Сержант садится в головной грузовик, и вся колонна направляется по центральной улице селения, где справа и слева установлены лотки с всевозможной зеленью, ящики с зеленым перцем, корзины с красными помидорами, горы салата, сельдерея, петрушки, мешки с турецкими бобами. Затем мы выезжаем из поселка на широкую мощеную дорогу, над которой нависли большие ветви с густой листвой столетних деревьев, образовавших многокилометровый коридор, защищающий от зноя палящего солнца. Через несколько километров мы сворачиваем налево, на узкую пыльную дорогу. Справа и слева от дороги растут тутовые деревья, увешанные сладкими черно-розоватыми плодами. Сквозь листву деревьев мелькают стены глинобитных хижин, а около них, на плетнях, сверкают на солнце тысячи шелковичных коконов.

Моторы напряженно работают — машины взбираются по склону холма, затем спускаются вниз и замирают перед оградой обветшалого каменного здания с обвалившимися углами и покрытыми мхом стенами. Когда-то это была крепость, подобная древним кастильским крепостям, но многие годы ее стены служили обителью священнослужителей, основавших в ней монастырь. Сейчас же это наше первое пристанище, ставшее венцом долгого пути.

Мы выходим из машин и начинаем изучать окрестности. Напротив главного фасада крепости тянется гряда холмов, теряющаяся где-то далеко на горизонте. Холмы пересекает густой лес, упирающийся в излучину реки Сегура, которая служит естественным рубежом на подступах к крепости. Это мрачное и тоскливое место, не сулящее ничего хорошего.

Здесь мы впервые знакомимся с капитаном Урсаисом. Это крепкий мужчина с сединою на висках. По пронизывающему насквозь, «до печенок», взгляду сухого неулыбчивого капитана сразу видно, что это человек железной дисциплины, настоящий представитель военных старой закалки. Как мы узнали позже, капитан был монархистом и даже служил при дворе инструктором гимнастики. Сейчас он служит республике, хотя в нем много недовольства, которое он и не пытается скрыть. Он за строжайшую дисциплину — и это мы вскоре почувствовали на себе. Зовет он нас при этом «красавчиками», и мы начинаем называть его так же.

Встречает он нас с тростью в руках. Ею он и указывает на место построения, поторапливая нас, словно пастух свое непослушное стадо. Мы строимся, и он вкратце, без лишних слов, излагает положение дел. По команде «Разойдись!» мы идем внутрь крепости, чтобы выполнить поставленную задачу по переоборудованию помещений церкви в казарму, где мы должны расположиться, чтобы изменить уклад жизни, существовавший здесь многие десятки лет. От запаха ладана и пережженного прогорклого лампадного масла у меня перехватывает дыхание. Закопченные стены бывшего монастыря украшены иконами и религиозными фресками, а в алтарях по-прежнему стоят фигурки святых. Книги, Евангелия, молитвенники весом в несколько килограммов, ризы, свечи, митры, разнообразные штандарты с редкостными и необычными украшениями, кресты, подсвечники, потиры и многие другие предметы религиозных обрядов — все, что раньше было самым сокровенным, сейчас уносится в подвалы. Казарма должна выглядеть казармой!

К концу дня, с наступлением темноты, мы решаем позабавиться: переодеваемся в одежды священнослужителей и организуем «крестный ход». Хименес — самый высокий из нас — наряжается епископом, другие облачаются священниками и служками, и мы со свечами в руках, распевая революционные песни, устраиваем шествие по темным коридорам бывшего монастыря. Наша веселая процессия длится недолго и вскоре прерывается капитаном Урсаисом, который, изливая свой гнев, невзирая на ранги и титулы, наносит беспощадные удары палкой, не щадя ни «епископа», ни других «священников». Вне себя от злости, капитан Урсаис приказывает нам построиться, и в течение двух часов, не позволяя расслабиться ни на секунду, он отчитывает нас, закаляя нашу дисциплину.

С каждым днем нашей службы дисциплина становится все строже и строже, и мы начинаем понимать наше предназначение. Бывший монастырь и впрямь превратился в настоящую казарму с подобающими военными порядками, где больше нет места ребяческим выходкам. Нас переодевают в военную форму и отдают под командование сержанта Мартинеса. Ежедневные изнурительные занятия, строевая подготовка и служба делают из нас мужчин, заставляя забывать о гражданских слабостях. Несколько часов в день мы маршируем на склоне горы, отрабатывая строевые приемы, повороты «кругом», «налево», «направо». Мы также тренируемся в стрельбе, изучаем винтовку, пулемет и положения уставов.

Наступает торжественный день присяги у знамени — когда каждому выпадает честь дать клятву Родине. Руководит церемонией капитан Урсаис. В один из самых значимых дней в жизни каждого из нас мы присягаем на верность Испании, выражая готовность в любой момент отдать свои жизни за ее свободу и независимость. Затем мимо импровизированной трибуны мы проходим в сомкнутом строю, демонстрируя нашу строевую выучку, полученную в течение долгих часов изнурительных тренировок. Наконец мы настоящие солдаты революции, стоящие на страже нашего государства.

Тянутся однообразные дни, заполненные очередными нарядами и занятиями в казарме. А я все мечтаю о небе — высоком и настолько родном для меня! Я никак не могу свыкнуться с мыслью, что мне, может быть, так и придется служить на земле. Но однажды у меня появляется надежда: вызывают добровольцев на курсы по подготовке авиационных механиков. Пытаясь использовать каждый шанс, чтобы быть поближе к самолетам, я, не раздумывая, даю согласие. Я успешно прохожу медицинскую комиссию, сдаю экзамены — но время летит, а меня никак не вызывают. Я начинаю терять надежду...

Но несколько дней спустя, утром (врезавшимся в мою память приятной свежестью и запахами расцветающих пышным ковром мурсийских лугов), когда лучи восходящего солнца еще только появлялись из-за горного хребта, прозвучал сигнал тревоги. Теряясь в догадках и сгорая от нетерпения поскорее узнать, что же случилось, мы становимся в строй. Наконец звучит команда «Смирно!», и появляется капитан Урсаис с неизменной палкой в руке, чтобы сказать нам хорошую новость. Без лишних объяснений и преамбул он заявляет о причине столь внезапного утреннего построения: «Кто хочет стать летчиком, шаг вперед!»

Вот он, долгожданный момент! Все как один делают шаг вперед, а мне кажется, что раньше других его делаю я, стараясь всеми силами уцепиться за предоставленный шанс. На миг мне представляется некая галерея с белыми высоченными мраморными колоннами, бросающими огромные тени, в которых постепенно блекнет моя удача. Но тут же видение уходит, и остается только реальность. Капитан Урсаис своей палкой, словно владыка жезлом повелевая, разделяет нашу колонну на две части. Он способен сделать нас счастливыми или несчастными одним мановением! К моей радости, я остаюсь справа, попадая в группу счастливчиков. Звучит команда, и мы выходим за ворота. Никогда мне не казались столь красивыми здешние места! Лес уже не такой угрюмый и мрачный, как раньше. Его заливает своими яркими лучами утреннее солнце, словно специально подсвечивая каждый отдельный листочек. Мы направляемся на аэродром,

расположенный в окрестностях Алькантарильи. Там нас уже ждет работа — разгрузка огромных деревянных контейнеров с самолетами, которых позже окрестят «москас» — «мухами»⁵.

Хотя еще ничего особенного не произошло, но я все же рад, что передо мною открываются новые горизонты, и будущее видится мне еще более счастливым. Заливаясь потом, передвигать тяжеленные контейнеры и доставать новенькие самолеты — вот в чем заключается наше счастье сейчас, счастье тех, кто живет лишь одною мечтой — стать летчиком.

Приближается 7 ноября 1936 года: 19-я годовщина Великой Октябрьской революции в России. Фашистские орды обрушиваются на Мадрид, пытаясь сломить сопротивление жителей. Мы продолжаем собирать самолеты, которые предназначены для оказания помощи сражающемуся населению испанской столицы и должны при взаимодействии с сухопутными войсками предотвратить угрозу взятия Мадрида.

Каждое утро сигнал горна будит нас еще до восхода солнца. С этого момента жизнь начинает бежать в более энергичном ритме. После умывания мы направляемся в столовую, в которой когда-то, перед тем как начать трапезу, истово молились монахи. В темном углу видно светлое пятно на почерневшей от времени и дыма кладке — там висело распятие Христа, которое несколько дней назад нам пришлось снять. На длинных столах, сделанных из толстых досок, в ряд

расставлены эмалированные тарелки, кувшины и тарелки с буханками белого армейского хлеба. В центре стола — тарелки с салатом и рисом, чашки с черным кофе из цикория. В то время как нам разносят еду, мы барабаним ложками по перевернутым тарелкам, выбивая ритмы революционных песен. Позавтракав, мы садимся в грузовики, которые уже ждут нас у двери запасного выхода. Раньше эта дверь была закрыта на замок, а сейчас возле нее дежурит часовой.

До аэродрома мы едем по грунтовой, хорошо укатанной дороге, на которой поднимается такая пыль, что не видно идущий сзади грузовик. Даже дома и деревья приняли защитную окраску и стали одного цвета с дорогой! Мы проезжаем мимо полей, где работают старики и совсем юные оборванные ребятишки. Они приветствуют нас, поднимая руки или орудия своего труда: лопату, мотыгу, серп. Конечно же, они хотели бы быть вместе с нами, но одни из них еще слишком молоды, а другие — слишком стары. Занятые домашним хозяйством женщины, одетые в длинные платья, возятся во дворах глинобитных хижин с тростниковыми крышами. Свиньи, куры, гуси, кошки и собаки снуют между людьми. Каждый день, проезжая на аэродром, мы наблюдаем подобную картину деревенской жизни.

На летном поле нас уже ждут советские техники. Мы зовем их по-русски — «товаричи». Вместе нам предстоит долгий упорный труд. Каждый старается выполнить свое задание быстро и так, чтобы не подвести других. И вот наконец мы видим продукт своего напряженного труда: двенадцать новеньких самолетов, аккуратно расставленных на летном поле, блестят на ярком солнце, извещая о своей готовности оказать неоценимую помощь.

Вскоре на аэродром прибывают советские летчики.Мы наблюдаем за их слаженной работой с огромным любопытством и восхищением. Одеты они в кожаные куртки, на головах шлемы с летными очками. Их имена для нас столь же непонятны, как и все, что они говорят. Летчики взбираются в кабины самолетов и запускают двигатели. Гул двигателей распространяется по всем окрестным поселкам, привлекая внимание местных жителей, которые собираются, чтобы посмотреть на это чудо техники. По команде крылатые машины одна за другой разгоняются по влажной траве ярко-зеленого летного поля и, словно важные птицы, взмывают ввысь, оставляя за собой клубы пыли и отработавших газов. Лишь когда вновь устанавливается тишина и пыль постепенно оседает, я прихожу в себя. Как пробуждающийся вулкан не в силах более удерживать подступающую, готовую вот-вот вырваться наружу лаву, так и я более не могу терпеть. Вместе с товарищами мы наблюдаем за стремительно удаляющимися в сторону Мадрида самолетами, и меня снова охватывает непреодолимое желание летать — летать именно на этих самолетах, на советских истребителях! Ведь впервые в жизни я видел самолеты так близко — они взмывали ввысь буквально с того места, где я стоял!

В небе самолеты выстраиваются клином, располагаясь крыло к крылу, и направляются в северо-восточном направлении. Завтра в небе над Мадридом начнется второй акт столь затянувшегося действия. Советские летчики покажут свое боевое мастерство, и кровь мадридцев не будет проливаться уже так безнаказанно. Появление советских летчиков над городом станет яркой демонстрацией советско-испанской дружбы и той работы, которую проделала коммунистическая партия.

К тому времени вся военная авиация республики была практически уничтожена. Последние пять «Бреге», которые под командованием капитана Гонсалеса вылетели на бомбардировку передовых позиций врага, подверглись атаке итальянских «Фиатов» — и только один из наших бомбардировщиков чудом вернулся на свой аэродром. Его фюзеляж, изрешеченный пулями, перестал походить на фюзеляж самолета: осталась лишь груда развороченных деталей, неспособных более подняться в воздух. Всего нескольким летчикам удалось спастись и ранеными вернуться на базу, остальные навсегда остались покоиться вместе со своими боевыми машинами.

Не лучше обстояло дело и с республиканскими самолетами-истребителями «Ньюпор». Испанские летчики оспаривали друг у друга право подняться в воздух на последнем оставшемся самолете. Этот спор разрешил лейтенант Уртуби, который дважды до этого уходил от фашистов: первый раз на своем самолете, перелетев из Марокко к республиканцам; второй раз, когда его самолет сбили под Талаверой, и он был вынужден выпрыгнуть с парашютом. Преодолев множество препятствий и сумев перейти линию фронта, он вернулся к своим.

Сейчас же бой был слишком неравен! Оставшись без патронов и топлива, не имея возможности вернуться на свой аэродром, он бросил свой самолет на врага, нанося ему смертельный таранный удар ценою своей жизни. Его подвиг вписан еще одной страницей славы в историю нашей войны. О последних днях жизни лейтенанта Уртуби нам рассказал потом Антонио Салуэнья — командир 1-й эскадрильи разведчиков и легких бомбардировщиков P-Z, которых мы называли «Наташами». Пробираясь по горным дорогам в сторону линии фронта, он стал свидетелем того, как три республиканских «Бреге» были сбиты фашистскими «Фиатами». Единственный прикрывавший бомбардировщики республиканский «Ньюпор» сумел сбить одного врага — и израсходовавший боезапас летчик таранил еще одного фашиста. Салуэнья подбежал к выпрыгнувшему на парашюте летчику «Ньюпора» — и это оказался тяжело раненный Уртуби. Салуэнья пытался дотащить друга до линии фронта, но тот умер у него на руках...

С 4 по 6 ноября жители Мадрида стали свидетелями незабываемого сражения — советские летчики в воздушном бою нанесли сокрушительное поражение фашистам, сбив множество вражеских самолетов. Был положен конец неравным боям. Теперь справедливость восторжествует!

Обо всем этом мы сначала узнали из разговоров на улицах, затем из газет, а потом не раз слышали об этом из уст очевидцев и самих героев — участников этих сражений. Четыре дня — с 6 по 9 ноября — были решающими в битве за Мадрид. Республиканцам удалось остановить продвижение противника. Враг дошел до столицы, но войти в нее так и не смог. Наступило относительное затишье. В это время враг пополнял свои силы, получая большое количество оружия, главным образом из Германии, Италии, США, и создал армию в полмиллиона человек. Располагая численным превосходством в живой силе и вооружении, фашисты готовились к тому, чтобы как можно скорее покончить с республикой.

Но за это время республика сумела создать Народную армию в 250 тысяч человек, были укомплектованы первые части танковых войск, зенитная артиллерия, сформированы первые части бомбардировочной

и истребительной авиации. Республиканская авиация, получившая советские боевые самолеты, по качеству превосходила силы противника, но этих самолетов было недостаточно. Франкисты получали вооружение практически без ограничений, а снабжению республиканских войск препятствовала так называемая политика «невмешательства» западных держав, входивших в Международный комитет по невмешательству. Этот комитет начал свою деятельность вскоре после вспышки фашистского мятежа в сентябре 1936 года. На первых порах СССР участвовал в работе этого комитета, поставив важное условие: все 27 европейских государств — участников комитета, и главным образом Германия, Италия и Португалия, должны были строго соблюдать соглашение о невмешательстве. Было ясно, что фашистские мятежники без помощи извне будут быстро подавлены республиканскими частями. Однако в первые же месяцы мятежа Франко начал совершенно открыто получать от империалистических держав огромную помощь военной техникой и живой силой. В этих условиях 28 октября СССР заявил, что считает себя свободным от обязательств, вытекающих из соглашения.

На аэродром Алькантарилья прибывают новые ящики, они больших размеров, чем прежние. Из них мы достаем части двухмоторных самолетов, которые поражают нас своей мощью, грациозностью, строгими линиями. Меня вместе с группой товарищей перебрасывают на аэродром Лос-Льянос, и мне не приходится участвовать в сборке этих воздушных крепостей. Ну что ж — война есть война! Приходится подчиняться, ничего не поделаешь. Прощайте,

«красавчики», прощайте, сержант Мартинес и друзья из отряда, соратники по преобразованию древнего католического монастыря в учебный центр армии революционной Испании.

Рано утром 10 октября 1936 года мы отправляемся навстречу чему-то новому и неизвестному для нас — на аэродром Лос-Льянос, расположенный недалеко от города Альбасете. Там мы должны превратить одну из усадеб в склад-хранилище авиационных бомб.

Усадьба окружена высокой неприступной каменной стеной. Само поместье является своеобразным памятником испанского феодализма. В его садах много диковинных растений, привезенных из разных уголков земного шара, и не менее диковинных животных и пестрых разноцветных птиц. Они настолько привыкли к здешним местам, что чувствуют себя здесь полноправными хозяевами. А дом хозяина поместья вполне можно назвать музеем. Здесь много роскошной старинной мебели, на стенах картины известных во всем мире мастеров живописи, чучела зверей и птиц. Со всеми ценностями мы обращаемся бережно: наша революция не должна нанести вред национальному богатству. Даже в самых тяжелых условиях, когда солдатам не хватает продовольствия и приходится голодать, нам строжайше запрещено убивать дичь из сада испанского помещика.

Днем мы завозим авиационные бомбы, а ночью охраняем этот смертоносный груз. Мы не теряем чувства юмора, а наоборот, подзадориваем друг друга, не страшась смертельной опасности, как будто если бы мы охраняли просто цветы из этого прекрасного сада.

А в середине декабря 1936 года из Министерства авиации пришел приказ: всем, кто подавал заявление для поступления на курсы по подготовке летчиков, прибыть на аэродром Лос-Алькасарес. Замирая от волнения, переполняющего душу, в ожидании того, что моя мечта вот-вот осуществится, я захожу в штаб. Но встретивший меня офицер говорит, что сейчас в основном нужны только солдаты и что конкурс на поступление очень большой. Нельзя медлить, нужно срочно что-то предпринять. Я решаю рискнуть и попробовать пройти испытания. Но похоже, что все испанские юноши решили стать военными летчиками: на двести мест собралось три тысячи претендентов. Предстоят тяжелые конкурсные испытания, но каждый полон решимости победить, у каждого в глазах горит огонек надежды — надежды стать настоящим летчиком.

Всем нам от 18 до 22 лет, в большинстве мы коммунисты, социалисты, есть и анархисты. Однако все преисполнены единым желанием — летать, стать военными летчиками, готовыми сокрушать врага в небе Испании и в любую минуту отдать свою жизнь за революцию.

Экзамены проходят быстро. Первое испытание — это собеседование, где проверяется общий уровень наших знаний. Затем медицинская комиссия. Уже после первого испытания многим приходится навсегда забыть о своей мечте. Но второе испытание еще сложнее. Медики, похоже, решили досконально изучить все особенности нашего организма, проверив каждый его миллиметр. Мы проходим специальные испытания зрения, слуха, дыхания. Стетоскопом прослушиваются внутренние органы. Недопустимо пропустить какую-либо болезнь! Последнее испытание кажется мне легким, но я сразу же понимаю, что ошибся. Нужно набрать воздух в легкие и задержать дыхание в течение минуты. Легко сказать! Секундная стрелка,

похоже, замедляет свой шаг, и уже нет мочи терпеть. Я решаю посмотреть, как это делают другие, чтобы справиться самому. Вот наступает и моя очередь. Я готов взорваться изнутри, но сдержать дыхание в течение требуемого срока. Однако инстинкт самосохранения побеждает, и я начинаю дышать.

Мне разрешают сделать вторую попытку. Полной грудью я набираю свежий морской воздух и зажимаю пальцами нос. Кажется, что время остановилось! Мне приходится превозмогать себя, но когда секундная стрелка подходит к отметке шестидесяти секунд, мне кажется, что я могу продержаться еще. И чтобы удовлетворить свое честолюбие, я не дышу еще две секунды. Эта минута, наверное, была самой долгой в моей жизни...

На следующий день звук горна извещает о по-строении. На лицах у всех явное беспокойство. Нам не терпится узнать результаты! Списки, которые держит капитан Нуньес Маса, похожи на две снежинки, которые вот-вот растают, унеся с собой чью-то мечту. Зачитываются фамилии. Вот, похоже, и подошел конец наших испытаний, который должен стать счастливым для одних и горестным для других. Из строя выходят ребята, чьи фамилии были названы. В их лицах неописуемая радость. Глаза блестят от счастья — их мечта сбылась. «Счастливчики», — думают те, кто остался в строю, одновременно радуясь за них и теряя надежду услышать свою фамилию.

Но вот капитан Нуньес прекращает зачитывать списки. Кажется, все кончено! Моей мечте уже никогда не сбыться. Но вдруг он, обращаясь к вышедшим из строя, говорит: «Можете возвращаться в штаб и забирать свои документы. Вы не прошли испытания!» Сразу же меняется настроение и тех и других. Оказывается, это мы счастливчики! Тогда же оказывается,

что среди поступивших — сын авиационного инженера, начальника Высшей школы аэронавтики подполковника Эмилио Эррера Линареса.

Строй не распускают, мы снова чего-то ждем. Потом из строя вызывают тех, кто говорит по-французски. Выходят немногие. Следующей ночью нас отправляют на курсы. Мы едем в другую страну, но точно — еще не знаем.

Последние дни декабря. Грузовики, крытые брезентом, движутся по дороге, вытянувшись в колонну. Они везут будущих республиканских летчиков. Ветер с моря, дующий нам навстречу, несет с собой целый букет запахов. Деревья кланяются своими разлохмаченными ветром кронами, как бы прощаясь с нами. От пыли слезятся глаза.

В порту Картахены нас ожидает корабль «Сьюдад де Кадис», на который сразу же погружается все содержимое грузовиков вместе с 210 курсантами и преподавателями. Группой командует майор Мануэль Гаскон, представитель старого поколения испанских летчиков. Маноло (как его зовут друзья) — человек небольшого роста, широкоплечий, с большой круглой головой, напоминающей бильярдный шар, и суровым пронзительным взглядом. Переступая с носков на пятки, он постоянно держит руки за спиной, напоминая своим видом бойцового петуха. В отношении к дисциплине он ничем не отличается от капитана Урсаиса. Кажется невероятным, что в нем, человеке столь маленького роста, столько энергии.

Нас также сопровождают капитаны Гумерсиндо Ареан, Хосе Мария Браво, Гонсалес, Исидоро Хименес и Аурелио Вильимар. Кроме того, нас сопровождают

преподаватели по аэродинамике, математике; среди них есть и одна женщина — преподаватель географии. Но приказы исходят только из уст команданте, и первый из них мы услышали уже на следующее утро: не появляться на палубе, чтобы не привлекать любопытные взгляды. Мы-то думали, что находимся в открытом море, — а на самом деле корабль спокойно стоит у причала. Несмотря на приказ, более половины будущих летчиков сразу же разбегаются по улицам Картахены в поисках чего-нибудь, на что можно потратить оставшиеся в карманах деньги. Как только проносится слух, что появилось что-нибудь стоящее, сразу же группа курсантов отправляется на берег. Во время одной из таких самовольных отлучек корабль отходит от причала, и на берегу остаются пять или шесть человек. Один из них, не желая оставаться, бросается вдогонку. Его подбирает спущенная с корабля лодка, на которой его доставляют на судно. Так среди нас появляется первый «герой», который не пожелал смириться с судьбой и, несмотря на опасность, решил до конца бороться за свою мечту. Гаскон принимает решение исключить его за недисциплинированность, но вступаются другие офицеры, и «храбрец» остается с нами. К тому же, как оказалось, корабль и не собирался никуда отходить: просто его отгоняли к другому причалу для загрузки продовольствия. Другие, получив строгие предупреждения, тоже возвращаются на корабль.

Когда солнце начинает спускаться за горные вершины, заливая корму розовым цветом, мы наконец покидаем порт. Сумрак быстро надвигается на гавань, в центре которой в сопровождении трех эсминцев величаво скользит по волнам наш корабль. Невыносимая боль и грусть сковывает наши сердца при виде все дальше и дальше удаляющейся земли родной Испании, оккупированной фашистскими варварами. Перед взором мысленно проносятся разрушенные города и села, поля, ставшие последним пристанищем героев, пыльные дороги, развороченные фашистскими бомбами, и земли, залитые кровью и слезами невинных людей.

Наша родная Испания все дальше и дальше удаляется от нас, и мы не можем оторвать взгляд от двух противоположных концов пути. С одной стороны, на носу корабля перед нами раскрывается чернеющая, пугающая своей неизвестностью бездна, с другой, на корме — серебрящаяся кильватерная линия, тянущаяся по воде и уходящая куда-то вдаль, теряющаяся только перед горами, за которыми только что спряталось солнце. Чем дальше мы отплываем, тем сильнее и выше становятся волны, тем больше мы попадаем во власть темноты. Уже не видно земли, только изредка легкий морской бриз доносит до нас прощальные звуки башенных часов в порту.

На следующий день, проснувшись, мы увидели лишь безбрежную гладь моря и три эсминца, сопровождающие наш корабль. К вечеру и они покидают нас. Повернув в обратном направлении, эсминцы вскоре исчезают за горизонтом.

На палубе организуют первые занятия. Первый урок — «Происхождение человека» — проводит преподавательница географии. Она рассказывает нам о теории Дарвина и о происхождении человека от обезьян. Так, в учебе и в наблюдениях за дельфинами, которые сопровождают наш корабль в надежде на подачки, проходят три дня. К концу третьего дня слева от нас остается остров Крит — мы входим в Эгейское море. Затем наше внимание привлекает бесчисленное множество больших и малых, населенных и безлюдных, скалистых островов. Затем мы проходим Дарда-неллы и входим в спокойные воды Мраморного моря. Сквозь плотный занавес утреннего тумана виднеется славный город Константинополь, поражающий своей древней архитектурой времен Магомета. Здесь к нашему кораблю устремляется множество лодчонок с торговцами. Они предлагают сувениры, различные восточные товары. У кого еще остались деньги, может что-то купить. Но расплачиваться приходится только монетами — бумажные деньги здесь не имеют никакой ценности.

Небольшие пароходики, наполненные пассажирами, направляющимися в Европу или обратно, пересекают пролив. Черное море встречает нас ревущим штормом. Некоторые корабли, идущие в том же направлении, что и мы, возвращаются назад, чтобы переждать непогоду в спокойных водах пролива, опасаясь этого бурлящего ада. Но наш капитан, не колеблясь, направляет «Сьюдад де Кадис» к выходу из Босфора. Мы проходим рядом со скалистыми берегами, которые на выходе из пролива расходятся в разные стороны, раскрывая огромные морские просторы. Качка резко усиливается, и корабль получает первый мощный удар накатившейся волной. Громко звучат удары колокола и завывания корабельной сирены, извещающие о смертельной опасности. На каждом из нас, единственных пассажиров балансирующего между жизнью и смертью корабля, нет лица.

К вечеру шторм только усиливается, и волны, намеренные разнести в щепки наше беззащитное суденышко, бьют все с большей силой. Мы начинаем путать черное, навалившееся своей тяжестью небо с бездонными водами Черного моря. Позеленевшие от морской болезни, уставшие и изнеможенные от бесконечной качки, мы ждем наступления утра и готовимся перенести худшее, надев спасательные жилеты.

Привязав себя простынями к койкам, чтобы не слететь и не удариться головой о пол или стену, мы надеемся на удачу...

Утром мы просыпаемся от встревоженных криков на палубе корабля, быстро поднимаемся наверх и видим, как несколько мужчин держат на руках нашу преподавательницу. На ее исхудалом от морской болезни лице отпечаталась невыносимая боль, ввалившиеся глаза смотрят вдаль. Она отчаянно пытается хватать ртом морской воздух. Появляется судовой врач и разгоняет нас...

Всходит солнце, нас приглашают к завтраку, но места в столовой в основном остаются пустыми. Солнце то прячется, то снова показывает свой больной желто-зеленый глаз, словно желая удостовериться, что мы еще живы. Корабельные часы бьют час дня, опять напоминая нам о пустых животах. Сделав над собой усилие, я заставляю себя взять тарелочку горохового супа. В столовой за одним из столов сидит мой бледный и осунувшийся друг Майорапь, мечтающий летать на больших самолетах. Я сажусь рядом с ним, и мы вместе начинаем вылавливать горошинки, ускользающие от нас при каждой качке корабля. Стараясь забыть обо всем, мы пытаемся сосредоточиться на еде и продолжаем «охоту». Но вдруг сильный удар волны снова качнул наш корабль, и еда, вырываясь наружу, подступает к самому горлу. Мы выбегаем из столовой, так и не доев суп...

После нескольких ужасных дней, проведенных на борту «Сьюдад де Кадис», нам наконец удается по-настоящему заснуть. Так мы проводим несколько дней и даже не замечаем, как прибыли в какой-то порт. Шторм прекратился, и мы воспрянули духом, наши дела сразу же пошли на поправку.

Все окружающее нас здесь радует своей новизной,

представляется загадочным. Кажется, что ради такой красоты, раскрывающейся в этих местах, стоило пройти эти ужасные испытания. Перед нами прекрасный город Феодосия. Идет январь 1937 года.

Высокие скалистые горы образуют громадный ковш, ручка которого, похожая на извивающегося питона, то теряется, то снова появляется вдали. Горные вершины покрывает чистый снег, сверкающий под высоким желтым солнцем. В порту мирно расположился наш красавец-корабль, гордо стоящий у пристани после тяжелого плавания. Выход на берег охраняется солдатом Красной Армии. Он одет в белый тулуп. Приклад винтовки упирается в снег, и из-за плеча солдата серебрится каленая сталь штык-ножа. Всего сто метров отделяют нас от пассажирского поезда, ждущего своей отправки. Вокруг царит тишина, иногда даже пугающая нас. И лишь изредка морской воздух наполняют звуки гудков, испускаемые паровозами или прибывшими в порт буксирами.

Однажды после обеда на корабль впервые за это время поднимаются советские люди — майор и переводчица. Их встречает майор Гаскон, и через несколько минут мы получаем приказ навсегда покинуть ставший дорогим нам корабль «Сьюдад де Кадис» (как стало известно позже, на обратном пути в Испанию он был потоплен итальянскими подводными лодками). В полной тишине, в колонну по одному мы сходим на покрытую снегом землю и тут же устремляемся в ждущий нас поезд. Там нам выдают военную форму, и, переодевшись, мы в хорошем настроении продолжаем свой долгий путь.

Советские граждане очень любезны, готовы

помочь по любому вопросу. Поэтому переводчица Соня очень востребована и не успевает передавать все наши просьбы. Поезд увозит нас на север. Станции он проходит, не снижая скорости, а только извещая длинным гудком собирающихся людей о своем приближении. Обедаем мы по очереди в вагоне-ресторане, в котором пахнет свежим укропом, смешанным с чем-то неизвестным для нас. Белоснежные скатерти на столах хорошо сочетаются со снегом, поблескивающим на солнышке за окном. На столах расставлены тарелочки с горчицей, с черным и белым хлебом и маленькие вазочки с искусственными цветами для украшения. Самые голодные сразу же бросаются делать себе бутерброды и, не зная нужных пропорций, обжигаются острой горчицей. Также нам подают жирный суп из капусты: он настолько горячий, что никто не решается его попробовать!

На второй день пути, когда поезд останавливается для пополнения запасов угля, нам разрешают выйти и, что называется, размять ноги. Единственное условие — не говорить по-испански. Но разве возможно с горячим испанским темпераментом выполнить это условие, не обронив ни единого слова. Нарушения дисциплины стали еще строже пресекаться нашим начальством, не желающим ударить в грязь лицом перед советскими товарищами. Поэтому в дальнейшем нам было строжайше запрещено выходить из вагонов.

На третий день пути после наступления ночи наш состав останавливается на одной из маленьких железнодорожных станций на дороге, соединяющей Баку и Тбилиси. Несмотря на темноту, местность поражает своей красотой: перед нами раскрывается каньон, величаво раскинувшийся между двумя громадинами — горами, с которых спадают холодные воды реки Кура.

Еле волоча ноги, устав от долгой поездки, мы забираемся в грузовики, специально подготовленные для нас. Единственное желание, объединяющее всех ребят в этот момент, — это улечься на голую землю и хорошенько выспаться. Ноги совершенно не слушаются и дрожат от сильного напряжения. На грузовиках нас доставляют к казарме, в расположении которой нас уже ждут выровненные в ряды кровати, разделяемые прикроватными тумбочками. Возле окон — столы с белоснежными скатертями, шахматными досками и домино. И все это совершенно ново для нас. Сколько же нам пришлось пережить за последние несколько дней, сколько перетерпеть, какие изменения испытать! Но приходится быстро привыкать ко всему: как говорится, осваиваться на ходу. Здесь все подготовлено для проведения ускоренных курсов обучения. Всех испанских преподавателей, за исключением преподавателя аэродинамики, отправляют домой, и советские инструкторы берутся за наше воспитание и обучение.

Каждый из инструкторов отвечает за подготовку пяти-шести курсантов, которых ему поручают обучать, воспитывать, прививать навыки летной дисциплины, обучать сложным приемам пилотирования на боевых самолетах, передавать свой многолетний опыт, учить ненавидеть противника в бою и с честью выполнять долг перед Родиной. В конечном итоге вместе с ними ему придется летать. При обучении инструктор должен учитывать характер каждого из нас, находить индивидуальный подход, прививать высокие моральные и боевые качества, необходимые для достижения победы в бою, а также иногда давать послабления и безжалостно наказывать за непростительные ошибки. И еще — добиваться нашей любви и уважения...

Все это и многое другое инструктор должен выполнить, не зная ни нашего языка, ни наших характеров, ни наших привычек. В этом ему должны помочь переводчики. Но и сами они не все хорошо владеют испанским языком, не говоря уже о знании авиационных терминов.

В первые дни нашего пребывания мы помогаем в сборке самолетов У-2, изучаем теорию полетов, аэродинамику, конструкторские особенности авиационных двигателей. И так, сменяя класс за классом, мы постепенно получаем знания, необходимые в нашей профессии. Наконец наступает день, когда нас допускают к полету с инструктором. Впервые мы переживаем эти совершенно новые для нас впечатления, о которых мечтали с самого раннего детства. От первого полета захватывает дух: моторы ревут, самолеты взмывают ввысь, и чувствуешь ощущение свободы и единения с машиной, которая беспрекословно слушается тебя! Постепенно что-то новое зарождается внутри нас — и без этого уже не видится дальнейшая жизнь. Так с каждым полетом все больше и больше мы чувствуем привязанность к самолетам, высоте и свободе. Это чувство стало частью нас. Так же, как и любовь к Родине, матери и любимой женщине, оно навсегда вошло в наши сердца.

В зависимости от своих способностей, курсанты делают семь, восемь или даже десять вылетов под контролем инструкторов. После этого их ждут еще более незабываемые впечатления от самостоятельного полета. Невозможно представить, что в небе только ты и ставший тебе родным самолет. Небольшое движение штурвалом — и самолет отклоняется в нужную сторону, повинуется тебе, подчиняясь твоей воле. Но и ответственность чрезвычайно высока. Малейшая ошибка может вылиться в настоящую катастрофу.

Постепенно начинает холодать. Утренние часы уже не такие приятные, а морозная свежесть, спускаемая с горных вершин Кавказского хребта, пробирает даже через теплые вещи. Полеты продолжаются в ускоренном ритме. Мы переходим на более быстрые и современные машины. Наступление республиканских войск у Гвадалахары побуждает нас еще с большим энтузиазмом относиться к полетам, вызывает сильнейшее желание поскорее обучиться профессии и приступить к выполнению боевых задач. Способности каждого курсанта проверяются на двух разных типах самолетов — бомбардировщиках и истребителях. После проверки инструкторы в зависимости от результатов распределяют курсантов в истребительную или бомбардировочную авиацию.

На летном поле в ряд выстроены самолеты, — поблескивая на солнышке, они ожидают своих летчиков. Среди них крошечные бипланы И-5, которые издалека напоминают игрушечные безобидные самолетики, и громадины Р-6, выкрашенные в темно-зеленый цвет, кажущиеся настолько тяжелыми, что трудно представить, как они смогут подняться в воздух. Постепенно опускается темнота, и воздух становится душным и влажным. Ощущение ночи вызывает чувство тревоги и беспокойства в ожидании чего-то нового и еще не известного. На сегодня полеты уже закончены, и грузовики, которые каждый день отвозят нас обратно в казарму, уже готовы к отправке. Но в этот момент откуда-то из-за горы появляются три самолета — еле заметных, но поражающих мощным ревом своих моторов. Вскоре они приближаются, становясь все больше и больше, и проносятся в бреющем полете прямо над нашими головами, поднимая дорожную пыль.

Словно связанные друг с другом, самолеты то взмывают вертикально ввысь, то, теряя скорость, входят в штопор и падают, стремительно приближаясь к

земле, снова набирают высоту, расходятся и сходятся и, сделав боевой разворот, возвращаются обратно к летному полю. Повторив несколько раз данный комплекс фигур высшего пилотажа, советские летчики на своих боевых самолетах (мы называем их «Поликарпов») заходят на посадку. Их полет тронул нас до глубины души. В эту ночь трудно заснуть: перед глазами постоянно мелькают образы трех самолетов из отряда «москас», вырисовывающие в небесной глади немыслимые фигуры.

Наступил апрель 1937 года. Легкий горный ветерок приносит пьянящие запахи местных цветов, заполонивших горные луга и долины. Не зная здешней флоры, легко запутаться в ароматах кавказских трав, кустарников и цветущих деревьев, всем своим видом заявляющих о наступлении весны. Из Испании прибывают вести о том, что положение на Северном фронте с каждым днем становится все труднее и труднее, необходимо подкрепление. И сразу же принимается решение о создании группы для прохождения спецкурсов по скорейшему овладению профессией.

Занятия становятся более интенсивными. Многие мелкие, незначительные детали опускаются — остается только самое главное и важное. Нас окружают лишь нескончаемые задания и постоянные вылеты. Постепенно мы привыкаем к военным порядкам, установленным в летной школе, и становимся частью общего механизма, размеренного и точного как часы. Строгая дисциплина превращает нас в составные части единого аппарата, регулирующего все аспекты нашей жизнедеятельности и не оставляющего возможности на ошибку. Напряжение достигает своего апогея,

и порой кажется, что уже нет сил противостоять всему этому, стойко выдерживать установленный ритм. Но мы стараемся не потерять чувства юмора и не перестаем шутить. Однажды на занятиях по изучению строения авиационных двигателей преподаватель Кирианов, читая лекцию, говорит: «Товарищи, масло по трубопроводу подается в глубь картера». Затем со всем апломбом своего характера и твердостью в голосе он обращается к переводчику Шварцу: «Переводи!» Тогда Шварц говорит: «Масла па трубком падает на глубина картыра». Громкий смех распространяется по всей оборудованной для занятий палатке, сотрясая полог, а преподаватель смотрит на нас удивленным взглядом, не понимая, в чем же все-таки дело.

Вот наконец первая группа выпускников, успешно закончивших летную школу, покидает гостеприимную советскую землю. Но их дальнейшая судьба пока еще не известна. Куда их направят? На какой фронт? Наверное, одному Богу известно! Главное, что они отправляются в Испанию! Они прощаются со своими друзьями, обнимают ставших родными инструкторов. Но все же грусть не покидает их лица. В этот момент всем нам вспоминаются имена наших двоих товарищей, Марина и Рекальде, погибших во время тренировочных полетов и похороненных здесь, в Кировабаде, за тысячи километров от родной земли...

Для остальных же жизнь продолжает свой стремительный путь в этих местах. Курсанты, готовящиеся для бомбардировочной авиации, продолжают тренировать длинные перелеты, а те, кто вскоре станут летчиками-истребителями, упорно выполняют фигуры высшего пилотажа на больших высотах, совершая виражи, бочки, мертвые петли, пике. Каждый день инструкторы сопровождают своих подопечных до самолетов, давая им ценные указания, разъясняя задания, проверяя знание теории. Так же, как и в первый день, они волнуются и переживают, думают, что их курсанты могли что-нибудь забыть, стараются дать профессиональный совет, подбодрить их перед полетом. Советские инструкторы лично проверяют укладку парашютов, крепления привязных ремней, работу всех систем и приборов. Они стали для нас вторыми отцами, окружившими нас своей заботой! И вот двигатели запущены, последний взгляд на приборную панель, легкий дружеский удар — и самолеты уходят на разгон.

Это последний полет испанского курсанта над советской землей, и я чувствую нарастающее беспокойство. Взгляд устремляется вдаль в поисках ориентира, необходимого, чтобы держаться выбранного курса, и самолет, постепенно удаляясь все дальше и дальше от нас, на линии горизонта превращается в маленькую, еле заметную точку — пока совсем не теряется из виду. Через мгновение слышен только звук его мощного мотора, по которому опытный слух эксперта может определить, какую фигуру высшего пилотажа в данный момент выполняет летчик. Вот только что пилот вывел машину из бочки, начал заходить на мертвую петлю, после чего вираж в вертикальной плоскости, вираж в горизонтальной плоскости с углом разворота 90 градусов и, наконец, пике, при выходе из которого земля стремительно приближается, словно желая навсегда поглотить устремившуюся к ней машину.

Так один за другим взмывают самолеты в небо, чтобы выполнить окончательную программу упражнений, и снова приземляются на летное поле. С каждым днем все больше и больше летчиков покидают советскую землю, увозя с собой теплые воспоминания. После искренних прощаний, крепких рукопожатий, объятий и похлопываний по плечу остается чувство грусти и печали, нежелания расставаться со своими друзьями. Вот очередной летчик поднимается в кабину самолета, чтобы совершить свой последний тренировочный полет над советской землей. То же волнение и беспокойство инструктора, нескончаемые советы и пожелания, и та же отеческая забота. Самолет, набирая скорость, мчится, поднимая клубы пыли, по взлетной полосе, отрывается от земли и взмывает ввысь. Через мгновение по максимально крутой траектории самолет с головокружительной скоростью начинает набирать высоту, достигает практического потолка, — и летчик приступает к воздушному пилотажу: направляет машину к земле, снова набирает высоту, выполняет бочку, выводит самолет на боевой разворот. Вдруг самолет исчезает из виду, скрывшись где-то за облаками, и кажется, что рев двигателя немного притихает, но через мгновение его величественный грозный фюзеляж с еще большей силой начинает поблескивать, отражая лучи яркого весеннего солнца. Кажется, что какая-то неведомая магическая сила удерживает его в воздухе. Через несколько секунд самолет начинает снижаться и готовиться к заходу на посадку. Металлические крылья с трудом выдерживают перегрузки, а самолет бросает из стороны в сторону. Рев двигателя и свист летящей конструкции доносятся до наших ушей, словно сигнал тревоги. Все напряженно следят за приближающимся самолетом, беспокоясь за жизнь своего товарища, который постепенно выравнивает машину, огибает косогор и, слегка касаясь верхушек кустарников, успешно заходит на посадку. «Следующий!» — командует преподаватель...

Трудно описать наши чувства, когда мы получили сумки с гражданской одеждой, которую сняли в поезде, переодеваясь в военную форму на пути в летную школу. Теперь уже нет той радости и счастья, потому что теперь мы покидаем наших друзей. Не устраиваются банкеты, не звучат прощальные слова, все проходит тихо и лаконично. И только грусть оставила свой четкий отпечаток на наших сердцах. Не справляясь с эмоциями, плачут преподаватели, инструкторы, механики, повара, которые как никто другой понимали нас и знали наши особенности. Наш переводчик Шварц тоже с трудом сдерживает слезы, постоянно твердя нам, чтобы мы не плакали. Сейчас его прощальные слова на ломаном испанском языке уже не вызывают усмешку, а, наоборот, пробуждают только самые нежные чувства.

Небольшими группами по десять-двенадцать человек мы покидаем летную школу. Пока еще никому не известно, куда мы направляемся, в каком порту ожидает нас корабль, чтобы доставить в родные края. В конце концов нас привозят в Москву, устраивают для нас экскурсии по музеям, паркам. Мы посещаем театры, Красную площадь и Мавзолей Ленина. Это самый значимый день в моей жизни! В одно мгновение передо мной проносятся детские воспоминания, особенно о том дождливом холодном зимнем дне, когда умер Ленин. В тот день отец прочитал нам сообщение из газеты «АВС»: «...Умер Ленин!.. В России люди едят друг друга!..» Тогда мне было всего семь лет, но я был старшим ребенком в семье и испытал глубочайшее чувство жалости и сострадания к детям в России. Мы все, словно цыплятки, разом прижались к матери. По щеке моего отца тоже пробежала слеза, и мы не знали, от чего он плачет: от того ли, что умер Ленин, или же от того, что ему стало жалко несчастный русский народ.

Сейчас, в момент расставания, все перемешалось в моей голове: и советские самолеты, которые спасли Мадрид, и забота советских людей, и жизнь в летной школе, и наставления преподавателей, и та помощь, которую Советский Союз оказал нашему народу...

Через леса и болота тянется железная дорога из Москвы в Ленинград, ставшая последним участком нашего путешествия по советской земле. В ленинградском порту нас уже ждет корабль «Мария Ульянова», на который мы загружаем наши вещи и отправляемся в путь, — теперь уже по водам Балтийского моря. Советская земля, укутанная утренним туманом и дымом от работающих фабрик и заводов, отдаляется все дальше и дальше, а маленькие огоньки от прибрежных домов похожи на какие-то очень печально глядящие глаза, которые следят за каждым нашим движением. Но вскоре и эти огоньки гаснут, растворяясь вдали, и уже новые чувства охватывают нас, заставляя радоваться тому, что мы направляемся домой.

После пути через нарядную, мирную и спокойную Францию наша Родина встретила нас суровыми военными буднями, лишениями и страданиями мирного населения. Мы прибыли в Испанию в мае 1937 года. К этому моменту восстание поумистов — членов ПОУМ⁶, — было уже подавлено, и наша армия готовилась нанести удары в Брунете, под Мадридом, в Бельчите и Арагоне, чтобы попытаться отвлечь часть сил врага, заставить его вывести их с Северного фронта.

Силы противоборствующих сторон никогда не были равны, но на севере обстановка сложилась особо невыгодно для нашей армии. Единственным выходом из данной ситуации могла бы быть помощь Франции, но она продолжала разыгрывать фарс, якобы выполняя положения договора о «невмешательстве». Наши летчики мужественно сражались с мощной авиацией врага, во много раз превосходившей нас по силам, уничтожавшей наши самолеты и разрушавшей немногие имеющиеся у нас аэродромы. И в первых же неравных боях героически погибли некоторые из моих товарищей, выпускники летной школы в Кировабаде, — Прадас, Андрес Родригес Панадеро, Даниэль Ране и Элой Гонсало Обарро...

...На аэродроме Эль Кармоли погашены все огни. Где-то метрах в трехстах от берега мерцает бледный огонек, освещающий небольшое рыбацкое суденышко, мирно болтающееся на волнах слегка неспокойного моря. Своим спокойствием и умиротворенностью оно бросает вызов нескончаемым налетам авиации. Взлетная полоса аэродрома освещена лунным светом. Недалеко от нее возвышается холм Кармоли, напоминающий часового.

Приближается рассвет. Часы на небольшой церкви Лос-Алькасареса только что пробили пять часов утра. В это время все объекты, едва заметные ночью, начинают приобретать свойственные им очертания. Капитан Вильимар входит в казарму, и тут же громко звучит команда «подъем».

— Подъем, ребята! — командует он, хлопая в ладоши.

Эту привычку он приобрел еще в летной школе в Кировабаде.

— Подъем! Утро уже наступило! — говорит он, подбадривая нас.

В помещении очень жарко. Поэтому, еще не включив свет, мы первым делом открываем окна. В мгновение коридоры наполняются шумом, постепенно распространяющимся по всему зданию. Это наша последняя ночь, проведенная здесь. Сегодня, после нескольких тренировочных полетов, мы отправимся на фронт.

— Послушай, Педро! Ты, случайно, не знаешь, кто сегодня будет нашим инструктором?

— Конечно знаю! Это Антонио! Совьетико... Советский!

— Как хорошо!

Пока мы разговариваем, под окнами начинает выть собака. Ее жалобный вой берет за самое сердце, и мурашки пробегают по всему телу. Не выдержав, Клаудин выхватывает пистолет, передергивает затвор и направляется к окну.

— Я убью его! Уже второй день этот пес не дает мне покоя!

В этот момент из своей комнаты выходит капитан Монтеро и бросается к нему, пытаясь помешать.

— Сержант Клаудин! Сержант! Вы что, не слышите меня?

— Извините, товарищ капитан, нервы и так не дают покоя, а тут еще этот проклятый пес!

Наконец, мы все в сборе, одеты по форме, садимся в автобусы и направляемся в Кармоли. Асфальтированная дорога постепенно переходит в грунтовую. Машины поднимают тучи пыли. Когда колонна прибывает на аэродром, наш русский инструктор Антонио уже там — отдает последние распоряжения механикам. Мы подходим к нему и приветствуем его по-русски. По радости на его лице видно, что это ему нравится. Он внимательно вглядывается в каждого из нас, словно пытаясь определить, что мы собой представляем. Посмотрев на часы, он быстро подходит к телефону, набирает номер и что-то говорит по-русски: мы с трудом понимаем отдельные фразы. Вскоре он возвращается и дает команду построиться в шеренгу. Из полевой сумки инструктор достает записную книжку и начинает записывать наши имена в том же порядке, как мы их ему называем, представляясь по очереди.

Обращаясь к нам по-испански, он говорит:

— В том самом порядке, как я записал вас, делаем два круга над аэродромом. Затем вы перейдете на И-16, совершите по два-три полета, и будет достаточно. Если кто-нибудь считает, что этого ему будет мало, пусть сейчас сразу же скажет об этом. Капитан Вильи-мар займется этим и постарается все решить. Есть ли вопросы? Нет? В таком случае — по самолетам!

Мигель Пласа поправляет парашют и занимает переднее место в кабине самолета УТИ-4⁷. Шум от запущенных двигателей трех самолетов, предназначенных для полетов, заполняет все вокруг.

Весь полет от взлета и до посадки занимает всего пять минут. Один пилот сменяет другого, и так по цепочке летчики выполняют тренировочные упражнения. Через двадцать минут все три самолета оказываются в воздухе. Антонио Ариаса сопровождает Рамон Гандиа, а Медина и Пласа выполняют полеты без инструкторов.

— Черт возьми!.. Что происходит? — вдруг восклицает Ариас.

Самолет Медины, сделав разворот для захода на посадку, внезапно падает в море. Еще не успели упасть морские брызги, поднятые только что упавшим самолетом Медины, как самолет, пилотируемый Пласой, также начинает быстро терять высоту и падать в море. За несколько секунд до катастрофы летчик успевает выпрыгнуть, но высоты явно не хватает. Пласа приземляется недалеко от своего самолета, и все с надеждой спасти его бросаются на помощь. Мы садимся в первую попавшуюся спасательную лодку и изо всех сил гребем к месту крушения. Невзирая ни на что, мы стараемся не терять надежду до конца — ведь это наши друзья. Но вскоре все наши надежды рушатся. В том месте, где упали самолеты, мы находим только два бездыханных тела.

Первый, кто бросился с нами на помощь ребятам, был советский инструктор Антонио. «Что же могло случиться с ребятами?» — взволнованно спрашивает он. Как бы он хотел помочь им, спросить, что в полете пошло не так! Но ребят уже не вернешь. Они мертвы. От боли он закрывает глаза, садится на скамью, зажимает голову руками и некоторое время просто сидит, не обронив ни единого слова.

Поначалу все предполагали, что зеркальная поверхность моря могла ослепить летчиков. Через некоторое время выяснилась истинная причина катастрофы: механик, обслуживавший данные самолеты, предал своих и перешел на сторону фашистов. Впоследствии он хвастался, как подрезал на двух самолетах тросы рулей высоты, что и вызвало падение самолетов в море. Позже мы узнали, что предатель был взят в плен на одном из фронтов. Он был расстрелян.

Разрушительная гражданская война, начатая фашистами, продолжается. Трудно поверить в то, что происходит на испанской земле! Наш народ разрознен и безжалостно уничтожает сам себя. Сын, позабыв о кровном родстве, бросается на отца, а отец, невзирая ни на что, убивает своего сына. Родственники, оказавшиеся по разные стороны баррикад, даже и не предполагают, что, нажав на спусковой крючок своего смертоносного оружия, они лишают жизни самое дорогое, что только может быть на свете, — своих любимых и близких людей. Разве возможно представить себе, чтобы разумный человек мог навязать нашему народу такое нелепое кровопролитие? Разве можно поверить, чтобы этот могучий народ так просто опустил голову и замолчал, позволив себя убивать, словно неопытных молодых бычков, даже и не попробовав воспользоваться своей несоизмеримой силищей?

Многие вопросы так и остаются без ответа. Но сейчас ясно одно — гражданская война приобрела освободительный характер, и необходимо довести ее до конца, выполнив долг перед Родиной. В то время как такие руководители республиканского правительства, как Ларго Кабальеро, проявляют идущие на руку врагу нерешительность и колебания, испанские фашисты, вскормленные Гитлером и Муссолини, разрушают все, что дорого испанскому народу: города и села, культурные и исторические ценности. Они убивают детей, женщин, стариков. Немецкие бомбардировщики сбрасывают тонны бомб на мирные селения. Гитлер осыпает наградами немецких летчиков, а Франко им аплодирует и призывает к дальнейшему насилию. От Герники они не оставили и камня на камне. Высшее

католическое духовенство заодно с фашистами: крестом и «святыми» молитвами оно благословляет фашистский разбой!..

В мае 1937 года нам дают несколько дней отдыха, затем на аэродроме Тотана, недалеко от Мурсии, формируют эскадрилью «москас». Эскадрилья будет защищать Мадрид. Все летчики — испанцы, а командир — совьетико Антонио. Он, словно ястреб, постоянно присматривает за нами, стараясь передать свой опыт, чтобы никто из вражеских пилотов не посмел сбить его птенцов. Эта озабоченность заметна во всех его действиях, в его внешнем виде. Он еще совсем молод, но его сильные руки, широкие плечи и твердо посаженная голова вызывают уважение. Похоже, он видит и подмечает все, что происходит с каждым из нас. Понятно, почему Антонио так озабочен. Идти в бой с летчиками, не имеющими никакого опыта, а только теоретические знания, не закрепленные как следует практикой, — подобное положение беспокоило бы любого командира эскадрильи.

Вот наконец все практически готово. Механики и оружейники, вкладывая всю душу в свое дело, то и дело снова и снова осматривают самолеты, каждый раз удостоверяясь в исправности всех механизмов. Мы, летчики, тщательно изучаем маршрут и делаем последние приготовления к полету точно так, как нас этому учили в летной школе. Но на фронте все живет по другим законам, по законам войны, — и нужно всегда быть готовым к этому.

Завтра мы вылетаем на Мадридский фронт. Я в последний раз бросаю взгляд на показатели приборов в кабине самолета, вылезаю и сажусь на парашют, лежащий на брезентовом самолетном чехле, слегка испачканном в машинном масле. Погружаясь в собственные мысли, я на мгновение забываю обо всем, что происходит вокруг. Ко мне подходят Хосе Пуиг и Марсиано Диас.

— Что так задумался, тебе жаль расставаться с Тотаной? Небось оставляешь здесь разбитое сердце какой-нибудь красавицы? — говорит, улыбаясь, Диас.

— Вовсе нет! Просто я снова покидаю свои родные места — Мурсию, а ты направляешься домой — в Мадрид. Только Пуигу, наверное, все равно: в Барселону мы еще не скоро попадем... Но думаю я вовсе не об этом.

— А о чем же, если не секрет? — допытывается Марсиано.

— Хорошо, расскажу... Я вспоминал все пережитое нами с момента поступления на летные курсы. Точно не знаю, но мне кажется, что наши мысли, поскольку мы это время провели вместе, должны во многом совпадать... Каковы ваши самые сильные впечатления за этот период?

— Для меня, — говорит Пуиг, — таким впечатлением было прощание с Родиной, с нашей родной Испанией. Я никогда раньше не испытывал такого волнения! Хорошо помню тот вечер, закат в облаках... военные корабли... вот начинают теряться вдали родные берега, а впереди — полная неизвестность. Затем было много других незабываемых моментов — это и труднейшее путешествие по Черному морю, и неописуемая красота Феодосии.

— А моим самым ярким впечатлением стал первый полет! Эти ощущения нельзя спутать ни с чем другим, — вмешивается в разговор Сэрра, только что присоединившийся к нам. — Мне приходилось раньше бывать в разных передрягах. Не раз приходилось бороться за жизнь, чтобы не остаться в морской пучине. Там для меня секретов нет, а вот ощущение полета, необычайно высокой скорости, это да! Это ни с чем не сравнишь!

— Согласен с вами, — отвечаю я им. — Обо всем этом я уже думал, и не раз, а сейчас, кажется, мне пришла в голову мысль о более важном... Я думаю о той помощи, которую предоставляет нам советский народ... Как это все понять, объяснить? Почему они считают своим долгом помогать нам в борьбе с фашизмом, не щадя своих жизней, оставляя семьи и друзей и отправляясь в чужую страну? Что ими движет? Я бы, наверное, не согласился ни за что на свете!

— Они интернационалисты, коммунисты. Они живут этим. А нам это пока не понятно — нас этому никто не обучал.

— А разве этому должны обучать? Мне кажется, что это в крови у советских людей. Они доказали это своим отношением к нам в летной школе — и вообще везде, где мы побывали в СССР. Думаю, что «в материальном отношении» мы никогда не сможем восполнить то, что они сделали для нас и делают сейчас для республиканской Испании. Но в моральном плане самое лучшее, что мы можем сделать, — это вступить в коммунистическую партию. Они ведь коммунисты!

— А ты знаешь что-нибудь о коммунистах? — спрашивает Сэрра.

— Не так уж много... Но с детских лет я храню память о том, как плакал мой отец, когда умер Ленин. Тогда его слезы были для меня непонятны... Но благодаря советским людям сбылись мои мечты, я стал летчиком. Я видел Ленина в мавзолее, видел парад 1 мая на Красной площади! Все это на всю жизнь врезалось в мою память, стало частью меня. Прощание с летной школой, слезы девушек, ставших...

— Особенно тебе запомнились слезы девушек! — снова шутит Диас.

— ...девушек, ставших нашими сестрами, — заканчиваю я. — А также возвращение на Родину. Ведь завтра — наш первый бой! Он может стать для меня последним. И я хочу сделать хоть что-то для этих людей!

— Ты прав! — говорит Пуиг. — Мы тоже хотим вступить в партию вместе с тобой. Но надо все-таки знать о коммунистах больше, чем знаем мы. Вдруг нас спросят?

— О чем нас могут спросить? Мы читаем газеты, знаем, что Хосе Диас — Генеральный секретарь партии⁸, что газета «Мундо Обреро» — это коммунистическая газета. Думаю, что этого пока достаточно!

— Ну что ж, тогда вперед! Делай, что задумал, если ты все знаешь из газет да из разных слов, — в разговор вступает Пабло Сален. — У нас каждый говорит, что хочет, но никто никого не понимает, да и те, кто говорит, часто сами себя не понимают — вот мое мнение!

— Я думаю, что самое лучшее, что мы можем сделать, — это вступить в Федерацию анархистов Иберии. Там, по крайней мере, хоть стреляют направо и налево! — восклицает Бош, поднимая руку и показывая, как там у анархистов стреляют.

— Ты бы помолчал, знаем мы твои анархистские замашки! Я сам однажды вознамерился вступить в ФАИ ⁹, а когда мне сказали, что я должен поклясться в том, что не буду колебаться, если придется убивать кого-либо, будь то даже мой отец, я убежал оттуда, — горячась, рассказал Сален.

— Сейчас нам трудно ориентироваться с нашей неопытностью, но, по-моему, правильней всех говорят Асанья и Ларго Кабальеро¹⁰. Так уж если вступать в какую-нибудь партию, то я думаю, что социалисты самые умеренные во взглядах и больше нам подходят, — говорит Конеса. — У нас в стране столько партий, что есть из чего выбрать: социалисты, коммунисты, республиканцы, анархисты... А в конце-то концов большинство из них только и делает, что грызется между собой за право командовать, вместо того чтобы объединить усилия и бороться с фашистами!

— Хорошо, — отвечаю я всем сразу. — В большой политике я понимаю мало, как и все вы, но наше пребывание в СССР многому нас научило. Здесь, в Испании, Хосе Диас следует тем же курсом, что и советский народ, и я хочу быть вместе с ним.

— Но он же сам в прошлом всего лишь севильский пекарь, что он знает о большой политике?! — снова вмешивается Хуан Бош.

— Именно потому, что он севилец, я верю ему больше, чем другим политическим деятелям. К тому же он из семьи рабочих и знает, что такое жизнь.

— Семь раз отмерь — один отрежь, — говорит Перес. — А то завтра повесят всех коммунистов на телеграфных столбах! Я сам, пока все не выясню, не вступлю ни в одну партию. А когда покончим с фашизмом — поглядим, кто был прав.

— Да ты просто оппортунист, — возражает ему Чумильяс Рубьо.

— Я не знаю, что это такое, знаю только одно — мне не нравятся эти политические интрижки.

— Хорошо! Самое главное, что нам известно, так это то, что именно Хосе Диас и коммунистическая партия Испании встали на борьбу с фашизмом. Члены остальных партий боятся его, потому что в его словах правда. Путь, который он избрал, тяжелый, но правильный. И, кроме того, перед нами пример советских людей, которые пришли нам на помощь и сражаются вместе с нами.

— Хватит терять время зря. И так уже было многое сказано! Я решил — вступаю в коммунистическую партию, — поддерживают меня друзья.

И мы вместе с Хосе Пуигом и Марсиано Диасом направляемся в комитет КПИ.

— Что вы хотите? — любезно спрашивает нас женщина у входа в здание комитета.

— Хотим стать членами коммунистической партии! — отвечаем мы в один голос.

— Вы уже состоите в какой-нибудь другой партии?

— Нет! И времени не было, да и случай не подвернулся.

— Вы согласны с нашим уставом?

— Нам не приходилось его читать, но думаем, что от нас не потребуется больше, чем мы можем дать.

— Раз так, я дам вам его почитать, вы все обдумаете и завтра придете с ответом, если будете согласны с требованиями.

— О-о!.. Завтра будет уже поздно — на рассвете мы вылетаем в Мадрид, на фронт.

— А! Вы из тех летчиков, что учились в СССР? Надо было сказать об этом сразу! Дорогие вы наши, мы просто теряем время, да вы больше коммунисты, чем мы сами!

Мы немного смущены таким оборотом дела и одновременно рады этому — все к лучшему. Женщина протягивает нам бланки, которые достает из ящика стола. Мы сразу же их заполняем.

— У вас есть фотографии? — спрашивает она нас.

— Есть одна, где мы все трое, ее можно разрезать на части...

Через некоторое время мы выходим из здания комитета, получив партийные билеты. Выходим с сознанием выполненного долга. Завтра, 2 июня 1937 года, мы должны стать одними из тех, кто держится всегда впереди, на самых опасных участках, должны стать похожими на наших дорогих «товаричей», советских летчиков-добровольцев.

На аэродроме, у самолетов, мы вспоминаем, с каким желанием нас обучали летать советские инструкторы. Вспоминаем мы и то, как здесь, в Испании, советские летчики, такие же, как и наш командир Антонио, позабыв свои настоящие имена, покинули свою Родину, жен и детей и пришли нам на помощь, готовые умереть в любую минуту. Мы навечно сохраним память об этих людях, бесстрашно сражавшихся и погибших под вымышленными именами — «Антонио», «Хосе», «Педро»... Они нам служили знаменем и примером. Мы считали, что должны доказать, что достойны их.

Свежим и ясным утром воздух прозрачен и кристально чист. Он словно слезы на глазах местных девушек, пришедших, чтобы проводить нас. На боевых самолетах мы взлетаем с импровизированного аэродрома Тотана и берем курс на город Альбасете. Оставляя на земле дорожную пыль, поднятую при разгоне

по взлетной полосе, в воздухе мы строимся в звенья по три, формируя эскадрилью в три звена.

Под крылом мелькает знакомый с детства пейзаж родных мест, который кажется мне еще красивее с высоты птичьего полета. Внизу проплывают реки, тянутся горы, раскинулись поля и сады Мурсии, поражающие красотой своих роз и гвоздик. Кажется, что ощущается даже аромат апельсиновых садов, поднимаемый восходящими потоками воздуха. Вот среди густых зарослей кустарника виднеется монастырь, недалеко от которого находится мой родной дом. Как бы мне хотелось сейчас посадить самолет и гордо войти в него! А моя семья и не знает, что именно я сейчас пролетаю над их головами.

Понемногу земля скрывается за облаками, и бело-розовое покрывало, словно специально накинутое на землю, совсем прячет ее от нас, накрывая собой и аэродром Лос-Льянос, где мы должны сделать первую посадку. Это первое испытание на нашем пути. Горючее на исходе, поэтому необходимо садиться как можно быстрее. Всем отлично известно, что под этой белой пеленой расположено аэродромное поле, но ошибка всего на несколько метров приведет к неизбежной катастрофе. Выстроившись друг за другом, мы кружим над аэродромом, в надежде увидеть хоть краешек взлетной полосы. И вдруг солнечный луч, пробившись сквозь толщу облаков, показывает нам кусочек столь желанной земли. Следуя один за другим, мы направляем свои машины в это спасительное окно и приземляемся на твердую поверхность.

В воздухе остается лишь один самолет, самолет Хуана Боша, который никак не может решиться направить свою машину в это узенькое пространство между облаков. Пытаясь приземлиться, он ищет другие возможности, чтобы прорваться сквозь сковавшую землю белоснежную пленку. Все это время, чтобы указать ему путь, мы пускаем сигнальные ракеты, но он словно не замечает их. К счастью, приземлиться ему удается довольно-таки удачно, но при посадке самолет не попадает полностью на полосу: от удара складывается шасси, а в последний момент край крыла цепляется за грунтовую поверхность земли, осыпая нас тысячами мельчайших осколков.

Из Альбасете до Алькала-де-Энарес мы летим уже ввосьмером. Погода в этот раз нам благоприятствует. День ясный и солнечный, видимость отличная. Только силы с противником теперь еще более неравны. Нам очень будет не хватать Боша...

Мы летим в направлении фронта. Антонио подает нам сигнал принять боевой порядок — и вот уже над крышами последних домов Альбасете мы пролетаем в строю по направлению к северу. С земли люди приветствуют нас, радостно махая руками; ребятишки бегут вслед за самолетами, словно желая присоединиться к нам. Позади нас остаются горы и холмы, и перед нами расстилаются степи Ла-Манча с их обширными оливковыми рощами и виноградниками. Издалека горная гряда Лас-Карбас напоминает острый кинжал, воткнутый кем-то в землю. Под крылом то появляется, то снова исчезает железная дорога. По дыму из трубы бегущего паровоза мы определяем, что дует попутно-боковой ветер, — поэтому мы и отклонились немного на северо-запад. Вдали виднеются высокие вершины гор Гвадаррамы и Сомосьерры. Антонио дает сигнал разворота, и мы выправляем курс. Впереди — окраина города Алькала-де-Энарес. Подлетая к аэродрому, мы сразу же понимаем, что противник хорошо осведомлен о нашем полете — на летном поле еще не осевшая от взрывов пыль, воронки от вражеских бомб.

Первым на посадку заходит наш командир, и мы, не теряя его из виду, следуем за ним, запоминая путь, по которому проходит его самолет, огибая воронки, подскакивая на разбросанных от взрывов комьях земли и выброшенных на полосу камнях. На полуразрушенном бомбежками аэродроме царит атмосфера уныния и обреченности. Вражеские самолеты совершают свои рейды по нескольку раз в день, разрушая оставшиеся объекты и сооружения, уничтожая все на своем пути. Вокруг груды искореженного металла, обгоревшие деревья, битое стекло...

Всего несколько минут назад закончился проливной дождь, немного сбив поднявшуюся пыль и залив воронки грязной водой. Летчики, спрятав свои самолеты в самых укромных уголках аэродрома, собираются в помещении для летного состава, которое находится между двух разрушенных зданий. В эту минуту сильный голод начинает одолевать уставших от долгого перелета пилотов. Антонио направляется к двери, проходит дальше, и мы в первый раз видим его таким обеспокоенным. В его глазах застыл отблеск непереносимой боли.

— Куда все подевались? — кричим мы ему вслед, но он проходит мимо, не отвечая.

— Здесь мы и узнаем, какова цена нашей жизни! — восклицает Марсиано Диас, провожая взглядом командира. — Наверное, как раз это беспокоит его сейчас!

— Еще и не такое нам предстоит увидеть! — поддерживает его Перес. — Все мы еще совсем молоды и неопытны для этой войны.

— А разве на войне есть старики?

— Почему же все это происходит именно так, а никак иначе? — спрашиваю я. — Мы все здесь еще почти дети, а уже были вынуждены убивать. Мы уже практически превратились в настоящих убийц! И дело ведь не только в том, чтобы убивать ради мести за пролитую кровь близких и родных людей. Не так ли, Пабло?

— Что ж... Но если ты не будешь убивать, то убьют тебя!

— Ты прав, это так... но я иначе представлял себе все это. Знаешь, ведь наши враги — они тоже люди. Они так же, как и мы, мечтали стать летчиками, у них тоже есть матери, которые каждый день, подходя к окну, ждут своих сыновей живыми и невредимыми. У них тоже есть жены и дети, которые с надеждой смотрят в небо, пытаясь разыскать там возвращающийся самолет отца, пытливо поглядывают на часы... Конечно же, я не буду колебаться ни секунды в бою и собью самолет врага. Ведь война есть война. Но каждый раз, когда я вижу, как сбитый самолет, словно огненный дымящийся шар, стремительно летит к земле, я мечтаю увидеть спускающегося на парашюте летчика. И неважно, наш он или чужой. Ведь не он виновен в этой никчемной войне!

— Тогда тебе лучше не забывать, что твои враги фашисты! У них не возникают подобные чувства, и их сердца не переполняет сострадание. Ты вообще знаешь, за что будешь сражаться? — резко говорит Марсиано.

— Конечно, знаю! Я хочу, чтобы в мире все были равны!

— И как же ты представляешь себе это равенство?

В это время подходит Антонио, застегивая парашют.

— Все по самолетам!

День постепенно угасает. Красные лучи вечернего солнца упираются в вершины горного хребта Гвадаррамы. В эти часы население Мадрида направляется в убежища, заполоняя станции метрополитена, что-

бы хоть как-то более или менее спокойно провести ночь. Теперь фашисты бомбят испанскую столицу только по ночам, опасаясь дневных часов, как огня. Это время, когда наша авиация и зенитки стоят на страже, охраняя город. Однако «чатос» Серова и Антонова и ночью не дают им покоя, не позволяя безнаказанно делать свою грязную работу¹¹.

Нам, летчикам только что прилетевшей смешанной испанско-советской эскадрильи, нужен отдых. Это первый день, когда приходится столько времени проводить в воздухе, приземляясь только для заправки самолетов! Вот наконец небо освещает красное зарево сигнальной ракеты. Мы полностью готовы: парашюты уложены, ремни пристегнуты, двигатели самолетов прогреты. Немного нервничая, мы забираемся в кабины и ждем сигнала командира.

Первым в небо взмывает самолет Антонио. Через несколько минут наша эскадрилья уже в воздухе, и мы занимаем установленный боевой порядок. За густой пеленой черного дыма прячутся от фашистского ока крыши зданий Мадрида. Мы идем на высоте три тысячи метров. Пролетаем над окрестностями Мадрида, затем, немного набирая высоту, над Чамартин де ла Роса в направлении Эскориала и, немного не долетев до него, поворачиваем на практически обратный курс. Через несколько минут перед нами открывается вид на аэродром Куатро Вьентос. Недалеко от Французского Моста — горящий дом и вспышки артиллерийских выстрелов. Это стреляют зенитки, но их снаряды не достигают нас. Словно громадный отблеск горящей свечи, наполненный золотистыми красками, светит заходящее солнце, ослепляя нас своими лучами

по мере того, как мы приближаемся к земле. Воды реки Харама, подобные зеркальному полотну, отражают солнечные лучи, наполняясь красными красками. И кажется, что в ее берегах течет не вода, а кровь, пролитая во время недавних боев за Мадрид.

Прибытие эскадрильи на аэродром становится знаменательным событием для всего персонала. Техники и механики с радостью возвращаются к своим обычным обязанностям — технический осмотр самолетов, заправка их топливом. Мы же собираемся и делимся впечатлениями от первого полета над территорией, контролируемой противником. Как оказалось, ощущения у всех разные. Но некоторым стоило бы быть более внимательными — осколки от снарядов зенитных орудий врага едва не попали в их самолеты. Такие оплошности могут стоить жизни в бою. Коварный противник всегда появляется оттуда, откуда его совсем не ждешь, поэтому надо всегда быть начеку и стараться одним взглядом охватывать все: и положение всех машин в подразделении, и рельеф местности. Только так будут созданы условия для победы в бою, только так врагу не удастся нас обхитрить.

Невозможно передать словами впечатления от первого полета. Больше всех своим городом восхищаются мадридцы. Разгорается спор между ними и каталонцами, считающими Барселону самым красивым городом на Земле.

— Мадрид — самый красивый город в мире! — восклицает Марсиано.

— Сразу видно, что ты ни разу не бывал в Барселоне! — возражает ему Пуиг.

— А я уверен, что ты и за месяц не обойдешь все музеи Мадрида! А что есть в твоей Барселоне? Памятник Колумбу с вытянутым указательным пальцем. Да ты даже не знаешь, на что он указывает. Завтра я попрошу Антонио дать разрешение показать тебе Мадрид, и тогда ты увидишь, что действительно красиво. Я покажу тебе Пуэрто дель-Соль...

— Пуэрто дель-Соль — это же загон для скота!

— Ха! Да ты, наверное, совсем не в себе! Даже Дон Кихот восхищался улицами Мадрида, любуясь красотой столичных девушек.

— Да много ли ты видел? Ведь не вылезал же из трущоб Вальекаса...

— Это было раньше. А теперь, когда мы разобьем фашистов, то построим красивые дома, как Хрустальный Дворец, а стены украсим живописью таких мастеров, как Мурильо, Гойя, Рафаэль, Эль Греко...

Все настолько увлечены спором, что никто даже и не задумывается об опасности, которая нас поджидает, о том, что мы предельно устали. Уже давно наступила ночь, когда мы добрались до площади. Рядом со старой тюрьмой расположен небольшой дом для летчиков. Ужин уже готов. Мы садимся за столы и в тишине едим приготовленную для нас пищу. Первым из-за стола поднимается Педро Конеса и громко, чтобы его слышали все, говорит:

— Кто хочет прогуляться по деревне?

— Ты что, свихнулся? — отвечает ему Пуиг. — Кто же захочет гулять после такого напряженного дня?

Но я и еще несколько человек принимаем его приглашение. Над темной узкой улочкой, где с трудом разместились потрепанные пулеметными очередями домики, нависла огромная чернющая туча, подгоняемая ветром с горных вершин Гвадаррамы. Тяжелые капли увесисто ложатся на дорогу, прибивая к земле пыль. Вдалеке все небо пронзает светящаяся во все стороны молния, и через мгновение слышится раскат грома, которому вторит жалобный звон по другую сторону тюремного здания.

— Смотрите! Там же колокол! — восклицает Конеса, подталкивая входную дверь в старую тюрьму и приглашая нас войти. — Вы слышали это? Давайте зайдем внутрь, в самую знаменитую тюрьму в Испании.

— Лучше оставить все это до завтра, когда будет светло, — отвечаем мы ему хором.

— Нет! Завтра не получится! Рано утром нам надо будет быть на аэродроме, в полной готовности к полетам. У нас не будет и секунды на размышления. К тому же ночью все кажется более таинственным...

Сверкнувшая молния освещает улицу во всю ее длину, и в конце улицы четко виден силуэт церкви.

— В этой церкви крестили Сервантеса! — говорит Марсиано.

— А кто такой Сервантес? — спрашивает Мариано — шофер эскадрильи.

— Ну как же ты не знаешь?! А о том, что в этих местах находится самая жестокая тюрьма во всей Испании, это тебе известно?

— Конечно! — говорит Мариано.

— Но тебе и в голову не приходило, что здесь родился и жил испанский литературный гений! Разве ты не читал «Дон Кихота»?

— Немного слышал о Санчо Пансе, но прочитать времени не было — я все время работал...

— Ведь этого и добиваются фашисты! Они хотят, чтоб народ только и знал, где находятся тюрьмы!

...Разговаривая, мы медленно обходим пустынные улицы. Девушки уже давно разошлись, поэтому мы не спеша направляемся в казарму. Засыпая, мы слышим, как издалека глухо доносится голос часового, к которому по широкой каменной стене тюрьмы пришла смена...

Август 1937 года. Тишину и спокойствие ночного неба с еле заметными суетливо плывущими облаками и печальными звездами нарушают громкие выстрелы зениток и рев самолетов, за которыми тянутся длинные лучи прожекторов. На охоту вышли бомбардировщики «Юнкерс-52», которые предпочитают совершать свои смертоносные налеты ночью, скрываясь от нашей истребительной авиации под покровом темноты. Свои несущие страдания и смерть бомбы они сбрасывают без разбору — не обращая внимания, попадают те в жилой дом или военный объект.

На дороге, ведущей к небольшому селению, видны результаты этих рейдов. Несколько еще дымящихся домов разворочены только что разорвавшимися бомбами, и из-под обломков оставшиеся в живых люди достают раненых и погибших. Женщина, одетая в черное, вся покрыта пылью, и только лицо ее практически чистое. Оно вымыто слезами, льющимися нескончаемым потоком из ее глаз. На руках женщина держит тело своего ребенка, маленькой девочки в беленькой сорочке, которую она только что укладывала спать...

Кажется, что этот ужасный день никогда не закончится. Во время ужина царит тишина. Наши сердца полны ненависти к фашистам, убийцам невинной девочки. Мы горим желанием отомстить за горе испанских матерей...

С каждым днем положение на Северном фронте становится все хуже и хуже. Мы сдаем врагу последние позиции. От трех эскадрилий осталось только четыре самолета, добравшихся до границы с Францией. Остальные навсегда нашли свой покой в северных

землях Испании, похоронив вместе с собой и своих летчиков, которые своим героизмом и отвагой, ценою собственной жизни вписали яркие страницы в историю нашей Красной авиации, получившей название «Ла Глорьоса» — «Славная». Отвлекающие наступательные операции под Брунете, Бельчите и Арагоном, которые проводились нашими войсками, чтобы рассредоточить противника и перехватить инициативу, не изменили положение дел. Днем авиация противника осуществляет разведку, добывая информацию для ночных вылетов бомбардировщиков. Фашистские летчики избегают встреч с нашими истребителями, хотя каждый раз количественное превосходство остается на их стороне. Но в наших рядах присутствует другое, то, чего нет у фашистов: высокий моральный и боевой дух, глубокая убежденность в правоте своего дела.

Во время одного из обычных патрульных полетов над Мадридом мы теряем еще одну машину. Мы уже возвращались, когда вдали, на горизонте, показались вражеские самолеты, направлявшиеся в нашу сторону. Нам удалось их распознать лишь благодаря сублимационному свечению выхлопных газов, выбрасываемых мощными моторами, — оно видимо только на большой высоте. Фашисты способны подниматься на высоту до шести-семи тысяч метров, используя кислородные маски, которых у нас нет. Но чего бы нам это ни стоило, мы решаем помешать им и, разгоняя двигатели по максимуму, устремляемся ввысь. Вариометр показывает скорость набора высоты десять метров в секунду, и постепенно стрелка высотомера приближается к отметке пять километров. С каждым набранным метром нехватка кислорода сказывается все сильнее и сильнее: замедляются движения, появляется апатия. Защитные очки, словно оковы, все больнее и больнее впиваются в лицо, перед глазами все сливается, и уже не видно точно, где расположена линия горизонта. Моторы начинают захлебываться — им тоже не хватает воздуха, чтобы взбираться на такую высоту. Но мы знаем, что враг где-то там, и продолжаем подбираться к нему. Вот мы с трудом перемахнули отметку шесть тысяч метров, шесть с половиной... Мы уже почти на той же высоте, что и враг, но продолжаем подниматься, чтобы занять хоть сколько-нибудь выгодную позицию и нанести удар с высоты. Силы уже совсем на исходе...

Мы снимаем пулеметы с предохранителей, но фашисты заметили нас и, прежде чем мы успеваем подобраться к ним на дистанцию пулеметного выстрела, начинают сбрасывать свой смертоносный груз. К счастью, бомбы устремляются на пустынное поле и не причиняют никакого вреда. Сбросив груз, фашистские бомбардировщики на полной скорости принимаются удирать в сторону Толедо. Все-таки кое-чего мы добились — бомбы врага не попали в цель! Но вражеские самолеты все дальше и дальше удаляются от нас. Мы прекращаем погоню, берем курс на аэродром — и только сейчас замечаем, что в нашем звене не хватает нескольких самолетов. Исключено, чтобы кого-нибудь сбили! Ведь боя-то не было!

Приземлившись, мы сразу же узнаем, что некоторые самолеты уже там. Не хватает лишь самолета Висенте Серра — молодого симпатичного летчика с нашего курса. Мы смотрим на часы, рассчитывая время, на которое ему должно хватить горючего. Сначала мы надеемся, что все будет хорошо, — но через несколько минут нам остается лишь молить Бога и ждать, что зазвонит телефон, чтобы сообщить нам, что с летчиком все хорошо, что ему пришлось совершить вынужденную посадку. Но телефон молчит, словно немой, и от нас ускользает последняя надежда.

Горькое известие приходит лишь на следующий день. Оказывается, в тот момент, когда мы бросились в погоню за врагом, Висенте потерял сознание от нехватки кислорода. Очнулся он почти сразу же, но не смог быстро сориентироваться и, чтобы не попасть на фашистскую территорию, решил лететь на запад. В поисках спасительного аэродрома он израсходовал топливо до последней капли. Потеряв всякую надежду, он бросился искать наиболее подходящее место для посадки, но времени совсем не осталось, и самолет устремился к земле. Летчик рывком потянул рычаг на себя, стараясь уменьшить скорость падения самолета и избежать фронтального удара, — но машина не слушалась и неуклонно направлялась к земле. Потом внезапный удар, самолет сбивает деревья, считает столбы, фюзеляж раскалывается на две части. От удара пилота выбрасывает из кабины... Он остается в живых, но от былой мужской красоты молодого парня не осталось и следа...

Эта потеря особенно обидна для нас. Ведь самолет мы потеряли, не причинив никакого вреда врагу, — даже не схлестнувшись с ним пулеметными очередями и не померившись умением в воздушном пилотаже!

На фронтах положение уже совсем иное: военные действия приобрели совершенно другой характер. Времена, когда капитан Вильимар осыпал Севилью камнями из-за отсутствия бомб, давным-давно стали историей. «Бреге» и «Ньюпоры» красуются в музеях, пережив свой век в мире авиации. А мы располагаем современной техникой и ведем борьбу не на жизнь, а на смерть.

Для укрепления нашей эскадрильи к нам прибывают еще два советских товарища, командиры авиационных звеньев. Мы сразу же окрестили их обоих «Хосе». Так проще в общении, да и они совсем не против.

Мне и Мануэлю Фернандесу приходится перейти в другую эскадрилью. Конечно же, нам трудно расставаться с друзьями, с которыми так много пережито вместе. Но все же мы вынуждены провести наш первый «бой» именно на земле, оспаривая решение командования по нашему переводу в авиационную группу «чатос». Ведь этим бы мы просто нарушили клятву каждого летчика — летать выше, летать быстрее. Несмотря на все уговоры майора Хименеса и даже на то, что мы отлично понимаем всю важность этого перевода, мы не можем подчиниться. Ведь название «москас», которого удостоены только самые быстрые самолеты, стало для нас родным, и мы ни за что его не променяем. В результате нас направляют в Каспе, провинция Сарагоса, где базируется другая эскадрилья «москас». Мы рады, что встретим там наших друзей, наших однокурсников, но огорчены тем, что в этом районе совсем нет боев и царит затишье.

В последний раз мы завтракаем с товарищами из родной эскадрильи, эскадрильи Антонио. На завтрак — кальмары с подливкой, хлеб с маслом и кофе со сгущенным молоком. Затем мы взбираемся в «Форд», самый древний грузовик части. Он выкрашен в камуфляжный цвет, ставший для нас особенно родным. На этом грузовике мы направляемся в штаб, где на прощание обнимаемся со всеми ребятами, забираем документы, хлеб, консервы, тушеную треску и немного красного вина на дорожку. Грусть переполняет

наши сердца, и втроем (я, Фернандес и Мариано) мы отправляемся в путь. С Мариано, шофером, мы друзья детства, и я упросил командование, чтобы он отвез нас в Каспе, где он должен будет остаться вместе с машиной.

Едва выехав на асфальтированную дорогу, Мариано пытается выжать из старого «Форда» 120 километров в час. Мы проезжаем первый указатель на Валенсию и вскоре подбираем еще трех пассажиров. Желающих гораздо больше, но машина больше не вмещает. Дорога — настоящий поток машин, людей, повозок, направляющихся в столицу и обратно. Правительство тоже перемещается в Валенсию. Министры перевозят свои семьи и родственников. Транспорта на всех не хватает, и поэтому каждый выкручивается как может. На дороге часто возникают заторы, и мы объезжаем эти места по обочине. Некоторые бросают свои машины и продолжают свой путь уже пешком, забросив тяжелые сумки за спину. Некоторые ведут за собой коз, несут кроликов, чемоданы, сумки, кур, кошек, собак. Все спасаются от фашизма. На обочинах валяются предметы домашнего обихода, одежда, брошенные сумки и чемоданы.