No pasaran! Они не пройдут! Воспоминания испанского летчика-истребителя

— Ну ладно, полечу, только летите как можно ниже и медленнее...

Я проверил двигатель самолета, заправку, парашюты, приборы и, когда явился комиссар, показал ему место в кабине.

— Надевай парашют, — произнес я. — Лейтенант Виньяс, помоги ему.

Когда Де ла Toppe взобрался в самолет, мне стало его жаль — такой напуганный вид был у него в ту минуту, словно ему угрожала неминуемая смерть.

— Ноги поставь на пол, — говорю я ему. — Педали не трогай, ручку управления тоже, твое дело только смотреть, и больше ничего. Да! Забыл тебя предупредить: в случае чего — вот кольцо парашюта, возьмись за него правой рукой и прыгай по моему сигналу, считая: раз, два, три, четыре, — после чего дергай, понял?

— А что? Почему я должен прыгать? — спрашивает комиссар дрожащим голосом.

— Мало ли что может случиться: загоримся или крыло оторвется — это не раз происходило в воздухе. Когда летишь, надо быть готовым ко всему. Ну, как себя чувствуешь? Удобно?

— Да, ничего! Сколько времени мы должны лететь?

— Так, ерунда, десять минут — и посадка в городе Вальсе, там штаб, потом обратно. Руками держись здесь и не отпускай ни при каких обстоятельствах, пока я не дам команду. Сейчас полетим.

Я сажусь в кабину, осматриваюсь и даю команду «От винта». Ровно заработал мотор. Через переговорное устройство я спрашиваю: «Как дела?», смотрю в зеркало и вижу, как он качает головой. Напоминаю еще раз, что ничего нельзя трогать, — он снова качает головой.

Погода стоит отличная. Еще раз проверив двигатель, я даю полный газ. «Убрать колодки!» Все в порядке, и я выруливаю на край аэродрома. Небольшой разбег— и мы в воздухе. Я убираю шасси и начинаю набирать высоту. Стрелка высотомера ползет не спеша.

— Смотри, комиссар, какая красота кругом: лес, сады, голубое небо и море. Ты в своей жизни подобного не видал, правда? Сейчас пролетаем над горами... А ты никогда не мечтал стать летчиком? Нравится? — стараюсь я подбодрить его.

Он снова качает головой. Самолет набирает высоту: я хочу поднять его на четыре тысячи метров. Выше нельзя: будет чувствоваться кислородное голодание. С любопытством я наблюдаю за своим пассажиром. На горизонте уже видна серая полоса дыма и пыли, там линия фронта, Эбро. Достигнув намеченной высоты, выравниваю машину, убираю немного газ, и мотор начинает работать более плавно.

— Ну вот, комиссар, смотри, сейчас будем выполнять пилотажные фигуры — бочки: одну вправо, одну влево. Ты не бойся, это мгновение.

Я увеличиваю газ, беру ручку на себя, «даю ногу»...

— Ну, теперь понятно, что такое летать?

Голова комиссара прижалась к груди, видна только качающаяся макушка шлема; не пойму, что он там делает? Я набираю скорость и выполняю целую серию фигур... Руки Де ла Toppe крепко держатся за прорез борта в кабине. Я выхожу на переворот через крыло, опять набираю скорость и выполняю крутой боевой разворот. После выхода из него теряю скорость и ввожу самолет в штопор: два, три витка... Гляжу — руки на месте, а головы не видать.

— Ты меня слышишь? — кричу я в рупор переговорного устройства. — Покажись!

Его не видно. Он отпустил борт с левой стороны и пытается дотянуться до меня (я вижу его руку), но не достает.

— Не отпускай другую руку, слышишь? Сейчас пойдем на посадку.

Пока я пытаюсь его уговорить, самолет теряет скорость и срывается в штопор. Несколько секунд невесомости, — и в это время Де ла Торре быстро цепляется за борт. Три, четыре витка, один быстрее другого, — я вывожу самолет низко над землей, даю полный газ, и мы проходим на бреющем полете над верхушками деревьев. Перед аэродромом я делаю крутую горку и выпускаю шасси.

— Смотри, лейтенант, как приближается земля! Как же она красива!

Осуществив посадку, я заруливаю на стоянку. Механик сопровождает самолет, держась за конец крыла. Выключаю двигатель.

— Ну вот и все. Тебе понравился наш полет?

Тишина. Комиссар не отвечает. Я выхожу из кабины и глазам своим не верю: комиссар больше не похож на человека: руки судорожно цепляются за борт, голова зажата между колен.

— Ты жив? — встряхиваю я его за плечи.

— Жив!... Предатели!... Заговорщики! — бормочет он сквозь зубы.

— Боже мой, да что с тобой тут стряслось?! А кабина? За месяц не отмоешь!

— Да! — восклицает механик. — Наделали вы мне тут работки!

— Карьон, позови капитана Мартинеса и врача. Комиссару надо сделать укол, — говорю я механику.

Я пытаюсь вытащить комиссара из кабины самолета, но безрезультатно. Приходит Мартинес и врач.

— Как видите, положение тяжелое, — говорю я им. — Я не ожидал, что ему будет так плохо. Заверните его в брезент и отправьте домой — пусть помоется, отдохнет, а потом я с ним поговорю. Да, Мартинес, надо, чтобы все комиссары авиационных подразделений прошли через это. Такие люди просто обязаны летать, иначе они потеряют всякий авторитет в своих эскадрильях.

— Ты прав. Комиссары должны на своей шкуре испытать, что такое полет, и ощутить всю его сложность.

Комиссар появляется только на следующее утро. Его форма тщательно выстирана и отглажена, а на лице лучезарная улыбка.

— Вот так щеголь! Как, оправился после полета? — спрашиваю его я.

— Да, — бодрым веселым голосом отвечает комиссар. — Вы знаете, я многое понял... Все, что со мной произошло, — это с непривычки и от сильного волнения, я уверен, что следующий раз будет лучше. А насчет летного состава у меня теперь совсем иное мнение!

— Я так и знал, что сам впредь будешь напрашиваться в воздух, а то ведь и внукам нечего будет рассказать!

— Внукам уже и так есть что рассказать. Этот полет я в жизни не забуду...

Довольные сделанными выводами, мы возвращаемся к повседневной жизни — скоро очередной боевой вылет.

Наступило 27 сентября. Сквозь ветровое стекло моего самолета пробиваются яркие лучи еще теплого осеннего солнца. На небе ни облачка. Нам, как всегда, поставлена задача осуществлять охрану бомбардировщиков, направляющихся за линию фронта для нанесения авиаудара по фашистским позициям: под нашей охраной восемнадцать «Катюш». «Мессершмитты», как всегда, ожидают нас на подходе к цели. Фашисты все время кружатся вокруг нас отдельными звеньями в ожидании удобного момента для атаки. Мы отчаянно вертим головами, чтобы не потерять из виду врага. Фашисты выбирают удачный для себя момент, чтобы нанести сокрушительный удар и скрыться на большой скорости, избежав нашего преследования. Их трусливая тактика хорошо нам известна!

Перед самой целью «Мессершмитты» атакуют «Катюши» сверху и в лоб. Стремясь помешать осуществлению их планов, мы перерезаем им путь и сами попадаем под огонь их пулеметов. Завязывается ожесточенный бой. Наш самолет с бортовым номером «252» получает серьезное повреждение: весь его двигатель в огне, и летчик вынужден выпрыгнуть. Самолет Антонио Кано также подбит, сам он получил ранение. Фернандес, взбешенный везением фашистов, яростно бросается на один из самолетов противника и в считаные секунды отправляет его на землю.

Бой скоротечен. Часть вражеских самолетов

скрывается за горным хребтом в направлении Мора-де-Эбро, другие намереваются перехватить нас на большой высоте между Фальсетом и Ла Молой, когда мы будем отходить. Возвращаясь на базу, мы смыкаем строй выше «Катюш», чтобы преградить путь врагу. Из кабин бомбардировщиков нас приветствуют ребята, с которыми мы когда-то вместе учились, — Гарсия, Сепульведа, Сирухеда, Галера и другие. Сколько же времени прошло с тех пор? Похоже, что целая вечность!

На аэродроме мы узнаем, что не вернулся Фернандес Прадо: место в строю самолетов пустует. Позже нам сообщат, что его горящий самолет упал на ничейную землю, между окопами.

Запомнилось мне и 7 октября. С самого утра погода нам не благоволит: лишь изредка солнце бросает на землю свой безразличный ко всему взгляд. Низкие тяжелые тучи медленно ползут по небу со стороны Сан-Висенте-де-Кальдера в направлении к Панадесу, задевая верхушки высоких каштанов. Как только погода немного проясняется, мы поднимаемся в воздух, пролетая над городом Тарагона, — а через несколько минут и над Тортосой, раскинувшейся на берегах медленной Эбро. Постепенно мы набираем высоту и берем курс на восток. Повороты реки и изгибы горного хребта временами скрываются за облаками. На севере виднеются отблески от вращающихся пропеллеров. Они то исчезают, то появляются среди облаков. Я не знаю, «Мессершмитты» это или миражи, вызванные нехваткой кислорода?

Мы над целью. Стрелка высотомера показывает отметку шесть тысяч метров, и наши бомбардировщики начинают сбрасывать свой смертоносный груз. Порой облака закрывают им видимость, но опыт и мастерство летчиков позволяют точно поражать цели. Основная опасность, как всегда, поджидает нас во время разворота бомбардировщиков на обратный курс — как раз в это время обычно появляются «Мессершмитты». В этот раз все происходит словно по сценарию. Атака «мессеров» не застает нас врасплох, но все же вывести машины из-под обстрела нам удается с трудом.

Самолет Хуана Уэртаса сотрясается от попаданий вражеских снарядов. Несколько секунд надежды сменяются ощущением отчаяния. Уже слишком поздно что-либо предпринимать — белый купол, сливающийся с белоснежными облаками, вспыхивает словно свеча. Огонь с горящей одежды летчика моментально перекидывается на стропы. Они обрываются одна за другой, и наш товарищ камнем падает на землю...

Летчики «Катюш», похоже, не замечают происходящих событий. Величественно, в строгом строю, они направляются в сторону моря, — а немецкие истребители исчезают также стремительно, как и появляются. Мы летим уже над своей территорией и почти подходим к Салоу, когда немец на своем «Мессершмитте», как стремительно летящее копье, бросается в отвесном пике на наши бомбардировщики, осыпая их пулеметным огнём. Создавая огненную преграду, мы пытаемся помешать немцу в исполнении его плана, но фашист с легкостью проходит сквозь нашу защиту и направляет самолет прямо на бомбардировщик Миньяра. Небо озаряют два почти одновременных мощных взрыва, обломки обоих самолетов смешиваются в воздухе. Из черных клубов дыма появляются три белых купола. Это Хосе Миньян, Хуан Отеро и Луис Медина. Мы пикируем почти до самой земли, потом берем курс на аэродром. Намереваясь отомстить врагу, Ариас все еще кружит наверху со своими чупетами — «сосунками», как мы их прозвали за кислородные маски. Какое же невезучее утро!

Наконец на горизонте появляется высокая заводская труба, приветствующая нас поднимающейся в небо тонкой струйкой дыма. Она служит нам ориентиром для разворота в сторону аэродрома и захода на посадку. Чуть дальше, за густыми рощами оливковых деревьев, виднеется наше общежитие для летного состава. Настала пора ломать строй и по одному снижаться. Но я немного отстаю от остальных и делаю дополнительный круг, проносясь на бреющем полете над нашим общежитием. У дверей стоит встревоженная жена Уэртаса. На этот раз предчувствие ее не обманывает. Когда приходит Мартинес, чтобы сообщить ей о несчастье, слова здесь уже не нужны...

На следующий день, 8 октября 1938 года, на кладбище Вендреля мы устанавливаем скромный памятник, украшая его белыми и красными розами и гвоздиками. На мраморной доске мы делаем надпись: «Хуан Уэртас, наш друг и товарищ, мы сумеем отомстить за твою смерть». Но все же многие из нас завидуют такой смерти. Ведь у многих на могилах не будет ни цветов, ни надгробий.

Три дня спустя Франсиско Арройо, преследуя фашистские самолеты «Хейнкель-51», терпит крушение. Его истребитель на огромной скорости падает в море. От летчика не остается ни следа, лишь на воде расплываются два больших масляных пятна, — как два блестящих удивленных глаза, обозревающих небо.

На земле в это время наши части вынуждают противника приостановить наступление на Валенсию. На правом берегу Эбро враг сосредотачивает большое количество живой силы, танков и авиации. С воздуха хорошо видна панорама тяжелейших и упорнейших боев на земле. Мы делаем по 5—6 вылетов в день.

Сражение на Эбро началось 25 июля и продолжалось до 15 ноября 1938 года. Оно было хорошо подготовлено республиканскими войсками и имело полный успех. Это сражение стало последним для бойцов интернациональных бригад. Два года они мужественно боролись против фашизма рядом с бойцами республиканских частей. На нашей стороне сражалось около 35 тысяч бойцов-интернационалистов, а армия Франко насчитывала более 300 тысяч иностранцев, из них регулярные части итальянской армии включали 150 тысяч человек, немецкой — 50 тысяч человек, португальской — 20 тысяч человек. Кроме того, на стороне Франко сражались 90 тысяч марокканских наемников. План вывода иностранных частей из вооруженных сил противостоящих в Испании сторон был согласован в июле 1938 года в Лондоне в Комитете по невмешательству. Однако если правительство Испанской республики осуществило его на деле, то фашисты и не подумали его выполнять...

Во время сражения на Эбро, с самого его начала — 25 июля, авиация противника беспрерывно бомбила переправляющиеся через реку республиканские войска. Нашим летчикам приходилось сражаться против пятикратно превосходящего нас в численности противника. И только благодаря героизму и высокому боевому духу мы делали невозможное. Во время боев на Эбро франкисты потеряли более 100 тысяч человек убитыми и ранеными.

Наступление на Эбро было одной из важнейших военных операций Народной армии. Ее целью было остановить наступление фашистов на Сагунто и Валенсию и дать республиканским частям в зоне Центр-Юг время для подготовки к переходу в наступ-

ление. В результате этого сражения противник прекратил свое наступление в Эстремадуре и Леванте. Наступательная операция республиканских сил на Эбро и последовавшие за ней оборонительные бои на протяжении более трех с половиной месяцев на предмостном плацдарме позволили республиканским частям взять инициативу в свои руки и сохранять ее в течение всей операции.

На фронтах короткое затишье. Стрелы на картах в штабах фашистских войск нацелены на жизненно важные районы территории, оставшейся у республики. Действия фашистов хорошо скоординированы с деятельностью западных стран, успешно проводящих политику «невмешательства». У них одна цель — как можно скорее покончить с республикой в Испании, нанести ей решающий удар.

Согласно достигнутым договоренностям, из наших частей отзываются добровольцы интернациональных бригад, но это почему-то касается только наших войск: регулярные иностранные военные части, ведущие борьбу против нас, не выводятся. Это увеличивает силы фашизма и приближает час поражения республики.

Сейчас мы совершаем еще больше боевых вылетов к линии фронта. С берегов Эбро и Сегре мы летим до побережья Сан-Фелиу-де-Льобрегат и дальше до Матаро, оттуда возвращаемся, захватывая на своем пути столицу Каталонии Барселону. По ее улицам проходят колонны интернациональных частей, которые боролись вместе с нами против общего врага, фашизма. Болгары, чехи, поляки, русские, итальянцы, американцы, англичане и люди многих других нацио-

нальностей в четком строю проходят по улицам каталонской столицы. Днем мы посылаем им нашу прощальную благодарность рокотом моторов своих самолетов, вечерами прощаемся с ними лично за общим столом прощального ужина. Летчики двух советских эскадрилий также возвращаются на свою далекую родину. На всю жизнь останутся в нашей памяти подвиги в небе над Испанией талантливых мастеров своего нелегкого дела — Бориса Смирнова, Птухина, Еременко, Агальцова, Усатого, Ярошенко, Степанова, Соболевского, Плыгунова, Серова, Лакеева²⁴, Плещенко, Ухова, Тархова, Рычагова²⁵, Аржанухина, Сенаторова, Минаева, Петрова, Антонова, Рыбкина, Сюсикалова, Девотченко, Якушина, Рыцарева, Агафонова... Трудно вспомнить все имена, но лица друзей по оружию не забудутся никогда.

Сегодня, 28 октября 1938 года, торжественный ужин: мы прощаемся с Коробовым, Грицевцом, Гусевым, Сапроновым, Семенко — все они были рядом с нами в самые тяжелые минуты. За столом тишина. Слово берет команданте Хименес. На его лице печаль, он говорит негромко, не может сдержать волнение, и на его глазах появляются слезы. Как они понятны всем нам! Хименес говорит, а нам вспоминаются совсем недавние события, бои, товарищи, погибшие над Мадридом, Гвадалахарой, Сарагосой, Теруэлем, Левантом, Леридой, Эбро. Всех нас охватывает острое чувство горечи расставания с самыми лучшими друзьями. И это общее для нас чувство лучше всех выражает майор Сарауса. Сегодня Мануэль впервые одет в парадный мундир, и сегодня ему трудно как никогда. Обращаясь к советским летчикам, он говорит, что они завоевали наше признание и любовь, жертвуя собой и отдавая нам все, что у них есть, — свои жизни, а взамен не требуя ничего. Эти теплые слова, сказанные от чистого сердца, выдают его волнение.

— Вы уедете, но испанский народ, сколько бы лет ни прошло, никогда вас не забудет. Мы сегодня прощаемся с людьми, прибывшими в Испанию со всех концов света для защиты правого дела нашего народа. Хотя в воздушных боях на нашей стороне участвовали также пилоты других национальностей: немцы, французы, югославы, но ближе всех с нами были советские летчики, — продолжает Сарауса. — Сейчас рядом с нами нет Романова, Иванова, Минаева, Неделина, но они навсегда останутся в наших сердцах. Нельзя говорить о защите Мадрида и не вспомнить Серова и Еременко, Кузнецова и Пибкина; о сражении под Гвадалахарой — и не вспомнить Птухина, Антонова и Смирнова; о сражении за Теруэль — и не вспомнить Степанова и Штерна; о сражении на реке Эбро — и не вспомнить Ухова и Грицевца. Когда будет написана правдивая история войны в Испании — имена этих героев будут вписаны в нее золотыми буквами...

Сарауса продолжает говорить, а его голос отдаляется от меня — я невольно предаюсь воспоминаниям. В голове проносятся образы, события всего пути,

пройденного вместе с Сараусой, с советскими летчиками, — от учебного аэродрома в Эль Кармоли, где с нами был наш незабываемый «Антонио» — Петр Плыгунов, до последнего совместного боя 15 октября 1938 года над Эбро. До сих пор я помню выражение лица Антонио, когда двое наших — Пласа и Медина — рухнули в море... Не могу забыть и то, как осторожно, заботливо вел нас Антонио в первый бой над Мадридским фронтом. Потом были боевые вылеты в смешанных испанско-советских эскадрильях над Теруэлем, Валенсией и Барселоной, постепенное перенимание мастерства и опыта у советских друзей, подражание их смелости и мужеству и, наконец, — логическое завершение нашего боевого содружества — создание полностью испанских эскадрилий. Когда началось наступление на Эбро, в Испании оставалось только две эскадрильи советских летчиков — 2-я под командованием Ухова и 5-я — Грицевца. Теперь и это чисто испанские эскадрильи — 2-ю возглавил Тарасона, а 5-я переходит под командование Перейро.

За несколько дней до официального отъезда добровольцев мы посещаем аэродром в Вальсе, где базировались эскадрильи советских летчиков. Мы просим их больше не рисковать своими жизнями, не участвовать в боях, однако они решительно не соглашаются с этим. Даже вмешательство генерала Сиснероса не помогло — они настаивают на «прощальном» бое. За всех советских летчиков ответил Грицевец:

— Будем летать до последнего момента!

15 октября 1938 года — день нашего последнего полета с советскими летчиками над Эбро — встречает нас солнечной ясной погодой: таковы почти все осенние дни в Испании. Каштаны начали сбрасывать свои листья. То там, то здесь виднеются поднимающиеся ввысь струйки дыма, указывающие на те немногие

предприятия, которые упорно продолжают работать в Таррагоне и Реусе. На высоте уже чувствуется холод, и когда мы поднимаемся на пять тысяч метров, начинают мерзнуть пальцы. Выше нас, как всегда, эскадрилья «чупетов» — высотников Ариаса.

Когда мы приближаемся к линии фронта, рядом с нами пролетает 5-я эскадрилья, и ее командир Грицевец поднимает большой палец — значит, все идет отлично. Его эскадрилья поднимается на двести метров выше других, как они делают всегда. И сегодня они не изменяют своей привычке прикрывать нас, хотя хорошо знают, на что мы способны сейчас. Мы уже не те «цыплята», которыми были два года назад!

Наша задача на сегодня — осуществить прикрытие с воздуха наших войск и, в частности, линии наших окопов. На нас также возлагают ближнюю разведку, так как в эти дни здесь наблюдается повышенная активность фашистов. Все эскадрильи «москас» в воздухе. После этого вылета запланирован еще один — для сопровождения «чатос» к позициям противника. Во втором вылете наши советские «товаричи» уже не будут принимать участие, и поэтому первый имеет для нас особое значение. Главная задача — обнаружить вражеские позиции — возложена на эскадрилью Тарасоны, поэтому его самолеты летят практически над самой землей, мы же прикрываем их с высоты.

Самолеты наших семи эскадрилий образуют в небе огромный веер, рокот ста моторов сотрясает воздух. 1-я эскадрилья под командованием Редондо прикрывает правый фланг, Пуиг со своей 7-й — левый; наша 6-я — над эскадрильей Тарасоны и немного сзади. Ухов и Грицевец идут спереди: если появятся самолеты противника — они первые встретят их. Когда мы приближаемся к позициям противника, начинает работать зенитная артиллерия. Снаряды рвутся кучно —

фашисты стреляют довольно прицельно, и мы вынуждены немного изменить курс. При этом мы продолжаем следовать за нашими советскими товарищами: с траверза Тортосы идем на Ла Галеру, затем поворачиваем в сторону Пеньярройи. Внизу отчетливо видны клубы поднимающейся пыли — это взлетают «мессеры» с аэродрома Ла Сения. Мы направляемся к Вальдерроблесу, пересекаем пыльную, забитую машинами дорогу, ведущую к Каласейте, и продолжаем полет в направлении к Файону, чтобы попасть на территорию наших войск в месте слияния двух рек, Эбро и Сегре. Но не долетев еще до Нонаспе, мы видим, как на горизонте появляются две больших группы «Фиатов», — очевидно, поднятых в срочном порядке с аэродромов Альканьиса и Каспе. Приблизительно на тысячу метров выше их поблескивают своими серебристыми фюзеляжами фашистские «Мессершмитты».

Силы противника и наши примерно одинаковы. Мы прибавляем газ, чтобы подойти ближе к Ухову и Грицевцу, которые уже давно покачиванием крыльев своих самолетов сигнализируют нам о приближении противника. Однако расторопней всех оказалась эскадрилья Ариаса. Его самолеты с высоты, как огненные стрелы, изрыгая пулеметный огонь, набрасываются на немецкие истребители. И вот первый из них с высоты семь тысяч метров прочерчиваете ясном небе огненную дугу до самой земли. Самолеты 2-й и 5-й эскадрилий делают глубокий разворот, чтобы встретить врага огнем из своих пулеметов. Слева от эскадрильи Пуига уже завязался бой с «Фиатами». После первого же обмена пулеметными очередями один из итальянских истребителей переворачивается на спину, показывая нам белые кресты на крыльях, и начинает свой последний полет к земле. Гонсалес на своей «моске» с бортовым номером «175» не успевает уйти от столкно-вения и на всем ходу крылом таранит «Фиат». Потеряв крыло, его самолет, словно штопор, начинает ввинчиваться в воздух. После нескольких витков Гонсалесу удается вывалиться за борт, и через несколько секунд открывается белый купол его парашюта. Три «моски» кружат возле Гонсалеса, не давая вражеским самолетам расстрелять его в воздухе. Недалеко от места приземления нашего летчика садится «Фиат», у которого в результате столкновения разбиты рули.

Воздушное сражение приобретает еще большие масштабы и происходит на протяжении всего фронта на Эбро. С севера появляется другая группа «Фиатов» — около тридцати самолетов. Теперь у противника значительный численный перевес. Три «моски» — Сапронова, Семенко и Себриана — атакуют новую группу истребителей и, используя скорость своих машин, на боевых разворотах поднимаются к нашей 6-й эскадрилье. Сверху два самолета из эскадрильи Ариаса, преследовавших «Мессершмитт», тоже присоединяются к нашей группе, и мы все вместе продолжаем бой. Ниже нас эскадрильи Редондо и Тарасоны сбрасывают «Фиатов» с хвостов самолетов эскадрильи Пуига.

Бой идет как бы на различных этажах. На самом верхнем Ариас и его «чупеты» гоняются за «Мессершмиттами» и спускаются ниже только тогда, когда считают нужным проводить какой-либо из них на землю. Самолет с бортовым номером «270» проносится рядом со мной — это Гусев. Он подает мне знак; я отвечаю, что понял, и мы из полубочки почти в отвесном пике набрасываемся на «Фиат», находящийся впереди группы, летящей со стороны Тремпа. После первой же нашей атаки итальянский истребитель загорается, из его фюзеляжа вырывается длинный язык пламени, и самолет падает на крыло. «Этот уже готов», — думаю я.

Снова вместе с Гусевым мы поднимаемся к другим «москам», которые в огромной огненной карусели ведут бой с противником. В этот момент мы видим, как Искьердо пытается сбить пламя, охватившее правую сторону фюзеляжа его самолета. Коротков бросается к нему на помощь, пытаясь оградить от последующих вражеских атак. Самолет Короткова идет вверх почти вертикально, но в это время точки трассирующих пуль заставляют его изменить направление. Силы Короткова и Искьердо по сравнению с атакующими их самолетами противника неравны: врагов примерно впятеро больше, — и мы с Гусевым стремимся на выручку.

Кажется, что самолеты повсюду, и целое небо выглядит маленьким для такого сражения. Но все же бой постепенно затихает, фашисты начали отходить. Вот самолет Пардо, одного из группы Ариаса, вот самолет Сапронова — я вздыхаю с облегчением, мне показалось... Но нет, сегодня ни один из наших советских друзей не должен погибнуть.

Мы строимся «клином» и идем по направлению к Вальсу. Я указываю Сапронову на фюзеляж его самолета и затем показываю три пальца. Ага, он понял, что у него там три дыры: Сапронов отвечает кивком головы и поднимает большой палец вверх — все идет хорошо. В Вальсе самолеты советских пилотов идут на посадку, а мы приветствуем их и одновременно прощаемся, направляясь на аэродром Вендреля.

В этом бою мы потеряли три «моски», наш противник — три «Мессершмитта» и пять «Фиатов». Все советские пилоты приземлились благополучно. В самолетах Сапронова и Короткова несколько пробоин, и механик Перейро говорит, что заплатки на этих дырах мы не будем закрашивать — оставим как память!

В следующем полете участвуют только пилоты-испанцы. В небо с собой мы берем не только воспоминание о советских летчиках, но и их опыт, передаваемый нам, начиная с боев в небе Мадрида и заканчивая здесь, над Эбро...

24 декабря 1938 года на первый взгляд ничем не отличается от других зимних дней, когда солнце освещает своим неярким светом серые поля. Небо беспредельно ясное, видимость прекрасная. На горизонте видны скелеты оголенных деревьев; ни порыв ветра, ни пение птиц не приветствуют рассвет этого дня. Все застыло, только рокот летящих самолетов заставляет слегка вздрагивать тонкие ветви деревьев, и они сбрасывают капли росы на сухую, необработанную землю.

Наши потери с каждым днем растут, разрыв в количестве самолетов у нас и у противника увеличивается не в нашу пользу. Наши машины из-за износа теряют свои боевые качества, и нам все труднее противостоять многочисленному врагу, летающему на новых самолетах.

После значительного перерыва снова поднимаются в небо герои боев за Теруэль: «Наташи». Мы, «москас», их охраняем. К этому времени мы давно не летали к фронту с этими медлительными машинами, поэтому несколько утратили навык «ухаживания» за ними в воздухе, что усложняет нашу задачу. Из-за большой разницы в скоростях мы иногда оставляем их позади, возвращаемся — и с разгона проскакиваем. Все мы чувствовали тогда какое-то беспокойство. Мы еще не знали, что сопровождаем последних «Наташ» к месту их гибели...

Наш курс лежит на северо-запад, у нас небольшая высота и малая скорость. Впереди водохранилище Темп. Вода отражает лучи восходящего солнца. Эскадрилья «Наташ», как всегда, в строгом строю. На них летят Салуэнья, Хименес, Хосе Барта, Пелайо Родригес и другие летчики нашего выпуска летных курсов, но есть и новички.

Мы перелетаем предполагаемую линию фронта — но на этот раз нас не встречает завеса зенитного огня. Очень редкий случай со времен боев под Теруэлем! Эскадрилья Хосе Пуига летит над бомбардировщиками; еще на пятьсот метров выше — наша, 6-я эскадрилья. 5-я эскадрилья Перейры и 4-я Ариаса меняются местами: они выше бомбардировщиков на 1500 метров. Похоже, что для выполнения задачи пока все складывается благополучно. Но когда нервное напряжение после перелета линии фронта спадает, на «Наташ» вдруг обрушивается шквал пулеметного огня. На мгновение мы не понимаем, откуда и так неожиданно появилось множество вражеских «Фиатов». Это первый раз за всю войну, когда им удается столь внезапно напасть на нас. Скорее всего, здесь виной наша беспечность: мы ждали их снизу, а они напали сверху.

Вспыхивающие молнии трассирующих пуль, вспарывая воздух, входят в металлические тела низко летящих бомбардировщиков. Бой ведется на небольшом пространстве. «Наташи» начинают метаться, сбрасывая, как попало, бомбы, чтобы выйти из-под обстрела налегке. Освободившиеся от груза самолеты входят в пике с такой огромной скоростью (превышающей физические возможности машин), что от них отрываются отдельные части, которые перемешиваются в воздухе с куполами парашютов. «Москас» пытаются прорваться через атакующие «Фиаты» к своим бомбардировщикам, но это им не удается. Сумятица среди бомбардировщиков растет, путь их отступления обозначен раскрытыми парашютами наших летчиков.

В огромном колесе вертящихся в небе самолетов, мы обмениваемся с врагами взглядами, полными ненависти и злобы. Мы стреляем в упор — нет времени ни для точного прицела, ни для длительного преследования. Пальцы сами в огромном нервном напряжении нажимают на гашетки пулеметов всякий раз, как только перед глазами появляется самолет с белыми крестами...

Если бы «Наташи» смогли в какой-то степени сохранить строй, защита их смогла бы стать более эффективной, однако они поломали строй и рассыпались в разных направлениях. И это в то время, когда «москас» сражаются против истребителей врага, вдвое или втрое превосходящего их числом! В вышине долго продолжается ожесточенная борьба истребителей, а бомбардировщики, прижимаясь к земле, пытаются уйти от преследования, но тут их настигает зенитная артиллерия врага, и они один за другим падают на землю. Даже над нашей территорией уцелевшие самолеты преследуются «Фиатами», а мы ничем не можем им помочь.

Тяжелый и длительный бой понемногу затихает. Истребители рассыпаются по небу, выходя из боя. Каждый старается выйти из боя с высоко поднятой головой, не проявляя признаков трусости. В воздухе еще какое-то время продолжает висеть дым от трассирующих пуль и сбитых самолетов. Из двадцати «Наташ» потеряна почти половина, остальные, не дотянув до своего аэродрома, совершили вынужденные посадки в самых различных местах. Мы потеряли также одну «моску» — машину Анхела Гарсиа. Итальянцы потеряли семь «Фиатов». С неба спускается большое число парашютистов, ветер сносит их на территорию врага. Даже ветер был сегодня против нас!

Истекают последние, тяжелейшие дни 1938 года, отмеченные большой активностью вражеской авиации. Часто самолеты врага бомбят и обстреливают наши аэродромы. Наши потери растут. Даже ночью немецкие «утки» не оставляют в покое прибрежные дороги и незащищенные селения. Каждый день из-под обломков домов приходится откапывать изуродованные тела женщин и детей, много раненых. При этом совсем не заметно деятельности тех, кого должно беспокоить создавшееся положение. У нас совсем нет ни зенитных пушек, ни пулеметов! Единственное, что держит нас в боеспособном состоянии, — это глубокая вера в правоту дела, которое мы защищаем. Но настроение у всех подавленное. Смолкли шутки, на лицах тяжелое раздумье.

В такой обстановке раздается сигнал тревоги. В воздухе слышен знакомый гул немецких самолетов. Они летят на большой высоте в сопровождении «Мессершмиттов». «Москас» начинают взлетать, когда раздаются взрывы бомб на взлетной полосе. Антонио Гарсия Кано, чтобы избежать попадания бомбы в самолет, направляет его в сторону оливковых деревьев, и там самолет переворачивается. Взлететь удается только Мануэлю Фернандесу, Хосе Апариси, Мануэлю Морато и Рафаэлю Искьердо.

После бомбардировки истребители поливают пулеметными очередями машины, которые не смогли взлететь. Когда они пролетают над нами, раскачивая верхушки олив, мы стреляем по ним из пистолетов — это единственное оружие, которое у нас есть на земле. Враги поджигают самолет Хуана Себриана, который застрял среди поля, затем обстреливают остальные самолеты. Один из «мессеров», выходя из пики-рования, задевает хвост стоящей на аэродроме «моски» и начинает петлять в воздухе. Попытки пилота выровнять самолет ничего не дают: его машина шлепается на землю. Мы бежим к разбитому самолету, но другой истребитель несется нам навстречу, стреляя из пулеметов. Пули пролетают рядом и исчезают среди деревьев. Немец делает несколько попыток приземлиться, но ему не хватает смелости, и он уходит за высотку по направлению к Ла Сени. Вражеский летчик еще подает признаки жизни, но находится без сознания. Сарауса, у которого доброе сердце, сочувствует даже врагу. Чтобы избавить немецкого летчика от мучений, он поднимает пистолет, из дула которого все еще идет дым, — но в этом уже нет необходимости: немец мертв.

В течение нескольких последующих дней мы несем ощутимые потери. Антонио Гарсиа и Франсиско Саррато сталкиваются в воздухе: первый из них выбрасывается с парашютом, а Саррато вместе с самолетом разбивается в окрестностях Альбагеса. В наших эскадрильях много новичков; и в ходе тяжелейших боев с противником именно среди них с каждым днем растут потери. За короткий промежуток времени из полетов не возвращаются Доста, Рубен, Никасио, Беренгер, Карпи, Альдапе, Гальо, Санс, Гарсиа Саэнс, Лалойя, Сирио, Кереда, Сориа, Лангидо, Ороско, Эррера, Мануэль Чумильяс, Франсиско Чумильяс Рубио и Кортисо.

30 декабря 1938 года. Еще не рассвело, но мы в кабинах самолетов ожидаем сигнала для взлета. Сегодня мы вылетаем на прикрытие наших наземных частей в окрестностях горного хребта Прадес. В воздухе почти все эскадрильи «москас», но в каждой из них всего по пять-шесть машин. Это последние наши самолеты, — и нет никакой надежды на их замену.

Настороженные, мы приближаемся к фронту. В воздухе нас ожидают «Мессершмитты» — сегодня их гораздо больше, чем всегда. Бой начинается незамедлительно. Мы никогда не избегаем сражения, даже если преимущество не на нашей стороне. Нас атакуют со всех сторон, даже в лоб, что раньше враги боялись делать. После первого же захода машина Мануэля Фернандеса Моралеса, который поднял нос самолета, чтобы встретить врага пулеметными очередями, теряет управление, петляет в воздухе и сталкивается с самолетом Рамона Фернандеса. Обе машины рассыпаются в воздухе: Фернандес выбрасывается с парашютом, Моралес погибает. Мы возвращаемся на аэродром, чтобы подготовиться к новому полету.

Тяжелые переживания снижают наш энтузиазм. Фальшивая политика «невмешательства» капиталистических держав лишила нас поддержки со стороны добровольцев. Нам известно, что на границе с Францией скопилось много самолетов и другой военной техники, но французское правительство не спешит разрешить провести все это через свою границу. В то же время в зону фашистов каждый день во все возрастающем количестве прибывает новейшее вооружение и боеприпасы.

Вечером того же дня наши поредевшие эскадрильи снова летят к фронту. В моей 6-й — всего четыре самолета, сверху нас прикрывает 3-я эскадрилья Тарасоны, в которой шесть машин, еще выше 5-я эскадрилья Перейры, а над ним Ариас, его эскадрилья самая полная: девять машин из пятнадцати. Они наша защита от неожиданных атак врага сверху.

Солнце в закатные вечерние часы становится красным. По мере приближения к линии фронта черные клубы дыма поднимаются к нам с земли, облака застилают небо. Враг начеку. От взрывов зенитных снарядов легонько подрагивают крылья наших само-летов. 6-я эскадрилья идет рядом с длинными гроздьями плотных облаков. И вот оттуда прямо на нас выливаются тонкие, заостренные тела «Мессершмиттов»; вечернее небо освещается трассами пуль. Если бы их увидел Тарасона со своей эскадрильей, то мы могли бы взять «мессеров» под перекрестный огонь, но летчики его эскадрильи ничего не замечают.

Пламя горящего самолета Франсиско Гальярдо мелькнуло в темных провалах облаков, куда мы, оставшиеся три самолета эскадрильи, направляемся, чтобы избежать прямой атаки. Гильярдо не выбрасывается с парашютом... Мы делаем глубокие развороты и выходим из свинцовых облаков. «Мессершмитты» побоялись нырнуть за нами в облака и теперь поджидают нас со всех сторон. Их много, но летчики других наших эскадрилий уже заметили пламя горящего самолета и ввязываются в бой. Наверху, куда мы направляем тупые носы своих «москас», уже горят два «мессера»; нам удается поджечь еще один, и он падает, освещая пламенем морщинистые верхушки тяжелых облаков.

На аэродром Вендреля мы возвращаемся поздно. Столбик белого дыма, который указывает направление ветра, поднимается строго вверх, все замерло. В бою вражеские пули срезали Пальаресу два пальца; Хосе М. Апариси возвращается на землю с пулей в ягодице. Превозмогая боль, оба они благополучно посадили свои машины. Почти все самолеты с пробоинами на фюзеляже и крыльях. Мой самолет похож на решето, одна пуля попала даже в винт.

— Пако... мы проигрываем войну! — говорит мне Мартинес, отрывая взгляд от бумаги, на которой он пишет семьям погибших воинов. Я знаю об этом лучше него, но молчу, дружески похлопывая по плечу, чтобы как-то приободрить, — и оставляю его наедине

с его нелегкой работой. Механики сидят на фюзеляже самолета, ожидая те машины, которые уже никогда не вернутся. Звонит телефон. Сарауса движением пальца подзывает меня:

— Подойди, тебе звонят из эскадры!

Я подхожу и с боязнью беру трубку. Со мной хочет говорить команданте Хименес.

— Слушаю! Что случилось?

Команданте винит меня за то, что произошло в воздухе.

— Товарищ команданте, чтобы обвинять, нужно видеть вещи своими глазами.

Я вешаю трубку, не дожидаясь ответа, и, возмущенный, выхожу на улицу, чтобы подышать воздухом. Я смотрю на аэродром, и меня охватывает грусть. Теперь здесь не слышны шутки, нет пальбы Сараусы. Царит гробовая тишина, как перед ураганом.

Заканчивается 1938 год: самый кровавый и тяжелый из всех трех лет войны, принесший наибольшее число жертв. Первый выпуск курсов насчитывал около двухсот пилотов, сейчас можно по пальцам сосчитать оставшихся в живых, а война продолжается. 31 декабря 1938 года мы сопровождаем бомбардировщики, заодно проводя разведку и обстреливая вражеские окопы и дороги. «Чатос» несколько дней не летали к фронту, прикрывали отход иностранных добровольцев, — но сегодня мы летим вместе, осуществляя патрулирование. Впереди двадцати «москас» и тридцати «чатос» летит наше звено, три самолета — это все, что осталось от 6-й эскадрильи. Мы летим прямо. Облака находятся на высоте две тысячи пятьсот метров, и мы входим в них, чтобы нас не заметили внизу, но облака

похожи на рваные длинные покрывала, и с земли нас, несомненно, засекают.

Пролетая над горами Прадеса, мы лицом к лицу сталкиваемся с вражеским самолетом «Дорнье-17». Его пилот от испуга делает в воздухе полубочку, и на выходе самолет разламывается пополам. Летчик с парашютом не выбрасывается.

Мы продолжаем полет в направлении Лериды, как будто ничего не случилось. Недалеко от Арбеке зенитки врага образуют плотную завесу огня. Мы забираемся поглубже в молочную массу облаков, почти потеряв землю из вида. От эскадрильи Хосе Мора отделяются два «чатос» и начинают дуэль с зенитками, заставляя их замолчать. Дорога из Лериды в Хунеду черна от множества грузовиков и военных машин, которые спускаются по ней вниз, в долину. Туда мы и направляем наши самолеты. Все тридцать «чатос», как рой ос, набрасываются на моторизованную колонну противника. На дороге бушуют огненные вихри. В небе «москас» образуют стальное кольцо, обеспечивая прикрытие «чатос», пока они не закончат свою работу, израсходовав все боеприпасы.

На траверзе Борхас-Бланкас все самолеты собираются для возвращения. Над Винаиксом же мы обнаруживаем одинокий самолет, делающий развороты. Мы, как передовой патруль, бросаемся на разведку. Кто это: враг или наш? Оказывается, это «чатос» команданте Хименеса. Я горд за своего командира, который встречает своих летчиков в воздухе над линией вражеского огня.

Январь 1939 года. Треск мотоциклетного мотора врывается в тишину холодного вечера. Мотоциклист привозит срочный приказ для меня — о передаче командования эскадрильей своему заместителю

Франсиско Ортеге; такой же приказ получает Франсиско Тарасона, и мы вместе выезжаем в Барселону.

Нас принимает подполковник Арсега. На следующий день на рассвете вдвоем вылетаем на учебной авиетке в Центральную зону — нам предоставлен месяц отдыха. Над спокойными водами Средиземного моря медленно движется маленькая тень нашего легкого аппарата. Высота — пять-шесть метров, горючего только чтобы долететь до Валенсии, и ни капли больше. На траверзе Кастельон-де-ла-Плана перед нами встают высокие борта фашистских кораблей. Наш самолетик, как ни в чем не бывало, у самой поверхности воды направляется между носом одного корабля и кормой другого. С мостика одного из них нам подают сигналы флажками, но видимость плохая, и противник различает лишь очертания нашей машины. Мы продолжаем путь по прямой между кораблями затаив дыхание, ожидая выстрелов, — но их нет. Наконец за хвостом нашего самолета пропадают силуэты ночных «морских привидений», и мы приближаемся к Валенсии, которая встречает нас сильным зенитным огнем. Пули зенитных пулеметов проносятся прямо перед нашими защитными очками. Чтобы уйти от зениток, мы снижаемся, пока от работающего винта не начинает вихриться пыль на земле.

Приземлившись в Лирии, мы испытываем неловкость и стыд — мы в отпуск, а товарищи продолжают воевать. Немного успокаивает нас то, что, как сказал подполковник Арсега, ожидается прибытие большого количества новых современных самолетов, и они хотят сформировать новые группы истребителей и бомбардировщиков. Из Лирии мы выезжаем в Кампорроблес, где находится наземный персонал нашей прежней эскадрильи. Здесь в дружеской, товарищеской обстановке боль расставания с боевыми друзьями по 6-й эскадрилье притупляется. Среди друзей мы скоро забываем о фронте, однако новость о наступлении врага в Каталонии нас расстраивает. Вскоре по приказу подполковника Арсеги нас собирают в Альбасете, в поместье Лос-Льянос. Здесь Тарасона, Вилатела, Конеса и другие летчики — нам предстоит снова отправиться на Каталонский фронт. На площадке лестницы из белого мрамора, которая ведет в комнаты штаба, служившие раньше спальнями бывшим хозяевам, мы сталкиваемся с команданте Антонио Камачо Бенитесом и уступаем ему дорогу, отдавая воинское приветствие. Команданте быстро спускается по лестнице, не замечая и не узнавая нас. Естественно, что многие из высшего авиационного командования не знают в лицо тех, кто постоянно сражается на фронте. Однако спустившись немного, он останавливается, поднимается на несколько ступенек и спрашивает нас:

— Как вас зовут?

Мы представляемся.

— К какой партии принадлежите?

— К коммунистической!

— Хорошо, хорошо!..

Он уходит, не сказав больше ни слова.

В поместье Лос-Льянос ничего не изменилось с тех пор, как я служил здесь солдатом. Чучела зайцев и головы оленей своими искусственными глазами-пуговками по-прежнему безучастно взирают на все, что происходит вокруг, и только общая атмосфера стала более нервной, напряженной.

Мы выезжаем в Валенсию на автомобилях, самолеты зарезервированы для высшего командования. Положение в Валенсии очень тяжелое, до нас никому нет дела; уже стало известно, что в Каталонии враг захватил ее столицу — Барселону. Сопротивление наших наземных частей почти сломлено, но дорога к границе пока свободна. Повсюду видны признаки беспорядка и деморализации. Притаившаяся до поры до времени «пятая колонна» начинает поднимать голову и с каждым часом наглеет все больше и больше.

Несколько транспортных и учебных самолетов на аэродроме Манисес находятся под усиленной охраной, с них сняли даже винты, чтобы никто не смог ими завладеть. С нами никто не хочет даже разговаривать. К счастью, мы встречаем Рохелио Санса Гандиа, пилота нашего выпуска, который летает на старом трехмоторном «Юнкерсе» — это единственный самолет, с которого пока еще не сняли винты. С ним мы договариваемся о вылете в Каталонию. Нас восемь летчиков и один комиссар.

Вечером начинают выть сирены, люди разбегаются по убежищам, но мы не поддаемся панике — похоже, что это ложная тревога. Ночью мы выдвигаемся на аэродром Манисес. Санс предъявляет сержанту — начальнику охраны пропуск, и нас пропускают за ограду. Торопясь, мы заходим в ангар, забираемся в самолет и запускаем двигатели, чтобы прогреть их. Через несколько минут мы уже выруливаем для взлета. Самолет еще бежит по взлетной полосе, когда раздаются выстрелы в нашу сторону — понятно, что поднялась тревога. Однако через мгновение мы взлетаем и скрываемся в низких серых облаках. Выстрелы стихают — слышен лишь рокот моторов. Внизу два моря: одно — из облаков, другое — из воды. Впереди — темный, тревожный горизонт. Мы долго летим в открытое море, потом меняем курс на северо-запад и летим до Барселоны, которая вся залита огнями. Затем мы поворачиваем на север. Нас не беспокоит ни вражеская авиация, ни зенитки. Через некоторое время солнце прогоняет облака на восток, туман, покрывающий

дороги, становится прозрачным, и мы видим, что они забиты машинами, военной техникой и повозками с лошадьми — все движутся в том же направлении, что и мы: на север, к границе.

Аэродром Фигерас только что подвергся бомбардировке. Стелющийся по земле дым от еще горящих самолетов указывает нам направление ветра. Мы приземляемся... Некоторые самолеты горят, три изувеченные «Катюши» валяются на самом краю летного поля. Два латаных-перелатаных «москас» несут дежурство. Снова звучит сигнал тревоги, и они поднимаются в воздух, — а мы бежим в траншею. Здесь находятся другие летчики, которые залезли сюда во время предыдущей бомбардировки и еще не успели выбраться наружу. Мы обнимаемся, а в это время появляются «Хейнкели», которые сбрасывают бомбы на расположенный рядом населенный пункт, переполненный машинами и людьми. Много убитых и раненых. О мертвых никто не заботится, а раненых негде положить...

Идут первые дни февраля 1939 года. На аэродром приземляются два «москас», которые вылетели на сигнал тревоги. Летчик Торрас плохо рассчитал посадочную траекторию, и его самолет при приземлении попадает под брюхо «Юнкерсу», на котором мы прилетели сюда. Загораются два самолета — вместе с ними горит и летчик. Сгорает и наша надежда покинуть Испанию на самолете.

— Вчера сбили самолет Кортисо — последний из истребителей 6-й эскадрильи, — говорит Ариас.

Фашистские танки находятся в нескольких километрах от Фигераса. Мы предаем огню все, что пред-

ставляет хотя бы какую-то ценность: самолеты, поломанные автомобили, ящики с боеприпасами...

Немецкие самолеты сбрасывают бомбы повсюду. Люди бегают из стороны в сторону. Вот слышится очередная серия взрывов бомб, — и снова начинается паника.

Утром прекращается дождь, и небо проясняется, предоставляя немецким самолетам возможность действовать. Наши силы на исходе, их хватает только на то, чтобы волочить ноги по дороге из грязи и крови, которую нам осталось преодолеть. Чтобы добраться до Франции, нам надо подняться и спуститься с Пиреней.

Голодные, нервные, мы начинаем хоронить мертвых. Гробов нет, и нет времени их делать, кладбище расположено далеко, а танки врага близко, артиллерия врага обстреливает дороги. В тех же самых траншеях, где мы прятались от фашистских бомб, мы укладываем трупы погибших: сначала кладем один ряд, присыпаем его землей, затем второй, и так далее. Старуха с поникшей розой в руке считает: два, четыре, шесть... Женщины и дети плачут молча.

Траншеи все использованы — в них мы захоронили тридцать шесть трупов, в деревне их сотни. В твердой земле мы долбим новые ямы, и в одной из них хороним тех, кого никто из местного населения не признал в качестве родственников. На свежей земле мы не оставляем ничего — ни крестов, ни цветов. Если бы было лето, мы собрали бы цветы в поле, но сейчас все мертво.

Все, кто может, помогают нам в нашей печальной работе. Небольшого роста женщина стоит рядом со мною на коленях и подгребает руками мягкую землю, отбрасывая в сторону крупные камни, затем поднимает взгляд к небу, скрещивает руки и молится. К ней подходит Морато и спрашивает:

— Здесь ваши родственники?

— Нет, — отвечает женщина. — Своих я так и не смогла найти.

— А в поселке искали?

— Искала, там много убитых, изувеченных так, что невозможно распознать... Когда начали падать бомбы, я бежала за водой к колодцу, а когда я вернулась, нашла только воронку от бомбы, все еще дымящуюся... Зачем я только туда пошла? Лучше бы я погибла со всеми...

— Сколько вас было?

— Мой муж и две дочери, пятнадцати и тринадцати лет. Мы оставили все: дом, землю, мебель. У нас было немного, но муж не хотел жить с фашистами, он боялся за дочерей, говорил, что фашисты насилуют всех бедных молодых девушек, поэтому мы уехали...

Оставшиеся в живых по пыльным проселочным дорогам пытаются пробиться к Пиренеям. На выезде из поселка висит большой плакат, написанный чьей-то дрожащей рукой: «Путь к границе — путь к рабству». Мы молча обмениваемся взглядами и следуем дальше. И все-таки находятся люди, которые, прочитав плакат, поворачивают обратно, как будто им не хватало только этого ничтожного толчка.

Мы идем пешком — дороги забиты брошенными легковыми автомашинами, грузовиками, военной техникой; в пыли валяются чемоданы, корзинки с домашним скарбом. Нас преследует марокканская кавалерия; иногда отдельные ее группы подходят близко, и мы отбиваемся гранатами. Так мы достигаем местечка Эмполья, где дорога заканчивается. Здесь собралось много военнослужащих республиканской авиации. Среди людского круговорота выделяется высокая фигура нашего старого знакомого — подполковника Урсаиса («красавчика») с огромной палкой в руке. Похоже, что он не расставался с ней с тех пор, как разгонял наш ход ряженых в монастыре Херонимос. Его седые волосы сверкают на солнце, он, как и прежде, полон энергии: приказывает и распоряжается, но теперь его никто не слушает. Некоторые фразы достигают и наших ушей: «...Вы молоды, и у вас еще, может быть, все впереди...»

Марокканская кавалерия ведет преследование по следам, которые мы оставляем, — машины, грузовики, чемоданы, мертвые, раненые и изнуренные, которые уже не могут продолжать путь. Марокканцы издеваются над всеми, их злобный хохот долетает до наших ушей.

Мы начинаем свой поход через Пиренеи. С нами молодая беременная женщина, которую мы не можем оставить. Мой друг Фернандо и Рамона, с вещами в руках, ожидают решения других. Он смотрит на нее сочувствующими глазами и спрашивает:

— Тебе холодно? Хочешь есть? Устала?

По бледным щекам Рамоны медленно катятся слезы...

Они познакомились друг с другом случайно, в один из нелетных дней, когда с утра до вечера, а потом и всю ночь идет дождь. Сильный ветер дует со стороны моря, где находится деревенька Олива де Пенедес. В такие дни полеты отменены, а летное поле становится похоже на озеро: земля больше не в состоянии впитывать воду. Самолеты плотно закрыты брезентом, а летчики не знают, чем заняться. Именно в один из таких дней я, Фернандо и Мариано возвращались на машине из Барселоны. За очередным поворотом дороги мы увидели девушку, идущую в том же направлении.

— Останови! — прошу Мариана. — Надо ее подвезти.

Когда мы уже остановились, за стволом оливы раздался женский смех. Это была сестра девушки, которую мы увидели на дороге. У них щеки, как алая роза, сверкающие глаза, как спелые черешни, фиолетовые от холода губы, с длинных прядей черных волос ручейками стекает вода, которая исчезает в складках платьев из дешевого материала. Мокрые платья прилипли к телу, на ногах альпаргаты — сандалии, сплетенные из веревок. Перед тем как посадить их в машину, мы с любопытством рассматриваем их, а они нас.

— Девушки, куда вы направляетесь?

— В Олива-де-Панадес! — отвечают они почти одновременно.

— Садитесь, подвезем! — предлагает им наш шофер Мариано.

На сиденье машины под девушками сразу же образуются небольшие лужицы от стекающей с них воды, и мы предлагаем им свои кожаные куртки.

— Как тебя зовут? — спрашивает Фернандо старшую, которой, по всей видимости, лет восемнадцать.

— Рамона, а тебя?

— Меня Фернандо, просто Фернандо. А это твоя сестра? Как ее зовут?

— А меня зовут Финна, от Хосефина! — не давая и рта открыть Рамоне, отвечает ее сестра.

После знакомства завязывается оживленный и непринужденный разговор. Когда мы прибываем в селение, Фернандо первый выскакивает из машины, чтобы проводить девушек.

— До завтра, хорошо?

— До завтра! — отвечает Рамона и стыдливо опускает глаза.

С первого же дня встречи Фернандо и Рамона стали почти неразлучны. В любую свободную минуту Фернандо рядом с Рамоной. Когда он отправляется в полет и пролетает над коричневой крышей низенького дома, находящегося на самом краю селения, из его окна высовывается тонкая девичья рука с белым платком. Дружба Фернандо и Рамоны переросла в настоящую юношескую любовь. Вскоре их отношения перестали быть секретом для всех, их часто видели вместе — они никогда не прятали свою любовь от других. Однажды они поцеловались, движимые одним порывом, но в следующий момент она, испуганная и дрожащая, отскочила от него: «Нет! Мы не можем этого себе позволить, и так кругом много горя... К тому же мы очень молоды...Только когда окончится война!» Фернандо начал смеяться, а она была глубоко возмущена: плача, Рамона так сильно обнимала его за шею, что ему было не повернуться.

Я вспоминаю, как однажды вечером в дождливый осенний день мы возвращаемся на автомобиле из Барселоны. На одном из поворотов машина скользит, падает в кювет и перевертывается вверх колесами. У Рамоны, которая ехала с нами, течет из колена кровь, и она жалуется на сильную боль. На следующий день Фернандо, возвращаясь из полета, пролетает над крышей дома, где живет Рамона, и не видит ее белого платочка. Вечером Фернандо идет в поселок. Темный осенний вечер. Идет дождь. Фернандо сворачивает с асфальтированного шоссе, пересекает небольшую темную площадь — нигде не видно и проблеска света, кругом пустынно, только глаза кошек виднеются в темноте. На стук выходит отец Рамоны, он стар, но не от прожитых лет, а от тяжелого крестьянского труда и лишений. Как все каталонские крестьяне, он одет бедно — в изношенный пиджак, брюки, давно потерявшие свой первоначальный цвет, и сандалии, сделанные из куска старой автомобильной покрышки. В его потухших глазах — большое удивление. Некоторое время они молчат, рассматривая друг друга.

— Здесь живет Рамона?

— Да, проходите, я ее отец.

Фернандо входит в дом и осматривает большую и пустую комнату. Печь, в которой разложен огонь, на железной решетке стоит чугунок с кипящей водой, два стула, придвинутые к стене.

— Курите?

— Да, я курю трубку! Сигареты из этого желтого табака я никогда не пробовал, они для меня дороги.

— Возьмите, попробуйте их, у меня дома еще есть, я их тоже принесу — сам я курю мало.

Из глаз отца Рамоны потекли слезы. Фернандо подумал, что это от горя, а может быть, от усталости, голода или холода.

— Что с Рамоной? Больна? Что-нибудь серьезное?

— Да нет же... Дочки не хотят работать и из-за этого по любой причине готовы притвориться больными. Нужно привести в порядок огород, окопать деревья... еще много работы. Мне не повезло: если бы вместо дочек у меня были сыновья, то они бы работали, а с этими женщинами всегда много проблем. Посмотрите на мою жену — она делает все домашние дела да еще помогает мне в поле... похоже, что ей все шестьдесят лет, а ей исполнилось только сорок — мы поженились молодыми, ей было тогда всего восемнадцать лет.

Отец достает из кармана платок, вытирает слезы, затем закуривает сигарету, открывает дверь в соседнюю комнату и кричит:

— Хуана!.. Хуана!.. Пойди сюда... какой-то сеньор спрашивает Рамону.

Входит женщина, от удивления она не может сказать ни слова.

— Добрый вечер! — здоровается Фернандо и спрашивает: — Что случилось с Рамоной? Может, нужен врач?

— О-о... нет... нет! Поднимайтесь наверх, она там, с ней ничего серьезного, — наконец преодолев свое смущение, говорит мать. — Для нее вы самый лучший врач...

Результат встреч влюбленных первыми заметили родители. Отец пришел на аэродром. Мы с ним долго беседовали, много курили и договорились, что я сам поговорю с Фернандо. Тогда как раз наступила зима: дни стали короткими и холодными. Фашисты прорвали фронт на Эбро, и мы должны эвакуировать аэродром. Все уже подготовлено, и мне нужно поговорить с Фернандо.

— Послушай! — говорю я ему. — Это последний день нашего пребывания здесь. Прежде чем уехать, сходи и попрощайся с Рамоной. Я считаю, что будет лучше, если ты возьмешь ее с собой и поедешь на новое место с нашими техниками и механиками по земле. Ты знаешь фашистов — если они узнают, что она должна скоро родить от красного пилота, то ее расстреляют.

Фернандо обрадовался моему предложению, — и так они остались вдвоем.

...День склоняется к вечеру. Низкие облака цепляют верхушки деревьев, все теряет свои очертания: небо, земля, окрестности, люди, которые маленькими группками ищут место для ночлега. Мы разго-вариваем шепотом: так всегда говорят, когда нет ни хлеба, ни молока, ни какой-нибудь другой еды, ни крыши над головой.

Утром колонна снова трогается в путь. Северо-восточный ветер разгоняет облака, и в небе можно видеть тысячи звезд. Мы стараемся идти как можно ближе друг к другу.

— Вчера в эти часы, — говорит, клацая зубами от холода, Ортега, — мы летали на бомбежку.

— Да?.. Разве это было вчера?.. А кажется, что с тех пор прошла целая вечность!

Голодные и съежившиеся от холода, мы продолжаем путь. Под ногами нет ни дороги, ни тропинки — приходится карабкаться вверх по каменистым крутым склонам. Медленно, обходя валуны, расщелины, обдирая руки и лицо о колючий кустарник, мы продвигаемся вперед. Фернандо все время пропускает Рамону вперед — боится потерять ее в этом лесу. Силы девушки на исходе, потом она начинает кричать от боли: начались роды. Эхо крика разносится от одного куста или дерева к другому, отражается от скал, мечется по дну ущелий. Рамона закрывает глаза и кусает губы до крови...

После короткого перерыва мы продолжаем подъем. Новорожденного ребенка несет Фернандо. Чемодан взял Мариан, корзинку — Себриан. По лесу разносится вой голодных волков, а снизу доносится смех мавров. Сарауса выпускает автоматные очереди в обоих направлениях, и лес наполняется стонами, от которых волосы встают дыбом.

К следующей ночи мы заканчиваем подъем. Мы еще в Испании — на маленьком клочке пограничной земли, на которой растут несколько сосен. Но мы решаем провести эту ночь здесь, в Испании, и зажигаем среди валунов яркие костры. Некоторые плачут, но

Сарауса и Ариас уверяют нас, что это дым ест их глаза. На костре мы поджариваем кур, которые принес Фернандо. Хлеба нет ни кусочка, но все же прощальный ужин мы проводим в Испании, на нашей земле...

Утром начинается спуск с горы. Холодный ветер обжигает лица, пронизывая нас до костей. В памяти всплывают и грустные дни, и дни радости во время сражений. Мы летали и сражались в воздухе над Испанией, выполняя долг перед Родиной. Нам не стыдно перед нашими предками, потому что мы храбро сражались против фашистской гиены, располагавшей силой, в несколько раз превышавшей нашу. Мы перешли границу с высоко поднятыми головами. Завтра мы рассеемся по всему миру и, может быть, никогда больше не встретимся. Но никогда мы не забудем наших друзей и товарищей по оружию, героически погибших в борьбе за наше правое дело!

...У подножия горы нас ожидают сенегальские солдаты, вооруженные винтовками и саблями. Они нас подгоняют:

— Але!.. Але!...

На уступе скалы стоит Рамона, держась рукой за ствол сосны, — еще испанской. Ветер развевает ее длинные черные волосы, большие глаза смотрят на все с удивлением. Рядом с ней Фернандо с ребенком на руках. Они ждут своей очереди, чтобы войти в узкий проход между двумя большими камнями, ведущий на землю Франции. Мы пьем воду из местного источника, чтобы одновременно утолить и голод, и жажду. Оружие мы оставляем у ног французских солдат. Ортега, бросая свой «Вальтер», говорит одному из солдат:

— Сохрани его, так как скоро он вам понадобится!

По другую сторону склона нас снова встречает цепь солдат. На этот раз здесь и французские жандармы. В своих черных коротких накидках они похожи на длинноногих жуков. У нас перетряхивают чемоданы, мешки, корзины, выворачивают карманы...

Вот мы и в первом французском селении. Склон горы напоминает разоренный муравейник.

— Сколько здесь народу!

Французы смотрят на нас удивленно и сочувственно. Какая разница с нашей Испанией, которую мы покинули! Теперь Рамона и Фернандо идут по дороге вместе со всеми. Мы идем, останавливаемся, ожидаем, затем снова идем или отдыхаем на обочине дороги. Сербиан покупает большой свежий хлеб за один дуро — старинную монету выпуска 1870 года, которую он хранил как память. Когда Сербиан делит хлеб на небольшие кусочки, Рамоне достается больше всех. Хлеба так мало, что он лишь возбуждает голод.

Все молчат, лишь слышно позвякивание сбруи лошадей, на которых сидят солдаты охраны.

— Але!.. Але!..

Приближается вечер. Мы идем пешком целый день, оставляя позади дома, деревья, реку. Проходим еще одно селение, и колонна сворачивает на каменистую проселочную дорогу. Потом мы попадаем на песчаное поле. Ноги вязнут в песке. Колонна проходит между двумя большими грузовиками — это вход, который охраняют несколько солдат и жандармов.

— Женщины налево, мужчины направо! — говорит жандарм.

— Она идет со мной, это моя жена! — пытается убедить стражу Фернандо.

— Это запрещено!.. Але!.. Але!..

Солдаты и жандармы начинают подпихивать нас прикладами. На нас наступают лошади, черные и белые солдаты, жандармы с саблями. Все перемешалось: море, небо, дети, больные, женщины, раненые. Крики, жалобы, стоны, плач. Дети остаются без отца, мать без сына, жена без мужа...

— Сволочи! Вы нас обманули, это тюрьма на открытом воздухе!

— Рамона!

— Фернандо!

— Але!.. Але!..

Холодный ветер дует с высоких Пиренеев, дует со стороны Испании, резкими порывами проносится над песчаным полем, поднимает серую пыль и бросает ее на больные, раненые, измученные тела испанцев. Там, куда нас гонят, нет ни хлеба, ни лекарств, ни воды. За рядами колючей проволоки стоят солдаты с винтовками в руках...

В Каталонии меньшая часть армии республики в течение шести с половиной месяцев сражалась против основных сил франкистской армии, в то время как главные силы республиканцев бездействовали в зоне Центр-Юг. Некоторые командиры, занимавшие высшие командные посты в этой зоне, уже готовили измену и поэтому были заинтересованы в разгроме республиканских войск в Каталонии.

Непосредственно сражение за Каталонию началось 23 декабря 1938 года и закончилось 10 февраля 1939 года. В этом сражении противник имел огромное превосходство в живой силе и технике. Республиканские части сражались героически, но их потери были очень велики. Никакой помощи из зоны Центр-Юг не было. 26 января противник занял Барселону, 4 февраля — Херону, 8 февраля — Фигерас, а в ночь на 10 февраля французскую границу перешли последние республиканские войска — части V корпуса.

В боях за Каталонию в республиканских частях сражалось вдвое меньше солдат, чем у фашистов, бросивших сюда половину своей армии — 30 дивизий. У республиканцев было в 6 раз меньше самолетов, в 3 раза меньше танков, но не было случая, чтобы бойцы Каталонского фронта поддались панике — до последнего дня они героически сопротивлялись противнику и контратаковали его.

В марте 1939 года командующий армией Центра полковник Касадо с генералом Миахой, командующим республиканской зоной, подняли мятеж, предав республику. Правительство Хуана Негрина вылетело во Францию. Война в Испании закончилась 1 апреля 1939 года.