No pasaran! Они не пройдут! Воспоминания испанского летчика-истребителя

— Все отлично, Хуан! Ты сегодня действительно показал свою храбрость и отвагу, но твои «штучки» на малой высоте, прямо у самой земли — это хорошим не кончится, пусть бы ты сбил и пять самолетов противника! Это нарушение дисциплины и установленного

порядка. На этот раз я тебя прощаю, но в другой раз — намылю шею! — грозно говорит Сарауса, и непонятно, говорит ли он это всерьез или, как всегда, шутит.

Итог этого дня — в пользу фашистов. Им также могут гордиться те, кто отсиживается в Министерстве авиации, кто отдал этот бестолковый поспешный приказ: сосредоточить большое количество наших самолетов на не подготовленных для этого аэродромах. Своей цели фашисты достигли, хотя и частично: мы потеряли три самолета на земле и ни одного в воздухе. Шесть наших машин подлежат ремонту. Враг же начистую проиграл все воздушные бои, потеряв три самолета. Конечно, их потери вскоре будут восполнены, им привезут новенькие истребители и бомбардировщики из Германии, но наш моральный дух им не сломить. Да, пока за ними превосходство в силе: в количестве самолетов. Но за нами — желание победить...

Наша пехота постепенно сдает свои позиции, и мощные силы танков врага наступают, все ближе и ближе подбираясь к Эскатрону. Командование принимает решение о переброске трех эскадрилий наших самолетов в Каспе. Вечером машины поднимаются в воздух и берут курс на этот город. Отступление имеет такой же поспешный характер, как и наше вчерашнее наступление. Перед этим вынужденным отступлением мы сжигаем оставшиеся не отремонтированными самолеты, ничего не оставляя врагу.

На булыжной площади Каспе уже не видно прегонеро — глашатая, который сообщал известия и распоряжения алькальда и анархистской организации ФАИ.

По узким улицам уже не прогуливаются стройные красавицы в разноцветных, с длинными рукавами мантильях — ничего не осталось от мирной жизни: все торопятся эвакуироваться, уйти в тыл.

Наши самолеты поднимаются только для того, чтобы прикрыть линию фронта, — хотя ее уже почти нет. Сверху нам видно, как отдельные подразделения нашей пехоты закрепляются на новых позициях, чтобы сдержать натиск врага и дать возможность отступить своим частям. Дороги переполняют люди, военная техника, домашние животные — все стремительно отступают, словно подхваченные вихрем. Враг пытается прорваться к морю через арагонские провинции и Каталонию. Атакует он тремя группами: испанской, итальянской и марокканской. Завтра, 12 марта 1938 года, фашисты будут в Каспе. Авиация противника в очередной раз будет пытаться задержать наши войска, нанося беспощадные удары по эвакуирующемуся мирному населению и нашей пехоте...

Во время часового полета над линией фронта перед нами предстает картина, лишенная всякой определенности, — на земле все смешалось: пушки и женщины, брошенные винтовки и потерянные в ходе отступления дети, бродячие ослы и наступающие танки. Но зато в качестве подкрепления, чтобы не позволить бомбардировочной авиации противника застать нас врасплох, как это было вчера, к нам прибывает эскадрилья под командованием Дуарте. Весь день проходит в напряжении — пока одна эскадрилья в воздухе, другие дежурят на земле. Однако сегодня ни бомбардировочная, ни истребительная авиация противника, укомплектованная немецкими летчиками, так и не появляется. Проходит тревожная и полная забот ночь. Дальнобойная артиллерия врага ведет беспрерывный

огонь. Снаряды пролетают, едва не попадая в близлежащие дома, то и дело приземляясь на дорогу, взрываясь и разрушая проезжее полотно. Оттуда слышатся крики людей, заглушаемые шумом поспешно уезжающих машин. Даже розовый цвет зари после тяжелой ночи не радует нас. Все вокруг окутано серой пеленой пыли, поднимающейся с дороги, по которой поспешно передвигается военная техника.

Из Альканьиса наши части вывозят пятьдесят артиллерийских орудий, и враг всеми силами пытается этому помешать. Нам ставится задача прикрыть с воздуха отход артиллерийских частей и пулеметным огнем задержать передовые отряды врага. Противник уже занимает Каспе, Альканьис, Сариньену, Барбастро...

Эскадрильи «чатос» и «москас», поочередно страхуя друг друга, прижимают врага к земле. Сверху мы прикрываем «чатос», а когда наступает наша очередь, меняемся местами и, отыскивая врага, затаившегося среди каменных глыб, в кюветах дорог, в расщелинах горных склонов, поливаем его пулеметным огнем. Сейчас наша задача — не позволить противнику внезапно напасть на первую эскадрилью «чатос» под командованием Моркильяса. В ее состав входят летчики Кольво, Льоренте, Ороско, Сагасти, Фео, Миро, Виньяльс, Барберо, Сория, Агильяр, Монтес, Бруфау, Диас. Во время второго вылета к нам присоединяются две эскадрильи советских летчиков. Их лица мы едва успеваем различить в ходе полета, но воевать рядом с ними для нас означает воевать рядом с самыми надежными друзьями. Мы всегда видим их в самых опасных и ответственных местах. Характерная черта наших советских друзей-летчиков — никогда не уклоняться от боя, в любую минуту приходить на выручку товарищу, как бы ни было трудно самому. Не только

опыт, но и их самоотверженность, беззаветная отвага передаются нам.

В тот момент, когда мы меньше всего ожидали атаки противника — в момент, когда «чатос» делают последний заход и эскадрильи меняются местами, — в небе перед нами появляется больше полусотни «Фиатов». Они быстро приближаются, и завязывается жаркая схватка. Руки крепко сжимаются на ручках управления самолетами, пальцы впиваются в гашетки, заставляют пулеметы выпускать огненные стрелы, стремящиеся подрезать противника на одном из разворотов. Фашисты недооценили храбрость и волю к победе наших летчиков — и теперь расплачиваются сполна. Бой ведется почти у самой земли. «Чатос» со своими превосходными маневренными характеристиками и безграничной отвагой пилотов повисают на хвостах у «Фиатов». Но постепенно жар воздушного сражения спадает — фашисты, как всегда, обращаются в бегство. Мы теряем один «чато», фашисты — пять машин: таков исход этого боя. Для нас эти результаты не утешительны — мы простились с еще одним боевым товарищем, смело отдавшим свою жизнь в борьбе против беспощадного противника. Приземляться приходится в Лериде — в Каспе наши войска уже сдали свои позиции. Что ж, отступая на земле, мы отступаем и в воздухе.

Но при посадке мы теряем еще два самолета. Кано резко сбрасывает газ, и его самолет, еще не долетев до взлетно-посадочной полосы, резко ударяется о землю и разваливается на куски. У другого пилота — Хуана Роса — при приземлении ломается шасси, и самолет, потеряв опору, опрокидывается на крыло. Миллионы сверкающих искр от жесткого соприкосновения разгоряченного металла и каменного полотна освещают аэродром...

У Лериды богатая история: соперничество между римскими полководцами Цезарем и Помпеем, затем борьба испанцев против французских оккупантов в начале XIX века... А сейчас уже новейшая история отводит важное место этому городу: на этот раз в борьбе против фашистских орд. Древний город готовится к отпору врагу. По его оживленным улочкам к центру города направляются мужчины и женщины. Плохо вооруженные, не всегда одетые по форме, со свернутыми одеялами, закрепленными на спине плечевыми ремнями, но бодрые духом, они движимы желанием сражаться и убеждены в правоте своего дела. Ребятишки цепляются за проходящие военные машины, бегут рядом с ними, кричат что-то, создавая еще больший шум. Мы, летчики, отвыкшие за время войны от пребывания на земле, полными легкими вдыхаем аромат весны, которая набирает полную силу. Этот аромат олицетворяет непреодолимое желание жить! В наших сердцах он превращается в ненависть к захватчику, который пытается лишить нас самого дорогого — счастья вновь и вновь переживать этот прекрасный момент.

Передовые части противника, занявшие Каспе, нацелились теперь на Файон, Маэлью, Бухаредас и выходят на рубеж реки Эбро в районе Макбенсаса, плодородные земли которого орошаются теперь не водой, а кровью. Эти земли уже давно не обрабатываются, поля не засеиваются, сады не ухожены. Однако все вокруг начинает зеленеть и расцветать под яркими лучами весеннего солнца.

Где-то на самом краю аэродромного поля, на охапке прошлогоднего сена, Сарауса с вечно насмешливым выражением лица раздает нам распоряжения на завтрашний день. Вылет намечен на 9.00.

— Завтра будем прикрывать бомбардировщики,

цель которых — вражеские войска на переправе через реку Синка.

— Насколько я понял, — вмешивается Пардо, — бой будет довольно ожесточенным?

— И не только ожесточенным, но и диким, безжалостным! Как битва двух бойцовых собак, сражающихся не на жизнь, а на смерть.

— Кому же в этот раз поручат бомбардировку, «Наташам»?

— Нет, в этот раз мы будем прикрывать скоростные бомбардировщики из авиационной эскадрильи «Катюшкас»(«Катюши»). Командует этой эскадрильей капитан Мендиола. А пилоты у него — ребята с нашего курса: Аркимедес, Майораль, Карбачо, Сепульведа, Албите, Миньяна и другие. Они научились удачно находить проходы в заградительном огне противника и точно выходить к цели. Их не страшит ни зенитная артиллерия противника, ни его истребители! Наши ребята готовы наброситься на врага, словно дикие львы на свою дичь!

Капитан Агирре из штаба эскадрильи сообщает нам точные координаты места, где мы должны встретиться с нашими бомбардировщиками. Встреча должна состояться на высоте три тысячи метров, а потом все пойдет уже по намеченному плану, только мы полетим не на Каспе, а на Борхас. Наша задача — прикрывать «чатос» во время их налетов на вражеские окопы, «Наташ», совершающих свои надменные полеты, и теперь еще и загадочных «Катюш». Это самые большие скоростные самолеты в нашей авиации. Мягкий рокот моторов этих машин похож на шум дальнего горного источника. Они очень подвижны в бою, маневренны.

4-я эскадрилья «москас» будет находиться на малой высоте в зоне огня зенитной артиллерии. Две советские эскадрильи (3-я и 2-я) займут самые ответственные участки — слева и справа выше всех. Эскадрилья Клаудина будет прикрывать «Катюш» с тыла, находясь на той же высоте, что и они. Тридцать шесть истребителей охраняют строй бомбардировщиков! Мендиола берет курс на юго-запад и начинает набор высоты. Солнце освещает нам путь, и с нашей позиции хорошо видны впереди идущие машины, отражающие своими металлическими крыльями солнечный свет. Вскоре высотомер показывает нужную нам отметку — пять тысяч метров, и мы переходим на горизонтальный полет, устремляя наши взоры в глубокую даль и пытаясь рассмотреть врага среди синих и красных красок утреннего неба.

Через редкие облака видно, как внизу на берегу реки горит дом в несколько этажей. Этот яркий факел четко извещает нас о близости фронта. Мендиола немного корректирует курс и увеличивает скорость. Мы повторяем его маневр, и в этот момент открывает огонь зенитная артиллерия противника. Первые снаряды разрываются далеко в стороне выше нас, не нарушая строй самолетов. Но вскоре на тысячу метров ниже нас вспыхивают новые взрывы снарядов зенитной артиллерии, скорректировавшей свой прицел. Бесстрашные «Катюши» пересекают огневой заслон и начинают сбрасывать бомбы на известное им место сосредоточения войск противника. Полтонны бомб устремляется на врага из каждой машины, проносясь рядом с нами, идущими под строем бомбардировщиков.

Зенитная артиллерия врага снова вносит поправки в прицеливание, и когда мы считаем, что она точно определила нашу высоту, бомбардировка прекращается. Это дает нам возможность переключить внимание на воздушного противника, которого уже засекли летчики 1-й и 2-й эскадрилий: они показывают нам это покачиванием крыльев. Сарауса, словно хищник, приготовившийся к бою, внимательно следит за двумя «Мессершмиттами», появившимися на большой высоте. Его самолет также слегка «переминается» с крыла на крыло. Строй истребителей смыкается вокруг бомбардировщиков, которые берут курс на северо-запад и увеличивают скорость. Два вражеских самолета, находящихся на две тысячи метров выше нас, совершают глубокий вираж и оказываются у нас за спиной, а затем, как стрелы из луков, бросаются в почти отвесном пике в сторону «Катюш». Молниеносно 2-я и 3-я эскадрильи ставят заслон перед врагом; Клаудин со своими летчиками занимает место между бомбардировщиками и советской эскадрильей, а мы, 4-я эскадрилья, занимаем место 1-й.

Заслон непробиваем, но немцам поздно менять свой курс, они рассчитывают на превосходство в скорости. В щель между «москас» входит первый «Мессершмитт». Но здесь его подстерегают тридцать шесть пулеметных стволов, которые разом открывают огонь. Небо начинает сверкать от трассирующих очередей, и прошитый ими фашистский самолет весь в огне и дыму устремляется на землю.

Другой вражеский самолет увеличивает угол пикирования, но теперь уже не в целях атаки, а чтобы избежать шквального огня. Фашист даже не осмеливается нажать на гашетку и только пытается на полном ходу уклониться от советской эскадрильи, но ниже натыкается на самолеты Клаудина, который уже готов к встрече с ним и цепко берет его на прицел.

Вспышки от трассирующих пуль, метко вонзающихся в металлический фюзеляж противника, озаряет яркое пламя внутри фашистского самолета. Уже нет

необходимости добивать его — и мы только провожаем его взглядом до самой земли. Теперь каждый раз, когда мы поворачиваем голову в поисках нового врага, вдали виднеются два столба дыма от догорающих фашистских самолетов.

Приземлившись на нашем аэродроме, мы сразу же, не теряя зря времени, начинаем готовиться к следующему вылету. Лейтенант Виньяс, главный авиационный инженер, обходит эскадрильи, поторапливая техников с осмотром самолетов и помогая им дельными советами. Механики меняют отработавшее масло, оружейники пополняют боезапасы, и только мы, летчики, сидим под крыльями наших самолетов и обмениваемся впечатлениями о только что закончившемся полете. Начальник штаба авиационной группы капитан Молина принимает доклады командиров эскадрилий. Постепенно командиры эскадрилий и звеньев собираются в командном пункте. Вдруг звонит телефон, и Клаудин непринужденно берет трубку. Этот звонок заставляет нас хорошенько понервничать. Наступает полная тишина. Все молчат, зная, что звонки по прямому проводу из штаба эскадры означают известие о новом вылете к фронту. Клаудин держится твердо, ни одна мышца не дернется на его мужественном лице. Вешая трубку, он кивает головой, как будто его утвердительный жест могут увидеть на другом конце провода. Сразу после разговора Клаудин достает из планшета аккуратно сложенную карту и расстилает ее на столе.

После нашего возвращения прошло всего полчаса, но командиры звеньев уже обходят свои самолеты, и мы отлично знаем, что для вылета нам осталось только узнать новую задачу и получить очередную команду. Именно группе «чатос», состоящей из эскадри-

лий Монтильи и Комаса, через несколько минут предстоит вылететь на очередное задание, чтобы снова нанести удар по передовым частям фашистов.

Весна наполняет мир самыми разнообразными красками, принося в нашу жизнь радость и освобождая в сердцах место для романтического настроения. Черные склоны холма, куда вчера упала «моска», сегодня покрываются сочной зеленью. Оживают кусты розмарина и тимьяна. Противоположный от нас склон покрывается белыми и желтыми цветами. Только земля на взлетной полосе нашего аэродрома, откуда взлетают наши самолеты, чтобы сопровождать «чатос», остается серой, сухой и бесплодной.

Мы встречаемся с «чатос» на высоте, где всегда плывут грузные облака, напоминающие большие толстые кувшины. Друзья приветствуют нас покачиванием крыльев, и мы отвечаем им тем же. Оставляя их ниже, мы видим, как летчики поднимают головы и пристально смотрят на нас: наверное, считают, сколько самолетов сегодня призваны обеспечивать их безопасность. Намного выше эскадрилий «москас», где-то на высоте между шестью и семью тысячами метров, летит немецкий разведывательный самолет «Дорнье-17», прочерчивающий своим инверсионным шлейфом весь небосвод с севера на юг и исчезающий в направлении Сарагосы.

Мы прибываем к намеченному пункту, и Самбудио дает сигнал к перестроению в пеленг и начинает снижение, чтобы очередной раз атаковать противника. Но на этот раз к нашему прибытию фашисты подготовились отлично — они открывают бешеный огонь из всех

видов оружия. Правое звено самолетов, пилотируемых Грегорио Бьельсой, Рафаэлем Белдой и Редондо, похоже, не замечает команды и продолжает лететь «клином», крылом к крылу, словно связанное между собой невидимыми нитями. Летчики не подчиняются команде и направляют свои самолеты в самую гущу вражеских разрывов. Еще вчера эти три пилота были крестьянами, с большой любовью обрабатывавшими землю, — а сегодня они с отвагой защищают эту землю от фашистов.

Самолеты поднимаются, один за другим выполняя боевой разворот, и резко поворачивают вниз через крыло для новой атаки, нанося удары по обочинам дорог, стратегическим высотам, повсюду, где пытается скрыться враг. Снова и снова повторяют они свои маневры, каждый раз осуществляя все более острые атаки. Набрав очередной раз высоту, при развороте они гордо демонстрируют нам большие красные звезды, нарисованные снизу на крыльях их самолетов. Дым, поднимающийся с земли, становится все гуще и гуще, заслоняя собой свет безоблачного утра. После нескольких минут ожесточенного боя с наземным противником, когда от головокружительных маневров и перегрузок уже сводит мышцы, на горизонте, в направлении города Сариньена, появляются черные точки, которые под лучами солнца то зажигаются, то снова гаснут, как далекие маяки в ночном море. Опыт подсказывает нам, что это летят «Фиаты».

Легкое волнение охватывает летчиков «москас»: настал их черед показать свое мастерство. Кортисо, Перейро и Фернандес по прозвищу Рыжий первыми заметили врага и покачиванием крыльев извещают об этом остальных. От эскадрильи Клаудина отделяется один истребитель, который практически вертикально пикирует в разрыв между облаками. Это Вилькин — командир послал его, чтобы предупредить «чатос» о приближении противника. «Чатос», получив сигнал, тут же набирают высоту, чтобы встретить врага на более выгодных позициях.

«Фиатов» на этот раз очень много, но мы уверены в своих силах и знаем, что, когда запахнет жареным, они не выдержат и обратятся в бегство. Выныривающие снизу сквозь белую кипень облаков «чатос» сначала показывают свои черные носы, на которые ложатся отблески от вращающихся на полных оборотах винтах. Затем, как большие бабочки, расправившие свои крылья, они выстраиваются выше белых облаков. Их две эскадрильи — 18 самолетов. «Моска», известившая «чатос» о приближении врага, в точном развороте занимает свое прежнее место в строю, и мы все вместе становимся между солнцем и «Фиатами». А те, не замечая нас, набрасываются на более «легкую», как они думают, добычу — «чатос», и таким образом оказываются ниже наших «москас». Мы выжидаем подходящий момент. Поджидая противника, мы приводим самолеты в полную боевую готовность — снимаем пулеметы с предохранителей и, как всегда, усаживаемся поудобнее.

Сарауса внешне спокоен и сосредоточен на противнике и, как обычно, подбадривает нас своей улыбкой. Он внимательно осматривает небосвод в поисках «Мессершмиттов», которые могут зайти с высоты и свалиться на нас как снег на голову. Впрочем, как правило, немецкие и итальянские истребители, презирающие друг друга, никогда не летают вместе.

С опытом и отвагой, приобретенными в прошлых боях, летчики эскадрильи «москас» направляют свои самолеты прямо на белые фашистские кресты, которыми украшены черные крылья вражеских машин. В первом заходе мы используем все возможности внезапной атаки, и противник не в состоянии уйти от наших очередей. Он не ожидал от нас такой стремительности и напора! Два раскрытых парашюта свидетельствуют о нашем успехе. Вскоре еще один «Фиат», заваливаясь на крыло, медленно направляется к земле, затем разгоняется и со всей силой врезается в только что отрытую траншею. Другие фашистские самолеты, спасаясь от наших пуль, пытаются скрыться в плотных облаках, но здесь их перехватывают Сагасти, Торрес и Ороско. «Фиаты» попадают под перекрестный огонь. Те из них, кто пытается уйти вниз, попадают под прицел «чатос», а наверху их ожидают «москас». Во время ожесточенного боя мы теряем высоту и перемещаемся к самой земле. Каждый из нас помимо своих непосредственных задач озабочен и тем, чтобы его товарищ не попал в беду: нужно вовремя поспеть на помощь новичку, поспешить на выручку командиру, у которого вот-вот повиснет на хвосте машина с белыми крестами. Один из «чатос», очевидно, получает смертельную очередь... Он загорается и вот-вот должен рухнуть на землю. До боли сжимается сердце, когда ждешь и надеешься, что все-таки раскроется парашют...

Для маневров уже совсем не осталось высоты. Несколько наших самолетов проносятся на бреющем полете, преследуя «Фиат». Сбить его не удается — кончился боезапас. Мы находимся далеко на территории, оккупированной противником, и у каждого из нас начинают возникать мысли о возвращении на аэродром. Постепенно мы прекращаем преследование и принимаем решение на разворот, как вдруг над нами проносится силуэт еще одного самолета. Мы думаем, что это на помощь противнику пришел еще один «Фиат», но нет, это наш Мора ставит финальную точку в этом бою. Получив разящую очередь, самолет противника наклоняет нос и врезается в землю. Всей эскадрильей мы совершаем круг почета над тем местом, где поднимается черное облако пыли и дыма, и берем курс на северо-восток, на Лериду.

Сбито семь вражеских самолетов, пять итальянских летчиков взяты в плен — таков предварительный итог боя. Мы потеряли два «чатос», третьему пришлось совершить аварийную посадку в районе города Борхаса. Комас, командир эскадрильи, посылает подмогу в район падения. Летчика отвозят в госпиталь, а не подлежащий ремонту самолет сжигают.

В этот раз у нас не остается времени даже на то, чтобы перекинуться парой словечек о прошедшем бое. Снова отдан приказ, и мы опять отправляемся в очередной полет к фронту. Противник продолжает наступать, и нужно сделать все возможное, чтобы задержать его. В «Катюши» из группы Мендиола уже загружены бомбы, и они готовы к вылету. Дело остается за прикрытием, то есть за нами. Между полетами нам даже не удается перекусить. Сухость и горечь во рту мы подавляем несколькими глотками свежей воды из фляжки, которая висит на двери нашего штаба, — или глотком красного вина, сосуд с которым всегда наготове у Сараусы.

Жизнь в Лериде замерла, улицы опустели, и уже не слышен шум от постоянно снующих во все стороны машин. Даже ветер из города дует какой-то пустынный, грязный и одинокий. Детские площадки опустели, сохранив еще совсем недавнее воспоминание о переполнявших их мальчиках и девочках, побросавших в спешке часть своих игрушек. Даже птицам стало скучно и страшно, и они перестали петь. Чувствуется, что на город надвигается опасность.

Враг совсем близко, и после этого вылета нам уже не удастся вернуться на аэродром в Лериде. Все спешно готовятся к отступлению. Кто-то собрал чемодан с личными вещами и прихватил его с собой в самолет, другим приходится бросать их здесь. Аэродромное поле перед вылетом приобретает удручающий вид. Самолет, капотированный Кано, не успевают отремонтировать и теперь поджигают. Противник неуклонно продвигается вперед. Несмотря на большие потери, у него достаточно современной техники, которую сложно остановить одной лишь храбростью и желанием победить.

Две эскадрильи «москас», одна из них наша, приземляются на аэродроме в Сабадели, откуда затем они будут защищать Барселону. Эскадрильи советских летчиков приземляются в Реусе, и четыре эскадрильи «чатос» — в Вальсе. Это все, что имеется в активе нашего командования. И именно этим оно будет закрывать все бреши как на фронте, так и в тылу, перебрасывая нас с места на место.

До появления в небе грозных «Мессершмиттов» «Катюши» летали без прикрытия истребительной авиации — их скорость превосходила скорость фашистских «Фиатов»; немного внимания со стороны летчиков — и можно летать спокойно. Сейчас же воздушное прикрытие — это неотъемлемый элемент каждого вылета, потому что атаки «мессеров» чрезвычайно опасны. Так, два наших самолета были сбиты под Теруэлем. Погиб летчик Сан Хосе, а через несколько дней — Хуан Гомес вместе со своим стрелком. Затем уже под Сарагосой фашисты сбили самолет Касанельяса, а в самом тылу противника аварийную посадку пришлось совершить Корбачо. На земле его экипаж отважно сражался с фашистами до последнего патрона, не желая попадать в плен и предпочтя геройскую смерть...

В воздухе мы встречаемся с двумя эскадрильями «Катюш» и занимаем свободные места на флангах, а наверху, как всегда, следуют две эскадрильи советских летчиков. По мере того, как мы набираем высоту, небо становится все светлее и светлее, освобождаясь от туч, сковавших его вдоль и поперек. Мы поднимаемся на высоту четыре тысячи метров и преодолеваем тот рубеж, после которого приходится дышать все глубже и глубже. Количество кислорода в воздухе резко снижается. Солнце светит нам прямо в глаза, и мы практически ничего не видим. Возникает опасность, что противник может прикрыться этим естественным щитом, и «москас» вырываются немного вперед, чтобы принять внезапный удар на себя. Набрав нужную высоту, мы выравниваем самолеты и дальше летим в горизонтальном полете. Вскоре по нам открывает огонь зенитная артиллерия: это означает, что мы приближаемся к фронту. По интенсивности вражеского зенитного огня легко предположить, что в этой зоне нет истребителей противника. У врага хорошо налажено всестороннее взаимодействие и скоординированы действия. Но бдительность снижать все же не стоит. Снаряды взрываются все ближе и ближе к нашим самолетам, но «Катюши» смело заходят на территорию противника и обрушивают свой смертоносный груз на колонны его бронетехники, движущиеся по дорогам, соединяющим Маулью и Файон. До сих пор все идет хорошо. Отбомбившись, бомбардировщики увеличивают скорость и берут курс на аэродром; мы, 1-я и 4-я эскадрильи, тесно сопровождаем их. Но вдруг из-за солнца, как мы и ожидали, появляются немецкие «Мессершмитты» и пытаются помешать успешному завершению нашей операции. Тогда другие две истребительные эскадрильи завязывают с ними бой.

Имея распоряжение всегда сопровождать бомбардировщики, мы не можем оставить их и прийти на

помощь нашим истребителям, но стараемся внимательно следить за действиями противника и ни в коем случае не допустить внезапной атаки. Нашу задачу облегчают советские летчики, умело пресекающие пулеметными очередями любую попытку врага прорваться в нашем направлении. Издали, когда бомбардировщики уже вне досягаемости противника, мы видим, как солнце играет своими лучами, отражаясь от гладких металлических поверхностей наших истребителей, — это советские пилоты снова и снова совершают боевые развороты, чтобы очередной раз атаковать нашего общего врага.

Окончательно оторвавшись от противника, «Катюши» берут курс на побережье Средиземного моря. Мы же прощаемся с аэродромом Лериды, проносясь над ним на бреющем полете. Вечернее солнце освещает красным светом готовящуюся к ночи землю, а дым, тянущийся от горящего на земле самолета, указывает на то, что нам дует попутный ветер. Мы летим в Сабадель. Там, среди рядов густых сосен, расположен наш новый аэродром. Он такой же мирный, как и его окрестности, но его взлетно-посадочная полоса немного коротка и с трудом принимает скоростные «москас». Нам приходится заходить на посадку на очень малой скорости, задевая винтами верхушки благоухающих деревьев. От мягкого и приятного запаха свежей хвои пробуждается желание дышать глубже. После пыльного, каменистого поля в Лериде этот аэродром нам по-настоящему нравится!

Приземляясь, мы видим, как сам команданте (командир эскадры) Лакалье красным флажком подает нам сигналы, указывая порядок размещения машин на аэродроме. В конце 1936 года он летал на одном из последних старых «Ньюпоров» над Мадридом и над

рекой Харамой: Тогда о нем много писали в газетах, и его лицо знакомо мне из печатавшихся фотоснимков. Сейчас его внешность немного изменилась, он носит очки. Но в его действиях чувствуется прежняя сила характера, твердость духа, острота ума, талант командира. Я уверен, что он из тех людей, которые быстро завоевывают симпатию и уважение подчиненных.

Педанты-немцы каждый день совершают налеты на Барселону ровно в десять часов утра. Поэтому завтра мы постараемся их удивить, устроив небольшой сюрприз. Лакалье так составил расписание полетов, что в воздухе всегда будут находиться наши истребители. Распределив ребят по звеньям, он назначил, что первыми будут летать Браво, Аларкон и Паредес; за ними следуют Диас, Уэртас и Мероньо; затем Хакобо, Вильятела и Фернандес; Ариас, Перейро и Руис; Веласко, Мараньон и Кортисо; Чумильяс в резерве, а Клаудин и Сарауса руководят с земли.

После ужина Лакалье проводит небольшое совещание, в ходе которого дает подробный инструктаж на завтрашний день. После совещания мы решаем осмотреть достопримечательности города Сабаделя и отправляемся на прогулку. Когда мы проходим мимо сторожевой вышки, к нам обращается пилот в звании сержанта. Никто сразу не узнал его. Только Ариас толкает меня в плечо и говорит: «Посмотри, это же Серра!»

— И вправду, это же Серра! — отвечаю я ему.

Если бы не Ариас, мы бы, наверное, так и не узнали его — так сильно было изувечено после падения самолета его когда-то красивое лицо.

— Привет, Серра! Как ты, дружище? — говорю я, обнимая старого друга.

— Что ж вы, ребята, не узнали меня? Да я и сам

порой не узнаю себя... — говорит Серра, показывая нам фотографию, на которой изображено красивое, счастливое лицо молодого парня...

Прежними у него остались лишь глаза.

19 марта 1938 года. С моря на нас надвигаются тяжелые, серые тучи. Достигнув гор Монсеррат и оставив на острых вершинах свои разорванные клочья, они спускаются ниже, к подножию гор, и там выливаются дождем в долину Вальса, поднимая воду в реке Риполь и угрожая затопить нас.

Браво, Аларкон и Паредес почти отлетали свое время на высоте пять тысяч метров. Мы готовимся подняться им на смену. Оторвавшись от земли, мы сразу же попадаем в густые, молочного цвета облака. По мере того как мы набираем высоту, облака становятся все гуще и темнее, затрудняя видимость. На землю словно постепенно набрасывают тонкие шелковые простыни, обволакивая ее и скрывая от нашего взора. Я держусь ближе к командиру звена Уэртасу, который тщетно пытается найти просвет в облаках. Наконец наступает момент, когда видимость становится нулевой, и мы летим практически наугад, направляя наши самолеты в плотную массу облаков. Минуты кажутся бесконечными. Стрелки приборов начинают вести себя безрассудно. Вариометр, вместо того чтобы показывать набор высоты, показывает снижение. Скорость быстро растет, а стрелка высотомера резко устремляется к нулевой отметке. Я ищу линию горизонта, чтобы выправить самолет, — и вдруг передо мной появляется земля, мокрая после только что прошедшего ливня. В замешательстве я теряю из виду самолет Диаса. Возникает опасность столкновения

в воздухе. Я не решаюсь более полагаться на приборы — точнее сказать, я разуверился в своей способности пользоваться ими. На малой высоте я едва огибаю гору, внезапно возникшую передо мной, и выхожу на равнину. Мощные порывы бокового ветра сносят мой самолет. Поднимаясь от одного просвета в облаках к другому, я вижу занавешенный тучами солнечный диск и иду к нему сквозь облака, словно пытаясь вырваться из пучины. Остаются каких-то несколько десятков метров, чтобы выйти из плотно сковавших землю туч, как вдруг совсем рядом я слышу две протяжные пулеметные очереди. Я поворачиваю голову в том направлении, откуда секунду назад пролетели две огненные стрелы, выпущенные пулеметами атакующей «моски», — и едва различаю силуэт «пато» («утки») — так мы называем немецкий гидросамолет «Хейнкель-51». С полосами пламени, горящего по бокам, обреченный на гибель, он уже входит в штопор.

Уэртасу повезло: выскочив из облаков, он сразу же встретился лицом к лицу с фашистом. Ему ничего более не оставалось делать, как атаковать его! Теперь мы вместе набираем скорость, чтобы догнать Диаса, который немного оторвался от нас. Соединившись, мы формируем звено, располагая свои самолеты крыло к крылу, и направляемся на то место, где должны принять «смену воздушного караула». К назначенной точке для смены барражирующих в воздухе самолетов мы прибываем с небольшим опозданием, но для этого у нас были веские причины. Звено Браво уже ждет нашего появления, и как только мы покачиванием крыльев даем сигнал о готовности сменить их, они приветствуют нас и направляются к Сабаделю, а мы остаемся над Барселоной.

Тонкое покрывало из облаков и дымки скрывает землю от солнечных лучей. Но вскоре облака рассеи-ваются, и перед нами открывается величественная панорама города — порт с множеством кораблей различного тоннажа, проспект Колумба, стрелой устремляющийся к центру и там разделяющийся на отдельные уличные артерии, район Монтхуич, украшенный старинным величественным замком. По сравнению с этими просторами большого города, демонстрирующего нам свою силу и могущество, мы кажемся тремя маленькими точками, практически незаметными на его фоне.

Барселона — центр Каталонии, здесь живут испанцы, которые называют себя каталонцами; они ближе к Европе, чем все другие жители полуострова. Каталонцы говорят, что они «живут у ног Европы». Сам город, защищенный с севера от холодных ветров горной грядой, расположился полукругом на побережье Средиземного моря. «Если Европа начинается за Пиренеями, то на реке Эбро кончается Испания», — говорят иногда каталонцы. Ведь даже каталонский язык, настоящий романский язык, не понимают в других областях Испании, в то время как его понимают во Франции и он очень похож на провансальский диалект французского языка.

Барселона — это город, полный энергии, крупный промышленный центр страны, экспортные ворота Испании. Здесь можно увидеть смешение всех стилей и эпох. Стены еще римской кладки соседствуют со старинным собором в готическом районе. В этом готическом районе с узкими и извилистыми улицами находится дворец князей Барселоны, где королева Изабелла и король Фердинанд II принимали Колумба, когда он возвратился из своего первого путешествия в Новый Свет. Колумбу пришлось проехать из Севильи в Барселону 950 километров со всем своим экзотическим багажом — шестью индейцами, золотом, попу-гаями, редкими растениями и плодами из «Вест-Индии». В знак «высшей милости» ему разрешили сидеть в присутствии короля. В Барселоне есть люди, которые утверждают, что Колумб родился в их городе! Жителей этого города мы и охраняем сейчас на своих трех машинах. Для них мы — едва различимые точки на небосводе.

Мы внимательно всматриваемся вдаль, стараясь ни в коем случае не пропустить врага. Меня поражает разнообразие красок, ярко проявляющихся на фоне лазурного неба и заставляющих, несмотря ни на что, обращать на себя внимание. Яркое сияние заходящего солнца и рождающаяся луна то и дело притягивают мой взор своей красотой. Но время поджимает, и пунктуальный немец должен показаться на горизонте с минуты на минуту. Остаются считаные минуты до появления врага. И чем ближе приближается назначенный час, тем сильнее стучат наши сердца, тем внимательнее мы обследуем каждый сантиметр вечернего неба.

Мы пролетаем над открытым морем, затем возвращаемся назад, к назначенной нам позиции. И вот наконец после нескольких таких пролетов от города к морю слева от нас сквозь яркое сияние солнца мы замечаем приближение немецких самолетов. Пять бомбардировщиков «Хейнкель-111» прибыли почти точно в назначенный час. Эта встреча оказывается неожиданной для фашистов — но не для нас. Уверенные в пунктуальности Люфтваффе, мы были в состоянии полной готовности, и нам оставалось только лишь внести незначительные поправки в курс и взять фашистов на прицел. Но все же противника мы недооценили! Похоже, что фашистские летчики держали пальцы на кнопках бомбосбрасывателей: так быстро полетели вниз бомбы при первых же наших выстрелах. Но цели фашистам все же не удалось достичь — их смертоносный груз устремился прямо в море, поднимая тонны воды. Противник, не дожидаясь схватки с нашими самолетами, разворачивает свои боевые машины на обратный курс. Мы же, не теряя времени, разгоняемся и на скорости атакуем их сбоку и снизу, забывая, что у этих самолетов нет «мертвых зон». Главное — не дать им возможности опомниться и предпринять ответные действия!

«Хейнкели» отвечают нам. От непрерывного огня стволы наших пулеметов раскаляются докрасна, но это не мешает нам продолжать начатую атаку. Один фашистский самолет не выдерживает беспощадного боя и устремляется к земле. Его летчик из последних сил предпринимает отчаянные попытки удержать машину, но разве в такой ситуации что-нибудь возможно сделать? Угол, под которым пикирует самолет, становится все больше и больше. Накренившись, боевая машина стремительно набирает скорость, входит в штопор и разогретым от сопротивления воздуха фюзеляжем шумно врезается в прохладные воды Средиземного моря...

Другие четыре фашиста пытаются скрыться от нас, выжимая максимум скорости из своих самолетов. От возникающих перегрузок их бросает из стороны в сторону. В практически вертикальном пике они прорываются сквозь белоснежные облака с единственной целью — уйти от преследования нагоняющих их истребителей. Резко взяв штурвалы на себя, мы выводим свои самолеты из пике, прекращая погоню. Затем мы постепенно набираем высоту и, не снижая бдительности, выходим в район, установленный для смены. Через несколько минут тревожного ожидания перед нашим внимательным взором появляются три знакомых притупленных носа советских истребителей. Это наша долгожданная смена — звено Хакобо, которому мы с гордостью передаем свою позицию.

В этот нелегкий день Лакалье очень доволен результатами нашего вылета. Когда мы приземляемся, он радостно приветствует нас. Ему известны результаты боя; кроме того, были перехвачены радиограммы фашистских пилотов, затребовавших кареты «Скорой помощи» на аэродром в Пальму-де-Мальорку — на их самолетах были раненые и убитые. С уст Сараусы, как всегда, не сходит улыбка, а Лакалье бросается обнимать нас. В его влажных от счастья глазах видится искренняя радость за наш успех. Этому многое повидавшему в жизни человеку хорошо известно, что такое воздушный бой, и он знает цену как победе, так и поражению.

...Тянутся однообразные дни над каталонской столицей. Ежедневно мы совершаем новые вылеты, чтобы защитить город от коварного врага, но противник словно затаился, занял выжидательную позицию и больше не желает совершать свои несущие смерть и разрушение налеты. На Арагонском фронте тоже затишье. После того как правый берег реки Сегре разделил противостоящие стороны, все замерло и как будто впало в летаргический сон.

Наши «Катюши» наносили бомбовые удары по военным объектам противника Пальмы-де-Мальорки, пытаясь нанести ему максимальный урон в живой силе и технике. Но в ходе одного из подобных вылетов ПВО противника подбила самолет Кано и Канета. С большим трудом они дотянули до побережья вблизи города Тортоса. Здесь самолет упал, и экипаж навсегда остался погребенным в бурных водах Средиземного моря.

Тяжелые будни изнурительной войны на некоторое время остались в стороне. Для нас начался период спокойной, мирной жизни — пускай и ненадолго...

Последние месяцы нескончаемых полетов сильно измотали нас. Достаточно было посмотреть на наши вытянутые, худые лица, чтобы понять, что наши силы на пределе. На несколько дней нас направили в «дом отдыха», расположенный на берегу моря вблизи порта Валенсии. Конечно, назвать это здание домом отдыха можно было только с трудом. Роскошный каменный особняк когда-то принадлежал богатому помещику, которому вместе со своей семьей пришлось бросить все свое имущество и бежать от надвигающейся войны. Но дом был построен со вкусом и очень удачно: видно, что хозяин с большой любовью относился ко всему в этом доме. Когда море волнуется, волны докатываются прямо до каменной лестницы, выходящей из дома к морю. Стена из нескольких обтесанных водой камней служит небольшим волнорезом, а ряд, выложенный из декоративных камешков, огораживает небольшой песочный пляж от освещенного солнцем входа на территорию поместья. Во дворе, вымощенном разноцветными каменными плитами, — гимнастические снаряды, столы для пинг-понга и шахматные доски. Интерьер дома поражает своей роскошью и необычностью, а специально для нас на кухне работает повар-немец, каждый раз балующий нас своими изысканными блюдами.

Я уверен, что он шпион Франко, но это никого не беспокоит. Наоборот, меня поражает беспечность многих наших офицеров, свободно обсуждающих при нем многие важные вопросы о положении на фронте, о резервах, об имеющемся вооружении и наличии

самолетов. Каждый раз накрывая на стол и как бы ненароком слушая эти разговоры, немец не подает виду, что понимает испанскую речь, а только молча запоминает столь легко выведанную информацию!

Дом отдыха также служит и местом расположения штаба Левантийского фронта; здесь работает и отдыхает один из лидеров испанской социалистической рабочей партии, командующий нашим Военно-морским флотом и Военно-воздушными силами генерал Д. Индалесио Прието. В его рабочем кабинете всегда много людей, он завален бумагами, папками, пепельницами. Из комнаты всегда валят клубы сигаретного дыма и доносится аромат крепкого кофе. Горячо спорящие люди, занимающие все диваны и кресла большого кабинета, никогда не слушают друг друга. А Прието поглядывает на них своими усталыми красными глазами на выкате, лишенными какого-либо определенного выражения. Среди республиканцев широко известен пессимизм Прието, его неверие в успешный исход войны и в силы Народной армии. Пост министра он занимал до того времени, когда было сформировано новое правительство д-ра Хуана Негрина²⁰.

Из непрерывно подъезжающих к дому отдыха машин выходят разные люди. Некоторые отпускают своих водителей, другие заставляют их ждать возле входа в дом целый день. Среди подъезжающих машин бывают и новенькие, блестящие на солнце «Форды», и старые полуразбитые машины, несколько раз перекрашенные в разные цвета, без ветровых стекол, с привязанными веревками или проволокой дверями. Подъезжают как военные, так и гражданские автомобили. На военных машинах часто нанесены эмблемы частей. На гражданских — то обнаженная женская ножка, то кот с искрящимися глазами, то сова...

Над главным входом в дом отдыха висит огромная эмблема Военно-воздушных сил, а ниже надпись — «Дом отдыха «Мальварроса»». В этом месте не говорят о войне. Только, может быть, иногда — когда нахлынут сильные воспоминания. Здесь пьют дорогой коньяк, мансанилью²¹, xepeс или ром, курят сигареты «Кэмэл» или ароматные гаванские сигары. Еще мы иногда вспоминаем о войне, когда возвращаемся после долгих ночных прогулок по городу, когда то и дело звучат выстрелы. Иногда, также по ночам, мы слышим разрывы снарядов. Противник пытается нас запугать и показать нам, что фашизм все еще жив и лишь выжидает удобного момента, чтобы продолжить эту кровавую войну. Но никому нет до этого дела. Никто не пытается наказать фашистских преступников, которых здесь немало и которые действуют почти в открытую.

Автобус, на котором мы обычно направляемся в город, высаживает нас всегда в одном и том же месте, на площади Эмилио Кастельяра. Там по вечерам всегда много народу, постоянно открыты кинотеатры, кафе, где подают горячий шоколад с бисквитами — излюбленное лакомство валенсийцев. На площади Эмилио Кастельяра мы разбредаемся кто куда, каждый по своим делам и интересам, и собираемся все вместе только к отъезду. В этот раз всего за несколько минут до отъезда к нам подошла красивая девушка. Ей было лет 18, а то и вовсе 16: совсем молоденькая, она была одета в черное пальто с серым лисьим воротником. Ее длинные вьющиеся волосы изящно спадали на хрупкие плечики, а живые блестящие глаза излучали необычайную теплоту. Но все же всем своим видом она показывала смущение, одолевавшее ее в этот момент. Сгорая от стыда и сильного волнения, она подошла к нам и кротко, почти шепотом, сказала:

— Если бы вы помогли мне несколькими песетами!.. Нет, не подумайте, что я одна из тех... Нет, нет! Первый раз в жизни я решилась на это... и так смущена, мне стыдно, но у меня нет другого выхода! Нет работы, я осталась одна, и хочется есть!

Я подхожу к девушке, вынимаю кошелек и даю ей несколько бумажек со словами:

— Возьми! Этого тебе хватит на несколько дней, и подумай хорошенько, на что ты идешь... Ты еще очень молода и не запятнай свою честь и будущее, зарабатывая таким образом эти грязные деньги!

В этот момент водитель дает гудок, извещая нас о том, что пришло время возвращаться. Мы занимаем места с левой стороны автобуса, потому что с правой иногда стреляют. Удаляясь от центра города, мы видим, как улицы постепенно пустеют, становятся все более безлюдными и безжизненными. Темнота окутывает эти покинутые людьми места. В автобусе царит тишина, каждый погрузился в собственные мысли, но все же всем не дает покоя одна и та же мысль. Ариас первым нарушает молчание:

— Кто же эта девушка, как вы думаете?

— Наверное, одна из тех, кто зарабатывает деньги под мостом на выезде из Мадрида, по песете за раз...

— Да не будь же ты таким! Эта проклятая война забрала у многих женщин их мужчин, их кормильцев. Они сейчас одни, и у многих не остается другого средства зарабатывать себе на жизнь!

— Что ж, согласен. Но есть же еще возможности заработать и не прибегать к такому крайнему способу!

Всю дорогу мы обсуждаем случившееся, и каждый старается выразить свое мнение, но все сходятся в одном — виноват фашизм и эта проклятая война.

...Резкий звук сирены врывается в открытое окно комнаты, прерывая сладкий утренний сон.

— Хакобо! Хакобо! Ты слышишь, тревога?! Быстро вставай! Фашисты, вероятно, будут бомбить порт, вчера в него вошли два советских корабля! Может быть, и наша помощь потребуется?

— Да пусть бомба упадет хоть на меня — все равно не встану так рано! — отвечает Хакобо, отворачиваясь к стенке.

Я выбегаю из комнаты и, перепрыгивая через три ступеньки, выскакиваю на улицу. Внизу, на берегу моря, уже подготавливают убежища, и несколько летчиков поспешно пытаются впихнуть в одно из них толстого министра Прието, который уже не жалуется на грубое к нему обращение и не отрывает глаз от неба.

Сквозь плотные облака едва заметны фашистские самолеты. Только благодаря ярким отблескам утреннего солнца, отражаемого гладкой поверхностью их обшивок, и редким разрывам в облаках мы можем различить, что прямо над портом летят три итальянских бомбардировщика типа «Савойя». Небо, море и суша — все внезапно наполняется оглушительными взрывами от сбрасываемых фашистами бомб и ответными выстрелами зенитных пушек. Наши зенитчики работают из рук вон плохо: ни один из их обстрелов не может увенчаться успехом. Кто-то из наших возмущенно восклицает:

— Почему мы так плохо стреляем?!

И действительно, самолеты противника находятся на высоте шести тысяч метров, а зенитные снаряды едва достигают двух.

— Ребята, бегом на батарею к нашим зенитчикам! — кричит Ариас.

И все летчики как один устремляются за ним.

— Что вы задумали? Разве не видите, что снаряды не достигают и половины необходимой высоты! Наши зенитки, наверное, и не рассчитаны на большее!

Недолго думая, мы вносим необходимые коррективы, рассчитываем направление и силу ветра, стараемся стрелять на упреждение. И вот три зенитки одна за другой стреляют в направлении противника. На этот раз они наносят более точный удар: облако черного дыма появляется совсем рядом с вражеским самолетом.

— A-а, видите? Им не понравилась наша шутка!

— Задело! — радостно кричим мы в один голос.

Но нет, машина продолжает полет и теперь берет

курс на нас. Через секунду из ее грозных пулеметов вырывается шквальный огонь. Свист рассекающих воздух, разогретых докрасна пуль острой болью врезается нам в уши. Бомбы поднимают столбы воды, грязи и песка. Одна из них падает совсем рядом с траншеей — на то место, где мы находились минуту назад.

Мы поспешно бросаем артиллерийские орудия и бежим на помощь нашим товарищам, остававшимся на том самом месте, где взорвалась бомба. К счастью, они все живы и даже смогли выбраться из траншеи собственными силами. Их так перепачкало грязью, что трудно определить, где кто. Только Прието мы узнаем сразу же. Теперь он похож на большой обвисший мешок, а глаза испуганы, словно у бешеного судака.

Увидев эту картину, мы едва сдерживаемся от

смеха. Но тут Прието поднимает веки с налипшей на них грязью и дрожащими губами изображает легкую ироническую усмешку. Больше мы не в силах сдерживать себя и дружно начинаем громко хохотать. Вдруг в нижнем белье, потягиваясь, появляется мирно проспавший все это время Хакобо. Его заспанная физиономия отлично сочетается с развалинами только что рухнувшей от взрывной волны крыши и вызывает у нас новый приступ смеха...

В конце апреля началось новое наступление на Арагонском фронте. Естественно, это наступление противника! Нам не хватает танков, самолетов, артиллерийских орудий, пулеметов, винтовок, патронов, продовольствия. Единственное, что у нас есть, — это мужество и отвага, но одним этим не остановить врага...

Эскадрильи республиканской авиации, как всегда, в спешном порядке с Центрального, Арагонского и Каталонского фронтов перебазируются в Лирию, Кампорроблес, Сагунто, Вильяр-дель-Арсобиспо, Реус и на другие аэродромы, расположенные на побережье Средиземного моря. Мы должны попытаться сдержать натиск врага, рвущегося в направлении. Валенсии, Кастельон-де-ла-Плана и Тортосы. Всего у нас около 150 потрепанных в боях машин. У фашистов же примерно 500—600 новеньких самолетов, недавно доставленных прямо из Германии и Италии. Этот разрыв в количестве все время растет, и его нельзя восполнить высоким боевым духом наших летчиков.

Отлично отдохнув в «Мальварросе», мы возвращаемся на фронт, в наши эскадрильи, чтобы продолжить борьбу против фашистской чумы. Из Лирии наши

1-я и 4-я эскадрильи берут курс на Реус, чтобы оттуда отправиться в Кампорроблес. В воздухе мы делаем прощальный круг над домом отдыха, который недавно оставили, и видим, как девушки из обслуживающего персонала машут нам белыми платками. Эта часть средиземноморского побережья называется Коста Брава — Отважный Берег. Его украшают небольшие горы, белые песчаные пляжи, на которые набегают голубые волны, меняющие при откате с берега цвет почти в черный. Затем мы летим параллельно дороге, которая впоследствии поднимается в гору, закручиваясь в спираль, и теряется за склоном, чтобы потом снова выйти к морю. После того как мы пролетаем над Кастельоном, селения практически не попадаются. Лишь изредка в низинах можно увидеть несколько домиков, а в небольших заводях на волнах мирно раскачивающиеся рыбацкие суденышки.

Реус появляется внезапно. Не успев опомниться от своих мыслей, мы видим, как перед нами возникает темно-серое пятно города. Высокие темные трубы химических заводов выбрасывают в небо едкий дым. Легкий бриз подхватывает его и несет над городом, заполняет узкие улицы, маленькие площади и, наконец, выносит за город, где ему преграждают путь столетние деревья. Там же из города выходит дорога, ведущая в Барселону. На берегу моря виднеются два огромных металлических ангара с открытыми настежь воротами. Туда-то и направляет свой самолет командир эскадрильи Фернандо Клаудин. При нем, как и при капитане Агирре, дисциплина в эскадрилье — весьма условное понятие. О ней не говорят, ее не навязывают. Каждый расценивает ее на свой лад. Это личное дело каждого.

Вот один из примеров. Игнасио Гандиа, всегда серьезный, молчаливый, никогда не нарушавший дисциплину полетов парень, сегодня, после того как мы поднялись в воздух, задурил. Проносясь на огромной скорости прямо над взлетной полосой, он начал одну за другой выполнять фигуры высшего пилотажа: на форсаже взмыл вертикально вверх, затем выполнил бочку, полубочку, петлю Нестерова. Мы видим, как самолет начинает пикировать, теряя скорость, — и в этот момент летчик потерял управление. Неуправляемый самолет неуклонно шел к земле — земля не прощает ошибок пилота! Самолет Гандиа разбивается в самом центре взлетной полосы. Черный дым смешивается с туманом, и его относит в сторону. На месте катастрофы не остается почти ничего, кроме пепла и глубокой воронки...

Каждое утро, когда мы отправляемся на аэродром Кампорроблес, легкий бриз, несущий аромат цветущих садов, приятно обдает лицо свежестью. На дворе 20 апреля 1938 года. Кожаное обмундирование становится все более обременительным по мере того, как весна вступает в свои права. Но на высоте все еще холодно — студеный воздух приходит туда с заснеженных вершин. В голубом прозрачном небе — ни облачка.

А на земле, несмотря на то что наши войска с отвагой и упорством защищают каждое селение, каждый поворот дороги, каждую высоту, враг продолжает продвигаться вперед. Мы были вынуждены оставить Саррион, Мансанеру, и враг уже нацелился на такие города, как Сид и Альбокасер, Кастельон-де-ла-Плана и Винарос. С каждым днем нам все труднее и труднее бороться с фашистами в этом неравном сражении. Сегодня с самого утра мы непрерывно вылетаем к фронту, сменяя друг друга в воздухе и возвращаясь только для заправки и пополнения боезапаса. С первыми лучами солнца мы отправляемся для прикрытия «Катюш», направленных для бомбардировки скопления войск в тылу врага; затем два раза сопровождаем «Наташ». Во время третьего вылета зенитной артиллерии противника двумя меткими попаданиями удается сбить два наших бомбардировщика. Ни одного раскрытого парашюта, только четыре смерти и двумя самолетами меньше... У нас даже нет времени на то, чтобы узнать имена погибших товарищей.

В интервалах между нашими полетами самолеты фашистов появляются над окопами республиканских частей. Фашисты отлично осведомлены о времени наших вылетов и о поставленных нашей авиации задачах. Как будто командование противоборствующих сторон заранее сверило часы и договорилось о плане действий! Итак, еще один вылет. На этот раз мы летим вместе с двумя эскадрильями «чатос» Дуарте и Комаса. Их задача — бомбардировка и обстрел центрального шоссе, петляющего вдоль склона горы Маестрасго между городами Кастильо-де-Вильямалефа и Лусена-дель-Сид. Две другие эскадрильи прикрытия «москас» вылетают из Вильяфамеса.

Линия фронта совсем рядом. С высоты двух тысяч метров отчетливо видны клубы дыма. Словно туман, они просачиваются сквозь горные расщелины и застревают в кронах деревьев, растущих по обочинам дорог. «Чатос» перестраиваются для бомбардировки и начинают атаку. Первыми бомбы сбрасывают Панадеро, Сория и Агилар, за ними следует звено за звеном — Монтес, Андреу, Диас, Кальво... Довольно быстро им начинает отвечать зенитная артиллерия врага. Ее снаряды достигают высоты, на которой находятся наши «москас». Но летчики «чатос» действуют очень быстро и крайне организованно. Вот уже последние самолеты эскадрильи — боевые машины Винялься, Бруфау и Рекальде сбросили свой груз, поразив артиллерийские орудия, танки и боевые машины противника. Дорога заблокирована, и Льоренте дает сигнал пехоте о начале наземного наступления, а сам первый направляет огонь своих пулеметов на фашистских солдат, пытающихся укрыться за обочинами дорог, в кюветах и использующих складки местности.

Не успев еще завершить операцию, но израсходовав практически весь боезапас, наши самолеты вынуждены снова противостоять фашистам. С северо-востока на нас надвигаются итальянские «Фиаты», — только они могут такими многочисленными «стадами» бродить в воздухе. Солнце стоит в зените, а на небе ни облачка. Мы видим их, они — нас, внезапности не существует, нужно попытаться набрать высоту — это может дать нам преимущество: тот, кто окажется выше, имеет больше шансов одержать победу. Мы быстро набираем высоту, за нами следуют «чатос». Две эскадрильи «Хейнкель-111», которых прикрывают «Фиаты», не решаются идти к цели и поворачивают назад. Битва в воздухе начинается, когда идущий во главе вражеских самолетов «Фиат» пытается атаковать «чатос». Сарауса в считаные мгновения разворачивает свою машину и, словно ураган, набрасывается на противника. Раздаются пулеметные очереди, и «Фиат», охваченный пламенем, начинает описывать кривую дугу, заканчивающуюся на земле.

«Чатос» тоже не забывают помогать своим товарищам и снизу метко поражают истребители противника. Но в этот момент самолет Рекальде, атакованный сразу тремя фашистами, пытается выйти из-под обстрела вражеских пулеметов. Несколько наших истребителей бросаются ему на помощь — но на их пути появляются еще несколько «Фиатов», которые пыта-ются помешать «москас». Разобравшись с этими фашистскими самолетами, мы наконец добираемся до обидчиков нашего «чатос», но все же появляемся слишком поздно: «чатос» выделывает последнюю фигуру в воздухе перед падением на землю; его судьбу разделяют два «Фиата».

Выходя из атаки на них, мы снова попадаем под сильный огонь противника. Резко пытаемся набрать высоту, чтобы увернуться от шквального вражеского огня, — но несколько самолетов противника продолжают обстреливать нас издали. Увидев это, Клаудин и Уэртас спешат нам на помощь. По пути они сбивают еще двух фашистов. Опасность, кажется, ликвидирована, — но в это время самолет Бельмонте теряет скорость и срывается в штопор, из которого ему удается выйти только возле самой земли. Мы направляем истребители к нему, чтобы не позволить врагу добить его машину. Но фашисты, похоже, решили, что самолет сбит, и оставили его в покое. Самолет Бельмонте получил серьезные повреждения, он весь изрешечен пулями, но летчик сумел справиться с критической ситуацией. Убедившись, что Бельмонте ничего не угрожает — его никто не преследует, — мы разворачиваемся обратно по направлению к противнику. Но вместо грозных «Фиатов» на горизонте видны уже только черные точки — итальянские истребители удирают.

Одержав очередную победу, мы получаем приказ возвращаться на базу. Рядом со мной летит «чато» Моры. Вскоре наши пути разошлись — каждый направился на свой аэродром. Пролетая мимо аэродрома «чатос», я вижу самолет Бельмонте на его обычном месте. Радость за боевого товарища переполняет мою душу. Однако вскоре я узнаю, что жизнь этого героя прервалась с последним витком винта на его самолете. Только сила духа позволила ему дотянуть до

аэродрома и спасти самолет, хотя его раны были несовместимы с жизнью. В этом жестоком и скоротечном бою мы потеряли двоих: Рекальде и Бельмонте, а фашисты — семерых: семь машин, семь летчиков.

Мы помнили еще брата Рекальде: они были так похожи друг на друга, что мы их часто путали, — поэтому в летной школе братьев распределили в разные учебные эскадрильи. Мадридские мальчишки, они перед войной бегали босиком по берегам реки Мансанарес, гоняли в футбол, затем, когда учились в школе, мечтали стать инженерами, потом летчиками. Среди первых они встали на защиту Мадрида от восставших фашистов, участвовали в кровавом сражении на реке Хараме, бились под Толедо, плечом к плечу ползли по каменистой испанской земле, защищая свою страну, свой народ и свою культуру.

На кладбище в Кировабаде похоронены останки старшего брата Рекальде — он погиб во время тренировочных полетов на курсах в летной школе. Младший, став летчиком, сражался за двоих. Его образ навсегда останется в нашей памяти — он был высок, с бледным худым лицом и большими глазами с длинными ресницами, скрывающими острый, внимательный взгляд.

Дни становятся похожими друг на друга. С самого утра и до того, как солнечные лучи растворяются в ночной мгле, мы успеваем совершить пять, шесть или даже семь вылетов к фронту. Наша жизнь превращается в настоящий ад, а минуты, которые мы успеваем провести на земле, можно сосчитать по пальцам.

Войска противника вышли на побережье в районе Винароса, откуда часть группировки продвигается на

север по направлению к Тортосе, а другая — пытается пробиться на юг, к Кастельону-де-ла-Плана, угрожая своим правым флангом Валенсии. Несколько дней здесь не прекращаются ожесточенные бои, в которых принимает участие и наша авиация.

День 27 июня 1938 года начинается с мрачного неяркого рассвета. Облака заполонили небо, а горизонт застилает рваная дымка. Утро похоже на нас — оно такое же уставшее. Плотный заслон из дыма и поднятой бомбежками пыли не пропускает солнечные лучи. Но несмотря на это, эскадрилья истребителей снова поднимается в небо, чтобы догнать «Катюши», уже взявшие курс на Сегорбе.

На высоте пять тысяч метров усталость от бессонных ночей начинает сказываться еще сильнее — веки наливаются свинцом и навалившаяся вялость мешает ясно видеть горизонт. Это состояние продолжается несколько минут — до тех пор, пока не начинает свой интенсивный обстрел зенитная артиллерия противника и мы не попадаем в огненное кольцо. Противник стреляет достаточно точно, но «Катюши» знают свое дело и хорошо выполняют поставленную задачу, не нарушая строя. Выходя из крутого виража, мы берем курс на запад, чтобы поскорее уйти из-под плотного огня и покинуть территорию, занимаемую противником. Зенитные батареи прекращают свой уже бесполезный огонь, а мы все ближе подбираемся к тому месту, где нам придется оставить «Катюши» и следовать на свой аэродром. Но в этот момент, когда кажется, что опасность уже миновала, а задание успешно выполнено, прямо над нашими головами появляются инверсионные полосы, оставляемые самым злейшим для нас врагом — немецкими «Мессершмиттами». На большой скорости семь немецких истребителей пытаются с ходу атаковать наши бомбардировщики. Един-ственное, что можно сделать в этой ситуации, уже сделано — мы преградили путь врагу.

Браво, который сейчас возглавляет 1-ю эскадрилью, стремится нанести удар первым, не дожидаясь, когда противник откроет по нему огонь. Но из-за внезапности атаки фашистских истребителей мы оказались в невыгодной позиции. Теперь лишь быстрая реакция и умение могут помочь нам создать прочный заслон и заставить «Мессершмитты» изменить тактику. В самом начале воздушной схватки загорается «моска» Педро Руиса, и через мгновение в небе появляется белый купол парашюта. Но летчик выпрыгнул слишком рано и оказался в самой гуще боя. Другая «моска», пилотируемая пилотом по имени Юсте, пораженная ударом налетевшего как ураган противника, заваливается на крыло. Потеряв инициативу, Юсте уже не в состоянии исправить положение и становится легкой добычей для очередного фашистского истребителя. Медленно входя в штопор, самолет скрывается под плотным слоем облаков, оставляя в небе огненный след.

Используя высокую скорость на пикировании, «Мессершмитты» снова набирают высоту, чтобы повторить атаку. Часть наших истребителей пытается упредить удар врага и открывает огонь издалека. Другая часть «москас» занимает позицию рядом с бомбардировщиками, чтобы обеспечить более эффективное прикрытие. Почувствовав, что расстановка сил уже не в его пользу, противник принимает решение не продолжать бой. Не снижая скорости, «Мессершмитты» отправляются восвояси: сегодня они уничтожили два наших истребителя.

Ценою двух самолетов мы смогли обеспечить защиту наших бомбардировщиков и выполнили поставленную задачу. И только позже, на аэродроме, мы узнали, что потеряли не одного, а двоих боевых товарищей. Выпрыгнувший на парашюте Руис приземлился уже мертвым: фашисты расстреляли его в воздухе, беззащитного, не способного ничего противопоставить этим стервятникам. Одна из пуль попала ему в голову... От подобной жестокости возникает желание мести, сердца сжимаются от ненависти к этим ничтожествам, опорочившим доброе имя авиации.

Последующие дни — дни жестоких схваток и на земле, и в воздухе. С каждым днем у нас становится все меньше и меньше самолетов, а оставшиеся боевые машины летают с серьезными неисправностями. Механики, не жалея сил и жертвуя собственным сном и отдыхом, все равно не успевают ремонтировать их.

Наступает 28 июня 1938 года. В этот трагический день мы теряем еще два самолета. Во время очередного задания по прикрытию «чатос» Бельо не смог справиться с натиском нескольких «Фиатов». Никто не видел, как это произошло, и поэтому не смог прийти ему на помощь. Разбитый самолет и тело летчика нашли в горах Эспадан. Другой самолет рухнул прямо на аэродром в Кампорроблес. Советский летчик Романов, который когда-то был нашим инструктором в летной школе, опробовал новые закрылки, недавно установленные на его истребитель. Его самолет внезапно вошел в штопор на малой высоте. Летчик мог выпрыгнуть с парашютом, но Романов знал, что это означает потерю еще одного самолета, и пытался сделать все возможное, чтобы спасти машину. Он боролся до самой земли...

Воспоминания о погибших товарищах дают нам новые силы для борьбы с противником, вызывают еще большую ненависть к врагу.

— Сколько жертв только за один этот день! — жалостно вздыхая, говорит Вилькин.

— Да, какое несчастье, — подтверждает Диас. — Как будто и не было тех замечательных дней, проведенных вместе в «Мальварросе»...

— А ведь совсем недавно Руис был жив, вместе с нами строил планы на будущее после окончания этой войны!

— Не верится, просто не верится, что с нами больше нет Романова, нашего наставника и учителя! Он всегда стремился быть в гуще событий и учил нас быть такими же самоотверженными, смело сражаться за свою Родину.

— А помните, как радовался Романов победе республиканцев на Гвадалахаре?!

— Еще бы! Он радовался победе еще больше, чем испанцы! Он танцевал от радости!

— А Руис? Ведь всего несколько часов назад он был с нами...

— Его убили самым подлым образом, беззащитного, когда он спускался на парашюте...

— Фашисты только так и умеют убивать! Им не знакомы понятия чести и достоинства!

— Ну почему же все происходит именно так? Где же справедливость?! Фашистские самолеты своими бомбами разрушают наши города и селения, их танки гусеницами уничтожают наши плодородные земли, артиллерийские орудия вырывают куски живой плоти из нашей дорогой Испании! На полях сражений гибнут наши мужчины, а от голода и болезней в тылу погибают женщины и дети... Откуда такая несправедливость?! Что ж с того, что они сильнее? Разве это дает им право творить подобные бесчинства? Объясни нам, Мартинес!

Капитан Мартинес, пожимая плечами, достает флягу, чтобы хлебнуть глоток свежей воды, а затем отвечает:

— Получилось так, что нам, испанцам, приходится первыми вести эту войну против фашистов, но победу в ней суждено одержать всему человечеству. В конце концов в войне победят народы, которые объединятся на борьбу с фашизмом! Верьте мне, так и будет! Наша борьба — это залог будущей победы...

Во время похорон Романова на кладбище в Кампорроблесе незнакомые люди спрашивают нас:

— Это ваш родственник?

— Самый близкий! — отвечаем мы.

Капитан Клаудин широким твердым шагом идет к своему самолету, расположенному всего в нескольких метрах от здания штаба, почти на краю летного поля. Его голова опущена, руки скрещены за спиной. Причина этому — только что окончившийся разговор с Браво, который в сегодняшнем бою совершил неудачный маневр своей эскадрильей, чуть не ставший роковым для наших бомбардировщиков.

Напряженное выражение лица и резкие жесты капитана говорят о плохом настроении. В этом расположении духа он дает нам последние указания на предстоящий полет. Клаудин — заместитель командира авиационной группы и может руководить полетами с земли, но он никогда себе этого не позволяет и всегда лично участвует в бою.

Сегодня 5 июля — это самый разгар лета. До нас доносится легкое благоухание цветов. На аэродроме царит такая тишина, что кажется, что жизнь разом остановилась или все впало в непробудную спячку. Летчики сидят в своих самолетах с надвинутыми на глаза очками, механики стоят, опершись на крылья самолетов,

в ожидании сигнала о запуске двигателей, и только лишь шум моторов грузовиков-заправщиков немного нарушает установившуюся идиллию. Мы отлично знаем точное время взлета и с нетерпением посматриваем на часы. Этот вылет ничем не отличается от сотен других, но плохое расположение духа командира действует на всех угнетающе.

Наконец вверх взмывает сигнальная ракета, и мы выруливаем на взлет. Набрав высоту, мы видим, как на горизонте появляется золотой диск палящего летнего солнца. Почти все пилоты, участвующие в сегодняшней операции, имеют значительный боевой опыт, приобретенный ими в тяжелых стычках с врагом на Северном, Мадридском фронтах, под Теруэлем и в Леванте. Новичков мало.

Спустя несколько минут после взлета самолеты выстраиваются в боевой порядок — летчики строго выполняют указания командира. В звене Клаудина — слева Вилькин, а справа Мараньон. Два других звена возглавляют Хакобо и Аларкон. Под нами — две эскадрильи авиационной группы Моркильяса во главе с Дуарте и Комасом. Мы берем курс на Вивер, куда, по сообщению нашей разведки, направляется колонна фашистской бронетехники. Яркое солнце светит прямо в лицо, помогая нашему врагу. Палящие солнечные лучи проникают сквозь ветровое стекло самолетов, наполняя кабину светом и ослепляя пилотов. Сегодня все, и даже сама природа, на стороне фашистов! Но Сарауса, всегда очень внимательный во время полета, не намерен подчиняться ситуации и мириться с невыгодными для нас погодными условиями — он первым хочет увидеть противника и поразить его огнем своих пулеметов, которые у него всегда наготове. Только изредка он оглядывается на своих, желая удостовериться, что все правильно и что все идет по плану.

Мы продолжаем полет. Похоже, что сегодня тихо и здесь, далеко за линией фронта. Но вдруг где-то в самом внизу, на таком отдаленном участочке земли, что и не разглядеть невооруженным глазом, жгущая глаза вспышка указала на внезапный выстрел фашистской зенитной пушки. Секунда, другая... и огненный шар врезается в обшивку самолета Клаудина. Куски разорванного в клочья самолета на миг наполняют свободное пространство, чтобы через несколько мгновений оставить после себя только облако черного дыма. На секунду кровь застывает в наших жилах, сердце замирает — так неожиданна и страшна смерть дорогого нам товарища!

Пускай нерасчетливые и запоздалые, но все же непрерывно стреляющие вражеские зенитки продолжают быть для нас основной опасностью. Но мы, ослепнув от ненависти и боли, преисполненные страданием за погибшего товарища, уже не замечаем ее и устремляемся к той злосчастной горе, скрывшей за своей красотой подлого врага. В воздухе уже давно не осталось и следа от когда-то строгого строя истребителей и бомбардировщиков. «Чатос» и «москас» вперемешку набрасываются на фашистские орды, выплескивая на них весь свой гнев через раскаляющиеся стволы пулеметов. И каждый раз, когда самолеты вынуждены набирать высоту, чтобы снова ударить по противнику, медленно рассеивающееся черное облачко напоминает летчикам о происшедшей трагедии. На дороге горят машины, враг рассеялся вокруг, пытался использовать любое укрытие. Но нет! Мы прочесываем каждую щель, каждый кювет, делаем заходы над каждой зенитной батареей...

Когда боезапас подошел к концу, наш гнев был только в самом разгаре. Однако сделав еще несколько устрашающих кругов над противником, мы были вынуждены лечь на обратный курс, бросив последний печальный взгляд на уже почти что растворившееся в небе облако.

Сегодняшняя потеря особо ощутима для нас — капитан Фернандо Клаудин был замечательным летчиком, обладавшим несравнимым мастерством, сильной и доброй душой. Он принял геройскую смерть, и его образ — настоящего друга и командира — навсегда останется в наших сердцах. Гибель Клаудина смертельным грузом легла на душу каждого летчика и командира нашей эскадрильи. Но война продолжается. Противник не перестает наступать, и его войска уже свободно чувствуют себя на всем Средиземно-морском побережье, создавая прямую угрозу Валенсии с юга и Тортосе с севера. Надо продолжать борьбу, и среди командиров начинаются передвижения. Сарауса назначается заместителем командира авиационной группы. Ариас становится командиром 4-й эскадрильи.

Ближе к ночи мы вылетаем из Лирии. Так же, как и вчера, вечернее солнце озаряет красным цветом аэродром, подсвечивая черные грозные тучи, нависшие по бокам. Жара смягчается по мере того, как мы приближаемся к воде, а пар, поднимающийся с зеркальной поверхности Средиземного моря, становится все менее заметным.

В этот момент нам сообщают планы командования на следующий день. Завтра, 30 июля 1938 года, мы направляемся в Каталонию, где республиканские войска начали наступление на реке Эбро. Нам предстоит расставание с Кампорроблесом, столь полюбившимся нам своими живописными местами.

Вдали, у самого горизонта, из кабин наших самолетов видны резко очерченные силуэты гор. В этот ночной час необозримая темная поверхность моря еще сильнее подчеркивает сковавшую все вокруг тьму. Мы пролетаем над городскими кварталами Валенсии. По водной глади реки Турин бегут еле заметные огоньки электрических фонарей. Набирая высоту, мы идем в сторону моря, ориентируясь лишь по ярким вспышкам из выхлопных патрубков ведущего самолета. Взятый курс на север мы держим до тех пор, пока первые солнечные лучи не начинают разгонять густой утренний туман, раскрывая всю восхитительную красоту каталонского пейзажа.

Чем-то встревоженный Ариас бросает беспокойный взгляд на землю и тут же поворачивает эскадрилью в сторону Вендреля. Две советских эскадрильи приземляются в городе Вальсе, третья остается в Реусе, а «чатос» базируются на аэродроме в Вильяфранке. Вся наша истребительная авиация была переброшена в этот район, и теперь расстановка сил здесь — восемьдесят наших против трехсот фашистских машин. На следующий день Дуарте приходится вернуться на Левантский фронт. Там наступление фашистов завязло — наши, закрепившись в скалах, самоотверженно отбивают натиски противника, не позволяя ему перехватить инициативу. Успеха пока не может добиться ни одна, ни другая сторона. Возвратившись снова в южную зону боевых действий, Дуарте становится командующим всей авиацией в этом районе. В связи с этим его повышают до чина майора, как и Моркильяса, который сейчас находится в Советском Союзе на курсах переподготовки.

Каждый день мы все больше времени проводим в

воздухе. Сегодня это уже пятый боевой вылет, совершенный нами практически без отдыха. Затем сигнальная ракета взмывает в небо в шестой раз, и «чатос», заправленные горючим и загруженные боеприпасами, отправляются на очередное задание. Командует авиационной группой, состоящей из десяти самолетов, сам Дуарте — он не может оставить своих ребят одних в столь опасный момент, когда противник с ожесточенными боями пытается продраться сквозь горы Халамбре. Пока майор контролирует действия нового командира эскадрильи, который останется после его отбытия в другую зону.

В небе самолеты образуют стандартное построение и, вплотную приблизившись к позициям противника, беспощадно атакуют их. Но из специально подготовленной огневой точки, расположенной на небольшой возвышенности, вдруг открывают огонь вражеские зенитки. Опытный глаз Дуарте сразу же замечает их, и в следующий момент завязывается ожесточенный бой между небом и землей. Пикирующий «чато» на мгновение заставляет противника замолчать, но в следующую секунду, когда он начинает набирать высоту для очередной атаки, вражеские орудия вновь берутся за дело. Эта картина повторяется снова и снова, пока один из снарядов не попадает точно в бак командирского самолета. Высота недостаточна для прыжка с парашютом, и пламя охватывает весь самолет. Летящий по небу факел привлекает внимание других пилотов, и они сразу же устремляются ему на помощь. Дуарте бросает самолет из стороны в сторону, пытаясь хоть как-то сбить пламя, и приземляется на каменистом склоне холма. Из дымящихся остатков машины наши солдаты достают еле живого, но сильно пострадавшего летчика... Назначение Дуарте откладывается.

С каждым днем наступление на реке Эбро приобретает все больший масштаб. Никогда раньше мы не видели у врага столько самолетов и зенитной артиллерии. От усталости, вызванной нарастающим напряжением, трудно восстановить прошедшие события. Лишь отдельные, наиболее важные эпизоды закрепляются в памяти.

Наступило 19 августа 1938 года. Солнце палит уже не так нещадно, как раньше, жара спадает, испарения образуют легкие облака. Сопровождая бомбардировщики, мы, как всегда, поднимаемся на высоту между пятью и шестью тысячами метров. Не хватает кислорода, но мы почти привыкли к этому. Когда до цели остается совсем недалеко, на большой высоте появляются «Мессершмитты». Мы подаем сигнал Мендиоле, но тот не меняет курса своих бомбардировщиков. Тогда, образуя более плотный строй, мы словно «приклеиваемся» к «Катюшам», чтобы защитить их от удара противника. Зенитные батареи врага усиливают свой натиск, стремясь точнее указать на наше месторасположение. Бомбардировщики точно кладут бомбы в цель и, выполняя глубокий вираж, выходят из атаки. Это самый удобный момент для удара врага, но мы стараемся всячески помешать ему, закрывая все возможные подходы.

После очередного захода бомбардировщиков Касола, самый молодой и еще недостаточно опытный летчик (ему всего 18 лет), немного не успевает за остальными самолетами. Противник, увидев это, сразу же бросается в его сторону и первой же пулеметной очередью поджигает самолет. Пилот выпрыгивает, но раскрытый парашют вспыхивает в воздухе, и в считаные секунды белоснежная шелковая ткань купола превращается в пепел. Другой новичок, Альваро Питарх, в

разгаре боя отрывается от группы, теряет ориентировку и совершает вынужденную посадку на территории наших войск. Он настолько шокирован, что открывает огонь по своим и до последнего патрона держит оборону у самолета. В нервном припадке от чрезмерного напряжения его доставляют на аэродром. Через несколько дней самолет Питарха сбивают в бою над Тортосой...

В один из дней сражения на Эбро генерал Игнасио Идальго де Сиснерос — командующий авиацией республики — встречается с пилотами, которые принимали участие в воздушных боях. Он говорит о значении сражения на Эбро. У генерала Сиснероса волевое, умное лицо, пытливый, глубокий взгляд, он худощав и высок. Когда он говорит, его длинные, тонкие, но сильные руки все время в движении. Слушая его, мы обретаем уверенность в победе над врагом. Говорит он откровенно, искренне, не становясь в позу большого начальника, и это подкупает нас, молодых пилотов, понимающих главное: мы защищаем свободу своей Родины, боремся с заклятым врагом человечества — фашизмом.

Генерал Сиснерос пользуется огромным авторитетом и уважением среди пилотов. Сам он выходец из известного аристократического рода испанских грандов, но хорошо понимает нужды народных масс. Все свои способности отличного офицера военно-воздушных сил бывшей монархической Испании он поставил на службу республиканской Испании. В период республики и в дни фашистского восстания Игнасио Идальго де Сиснерос — подлинный патриот — становится на сторону народа и вступает в ряды коммунистической партии. Находясь на посту командующего военно-воздушными силами республики, Сиснерос отдает все свои силы и знания, все горение сердца справедливому делу своего народа.

Погода резко ухудшается, и сильный ветер с северо-запада нагоняет огромные дождевые тучи. Даже мощные каталонские каштаны не могут устоять перед его натиском. Мы же используем эти ненастные дни, чтобы лучше осмотреть достопримечательности города. По главной улице Вендреля мы направляемся к центральной площади. Думая, что здесь веселятся анархисты, мы выстрелами в воздух разгоняем танцующих, — за что чуть не получаем в ответ парочку ручных гранат. Оказывается, здесь отдыхают солдаты Листера. Мануэль Сарауса, всегда готовый первым затеять драку, в этот раз меняет курс, и мы «поднимаем паруса», оставляя площадь тем, кто ее занял первый.

Перед самим въездом в селение Каберлас мы встречаем двух маленьких крох — Пепиту и ее сестренку. Эти две маленькие девочки жалобно просят хлеба или чего-нибудь поесть. Мы отдаем им последнее — оставшиеся у нас куски хлеба, немного мяса, шоколада и карамели. Глядя на этих ни в чем не повинных созданий, мы отчетливо осознаем, что мы, взрослые, совершаем непростительную ошибку: истребляем друг друга на этой глупой войне, заставляем голодать близких и любимых, оставляя незасеянными плодородные поля. Испания превратилась в пылающий факел — и все это последствия фашизма.

Тучи по-прежнему закрывают вершину горы, которая служит нам ориентиром при возвращении на аэродром. Но, как выяснилось, у ее подножия расположен домик, где живут те самые две сестренки, которых мы подобрали на дороге. С тех пор каждый раз, когда мы возвращаемся из очередного полета, мы бросаем взгляд на их дом, — и на душе становится теплее.

Погода не улучшается, и у нас впервые за всю войну появляется возможность посетить командный пункт на одном из участков фронта, расположенный неподалеку от нашего аэродрома. На двух машинах мы добираемся до передовой, до того места, где ведутся беспощадные бои на земле, лично спускаемся в окопы наших войск и вглядываемся в позиции противника, обмениваясь мнениями. Для нас самое главное — это контакт, установленный с людьми, которые сражаются и прикрывают нас снизу. Для нас это общение имеет большое моральное, психологическое и политическое значение, и мы с радостью приглашаем командиров армейских подразделений посетить наш аэродром. Но вскоре эфемерному затишью приходит конец, и нам ставят очередную боевую задачу. На высоте три тысячи метров над Вальсом мы должны встретиться с нашими бомбардировщиками. Они базируются на местном аэродроме, руководит которым майор Исидоро Хименес. Именно он сопровождал нас когда-то в Советский Союз.

Солнце на этом участке фронта с утра всегда нам светит в спину, а вечером — в лицо. Сегодня же оно поспешило спрятаться за сплошную стену облаков, и лишь изредка отдельным лучикам удается просочиться сквозь нечастые разрывы. Как раз сквозь эти разрывы (и, как всегда, неожиданно) появляются «Мессершмитты», число которых противнику удалось значительно увеличить. Линия фронта на этом участке расположена очень близко, и отличная акустика, созданная обилием гор, позволяет противнику легко перехватывать наши переговоры. Поэтому каждый вылет сопровождается ожесточенными боями.

Увидев грозные истребители противника, мы продолжаем набирать высоту в стремлении выполнить поставленную задачу. Другой альтернативы у нас нет. Враг же, проносясь над нашими головами, дожидается подходящего момента, небольшой оплошности, чтобы нанести свой сокрушительный удар. Первая группа наших бомбардировщиков открывает люки и сбрасывает бомбы; вторая уже на подходе. И хотя интервал между бомбардировщиками первой и второй группы составляет всего несколько секунд, «Мессершмитты» пытаются помешать им, направляя в их сторону мощный залп из трассирующих пуль. В это мгновение на помощь приходят наши «москас», которые поспешно занимают позиции между «Катюшами» и немецкими истребителями, пытаясь взять основной удар на себя.

Стремясь быстрее выполнить маневр, два наших самолета сталкиваются: это Гаскона и Бадии. В результате сильного удара самолеты сваливаются в штопор. Единственная надежда — если в воздухе появятся спасительные белые купола парашютов. Но вскоре и эта надежда гаснет, оставляя в нашей памяти только два небольших серых облачка, которые через несколько секунд растворились в чистом разреженном горном воздухе.

Упиваясь славой легкой победы, фашистские летчики посчитали свою задачу выполненной и, резко пикируя в сторону Ла Сеньи, начали отход. Мы же не покидаем наши бомбардировщики до самого их подлета к Вальсу и на бреющем полете выходим к знакомой вершине горы у Вендреля, как бы стерегущей наш аэродром.

А на земле нас ждет серьезный разговор по поводу последних событий и поступления новых советских самолетов. Французские власти разрешили нам провезти более полусотни новых советских истребителей, оснащенных четырьмя пулеметами и более мощными двигателями. На некоторых даже установлены новые радиостанции. Также прибыла и группа молодых пилотов, обучавшихся в СССР. Они вместе с опыт-

ными летчиками, «ветеранами», как мы их называем, сформируют новые эскадрильи. 4-я эскадрилья капитана Ариаса вскоре будет покорять неведомые до этого нам высоты — она станет первой эскадрильей с самолетами, оснащенными кислородными масками. Редондо назначают командиром 1-й эскадрильи, Хосе Пуига — 7-й, Перейро ставят во главе 5-й, которой раньше командовал Грицевец²². Командиром 3-й эскадрильи будет Франсиско Тарасона; командиром 2-й — Ухов; его заместителем, после того как был сбит Неделин, назначили Семенко. Меня назначают командиром 6-й эскадрильи, почти целиком состоящей из новичков. В мою эскадрилью зачислены Ортега, Арройо, Примитиво, Гарсия, Фернандес Феррейра, Хосе Карбонель Балагера, Хуан Себриана Мотада, Антонио Кано, Хуан Уэртас, Рафаэль Искьердо, Франсиско Кастелло, Мануэль Фернандес, Хуан Рамон и Мануэль Морато. Двух последних определяют в эскадрилью по моей просьбе — они отлично дополняют друг друга. Рамон — чрезмерно храбрый, активный и бесстрашный; Морато — очень предусмотрителен, скуп на слова, внимателен и расчетлив.

После назначения на должности мы получаем новые звания: все командиры эскадрилий — капитанов, их заместители — лейтенантов, а Сарауса — майора. Теперь ему точно придется оставить в прошлом свойственное ему ребячество!

20 августа 1938 года специально из Барселоны к нам приезжает портной, которому поручили сшить для нас новую форму. Пока мы примеряем обновку и красуемся в новых головных уборах, не обходится без шуток, — особенно когда дело касается Сараусы. Не особо разбираясь в знаках различия, портной спрашивает у Сараусы, какие погоны ему следует пришить. И почти сразу же сам отвечает на свой вопрос: «Сержанта?» Вся эскадрилья разом заливается громким смехом, хотя мы знаем, что с Сараусой шутки плохи. Его лицо начинает наливаться краской, но, к счастью, все кончается благополучно.

Много нового и в размещении эскадрилий. Нашу 6-ю переводят в Паш. Начальником штаба назначают капитана Мартинеса, а главным инженером — лейтенанта Виньяса. Мартинес — настоящий ястреб, еще в начале войны он был ранен, когда ему пришлось прыгать с парашютом. У большинства наших летчиков еще нет партийных билетов — они еще слишком молоды. Но они чувствуют глубокую симпатию и уважение к коммунистической партии, которая помогла им осуществить их заветную мечту стать летчиками.

Сейчас у нас около ста пятидесяти истребителей «чатос» и «москас», но противник тоже не дремлет — с каждым днем полеты становятся все более напряженными, воздушные бои — более ожесточенными, а потери — более значительными. Для защиты Барселоны от внезапного нападения с воздуха командование приняло решение выделить звено истребителей для постоянного патрулирования. Данное звено базируется на аэродроме Прат-де-Льобрегат. Командиром звена назначен Гарсия Кано, с ним летчики Саррато и Арройо.

Сегодня невероятно сильный ветер, но, несмотря на это, мы начали полеты с раннего утра. Еще до под- хода к цели прямо над нами появляются «мессеры», но тут же откуда ни возьмись рядом оказывается эскадрилья Ариаса. Наши летчики в кислородных масках поднялись на высоту десять тысяч метров и сверху наносят мощный удар по противнику. Яркое пламя горящего фашистского самолета — отличное доказательство первой важной победы. Мы же, находясь в самом низу, сначала просто опешили, не ожидая увидеть наших на такой заоблачной высоте.

Для выполнения второго задания мы направляемся в сторону Тремпа. Без особого труда и не опасаясь появления вражеских истребителей, «чатос» спокойно бомбят и обстреливают систему коммуникаций противника. В последний момент, когда наша бомбардировочная эскадрилья начала разворот, появляются «Фиаты», но они держатся подальше от нас. Враг растерян — ему известно, что мы получили пополнение, — и не бросается сразу в бой, хотя численное превосходство по-прежнему на его стороне. Сейчас бы снова повторить массовый налет на аэродромы противника, но командование не дает никаких распоряжений.

5 сентября 1938 года мы в очередной раз получаем задачу на сопровождение «Катюш». В этот раз на цель мы заходим со стороны моря, оставляя справа устье реки Эбро. Как только мы приближаемся к месту, возле которого в действие должны вступать бомбардировщики, зенитная артиллерия противника открывает заградительный огонь, а спустя несколько секунд появляется нескончаемое полчище «Мессершмиттов». Завязывается ожесточенный бой. В первые же минуты боя нам удается снять с хвостов бомбардировщиков двух «мессеров», которые беспрестанно стремятся там закрепиться. Это немного укрощает их пыл и заставляет отвлечься от богатой добычи, которую представляют собой бомбардировщики, и ввязаться в бой с нами. Из-за большого числа участвующих в бою самолетов строй нарушается, и в воздухе пересекаются пути наших и вражеских машин. Вдруг из-за облака выскакивает самолет Франсиско Кастельо, преследуемый «Мессершмиттом». Я резко беру рычаг управления на себя, чтобы проскочить между двумя самолетами прежде, чем фашист откроет огонь, — и прохожу совсем рядом с противником. Он бросает на меня злобный взгляд и одновременно дает очередь. Повернув голову, я вижу, как Кастельо покидает кабину и двумястами метрами ниже раскрывает парашют.

Гнев переполняет меня, и я начинаю преследование. Впереди, словно неприступные ворота средневекового замка, две грозные тучи надвигаются друг на друга, закрывая спасительный выход из этого полумрака. Фашист, почувствовав, что это единственная возможность, которая может спасти ему жизнь, устремляется в постепенно затягивающуюся брешь. Мне нужно как можно быстрее сократить дистанцию, и тогда я смогу достать его из пулемета. Но, несмотря на то что рукоятка газа повернута до отказа, дистанция сокращается очень медленно. Еще несколько секунд — и противник скроется из виду. Но пулеметные выстрелы моей «моски» звучат в тот самый момент, когда огненная пасть, напоминающая ворота в ад, поглощает фашистский самолет. Я сбавляю скорость и смотрю на падающий, охваченный пламенем немецкий истребитель. В азарте преследования врага я забрался далеко за линию фронта, и теперь для меня главная опасность — зенитные батареи противника. Частые взрывы снарядов зенитных пушек, оставляющие четко очерченые разрывы в облаках, отмечают мой победный путь, когда я возвращаюсь на аэродром.

Франсиско Кастельо приходит на аэродром под вечер — целым и невредимым. Но все же этот бой унес жизнь Луиса Маргалефа Вернета, чей самолет, сраженный противником, рухнул на берег реки. Незначительные повреждения получили также самолеты Фернандеса, Моралеса, Кано. Но главная задача нами была выполнена — «Катюши» благополучно вернулись на свою базу в Фигаресе.

Три вылета, один за другим, мы делаем вместе с «чатос». Как всегда, они обстреливают позиции врага из пулеметов, а мы осуществляем прикрытие. Во время последнего вечернего вылета в непосредственной близости от Тивенеса в небе появляются три эскадрильи «Юнкерсов-88» в сопровождении большого количества «Фиатов». Нельзя упускать такую возможность! Мы немедленно принимаем решение атаковать и, оставив ненадолго «чатос», набрасываемся на немецкие бомбардировщики. Шестьдесят «москас» непрерывно атакуют эти бронированные чудовища, но безрезультатно. Наши пули не пробивают броню этих самолетов. Наконец летчик одной из вражеских машин постепенно начинает терять управление, и мы концентрируем свой огонь на нем. Однако в это время «чатос» Кальво, Комаса и Самбудио поднимают носы своих машин к небу, подавая знак о надвигающейся опасности. Вместе с Фернандесом и Морато мы спешим к ним на помощь. Атакующие их «Фиаты» встречают нас плотным огнем, но мы тоже не остаемся в долгу. Снизу нам помогают «чатос». Два итальянских истребителя попадают под перекрестный огонь и загораются, другие, не выдержав такого напора, пускаются наутек. Мы начинаем преследование, но противнику очень быстро

удается набрать скорость, и он успевает зайти за безопасный для него рубеж, за реку Матарранья.

Возвращаясь обратно, мы видим, как Фернандес преследует два «Фиата». Затем сверху мимо нас проносится подбитая машина сержанта Фуркина, — она врезается в гору недалеко от Санта-Барбары. Еще три «чатос» и два «москас» пересекают линию фронта и подходят к месту боя, но в воздухе уже видны лишь черные точки удаляющихся самолетов.

На бреющем полете мы направляемся на аэродром. Высота — несколько метров, и рыбаки, сидящие в своих лодках посреди реки, вбирают головы в плечи от грохота моторов наших машин; затем мы проносимся над самыми трубами домов Вендреля. Над домом, где живут пилоты, лейтенант Хуан Уэртас делает традиционный заход, давая понять своей жене, что полет прошел нормально.

После посадки мы гурьбой направляемся в столовую, хотя после стольких напряженных часов в воздухе аппетит у нас совсем пропал. Потом в столовую приходит майор Рубио, который ведет за собой фашистского капитана Сальвадора Бенхумеа, излечившегося от ран, полученных в бою, когда мы его сбили. Сейчас, перед обменом, ему почему-то показывают все наше хозяйство...

Недавно в нашу эскадрилью назначили нового комиссара — лейтенанта Де ла Toppe. Он молодой перспективный парень, но... анархист, член Федерации анархистов Иберии. Анархисты доставляли немало хлопот республике. После мятежа испанских фашистов в 1936 году анархисты образовали свои комитеты в Арагоне, Риохе и Наварре. В этих трех провинциях

Испании был провозглашен «анархистский, или свободный коммунизм». Во главе новой власти в этих районах встали местные комитеты НКТ — Национальной конфедерации труда, находившиеся под влиянием анархистов. Пока правители-анархисты занимались «общей коллективизацией», роспуском комитетов Народного фронта, террором против членов других политических партий, рядовые анархисты, повязав на шеи черно-красные платки и организовавшись в шайки, грабили местное население.

После неудачи с восстанием в мае 1937 года лидеры ФАИ и НКТ организовали новое анархистское правительство — Арагонский Совет с местопребыванием в городе Каспе. Так в Арагоне создалось своеобразное «анархистское государство» с жестоким режимом преследования всех, кто не был согласен с идеями «анархистской революции». Больше года население Арагона подвергалось нападениям, грабежам, вымогательствам анархистов. Наконец 11 августа 1937 года был опубликован декрет правительства республики о роспуске Арагонского Совета, а его члены по приказу правительства были арестованы бойцами 11-й дивизии.

Наш комиссар-анархист тоже доставил немало хлопот и нам, и нашему командиру майору Хименесу. Так, однажды в штабе эскадрильи раздался телефонный звонок. Я взял трубку:

— Да, да... слушаю, кто это? Товарищ майор Хименес?

— Да, я!

— Говорит Мероньо!

— Здравствуй, камарада Мероньо. Что нового у вас в эскадрилье?

— Вроде бы ничего... Все в порядке.

— Я давно хотел спросить: как там дела у вашего комиссара?

— У комиссара? Работает... — отвечаю я неопределенно.

— А ты покажи ему, что значит летать. Пусть почувствует, каково это в воздухе! Будет работать активнее!

— Вы, конечно же, правы. Жаль, конечно, что комиссар не летчик. Он говорит, что выше табуретки не поднимался. Пилоты начинают обижаться на него: слишком много командует и требует, а сам даже не летчик, и каково это — не знает.

— Ладно, мы что-нибудь придумаем. Ты тоже подумай, а потом позвони мне. До свидания.

— До свидания, товарищ майор!

— Что ему было нужно? — интересуется капитан Мартинес.

— Не знаю, почему-то спрашивал про комиссара...

Прошло несколько ожесточенных дней. Вылет за

вылетом, постоянные бои, каждый день новые потери. Висенте Бельтран попал в госпиталь — от сильного пожара обгорели лицо и руки. Блас Паредес получил серьезную травму головы; из-за плотно намотанных бинтов виден только один его глаз. Есть и еще раненые. Все это очень тревожит нас.

Мы сидим в доме летного состава и комментируем последние события. За обсуждением наболевших проблем я совсем забыл про разговор с майором Хименесом. Но вдруг в комнату входит связист и говорит мне:

— Майор Хименес просит вас.

И тут я вспомнил наш разговор о комиссаре.

— Алло! Здравствуйте, товарищ майор! Слушаю

вас.

— Ты помнишь наш разговор?..

Последовавшую беседу я закончил словами «Так точно, слушаюсь» и, повесив трубку, сразу же направился к выходу из командного пункта. В дверях я столкнулся с лейтенантом Де ла Toppe.

— Послушай, комиссар, ты пришел как раз вовремя. Только что я говорил с майором Хименесом, и он спрашивал о тебе.

— Что-нибудь случилось?

— Пока еще ничего, но кое-что может произойти в ближайшее время. Анархисты, похоже, готовят новый мятеж, как это было в мае 1937 года. Я уверен, что их восстание будет подавлено, — но думаю, что среди них есть агенты «пятой колонны», которые могут нанести много вреда... А ты-то сам к какой партии принадлежишь? — спросил я его, сделав вид, что не знаю его партийную принадлежность.

— Я? К ФАИ — Федерации анархистов Иберии, — ответил он, залившись краской.

— Понимаешь, что получается, — продолжил я. — Комиссар эскадрильи — анархист, повар — тоже, механик — социалист, начальник штаба — синдикалист. Не кажется ли тебе, что мы все начали говорить на разных языках, как при строительстве Вавилонской башни? В этой обстановке я не знаю, к кому обратиться, когда возникнет необходимость принять срочные меры... Может случиться, что ты сам подложишь мне бомбу в самолет... Вы, анархисты, называете свой анархизм освободительным, а на самом деле занимаетесь просто бандитизмом, а нас, коммунистов, считаете своими первыми врагами, хуже, чем фашистов...

— Извини, — перебивает меня Де ла Toppe. — Я ничего не знаю о том, что происходит... Сандино мне еще ничего не сказал.

— Не хватало, чтобы командир эскадры, сам коммунист, ставил бы в известность анархистов о мерах, которые нужно принять против них самих! И что можно сделать в таких условиях? Сколько труда и усилий затратил Хосе Диас, чтобы убедить Ларго Кабальеро — премьер-министра — создать в армии Институт комиссаров! Как ты знаешь, генеральным комиссаром является социалист Хулио Альварес дель Вайо, среди его заместителей Антонио Михе — единственный коммунист; Кресенсиано Бильбао — социалист, Анхель Пестанья — синдикалист, Хиль Рольдан — анархист, Претель — социалист...

— Ну ладно, давай оставим политику для руководства. Я действительно анархист, но подчиняюсь твоим приказам. Что я должен делать? — спрашивает меня обеспокоенный нашим разговором Де ла Toppe.

— Я знаю, ты хороший парень, несмотря на то, что анархист: сумел немного укрепить дисциплину, улучшилось питание, стало больше порядка с техническим персоналом... Но ты меня извини и не обижайся: с анархистами уже был один прокол, и поэтому полностью тебе трудно доверять.

— Я не обижаюсь, я в те дела не был замешан...

— Да, это так. Но знаешь... Когда я думаю о твоей работе, то вспоминаю комиссара, который был вместе с нами в летной школе в Кировабаде. Он является для меня примером, образцом настоящего комиссара.

— Что же он такого делал, чего не делаю или не могу сделать я? — спрашивает лейтенант Де ла Торре.

— Что делал? Полковник Миров успевал делать все и быть везде, где нужно. Не могу объяснить тебе, как ему это удавалось, но это истинная правда, можешь спросить у других летчиков моего курса. Мы все его очень уважали и любили. Он умел найти подход к каждому и всегда добивался железной дисциплины.

При этом он никогда не повышал голоса, — но нам всегда хотелось сделать так, чтобы он был доволен. Он для нас был примером, опытным другом и товарищем. В воздух он поднимался вместе с нами, радовался нашим успехам в учебе, был в курсе дел о том, что происходило у нас на Родине, и в то же время не забывал о мелочах: о кухне, кино, одежде... Как хотелось бы здесь, в боевой обстановке, иметь такого отличного товарища. Я знал только одного советского комиссара, товарища Мирова, но уверен, что все советские комиссары такие — дисциплинированные, высокообразованные, с высоким политическим и моральным сознанием, люди, способные на жертву ради общего дела, — вот с кого нужно брать пример!

— Он был полковником, а я всего лишь лейтенант! — прерывает меня Де ла Toppe, которому явно не нравятся мои нравоучения.

— Да, он был комиссаром большого учебного заведения с несколькими десятками самолетов и более чем пятьюстами военнослужащими, а у тебя всего десять самолетов с экипажами, один повар и две официантки. Но ты мог бы организовать беседы о положении в мире, обстановке на фронте, которая для нас, летчиков, зачастую остается загадкой, а не проводить свою анархистскую пропаганду.

— Но прежде чем это делать, я должен получить инструкции от Сандино, без них я не могу действовать...

— Зачем? Зачем тебе консультироваться с кем-то? Во всем должна быть твоя инициатива. Ты что думаешь, что комиссары в сухопутных войсках, находящиеся в окопах на линии фронта, во всех тяжелых ситуациях всегда ожидают указаний сверху?! До того как в армии был создан Комиссарский корпус, каждый коммунист на передовой был комиссаром — первым бросался в атаку и последним уходил с поля боя... Так происходит там, на передовой, где нет времени на ожидание чьей-либо помощи. Здесь же ты тоже должен проявлять инициативу. Если бы ты летал и лично чувствовал то, что происходит в воздухе, заглядывая в лица фашистов, ты бы не стал ждать инструкций...

— Давай отложим этот разговор. Какие будут распоряжения?

— Первое, — ответил я уже официальным тоном, — необходимо проверить личный состав, определить, «кто есть кто». Среди личного состава есть коммунисты, закаленные в боях, такие как Гарсия Кано, Мануэль Фернандес, Луис Каррион и другие. Достань еще несколько винтовок и ящик гранат, чтобы мы могли защититься; присмотри за поваром и врачом эскадрильи. Они, по-моему, агенты «пятой колонны». Да, постарайся еще распространить слух, что мы хорошо вооружены и способны дать отпор.

— Слушаюсь! — ответил он мне и, перед тем как уйти, спросил: — А что я буду делать потом?

— Потом доложишь о выполнении поставленной задачи. Я буду в казарме для летного состава. Да, сегодня ты остаешься ночевать с нами, и если анархисты нападут, мы с тобой — коммунист и анархист — вместе будем сражаться против них. Ты не бойся, мы тебе потом дадим рекомендации для вступления в нашу партию... если ты будешь вести себя так, как нужно. Согласен? Ну и хорошо... А сейчас позови Мартинеса.

Де ла Toppe, задумавшись, пошел по направлению к машине, где подремывал начальник штаба эскадрильи.

— Ты меня звал? — спросил его Мартинес, протирая заспанные глаза.

— Да, видишь, какое дело: только что звонил Хименес, говорит, что положение сложное — анархисты снова что-то затевают этой ночью. Тебе нужно организовать оборону аэродрома и двух домов, где живет личный состав эскадрильи. И главное — не теряй из виду членов Федерации анархистов Иберии!

— Как всегда — внутренняя борьба! — сказал Мартинес, удаляясь.

Так прошел день, затем другой. Анархисты никак себя не проявляют, но мы продолжаем держать ухо востро. Активность на фронте постоянно возрастает, и мы снова ежедневно совершаем по пять-шесть вылетов. Чувствуются перебои в снабжении патронами и продуктами питания. Я заметил, что майор Хименес каждый раз, когда звонит по телефону, спрашивает о комиссаре.

— Слишком много плохих воззрений у анархистов в голове, — говорю я ему. — Парень он хороший, старательный офицер, но ему не хватает политических знаний, анархисты только портят его.

Я решил, что надо все-таки поговорить с Де ла Toppe еще раз. Тогда ощутимыми стали перебои в снабжении патронами и продуктами питания. Поэтому как-то раз, когда на обед подали плохо сваренную чечевицу без всякой приправы и летчики, уставшие после шести изматывающих воздушных боев, почти не дотронулись до еды, я не выдержал и пошел искать комиссара.

— Послушай меня, комиссар. Сегодня все виновные в этом непростительном проступке получат по заслугам. Немедленно садись в машину и живо доставь мне сюда повара. Он, кажется, тоже анархист, — но дело не во взглядах, в конце-то концов. Вы можете думать себе, что хотите, но летчиков и механиков надо кормить, даже если для этого пришлось бы заставить работать всех членов ФАИ!

Я вижу, как бледный как полотно лейтенант Де ла

Toppe бегом направляется к «Форду» и с пробуксовками срывается с места. Капитан Мартинес вопросительно смотрит на меня, а я беру телефонную трубку и звоню в штаб. Трубку взял адъютант, и, представившись, я попросил дать мне поговорить с майором Хименесом.

— Да, слушаю, что у тебя стряслось? — говорит Хименес.

— Знаете, снова этот кордебалет! В конце концов, надо навести порядок, особенно с питанием.

— А ты с комиссаром говорил?

— Как же, говорил, но план, который мы с вами наметили, никак не получается осуществить, слишком много вылетов в эти дни, а с анархистами я сегодня потолкую. Сейчас комиссар привезет повара, и виновного я строго накажу — поэтому и звоню вам, чтобы предупредить.

— Ты не горячись! Потом пришли его ко мне.

— Хорошо, я доложу! Есть!

Пока я разговаривал с майором Хименесом, вернулся комиссар с поваром, и их растерянный вид заставил меня смягчиться.

— Подумай, — говорю я комиссару. — Этот день мог бы оказаться последним в вашей жизни.

— Извините, товарищ капитан, — отвечает лейтенант дрожащим голосом. — Даю слово, что этого больше не повторится.

— Хорошо! Но помните, что, если подобное случится еще хоть один раз, лучше вам оказаться в этот момент подальше от нашей эскадрильи. Ты только посмотри, — обращаюсь я к лейтенанту, — что сейчас творится в Арагоне и в Каталонии: анархисты развалили все, что попало им под руку, прекратили поставки на фронт, ввели свои законы — одинаковая оплата труда для всех. Ты думаешь, что это справедливо?

— Что справедливо?

— Да то, что инженер, врач, артист или уборщица должны получать поровну.

— Конечно, это правильно: не должно быть ни бедных, ни богатых — все одинаковы!

— Тогда почему анархисты труд женщин оплачивают ниже труда мужчин при равной работе?

— A-а!.. Женщин у нас за людей не считают, их мы тоже будем распределять поровну, как прибыль на предприятиях.

— Ну да, поэтому вы, анархисты, и взялись руководить домами терпимости. Вы только распределяете прибыль между собой, а за ваши ошибки расплачивается народ, фронт и тыл. Вы боретесь против мелких ремесленников, а дружбу держите с крупными предприятиями. Целых двести миллионов песет уже переведены в швейцарские банки вашими руководителями. Как тебе это нравится?

— Этого не может быть, — прерывает меня комиссар. — Дурутти²³ бы этого не допустил!

— Дурутти, может, и не допустил бы! Но много у вас таких, как Дурутти?

— Конечно: Фелисияно Бенито, Сиприано Мера...

— А что я тебе говорил — одно, два имени и все... А у нас, у коммунистов, сколько хороших людей. Это Карлос Гарсия Фермин, Северияно Эрреро, Адольфо Лагос, Доминго Хирон, Хосе Фонтана, Леонсио Перейра — танкист 11-й бригады, который погиб под Мадридом... Знаешь, я хочу, чтобы ты избавился от всего этого анархистского бреда. Ты ведь отличный

парень и можешь стать хорошим коммунистом, хотя над этим и придется упорно потрудиться. Как только создали Комиссарский корпус в армии, анархисты начали борьбу за власть. Коммунисты сражались на передовой, а анархисты в тылу наводили «порядок». Хорошо, если бы на самом деле они навели порядок, а то ведь кругом хаос и беспорядки. Ну ладно! Мы с тобой отклонились от темы. Насчет питания тебе все понятно?

— Да. Я уже сказал, что сегодня не было машины продукты подвезти. Это больше не повторится, даю слово.

— Складно говоришь — сегодня машины не было, завтра куры не снесутся... Легко даешь слово, а выполнять забываешь. Ну что ж, последнее предупреждение, а сейчас позвони майору Хименесу, он что-то хочет тебе сказать.

— Наверное, устроит он мне «легкую жизнь» за сегодняшний день?

— Не знаю, позвони!

На этом наш разговор был окончен. Комиссар пошел звонить начальнику, а я направился к механикам, чтобы предупредить их о предстоящих полетах на самолетах УТИ-4 — двухместных тренировочных истребителях без вооружения.

Через несколько минут лейтенант Де ла Toppe возвращается ко мне. Взгляд у него потухший, а вид растерянный. Я знаю, о чем с ним говорил майор Хименес: мы уже давно условились, что надо комиссара опробовать в полете, чтобы он почувствовал, что такое наша профессия.

— Почему ты такой унылый? — спрашиваю я прежде, чем он успевает что-либо сказать.

— Знаете, что сказал мне майор Хименес?

— Что?

— Сказал, чтобы мы с вами сейчас вылетели в штаб эскадры. Будь она проклята, эта чертова чечевица! Но я не полечу: я поеду на мотоцикле, а вы прилетите на самолете.

— Ты что, спятил? Приказ командира эскадры я должен выполнить безоговорочно, — да и не только я, но и ты тоже. А вдруг что-нибудь случится с тобой по дороге? Тогда меня расстреляют! Нет уж, ты не дури, возьми у кого-нибудь шлем и очки и подходи к самолету, да побыстрее. Если не полетишь — я так и доложу: «Отказался выполнить приказ!»