No pasaran! Они не пройдут! Воспоминания испанского летчика-истребителя

До Валенсии мы добираемся только к исходу дня. Позади остается предгорье с пологими, покрытыми лесом склонами. По петляющей дороге мы спускаемся вниз в долину, где в тесных берегах течет река Турия. Среди апельсиновых рощ виднеются типичные дома валенсийских крестьян — белые как снег, высокие и узкие, напоминающие старые шкафы, покрытые почти черной от времени рисовой соломой, с высокими кирпичными трубами и маленькими квадратными окошками. Во дворе — колодец с ведром и привязанной к нему веревкой. Кухня обычно расположена напротив входа в дом; а во дворе повсюду разбросаны предметы крестьянского труда. В тени ворот свисают сочные гроздья спелого винограда.

Справа от нас остается Пласа де Торос, Северный вокзал, Пасео. По узким, извилистым улочкам мы подъезжаем к площади Эмилио Кастельяра и останавливаемся на углу, где расположен бар.

— Ну что ж, выпьем чего-нибудь? — спрашиваю я у Мариано и Маноло, открывая дверь с противоположной от бара стороны.

— Почему бы и нет? Заодно и спросим, как добраться до Министерства военной авиации.

— Да что вы там забыли? — спрашивает Фернандес.

— Нам нужны документы, удостоверяющие нашу личность. Без них не докажешь, что ты военный летчик, а не какой-то дезертир.

— А что, документов, которые нам дали в Алькале, недостаточно, чтобы доказать нашу принадлежность к авиации?

—Но они ведь только на машину и действительны, когда мы в ней. Стоит тебе отойти от машины, и ты уже бесправный человек.

— Тогда нам нужно поскорее идти и искать министерство. Посмотрите, для этих людей словно и не существует войны. Они, наверное, узнают о последних фронтовых событиях только из газет.

В этот час хорошо одетые люди с аккуратными прическами и ухоженными чистыми руками наполняют местные кафе и ресторанчики. В отличие от Мадрида здесь нет никакой суеты, никто не носит с собой оружия. На улице не встретишь человека в форме, только в костюмах и элегантных дамских платьях. В парках и сквериках старички мирно играют в домино, а по улицам спокойно ходят юноши призывного возраста. Возле прилавков магазинов толпится народ, что-то обсуждает, шутит, выбирает товар на свой вкус. Все так, словно войны и вовсе не было — или была, но совершенно в другой стране.

— Ты ничего не напутал, Мариано? Мы точно в Испании? — шутит Маноло. — По-моему, мы как минимум в Париже. Смотри, даже пианино играет на углу!

— А магазины?! Прилавки просто ломятся от продуктов — овощи, фрукты, мясо, свежая рыба. И это в то время, когда в Мадриде люди умирают с голоду!

— Все это мне очень не нравится. На фронте знаешь, где находится враг, а здесь он незаметен. Здесь он может нанести удар исподтишка.

— Поехали отсюда!

— И поскорее! — говорит Мариано. — Посмотри, как на нас смотрят вон те. Я уверен, что они фашисты!

— Еще бы! Военная форма, пистолет на боку!

Посреди улицы мирно несет службу постовой. Мы спрашиваем его, как проехать к министерству, и, сопровождаемые любопытными взглядами, отъезжаем от тротуара.

Долго петляя по городу, несколько раз спрашивая дорогу, мы наконец попадаем в район высоких красивых домов. На широких бульварах растут апельсиновые деревья, пальмы, благоухают цветущие розы. У входа в одно из этих роскошных зданий стоит часовой, одетый в авиационную форму.

— Сомнений нет, нам сюда! — радостно вскрикивает Маноло.

Вместе с Маноло я поднимаюсь по лестнице из белого мрамора. Часовой, отдавая воинское приветствие, здоровается с нами, не спрашивая документов. Мы выходим в длинный коридор, устланный дорогими персидскими коврами. На широких окнах — занавески из розового тюля. У двери — два мраморных ангелочка в смиренных позах. Коридор ведет в большой зал, украшенный картинами, а в глубине — огромная карта Испании, на которой красными нитками отмечена линия фронта. Не успеваем мы ее рассмотреть, как в зал входят офицеры. Все они одеты с иголочки, сапоги начищены до блеска, белые рубашки, отлично сочетающиеся с черными галстуками, тщательно накрахмалены. Рядом с ними мы, обтрепанные и запыленные, выглядим неловко. На нас сразу же обрушивается лавина вопросов, на которые мы едва успеваем отвечать:

— Летчики?

— Да!

— На каких самолетах летаете?

— На «москас»!

— И сколько их у вас?

— Достаточно!

— А сколько «чатос»?

— И этих хватает!

— Приходилось сталкиваться с «Мессершмиттами»?

— Нет, на нашем участке фронта они еще не появлялись.

— Говорят, что «Мессершмитты» быстрее, маневреннее и лучше вооружены, чем наши самолеты.

— Посмотрим, из какого теста они сделаны, когда встретимся в бою!

— К тому же у них 20-миллиметровая пушка, два пулемета 12-миллиметрового калибра, кислородная маска для полетов на большой высоте и еще несколько новеньких штучек!

Первым от возмущения взрывается Маноло. Побагровев от злости, он переходит в атаку, рьяно защищая наше оружие:

— Наши самолеты тоже им не уступают. У нас также есть кислородная маска и четыре пулемета, вгоняющих в обшивку вражеских машин свинец со скоростью 1800 выстрелов в минуту. Попадись они нам, и посмотрите, как мы их изрешетим!

— Да, но у них полностью бронированная кабина, надежно защищающая летчика от ваших пулеметов.

Со всех сторон на нас то и дело сыплются аргументы, доказывающие превосходство немецких истребителей и фашистской тактики воздушного боя.

— Спасибо за ваши разъяснения, господа офицеры! Постараемся разыскать уязвимые места и в этих супермашинах!

— Вы уж наверняка здесь, в штабе, гораздо лучше осведомлены о том, что происходит на фронте! — укоризненно говорит Маноло.

Через несколько минут разговора с холеными офицерами, протирающими свои наглаженные штанины в кабинетах, отдавая приказы без знания реальной обстановки, мы понимаем, что нас просто пытаются запугать, но никак не поделиться важной информацией. Разгоряченные от злости и возмущения, мы устремляемся к выходу, совершенно забыв, зачем мы сюда пришли. Я беру Маноло под руку и громко, чтоб было слышно всем, говорю:

— Просто невероятно! Идемте отсюда!

Выйдя на улицу, мы бросаем злобные взгляды на здание министерства и уходим прочь.

— Как ты думаешь, — спрашиваю я Фернандеса, когда мой гнев практически спал, — много здесь замаскировавшихся фашистов?

— Уверен, что здесь есть и агенты «пятой колон-ны»!¹². Как они взахлеб хвалили «Мессершмитты», чтобы запугать, деморализовать нас еще до того, как появятся эти самолеты. Но у них ничего не выйдет! Я, и ты, и все наши летчики только и мечтают встретить их в воздухе, чтобы доказать наше превосходство.

— Да, ты прав. И ты не одинок в своих мыслях. Я уже встречал в Мадриде летчиков, которые думают так же, как и ты.

Объездив все гостиницы и убедившись, что свободных мест нет, мы решаем продолжить наш путь без отдыха. Бедный Мариано!

Выезжая из Валенсии, мы снова берем «на борт» трех пассажиров, держащих свой путь в Арагон, и долгое время едем, не обронив ни единого слова. Позади нас остается город Сагунто, раскинувшийся на склоне большого холма. По дороге мы заправляемся бензином, и уже совсем далеко от Валенсии начинает ощущаться дух войны, оставляющий неизгладимые отпечатки на испанской земле. Мы решаем сделать привал и останавливаемся на обочине, чтобы немного перекусить. Но в глазах проходящих мимо людей виден такой сильный голод, что кусок застревает у нас в горле. Не выдержав молящих взглядов детей, мы отдаем им практически все, что у нас было, — хлеб, консервы.

Так, практически без отдыха, мы проводим еще одну ночь и утром следующего дня, когда летный персонал находился на аэродроме, прибываем в пункт назначения — город Каспе. Фернандес и я немного поспали в пути, а Мариано, когда выходит из автомобиля,

прямо шатается от усталости. На площади в центре Каспе расположена казарма летчиков, напротив входа в которую виден давно не работающий фонтан, забитый камнями, обрывками бумаг и грязными рваными тряпками. Отсюда берут свое начало пять узких улочек, круто поднимающихся вверх. На углу каждой из них развешены большие плакаты с анархистскими лозунгами Федерации анархистов Иберии, ФАИ: «Вива ФАИ! Вива Дурути!»

Кругом пустынно, ни души. Все либо на фронте, либо работают в поле. В дверях здания алькальдии (местного муниципалитета), расположенного на углу улицы, ведущей к древнему замку, возвышающемуся на холме, появляется его глава. На его огромном животе болтается бляха — знак непомерной власти. Он одет в черный короткий арагонский сюртук с толстой серебряной цепочкой от кармана к карману, и подпоясан широким красным поясом. На балконе алькальдии, решетки которого сильно изъедены ржавчиной, развеваются на ветру два флага: один трехцветный республиканский — красно-желто-темно-лиловый; другой анархистский — красно-черный.

Мы входим в казарму летчиков, старую, словно времен древних испанских крепостей. Раньше этот дом принадлежал местному помещику — хозяину всех окрестных земель, обрабатываемых и необрабатываемых, засушливых и поливных. За зверства и бесчинства его расстреляли сами жители. Сейчас же все это в полном запустении. Повар и девушки-официантки встречают нас приветливо и сразу же стараются накормить. Мы едим поджаренные ломтики хлеба с кусочками сала и запиваем их черным кофе. Оказывается, нашим внезапным приездом мы немного застали их врасплох. Но, как мы узнаем позже, благодарить мы должны одного из пилотов, прозванного Вилькиным. Он вегетарианец и любезно оставил нам свой завтрак.

— Давно он стал вегетарианцем? — спрашиваем мы у девушек.

— Он говорит, что консультировался у многих видных докторов, и они считают, что животные жиры вредны для организма.

— Ну, или чаще консультировался у продавцов в мясных лавках, ломящих цену на свои продукты, — смеемся мы.

— Ладно, хватит шуток, поехали на аэродром!

Дорога, ведущая к летному полю, сильно разбита — повсюду глубокие выбоины, разбросанные булыжники и тучи пыли. В округе ни души, хотя фронт совсем близко. Мы проезжаем мимо оливковых деревьев, с которых недавно собрали урожай. Под деревьями на высохшей земле веером рассыпана еще свежая зеленая листва. На обочине одиноко растет виноград с сочными спелыми ягодами. Постепенно нам становится грустно... Только высокое синее небо, являющееся для нас, летчиков, обителью, своей красотой и безмятежностью подавляет это чувство. На этом участке фронта пока относительно спокойно — и очень холодно. Трудно понять, где проходит линия фронта. Ведь даже солдаты, днем защищающие в окопах город, на ночь расходятся по домам.

Вскоре появляются самолеты, аккуратно расставленные на летном поле, и мы снова чувствуем прилив бодрости. На краю поля — белая вышка руководителя полетами. Похоже, что ее специально выкрасили в яркий цвет, чтобы враг не ошибся в выборе цели. Мы еще не доехали до аэродрома, а издали уже видны знакомые лица наших друзей-однокурсников. Вон Фернандо Клаудин: его ни с кем не перепутаешь — он высокий, словно небоскреб. Защитные очки Фернандо задрал на лоб, и от этого его голова на тонкой и длинной шее стала еще круглее. А его зеленые и вечно смеющиеся глаза недоверчиво смотрят на нас, словно не веря в то, что это действительно мы.

— Неужели это вы?! Кто к нам пожаловал! — кричит он.

Мы крепко обнимаемся. В это время появляются и другие ребята: Хосе Браво со своей неизменной улыбкой, коренастый Хосе Руис, Антонио Ариас с разбитым и намазанным йодом носом, Рамон Гандиа с глазами навыкате, Рамон Хименес Мараньон, который еще на курсах получил прозвище «бархатные глазки». Последним выходит капитан Мануэль Агирре, командир эскадрильи. У него сильные руки, мощная грудь и суровый пронизывающий взгляд, словно у римского гладиатора. Он один из немногих старых пилотов, который участвует в этой войне. Командир делает пренебрежительный жест и бросает на нас свой взгляд, словно хищное животное, высматривающее свою жертву. Мы показываем единственный имеющийся у нас документ.

Беседа начинается с тонких издевок капитана, вызывающих смех у всех остальных, но только не у нас. В его голосе слышится высокомерие, что традиционно для офицеров старой школы. Капитан обращается с нами, словно с юнцами, возгордившимися тем, что стали летчиками, и осмелившимися ради забавы проникнуть в отряд героев. Положение для нас не из приятных! Можно подумать, что те, кто сейчас потешается над нами, сами за месяц стали воздушными асами. Ничуть. За короткое время существования эскадрилья добилась немногого. Только на днях в произошедшем под Сарагосой бою с итальянскими истребителями Фернандо Клаудин и Сарауса сбили по одному «Фиату». Некоторые из наших машин получили множество пробоин, а сейчас местами они походят на решето. Из этого же боя не вернулся сержант Эмилио Эррера. Его отец — известный испанский летчик подполковник Д. Эмилио Эррера Линарес — приехал за останками сына, чтобы похоронить его в фамильном склепе.

Проходят несколько скучных дней, а мы так и не попробовали подняться в воздух. От этого вынужденного безделья мы устаем еще больше, чем от полетов! Однажды вечером, возвращаясь с аэродрома, на площади с заброшенным фонтаном мы встречаем прегонеро — глашатая поселка. Его типичный старинный арагонский костюм вызывает смех и удивление. В промежутках между гулкими ударами в свой барабан он выкрикивает сильным баритоном последние известия из местного муниципалитета и комитета анархистской федерации.

Хосе Мария Браво, свесившись с балкона, начинает подражать глашатаю, перевирая известия и вызывая наш дружный смех и раздражение прегонеро. В открытое окно проникает сырой ночной воздух. Часы замерли, остановились, показывая одно и то же время. Их забыли завести. Но судя по тому, что начинает сереть, скоро наступит утро. Сон не идет ко мне, и я начинаю разглядывать пятна на стенах комнаты. Они приобретают в моих глазах причудливые очертания, которых я раньше не замечал. Вдруг Сарауса открывает свои большие глаза, садится и снова опускается на твердую подушку, издавая не то храп, не то протяжный вздох. У Фернандеса, по прозвищу Пионер, вздрагивает нижняя губа. Я пристально смотрю на него, и в этот момент он просыпается.

— Какого дьявола ты уставился на меня и не спишь? — шепотом спрашивает он меня.

— Что-то не спится, совсем не могу уснуть...

— Хочешь, что-то покажу тебе?

— Сейчас?

— Да! Только одевайся побыстрее и не шуми!

По узкой лестнице мы босиком и на цыпочках поднимаемся к кладовой. Идем мы на ощупь, пачкая пальцы о побелку на стенах. С трудом открываем тяжелую железную дверь, входим в кладовку. Там расставлены мешки с луком и другими овощами, а в углу хранится зерно. Фернандес разгребает гору ячменя, вытаскивает что-то и передает мне. Это тяжелый предмет, но в темноте я не могу разобрать, что он мне дал.

— Это же окорока! — шепчет он мне в самое ухо.

Я внимательно всматриваюсь в окорок, который держу в грязной от побелки руке, и, убедившись в том, что Фернандес говорит правду, достаю из кучи еще один.

— Ну что ж, на сегодня нам хватит! — говорю я.

Мы хватаем наше «сокровище» и возвращаемся в казарму (где многие уже проснулись), и прячем нашу добычу в обмундировании.

— Что будем делать с ними?

— Как что? Разделим на всю эскадрилью, всем ребятам хватит!

Так со спокойной душой мы возвращаемся в кровати и мирно засыпаем.

В этот утренний час, когда сон особенно сладок, влажная серая земля освобождается от тумана. Именно в этот час мы на трех «Фордах» отправляемся на летное поле. В машинах мы сидим друг напротив друга, нахмурившись, еще не успев отойти ото сна, но удары на ухабах и кочках постепенно выбивают из нас последние остатки сонливости, заставляя нас размышлять о предстоящих полетах. Издали по выхлопам

пламени и шлейфам дыма мы различаем силуэты самолетов, которые механики готовят к нашему прибытию. Автомобили направляются по летному полю, и возле каждого самолета высаживается летчик. Меня высаживают на самом краю поля, у самой взлетно-посадочной полосы. Отсюда виден самолет, который волею судьбы выпало пилотировать именно мне. С осторожностью новичка я подхожу к механикам, обслуживающим мой самолет, и приветствую их. Легким кивком головы они отвечают мне и продолжают заниматься своим делом. Я не спеша застегиваю лямки парашюта. Мне понятно их пренебрежение — ведь механики всегда предпочитают опытных летчиков, бережнее обращающихся с техникой. Капитан Агирре садится в свой автомобиль и начинает объезд, давая последние распоряжения.

По мере того как восходящее солнце поглощает ночные тени и силуэты, а все вокруг становится все более осязаемым, передо мной появляется то, что вскоре станет моим боевым товарищем, моим самолетом. Я прихожу в полное уныние. Передо мной древний, невзрачный самолет. Кажется, что его фюзеляж только и состоит из заплаток желтого, зеленого и черного цвета, скрывающих за собой его первоначальный цвет. Запустив двигатель, я с горестью наблюдаю, как он тяжело постукивает, словно просит пощады.

Мы застегиваем молнии на летных комбинезонах, поправляем обмундирование, протираем стекла и садимся по кабинам. В этот раз мы летим на разведку. Запущенная сигнальная ракета заставляет наши сердца встрепенуться, пульс учащается, и мы в порядке построения патрульных звеньев начинаем взлет. Я взлетаю пятым, после Мараньона. В поднятой самолетами пыли нетрудно сбиться с курса, но постепенно земля отдаляется все дальше и дальше, и появляется плоскогорье, окруженное холмами, среди которых несет свои быстрые воды река Эбро. Не теряя из виду ориентир, я пытаюсь догнать своих и занять место в общем построении. Ручку управления сектором газа я жму до отказа, но мотор начинает захлебываться и, издавая тяжелые вздохи, испускает клубы черного дыма. По спине пробегает противная холодная дрожь, мешающая быстро принять решение. А вдали видны восемь машин, которые постепенно сливаются в единую точку, образуя строй. Это самолеты Клаудина, Браво, Ариаса, Мараньона, Вилькина, Вилателы и Фернандеса.

Внизу — только вершины серых невысоких гор и петляющее русло реки. Местность неизвестная, без заметных ориентиров, лишь совсем недалеко за грядой гор виден рваный белый мазок дыма из трубы бегущего паровоза. Вдруг меня посещает чувство полного одиночества и обреченности: словно я оказался совсем один, окруженный океанским простором, из которого нет выхода. Малейшая ошибка может привести к непоправимому. Сбрасывая газ, я пытаюсь выйти на оптимальный режим, который позволит мне провести больше времени в воздухе. Мотор успокаивается, дым больше не валит из него столбом, а его ход становится более плавным и умиротворенным. Я медленно поворачиваю, беру обратный курс и, не отдаляясь от реки, пытаюсь найти выход из сложившейся ситуации.

Несколько секунд внутренней борьбы между инстинктивным желанием запаниковать и разумом, призывающим к спокойствию, стоили мне очень многого, но позволили выйти к намеченной цели. Внизу, под моим самолетом, раскинулись улицы города Каспе. Я выключаю двигатель и захожу на посадку, пытаясь не выдать радость от маленькой победы, которую я одержал, найдя аэродром на почти незнакомой местности. Хосе Регейро, техник эскадрильи, принимает решение заменить двигатель на моей машине, а я отправляюсь на то место, где должны приземлиться другие самолеты после назначенных сорока минут полета. То и дело я смотрю на часы и на небо, пытаясь уловить знакомый звук приближающихся самолетов, который чаще слышен раньше, чем появляются сами машины. В направлении одинокой скалы, полностью лишенной всякой растительности, появляются девять точек. Что за черт? Вот они приближаются, становятся отчетливее — их действительно девять. Но кто же девятый? Наверное, какой-нибудь наглый фашист, который тайком пытается атаковать наши самолеты при заходе на посадку. И действительно, «Фиат» немного отстал от остальных самолетов. А Агирре и Клаудин уже заходят на посадку...

Я стремглав несусь к будке, хватаю ракетницу и выстреливаю две красные ракеты в тот самый момент, когда самолеты проносятся над аэродромом. Враг пристраивается им в хвост и планирует с включенным на небольших оборотах мотором. Резкий звук пулеметных очередей заполняет окрестности, вызывая переполох. Птицы с громким испуганным криком срываются с деревьев. Взоры всех устремлены на самолет, пилотируемый сержантом Веласко-Вилькиным, который первый обнаруживает врага и выражает свое «добро пожаловать» в пулеметных очередях. У других летчиков на исходе бензин, и они вынуждены идти на посадку.

Враг пытается уйти от преследования, маневрирует — но поздно. «Фиат», оставляя за собой шлейф дыма, стремительно падает вниз; летчик выбрасывается с парашютом. Наш самолет делает глубокий боевой разворот над аэродромом и спустя несколько секунд касается колесами земли. Машины быстро осматривает технический персонал: заливают бензин, масло, проверяют снаряжение, пополняют боеприпасы. Летчики возбуждены до предела: каждый пытается рассказать свою версию случившегося.

Вилькин, этот вегетарианец, очень скромный парень — и совсем не гордится тем, что сбил врага. Он относится к тем юношам, которые выглядят крайне скромными, а на самом деле являются отличными товарищами, умными, находчивыми, обаятельными. Двое милисиано доставляют на аэродром приземлившегося на парашюте фашистского летчика — это прерывает обмен впечатлениями. Мы выскакиваем наружу, чтобы увидеть наглеца, который еще несколько минут назад казался себе львом, сейчас же у него жалкий вид. Мы видим гадкого мышонка, смотрящего на нас испуганными глазами. Он все еще не понимает, почему его до сих пор не изрубили на котлеты. Это ему крепко вбили в голову его, воспитатели-фашисты, и мы прилагаем большие усилия, чтобы доказать ему, что «красные» не станут есть его ни жареным, ни вареным. Наконец пленный выдавливает из себя какое-то подобие человеческой речи. Мы даем ему глоток вина, чтобы как-то привести в себя, — его состояние такое, что он вот-вот разразится рыданиями. Понемногу пленный рассказывает, что его обучали на курсах пилотов в нацистской Германии, сообщает, где базируется его часть, сколько у них самолетов и каким образом он принял наши самолеты за свои. Оказывается, только пулеметные очереди заставили его осознать обстановку, но было уже поздно, чтобы успеть скрыться.

Его ожидает несколько месяцев тюрьмы, затем он будет обменен на одного из наших пилотов, попавших в плен. Условия этого обмена нам непонятны: почему

меняют двух фашистских пилотов на одного нашего, республиканского? Приятно, конечно, что мы в двойной цене, но некоторым кажется, что такой обмен — явное содействие фашистам!

15 октября 1937 года. На всех фронтах затишье. Это именно та обманчивая тишина, которая стоит перед страшной бурей и заставляет все живое прятаться. И эта буря незаметно приближается к нам: враг готовит удар на самом уязвимом, Арагонском участке фронта.

На аэродроме Гаррапинильос собралось огромное количество самолетов. Они были доставлены с германских и итальянских заводов, и сейчас механики после сборки занимаются их окончательной доводкой. Птухин, советский военный советник генерала Идальго де Сиснероса, командующего республиканскими ВВС, также осведомлен о замыслах противника и разрабатывает план противодействия его авиации. У нас не хватает самолетов. Четыре эскадрильи «чатос» и три «москас» — около семидесяти самолетов, базирующихся на временных аэродромах на арагонской земле — в Каспе, Эскатроне, Ихаре и Бухаралосе, — вот все, чем располагает истребительная авиация.

Все готовятся к вылету, вылету чрезвычайно необычному. Даже мы, пилоты, не знаем его цели, хотя и ходят слухи, что наша цель находится где-то возле Сарагосы. Только когда мы садимся в кабины, нам сообщают: цель — аэродром Гаррапинильос. В воздух взлетает красная сигнальная ракета, описывает дугу в темном небе — время запускать двигатели. Тьма ночи все еще не хочет уступать место рассвету, наступающему

с востока. Лучи солнца еще не касались горизонта, но внизу, в тумане мы видим маленькие черные точки, которые движутся в том же направлении, что и мы, — это «чатос» из группы Анатолия Серова. В нее входят смешанные эскадрильи, в которых вместе сражаются советские и испанские летчики, ими командуют Степанов и Чиндасвинто. Выше, прокладывая нам путь, летит эскадрилья «москас» Фрименко, в ее составе советские летчики Ухов и Иванов. Чуть ниже бомбардировщики «Катюша»¹³ из эскадрильи Сенаторова. Все эскадрильи собираются вместе над Эскатроном — там, где река делает несчетное число изгибов, словно не желая покидать сарагосские земли. Потом мы берем курс на северо-запад.

Наши фланги прикрывают «москас» под командованием советских летчиков Гусева и Девотченко. Состоящая из испанских пилотов эскадрилья «москас», которой командует капитан Агирре, завершает всю процессию. На фоне легкого дыма, оставляемого двигателями наших самолетов, на берегу Эбро вырисовывается Сарагоса с ее пронзающими небо башнями Пилар и колокольней Ла Сео. На земле царит полнейшая тишина. Когда мы пролетаем над линией окопов, не заметно ни малейшего признака боевых действий. На протяжении нашего полета все зенитки молчат. Мы все продолжаем лететь в глубь вражеской территории и вот уже нетерпеливо ищем глазами небольшой клочок чистой земли между отдельными группами деревьев. Очень скоро «чатос» Серова выстраиваются в линию и начинают быстро снижаться к аэродрому Гаррапинильос, на котором уже различимы силуэты выстроенных в ряд самолетов и цистерн с горючим. Наши самолеты тоже перестраиваются для атаки, устремляются вниз первые бомбы, зажигательные пули рассекают воздух — с высоты мы видим, как пламя разрезает серые тела вражеских самолетов.

Чиндасвинто, Сюсекалов, Сагасти, Вальво, Соболев... Все «чатос» один за другим продолжают пикировать на аэродром, поливая его огнем. Истребители с лязгом входят в пике и исчезают в клубах черного дыма разрывов и снова появляются, взмывая вверх, делая очередной боевой разворот. Я уже не знаю, какой по счету они делают заход. Все самолеты слились в одну бесконечную цепь, и уже непонятно, кто в ней первый, а кто последний!

Мы в наших «москас» не прекращаем наблюдать за небом вокруг нас. В Тардьенте, с запасного аэродрома пытаются взлететь «Фиаты» противника, но успевают поднять в воздух лишь клубы пыли — прямо на взлете их сбивают наши «москас»¹⁴. Две или три попытки противника поднять свои самолеты в воздух пресекаются нашими «чатос»: они разнесли аэродромы в клочья и не дали противнику даже поднять головы. Через несколько минут все превращается в огромную колонну густого черного дыма, который поднимается вверх, к нам. Разрывы внизу настолько мощные, что от них дрожат крылья наших машин. Мы уже не стреляем через прицел, а просто ведем огонь туда, где меньше дыма. Тут начинает заявлять о своем присутствии ПВО противника, снаряды, разрываясь, оставляют черные и желтые облака. «Чатос» разделяются на две группы. Одни уничтожают оставшуюся артиллерию, другие поджигают то, что еще не успело сгореть.

Задача выполнена. Серов, покачивая крыльями своего самолета, призывает всех построиться для того, чтобы вернуться назад. Вот и наши «москас» дождались своего часа, они выстраиваются в огромный клин, на прощание поливают аэродром пулеметным огнем и берут курс на юго-восток. Даже от Каспе, где мы приземляемся, видно огромное облако красно-коричневого дыма, через которое пытаются пробиться лучи солнца. После приземления мы все возбужденно обсуждаем результаты операции. Разговор приобретает невнятный характер: никто не может понять друг друга, все что-то говорят, из-за сигаретного дыма кругом ничего не видно.

— А мы им сегодня неплохо врезали! — восклицает капитан Агирре, промокая платком губы.

— Да, так им и надо. Давно бы пора наносить им такие удары.

Звонит телефон, и Кпаудин берет трубку. На несколько мгновений воцаряется абсолютная тишина.

— Слушаю! Да! Да!

Клаудин передает трубку Агирре. В небольшом помещении слышны не только слова, произнесенные на том конце провода, но и биение сердца каждого присутствующего.

— Птухин! — говорит капитан, прикрывая рукой трубку.

— Как вы там? Все долетели?

— Да, все! Сейчас все спокойно!

— Как настрой?

— О, отлично!

— Будьте готовы, враг точно попытается нанести ответный удар...

— Да, это мы понимаем! Что? А! Да-да, слушаюсь!

Когда капитан вешает трубку, он говорит нам:

— Командование поздравляет всех нас с успешно проведенной операцией.

— Сегодня мы действовали блестяще, — говорит Гандия со своей обычной голодной улыбкой. — Главное, и дальше продолжать в том же духе, но... в наших ВВС многие думают иначе.

Скоро все меняется — кто-то начинает дремать, другие выходят на улицу и направляются к своим самолетам, чтобы продолжить свою службу. Механики еще не закончили обслуживание самолетов, когда вдалеке послышался шум, похожий на свист самолета, входящего в пике. Весь аэродром замер в ожидании. Гробовую тишину нарушает хлопок сигнальной ракеты. Все приходит в движение, но уже поздно. Первые бомбы уничтожают ВПП, а остальные падают уже повсюду. На какой-то момент бомбежка замирает, но только для того, чтобы через секунду начаться с новой силой. В одной, все еще дымящейся воронке, мы встречаем нескольких летчиков, а на самом дне находим Вилькина, сидящего на камне. На другом он делает какие-то пометки красным карандашом.

— Что ты делаешь, Хоакин? — спрашивает его Мараньон.

— Ты живой? — кричит ему Ариас.

— Да, да! Не мешайте мне!

— Ты что? Что ты там считаешь?

— Я рассчитываю вероятность того, что еще одна бомба попадет в эту же воронку.

— Отлично! Ну и как результаты? Ты нам скажи, когда все точно рассчитаешь, — шутит Ариас.

— Можете быть спокойны, — отвечает Хоакин. — Они могут бомбить хоть целый день, но ни одна бомба сюда больше не попадет.

Однако мы не теряем из виду вражеские самолеты,

которые начинают еще один заход над аэродромом. Они тяжело приближаются и уже начали сбрасывать бомбы. Мы выбегаем из воронки и чуть ли не силой вынуждены вытаскивать оттуда Вилькина — ведь он абсолютно уверен в своих расчетах! В нескольких метрах от нас разрывается первая бомба, заставляя нас вжаться в землю. Мы снова вскакиваем и бежим к укрытию. Еще один взрыв — и мы инстинктивно оборачиваемся и видим, что бомба почти точно накрыла наше предыдущее убежище. Мы подбегаем к траншее у самолета с бортовым номером «125» (на нем летает Сарауса) и ныряем в нее с головой, сваливаясь прямо на лейтенанта-механика Виньяса и на Регеро. Там мы и остаемся до конца налета.

«Вилькин! Слышишь, Хоакин?! Не притворяйся глухим! Можешь отметить этот день в журнале полетов! Если бы мы не «помогли тебе в твоих расчетах»... Посмотри, что осталось от твоего убежища!»

Завтра, 18 октября 1937 года, мы перебазируемся в Монсон, провинция Уэска. Наша задача там — проводить разведку в тылу противника. Сегодня все спешно готовятся к передислокации. В штабе мы изучаем маршрут и получаем указания о построении для полета. Меня назначают в звено, которым командует Мануэль Сарауса. У этого живого, невысокого, чуть полноватого летчика большие глаза с длинными черными ресницами, его тонкие губы постоянно подозрительно улыбаются, когда он смотрит на других пилотов своими огромными глазами. У Сараусы уже большой опыт ведения воздушного боя, в воздухе он орел и лев в одном лице. Но на земле он ведет себя как капризный ребенок. В его руках всегда пистолет —

любимая игрушка Мануэля. Он может начать стрелять по любым предметам, какие только попадаются ему на глаза. Его отец служит в гражданской гвардии Франко¹⁵, поэтому Мануэль всегда начинает стрелять из пулемета по дорогам, едва завидит на них людей в характерных треуголках.

Сараусе пришлось многое пережить, прежде чем он стал летчиком. Он великолепный пилот, в сложных ситуациях он знает, как уйти от врага. Он избегает ненужной опасности, но при этом нельзя сказать, что он труслив. Он смел и расчетлив. Его взгляд полон коварства. Едва завидев противника, он смело и стремительно набрасывается на него.

Мы летим в идеальном строю, направляясь на север. Высота пять тысяч метров. Мы углубляемся в территорию противника вдоль дороги Сарагоса — Уэска. Суровый пейзаж Каспе постепенно уступает место более приятному зрелищу — зеленеющим каштановым рощам и обширным лугам. Белая змейка дороги бежит по склону горы, а затем постепенно выпрямляется и переходит в прямую линию, идущую к столице древних королей Арагона. На всем нашем пути нет никаких признаков боевых действий. Только на подлете к Альмудебару мы замечаем вдалеке облачка пыли. Это взлетает нам на перехват эскадрилья «Фиатов». Агирре заметил их и, нарушая все уставы, подает нам знак пальцем. Мы продолжаем полет, но вскоре меняем курс и летим к Монзону. Приземляемся мы на лугу с густой темно-зеленой травой. Трава настолько мягкая, что не чувствуется, как колеса самолета касаются земли. Хоакин Веласко своеобразно выражает свою радость: он снимает обувь и ходит по траве босиком.

Он делает так после каждого приземления, чтобы получше почувствовать землю.

Потом наступает вечер. Последние лучи солнца еще озаряют неподвижные вершины гор где-то вдалеке и пробиваются к небу, где летят «москас», направляясь к дороге, связывающей Уэску с Хакой. Впереди, направляясь к безграничному пожарищу заката, летит, прокладывая путь для всех остальных, эскадрилья Агирре. Никто не знает, совершаем ли мы разведывательный полет или просто летим, чтобы заявить о нашем присутствии. Только командир знает цель нашего полета. Воздух под нами чист и прозрачен. Нам кажется, что кто-то наблюдает за нашим полетом, но вокруг все спокойно — мы не замечаем какого-либо движения.

Приблизившись к дороге Айербе, мы снижаемся до тысячи метров, чтобы лучше разглядеть движение машин и войск. Иногда нам встречаются небольшие автомобили, беспечно двигающиеся в различных направлениях. На присутствие нашей авиации на этом участке фронта не обращают никакого внимания. Они даже не утруждают себя остановить машину, увидев нас! Только по этой причине, из-за такого неуважения, мне хочется всадить в них лишний десяток пуль. Но командир эскадрильи продолжает полет — он ищет другие цели. Мы следуем за ним, крыло к крылу. Здесь дорога делает большую петлю, и тут мы видим, как вдалеке, у соседней дороги, что-то блеснуло в облаке поднявшейся пыли. На белесом полотне дороги мы начинаем различать что-то, похожее на медленно ползущую гусеницу. Это вражеский кавалерийский полк. Чувствуя нависшую над ним угрозу, он пытается остановиться и укрыться в естественных складках местности, но уже слишком поздно. Кажется, что до нас долетают

проклятия и ругательства, витающие в воздухе. Но эта кипящая масса людей и лошадей, со всем их вооружением и снаряжением, остановилась и насторожилась. Их взгляды устремлены на зеленые днища наших машин, они готовы продолжить свой путь, как только мы скроемся за горизонтом. Они не понимают маневра наших истребителей. Мы спускаемся и летим на высоте бреющего полета, наши машины делают широкую спираль, чтобы противник потерял нас из виду. Так мы можем атаковать неожиданно и с фронта и с фланга, используя открытую сторону ландшафта. В результате на выходе из атаки мы будем защищены от ответного огня.

Через несколько минут (всего через несколько минут!) все заканчивается. Наши «курносые» машины почти бесшумно (так как весь шум поглощается перепадами высот ландшафта) оказываются прямо перед врагом и почти на одной высоте с ним. Раздается гром восемнадцати пулеметов, каждый из которых обрушивает на врага 1800 выстрелов в минуту. С первыми же выстрелами строй противника ломается, начинается жуткая неразбериха. Обезумевшие лошади, получившие по несколько пуль в брюхо, мечутся из стороны в сторону, пытаясь укрыться от огня. Они налетают одна на другую, путаются в упряжи и скидывают всадников. Не зная куда деться, лошади бросаются на кусты и скалы, оставляя куски кровавого мяса на ветвях и камнях. Пули наших пулеметов, пройдя сквозь живую плоть, ударяются о скалы, высекая снопы ярких искр. Затем наши самолеты делают несколько поперечных заходов, засыпая всю эту массу людей и лошадей горячим свинцом.

Кажется, все стихло, все закончилось. Мы снова выстраиваемся в клин и летим крыло к крылу. Мы летим очень низко, на бреющем полете, на высоте около

пяти метров — чтобы еще раз удостовериться в результатах проделанной работы. Затем мы берем курс на Барбастро: мы используем его в качестве общего ориентира, чтобы потом повернуть на Монсон. У меня пересохло горло, а виски под шлемом мокрые от пота, я чувствую каждый удар моего сердца. Мне хочется сжать кулаки и проснуться от этого кошмара, но мне этого не сделать. Это реальность! Уже не остается времени думать о последней атаке. Сарауса, весьма довольный, выстукивает на корпусе под колпаком ритм какой-то песенки. Забавляясь, он направляет самолет на все выступающие объекты: дома, башни, деревья, столбы... Сейчас, на столь малой высоте и скорости свыше трехсот километров в час, мне не удается подумать о случившемся, но если бы было время и я мог оглянуться назад, то увидел бы направленный на меня взгляд глаз, полных слез и крови. Грязный, пыльный, искаженный болью взгляд всего того потока мертвых людей и лошадей, который мы оставляем позади...

Мы пересекаем линию фронта и видим несколько траншей. Солдаты в них вскидывают вверх свои винтовки, то ли для того, чтобы поприветствовать нас, то ли для того, чтобы послать нам пару проклятий. Я не знаю, враги они или друзья. Мимо них уже пронеслись галопом обезумевшие лошади, таща за собой изорванных всадников или запутавшиеся в упряжи остатки человеческих тел.

Когда мы приземляемся на мягкую траву аэродрома, уже начинают сверкать первые вечерние звезды. После ужина мы слушаем франкистское радио — для того, чтобы узнать реакцию на наше вторжение на Арагонский фронт. Кьепо да Льяано много рассказывает о вечерней атаке, он страстно обрушивает свой гнев на «красных», которые нарушили спокойствие этого мирного участка фронта. Оскорбления и угрозы, приправленные ложью и противоречивыми высказываниями, не соответствуют столь высокому воинскому званию рассказчика¹⁶. Но по этим словам мы понимаем, что на ближайшие дни для нас готовится «подарочек».

Угрозы Льяано становятся реальностью уже на заре следующего дня. Утренний ветерок вначале доносит до нас далекий, но чувствительный шум, который, как только мы прислушиваемся, становится характерным гулом двигателей немецкой авиации. Там, на высоте пять тысяч метров, к нашему полю приближаются пять «Хейнкелей-111». Два крайних отделяются для того, чтобы атаковать жилые постройки нашего аэродрома.

— Они точно летят по нашу душу! — говорит Ариас. —Да, летят за нами! По радио все точно сказали!

— Да и с координатами они точно разобрались, видно, что «пятая колонна» работает как надо.

В один миг мы все укрываемся, прижавшись друг к другу, в канализации железной дороги, которая проходит недалеко от нас. Самые большие пессимисты остаются у входа в наше убежище, надеясь, что враг не станет бомбить столь незначительную цель. Но противник не скупится на средства. Мы внимательно следим за каждым движением вражеских самолетов до того момента, когда их брюхи открываются и из них начинают черным дождем изливаться «стальные слезы». Тут же мы, шутя, подталкивая и шпыняя друг друга, сжимаемся в один маленький комок в нашем импровизированном убежище...

В эти тяжелые и холодные дни декабря 1937 года в порт города Аликанте прибывают советские корабли, везущие продовольствие для нашего населения. Где-то в глубине многочисленных бочек и коробок с продуктами спрятаны тяжелые железные машины. Наши войска нуждаются в них не меньше, чем наши дети в печенье и сгущенном молоке!

Славная эскадрилья «москас» была направлена в этот туристический городок, чтобы «осмотреть достопримечательности высокого голубого неба» и чтобы не позволить фашистским бомбардировщикам наносить свои удары по советским кораблям на последнем этапе доставки ценного груза. Начиная с раннего утра и до захода солнца, когда начинает дуть легкий западный ветер, три звена наших истребителей снова и снова поднимаются на высоту четырех тысяч метров. Если глядеть оттуда, то город был похож на жемчужину, помещенную в золотую шкатулку.

Так ежедневно мы выходим на дежурство. Первым вылетает звено Хаиме Переса Куви. Его самолет мягко скользит по утренней росе, оставляемой деревьями и пышной растительностью. Сам Хаиме невысокого роста, широкоплеч, но он очень живой и непоседливый. Хаиме — валенсиец, и поэтому никто не сможет лучше его защитить город. Возвращаясь после задания, он никогда не упускает возможности залететь к своей невесте, едва не касаясь самолетом крыши ее дома.

Идет четвертый день наших полетов над этим городом. Чульви совершал свой первый полет в то время, когда с севера летел трехмоторный рейсовый «Юнкерс», следующий своим обычным маршрутом Барселона — Лос-Алькасарес. Летчики на барражи-

рующих «москас» перепугали его с самолетом врага и, словно хищники на дичь, набросились на него, пытаясь защитить обороняемые объекты. Вся эта картина отчетливо наблюдалась с земли, откуда казалось, что трагедия неизбежна. Весь летный персонал с напуганными глазами бросился к краю взлетно-посадочной полосы, ожидая, когда пулеметная очередь обрушится на бедный самолет. Все это время «Юнкерс» продолжал свой безмятежный полет на небольшой скорости, совершенно не изменяя выбранного курса. Истребитель из группы «москас», не собираясь пропускать «врага», отважно шел ему наперерез, чтобы преградить тому путь к цели...

Когда Чульви нажал на гашетку, воздух наполнился страшным шумом стремительно вылетающих пуль, но ни одна из них не достигла своей цели. Чульви промахнулся, а его самолет, атаковавший сверху, на большой скорости устремился к земле. Летчик попытался вывести его из пике, привести нос самолета к горизонту, но самолет рухнул на землю... Ослепленный желанием выполнить долг и одержать победу над врагом, летчик забыл о зачастую самом главном противнике — земле, которая и поглотила его. Всего несколько метров были бы достаточны, чтобы выправить самолет и продолжить полет, но летчик не смог преодолеть это препятствие. При ударе о землю его самолет загорелся, потерял управление, врезался в деревья и развалился на тысячи дымящихся фрагментов. Когда мы прибыли к месту крушения, огонь на сломанных от удара деревьях еще не погас. Недалеко от одного из них мы нашли кабину пилота, которая стала последним пристанищем нашего дорогого друга и боевого товарища...

Уже почти стемнело, когда мы возвращались на аэродром. В машинах было очень тихо, все размыш-

ляли о чем-то, не обронив ни единого слова. Заходящее солнце пряталось за красной тучей, словно уставший от столь печального дня глаз, не желающий больше никогда смотреть на этот ужас.

В холодный декабрьский вечер 1937 года мы прибыли на аэродром города Саррион. Дул сильный, обжигающий лицо ветер. Тусклое освещение аэродрома наводило неутолимую тоску и уныние. На данном аэродроме базировались 1-я и 4-я испанские эскадрильи, командовали которыми Фернандо Клаудин и Мануэль Сарауса. Другие эскадрильи «москас» (2-я и 3-я) состояли из советских летчиков и базировались в Барракасе. Самолеты из авиационной группы «чатос» под командованием Леопольдо Моркильяса приземлились в Вильяфранка и Эль Торо. Около тридцати самолетов из группы «Наташ»¹⁷ расположились в Лирии.

На Теруэльском направлении республиканское командование сосредоточило практически всю имеющуюся в распоряжении авиацию, сделав ставку в основном на молодых ребят, прошедших подготовку в Советском Союзе. Летчики старой школы, которые в первые дни противоборства пилотировали «Ньюпоры» и «Бреге», стали командирами звеньев и эскадрилий. Они всегда рядом с нами и всегда готовы поддержать и помочь. Для нас же, молодых, самой лучшей поддержкой является их мастерство, их преданность Родине и непоколебимая вера в то, за что мы сражаемся.

Противник тоже готовится к серьезному сражению.

На данном участке фронта он сосредоточил около пятисот истребителей и бомбардировщиков. Эта многочисленная группировка, поражающая своей величиной, во много раз превосходит наши силы. Но наши летчики располагают тем, чего нет у фашистов — это высокий моральный и боевой дух, презрение к смерти.

Холодный пронизывающий ветер обжигает руки и лицо. Механики и оружейники работают в десятиградусный мороз, подготавливая самолеты к решающему сражению. Сильный ветер дует с гор, по другую сторону которых находится Теруэль. На некоторых самолетах двигатели уже запущены, и из выхлопных патрубков вылетают языки яркого пламени. По промерзлому летному полю движутся согнувшиеся от ветра и холода фигуры людей, пытающиеся дыханием согреть замерзшие пальцы. Не слышно ни команд, ни криков погонщиков скота, обычно пасущих животных вдоль дороги, проходящей рядом с аэродромом. Слышен только гул самолетов и нескончаемый вой ветра.

Подняв воротники и пригнувшись к земле, мы пытаемся хоть как-то укрыться от ветра и пробираемся к самолетам. Первостепенная задача — прикрытие самолетов P-Z («Наташ»), направляющихся на бомбежку вражеских позиций. Мы охраняем их четырьмя эскадрильями «москас». Все летчики уже расселись по самолетам и ждут сигнала к взлету. Замерзшими пальцами мы растираем нос и щеки. Запотевшие же очки мне приходится поднять на лоб. Вот уже первые лучи солнца скользнули по вершинам гор, бледный свет ложится на наши лица. Вдали над широкими полуразрушенными крышами домов Сарриона появляются силуэты трех эскадрилий «Наташ». Они тяжело загружены бомбами и медленно движутся в нашу сторону, наполняя округу грозным гулом своих моторов. На значительно большей высоте над ними — две эскадрильи «москас», пилотируемые советскими летчиками. Настал и наш черед взлетать, чтобы вовремя присоединиться к группе.

С набором высоты падает давление воздуха и понижается температура. Термометр показывает тридцать градусов ниже нуля, дышать становится все труднее и труднее. Холодный воздух обжигает легкие, лицо, проникает сквозь кожаную куртку и шерстяной свитер. Движения летчиков скованы, и кажется, что самолет управляется только одним лишь желанием пилота — руки и ноги почти окоченели. В такой мороз пропеллеры издают звук, напоминающий визг пилы, разрезающей сухую древесину, а фюзеляж самолета начинает покрываться толстой коркой льда.

Мы выстроились в компактные группы и на трех различных эшелонах пролетаем над заснеженными вершинами гор. «Наташи» идут внизу, на высоте трех тысяч метров, и, чтобы не отставать от них, мы вынуждены идти зигзагом. Мы уже приближались к Теруэлю, когда с запада на высоте пяти тысяч метров появляется авиация противника — двадцать «Юнкерсов-86» в сопровождении группы «Мессершмиттов-109». Наши «москас», находящиеся практически на той же высоте, устремляются в их сторону, но враг избегает встречи и углубляется на нашу территорию в направлении Алобраса.

В воздухе появляются сначала несколько белых облачков, затем их число увеличивается, и звучит запоздалый грохот зенитных орудий противника. Враг пытается заманить нас в ловушку. Плотность зенитного огня столь высока, что успешный прорыв наших самолетов сквозь непроходимый лабиринт рвущейся взрывчатки кажется невероятным. Сохраняя спокойствие, мы перестраиваемся, увеличивая дистанцию между самолетами, чтобы уменьшить вероятность поражения. Низкая скорость и прямолинейность в движении бомбардировщиков делают из них выгодную цель для врага. Выстрелы не прекращаются ни на секунду. Снаряды рвутся то справа, то слева, то над самолетами, то под ними, но ни один не попадает точно в цель. Истребители продолжают прикрывать сверху, защищая бомбардировщики от атак врага с воздуха. В это время бомбардировщики уже сбрасывают свой смертоносный груз на противника, делают глубокие виражи и становятся недосягаемыми для вражеских зениток. Пилоты бомбардировщиков проявляют подлинную отвагу и боевое мастерство.

После того как три эскадрильи «Наташ», не потеряв ни одного самолета, направляются обратно на базу в Лирию, мы оставляем их под прикрытием двух других эскадрилий истребителей, базирующихся в Барракасе, и снова отправляемся на линию фронта. Постепенно мы набираем высоту. Без кислородных масок лететь вдвойне трудно, особенно в такой холод. Мы превышаем отметку пять тысяч метров, движения становятся заторможенными, и перед глазами плывут темные пятна, заслоняющие линию горизонта. И вдруг перед нами появляется враг.

После бомбардировки мирных городов и селений в нашем тылу вражеские самолеты идут налегке, их скорость теперь больше. Но мы по воле судьбы оказываемся выше их, и, используя это преимущество, мы пикируем, пытаясь догнать врага до того, как ему удастся ускользнуть за линию фронта. «Мессершмитты», уверенные что наша авиация отстала, ушли далеко вперед, оставив позади себя свои бомбардировщики. Лишь их силуэты видны вдали, высоко среди перистых облаков.

Наша позиция выгодна для атаки. Стрелки, распо-ложенные со своими пулеметами в хвосте «Юнкерсов», не видят нас, так как мы намного выше их. Угол атаки позволяет нам подобраться к самолетам снизу и нанести удар по самому уязвимому месту «Юнкерсов» — по «пузу». Клаудин и Сарауса — командиры наших эскадрилий — начинают атаку. Первые пулеметные очереди настигают звено вражеских бомбардировщиков, идущее с левого фланга группы. Строй рушится, и теперь каждый сам выбирает свою жертву.

Черное облако горящего, только что сбитого самолета привлекает внимание «Мессершмиттов», которые тут же бросаются на подмогу своим. Воздушный бой теперь приобретает совершенно иную картину. Некоторые наши еще недостаточно обстрелянные пилоты даже не замечают приближения вражеских истребителей; другие прикрывают товарищей. В считаные секунды в воздухе возникает огромное вертящееся колесо. Люди выжимают из себя и самолетов все, что только возможно. Руки срослись с рычагом управления и гашетками пулеметов. Нервы на пределе. Летчики яростно сражаются, стараясь максимально сократить радиус виража. Самолеты с трудом выдерживают критические перегрузки. Малейшая ошибка — и самолет может войти в штопор и стать выгодной целью для фашистского «Мессершмитта».

Несколько парашютных куполов медленно приближаются к земле, почти неразличимые на фоне белых облаков и белого снега. На склонах гор пылают огромные костры сбитых самолетов. Вражеские машины с острыми носами, большими черными крестами на хвосте и крыльях ныряют в разрывы меж облаков, уходя от преследования. Один из «Мессершмиттов» пытается скрыться в гуще облаков, но пулеметная очередь, посланная с «чатос», пилотируемого Ороско, попадает ему в хвост. Самолет вспыхивает словно факел, но, не теряя надежды, пытается оторваться. Рядом с самолетом Ороско появляется Ярошенко. Вместе они бросаются в погоню за врагом, повторяя его маневры. Посланные ими одновременно трассирующие очереди, словно горящие стрелы, впиваются в самолет противника, и их пылающее ярким огнем пламя гаснет только внутри машины. Враг начинает метаться из стороны в сторону словно раненый зверь. «Чатос» преследуют его, пока израненный самолет врага, охваченный пламенем, не врезается в скалу.

Начинается дождь. Видимость практически на нуле, и когда Ярошенко и Ороско, проводив до земли сбитого врага, поднимаются над облаками, внезапно их встречает «москас» Степанова. Легким покачиванием крыльев он поздравляет друзей с победой. Все три самолета направляются на аэродром в Барракас.

Мой самолет оказывается выше других, и я вижу, что в небе уже нет ни одного «Мессершмитта». Но вдруг звук пулеметной очереди вражеской машины возвращает меня к реальности. Всего в нескольких метрах от меня скрещиваются очереди трассирующих пуль, выпущенных двумя фашистскими самолетами. Я даю газ до отказа, делая боевой разворот, чтобы встретиться с врагом лицом к лицу. Более наглый направляется в мою сторону, и мы сближаемся, осыпая друг друга пулями. Другой не решается на лобовую атаку, уходит на высоту и выбирает момент, чтобы атаковать мой самолет сверху. На развороте у меня будет преимущество! Еще несколько секунд — и я смогу точно поразить врага, но он это тоже понимает, поэтому делает полубочку и устремляется в отрыв с тем, чтобы я начал его преследовать и подставил свой хвост его напарнику, уже взявшему меня на прицел. Чтобы ввести противника в заблуждение, я резко меняю направление полета. Снова мы встречаемся лоб в лоб — и снова он избегает лобовой атаки. Взмывая вверх, он уходит в сторону солнца, и мы оказываемся рядом: вися вниз головой, я вижу его открытое «пузо». Инстинктивно я нажимаю на гашетку: враг заваливается на крыло, как подбитая птица, а затем почти отвесно падает на землю. Рядом открывается белый купол парашюта.

На мгновение я зависаю в воздухе на ремнях, находясь в перевернутом положении. Скорость самолета резко падает, и мотор начинает работать с перебоями, словно ему самому не хватает воздуха. Так и самому недолго быть сбитым! Ведь в любую секунду может вернуться второй фашист, чтобы отомстить за сбитого товарища! Я с нетерпением жду появления второго «Мессершмитта», верчу голову во все стороны, но самолет врага так и не появляется. Наконец мне удается совладать с собой, и где-то вдалеке среди облаков, куда с трудом пробиваются лучи солнца, я вижу удирающего врага, который пытается скрыться на своей территории.

Снова я пытаюсь до отказа выжать газ, бросаю самолет в пике, чтобы набрать скорость и догнать фашиста, — но мотор глохнет. Кидаю взгляд на приборную панель: бензин на нуле! Стрелки часов показывают, что нахожусь в воздухе максимум отпущенного для полета времени. В такой ситуации нужно верить в себя, в свои силы, сохранять спокойствие. Высотомер показывает три тысячи метров. Далеко внизу виднеется аэродром, весь покрытый воронками от вражеских бомб. Задача не из легких — надо не только дотянуть до него, но и умудриться не попасть ни в одну из воронок. Хладнокровно вымерив угол захода на посадку, я направляю самолет между воронками. От сильного мороза замерзает масло в двигателе, и винт останавливается с лопастью в вертикальном положении. Кругом царит необычная тишина. Только крылья, разрезая морозный воздух, издают шелест, похожий на звук рвущейся бумаги. По мере приближения к земле начинается сильный боковой ветер. Прилагая максимум усилий, я пытаюсь удержать самолет, не дать ему отклониться от взлетно-посадочной полосы — и с большим трудом приземляюсь на аэродромное поле. Все проходит благополучно.

Сев, я понимаю, что вложил в этот полет не только свою волю, но и волю, и опыт наших старших летчиков, механиков, оружейников, мотористов, солдат — нашу общую волю к победе. С разных сторон летного поля к самолету сбегаются мои друзья. На их лицах я вижу радость и слезы недавней тревоги за мою судьбу. Допустимое время пребывания в воздухе уже давно истекло, и никто не ожидал моего возвращения. Мы подсчитываем потери врага и наши собственные: у нас не вернулась только одна машина. К всеобщей радости, через некоторое время позвонил и пропавший летчик, Фернандес Моралес, — и по телефону сообщил свое местонахождение. Он выпрыгнул с парашютом и благополучно приземлился.

В это время на аэродроме шумно, пыльно, дымно. На дороге, идущей параллельно взлетной полосе, сильный северный ветер поднимает клубы пыли, затрудняющие движение машин. Земля испещрена воронками от бомб разного калибра, и местное население, оказывая нам помощь, усердно засыпает их, таская землю за несколько сотен метров. Когда мы все собираемся в помещении штаба, результаты боя еще не известны. У дверей стоят командиры двух эскадрилий: Клаудин и Сарауса. От сильной усталости у них красные воспаленные глаза, цвета спелой земляники.

— А, это ты? — удивленным тоном спрашивает меня Сарауса. — У тебя еще осталось что-нибудь во фляге, а то у меня все давно кончилось? А то что-то ужасно горло дерет.

В это время из помещения выходит Браво.

— Пойдемте со мной, я вам покажу свой самолет!

Петляя между воронок, мы подходим к его самолету.

— Смотрите! Как вам это нравится?

По моему телу пронеслась легкая дрожь: так сильно была изрешечена пулями его машина.

— Видели что-либо подобное раньше? В меня всадили тридцать пуль. Вместе с выходными отверстиями — всего шестьдесят дырок!

— Главное, что ни одна пуля не задела тебя. Если хоть одна долбанула бы тебя в макушку, ты бы сейчас так не болтал! — как всегда, с насмешкой говорит Сарауса.

— Да, это так, лейтенант Браво! — говорит Клаудин дружески начальственным тоном, кладя ему руку на плечо. —А ты понимаешь, почему это произошло?

— Я слишком увлекся преследованием трех «Мессершмиттов»!

— Значит, вот так: бей, да смотри в оба!

Несколько минут все молча смотрят на самолет,

каждый думает о чем-то своем. Порывы ветра становятся все сильнее и сильнее, мороз крепчает. Мы пытаемся укрыться под обрывом высохшей реки, садимся на голые холодные камни и закуриваем в ожидании, пока приведут в порядок взлетную полосу, чтобы снова подняться в воздух.

В сведения об исходе боя, собранные среди пилотов, сразу трудно поверить: сбито семь вражеских самолетов — шесть «Мессершмиттов-109» и один «Юнкерс». Немного позже выясняется, что на нашей территории найдены обломки еще двух вражеских самолетов. Это почти невероятная победа над врагом!

Впервые «Мессершмитты» в таком количестве вступили в бой с нашей авиацией. На этот раз высота и количество были не в нашу пользу, и, кроме того, мы вынуждены были воевать на горизонтальных виражах, на которых возможности наших самолетов ниже, чем у «мессеров»¹⁸.

Наша победа — горькая пилюля не только для врага, но и для некоторых высокопоставленных чинов нашего командования, восхвалявших немецкие машины. В считаные минуты эти мифы были развеяны и навсегда похоронены вместе с фашистскими самолетами.

По случаю нашей победы командование решило устроить банкет, забыв только об одном — пригласить летчиков, сотворивших ее. Лишь Сарауса и Клаудин присутствовали там, символически представляя эскадрилью. А мы, пилоты, в это время были заняты ликвидацией последствий бомбардировки селения. Стокилограммовая бомба попала в наш дом, пробила два этажа и зарылась в землю, угрожая взорваться каждую минуту. Рискуя жизнями, мы целый день занимались ее извлечением и легли очень поздно.

Я долго не могу заснуть. Холодный ветер, словно отшельник, блуждает по комнате, проникая сквозь щели в дверях и окнах, а его завывания и свист похожи на шальные пули, от которых тонкая дрожь пробегает по всему телу. Вскоре в комнате становится очень тихо, многие засыпают, осыпая во сне врага разными ругательствами. В этот момент с банкета возвращаются Сарауса и Клаудин. Вдруг Сарауса достает пистолет и начинает стрелять по до сих пор висящим на стенах портретам сеньоров.

— Кабронес! Сволочи!¹⁹ — вскрикивает Клаудин.

Я не понимаю, кого сейчас ругает Клаудин: сеньоров на портретах, фашистов или тех, кто устроил банкет...

Заснуть мне удается только под утро. А на рассвете, когда сон особенно сладок и кажется, что ты вот только заснул, нас будит дежурный офицер. Приходится сделать большое усилие, чтобы разомкнуть веки. Гурьбой мы направляемся к источнику, но он замерз. Несколько лошадей тоже пришли к источнику, чтобы напиться воды. В прозрачном чистом льду отражаются их большие грустные глаза. Женщины с мулами, груженными пустыми ведрами, тоже выстроились в очередь за водой...

По дороге на аэродром мы открываем в машине все окна, чтобы свежий морозный воздух выдул из нас сонливость. Я почти уверен, что после бессонной ночи кто-нибудь сегодня заснет во время полета. Поглубже усевшись в теплые сиденья, мы тихо наблюдаем привычный вид селения: редкие маленькие домики со старыми прохудившимися красными крышами и заборами, напоминающими зубы старика. Через небольшую булыжную площадь, где играют оборванные мальчишки, их деды, одетые в протертые на коленях и локтях одежды арагонских крестьян, ведут за веревочный повод ослов. Девушки вкрадчиво всматриваются в нас из-за задернутых занавесок, а парни, работающие в поле, приветствуют, поднимая вверх серпы

и другие орудия крестьянского труда. Чувствуется близость фронта. На лицах людей печаль, хотя эти забытые богом места, наверное, радость никогда и не посещала.

Подъезжая к аэродрому, мы видим, что механики и оружейники уже давно на ногах — готовят самолеты к нашему приезду. Их труд неимоверно тяжел. Мы рискуем своими жизнями два-три часа в день, а они — все двадцать четыре. Утренний ветер доносит до нас звуки нескольких выстрелов. Это условный сигнал часового, который оповещает нас о приближении вражеской авиации. Мы тут же выпрыгиваем из машин и стремглав несемся к самолетам. Пушистый свежий снег набивается в наши ботинки, и от ощущения холода мы сразу же окончательно просыпаемся.

Поспешно забравшись в кабины, мы заводим моторы с четверти оборота — через короткое время все готово к полету. Но тревога оказывается ложной — просто неопытный часовой ошибся. И все же через пять минут наша эскадрилья поднимается в воздух, чтобы прикрыть «Наташ» и «чатос», задача которых — обстреливать передовые позиции врага. Именно их и принял молодой часовой за самолеты противника. Вскоре мы оставляем позади 1-ю, 2-ю и 3-ю эскадрильи «Наташ», которыми командуют Салуэнья, Валентин Пелайо, и Вильямар. Немного выше их — две эскадрильи «чатос»: 1 -й командует Дуарте, а 2-й — Моркильяс. Мы набираем высоту в пять тысяч метров и снижаем скорость, образуя непреодолимую преграду для вражеских самолетов.

С этой высоты невозможно рассмотреть сражающихся внизу людей. Видны лишь руины разрушенного бомбежкой и артиллерийскими снарядами Теруэля. Однако после первых же выстрелов вражеских зениток мы несем потери: сбиты два бомбардировщика из

эскадрильи «Наташ». Охваченные пламенем, они тяжело врезаются в землю. Их летчики не успевают выпрыгнуть с парашютами, и мы теряем четырех боевых товарищей. На несколько секунд наши сердца сжимаются от боли, но вскоре мы берем себя в руки и восстанавливаем боевое построение. Ободренные успехом, вражеские артиллеристы многократно усиливают свой напор. Даже не верится, каким чудом остальным самолетам удается пройти сквозь этот ад! Ведь даже мы, истребители, вынуждены менять высоту и направление полета, чтобы не стать легкой мишенью для вражеских батарей.

Наконец мы добираемся до цели, находящейся на развилке двух дорог к северу от Теруэля. Поравнявшись с целью, бомбардировщики поочередно сбрасывают свои тяжелые бомбы. Столбы пыли и дыма от первых бомб показывают расположение цели другим бомбардировщикам. Сделав свою работу, те, прикрываемые двумя истребительными эскадрильями, на максимальной скорости устремляются обратно на аэродром. Две другие эскадрильи остаются охранять «чатос», которые со всей ненавистью бросаются атаковать траншеи и ходы сообщения противника, осыпая их раскаленным свинцом.

Противник усиливает огонь своих зениток, и истребители направляются на вспышки орудий врага, чтобы заставить их замолчать: одних на некоторое время, других навсегда. Около двадцати минут длится это смертельное противостояние между землей и воздухом, когда с запада появляется большая группа итальянских истребителей «Фиат». Трудно, практически невозможно их сосчитать. Необъятное небо теперь напоминает огромный муравейник, состоящий из вражеских самолетов. Покачиванием крыльев мы подаем «чатос» сигнал о приближении самолетов противника и начинаем отходить на нашу территорию, по-прежнему осуществляя прикрытие. Но отступление вызвано не появлением врага, а тем, что горючее практически на исходе. В таких условиях не стоит ввязываться в новую схватку: мы и так потеряли две «Наташи» и одну «моску». Пять наших товарищей навсегда останутся героями данного воздушного сражения и не вернутся к своим семьям. Это Мануэль Чумильяс из 4-й эскадрильи истребителей (никто не знает, что произошло с ним), а также два пилота и два стрелка со сбитых бомбардировщиков: Гомес Паласон Аркимедес, Томас Орте Альваро, Эстебан Гриньян Гомес, Хосе Майораль Мора. Сегодня — один из самых тяжелых дней, но, скорее всего, это лишь прелюдия к тому, что нас ожидает в будущем. И гибель наших друзей делает нас еще более стойкими и решительными в борьбе с фашистами.

С каждым вылетом, с каждым боем мы становимся все более опытными и уверенными в своих силах. А уверенность в себе закаляет характер, укрепляет волю к победе, вырабатывает практичность и осторожность, повышает способность преодолевать сложные и неожиданные преграды, возникающие в ходе каждой схватки, в каждом воздушном бою. Наша жажда к полетам растет с каждым прожитым днем, но все же момент возвращения на землю после жаркого ожесточенного боя ничем не заменишь. И хотя моменты пребывания на земле всегда сопровождаются скукой и унынием, каждая посадка напоминает пробуждение после страшного ночного кошмара, в котором схлестнулись в кровавом сражении борьба за жизнь и непреодолимое желание летать. Возвращение на землю можно сравнить с поцелуем невесты, которая внезапно вернулась к тебе после долгого расставания и о которой ты уже даже и не мечтал. Возможно, именно поэтому Вилькин в теплую погоду снимает ботинки, чтобы насладиться приятным ощущением прикосновения к земле...

Со всеми боевыми тревогами и полетами мне кажется, что сегодняшний день никогда не закончится. Пять раз мы сопровождали «Наташ» и «чатос» к линии фронта и пять раз преодолевали плотную завесу зенитного огня, не потеряв больше ни одного самолета. Это кажется невероятным.

На земле мы проводим так мало времени, что толком даже не успеваем прожевать приготовленную нам еду. С фарфоровыми тарелками в руках мы собираемся и оживленно обсуждаем все события, происшедшие за день. В тесном кругу пилотов горячо о чем-то спорят Клаудин и Браво. Другие, прислонившись к печке спиной, прожевывая пищу, вставляют свои замечания. Дверь в помещение не закрывается, чтобы хоть как-то проветрить его от стойкого запаха табака. Вдруг Клаудин и Браво бросают тарелки на стол и быстро устремляются к своим самолетам. Мы, еще не успев прожевать пищу, думаем, что это снова боевая тревога, и бросаемся за ними вдогонку. Однако вскоре мы понимаем, что это не что иное, как спор между командиром эскадрильи и его заместителем. На высоте две тысячи метров их самолеты расходятся на противоположных курсах, затем, развернувшись на сто восемьдесят градусов, начинают схождение друг другу в лоб. Расстояние стремительно сокращается, моторы ревут, и ошибка на долю секунды может привести к катастрофе.

Снизу за ними наблюдают почти триста человек. Каждый раз, когда самолеты идут на таран, разогнавшись до предельных скоростей, некоторые из нас не выдерживают и закрывают глаза. Однако одни эти маневры, без пулеметного огня, не позволяют выявить превосходство одного летчика над другим. Они это понимают и переходят к горизонтальным виражам, пытаясь зависнуть на хвосте друг у друга, — что практически невозможно на равных по своим возможностям самолетах. После нескольких подобных попыток летчики начинают выполнять фигуры высшего пилотажа в вертикальной плоскости, совершая вращения и петли. Так постепенно они снижаются до минимальной высоты — еще один такой виток, и земля положит конец их соревнованию. Когда самолет Клаудина достигает наименьшей высоты в последнем развороте, летчик заходит на посадку, за ним следует и Браво. Но ему не хватает высоты для выравнивания. Самолет с силой ударяется о землю, задирается хвост, словно летчик снова вознамерился зайти на петлю, — и следует второй удар, еще более жесткий. Мы теряем еще одну машину...

С трудом мы достаем израненного и замерзшего пилота из искореженного от удара самолета и приводим его в сознание. Издевательской улыбкой Клаудин показывает, что он доволен исходом схватки, и, возгордившись, направляется к командному пункту. Мы следуем за ним и в штабе зажигаем сигареты от еще тлеющих в печке углей.

— Произошло что-то серьезное? — спрашивает начальник штаба Молина, когда входит Клаудин.

— Нет! Могло бы быть и хуже.

— Если мы будем так ломать самолеты, то скоро совсем останемся без эскадрильи! — яростно восклицает Молина, когда на пороге двери появляется Браво, держа летные очки в руках.

— Что ты теперь скажешь? — насмешливо улыбаясь, обращается Клаудин к Браво.

— Оставь меня в покое! — почти кричит тот. В этот момент их взгляды встретились. Глаза

Клаудина наполняет издевка и насмешка, а глаза Браво пылают лютой ненавистью.

— Ладно, старик, не злись! Ты хорошо вел себя в небе, и если бы ты встретил фашиста, ему бы не поздоровилось! Эта нелепость при посадке — случайность. Винт и крыло исправят механики — они на это мастера.

— Не в этом дело! Я не обижаюсь на то, что меня прижал командир эскадрильи, — на то он и командир. Но как я теперь буду смотреть в глаза других пилотов?!

— Вижу, что ты честный парень! Давай выпьем по маленькой и забудем обо всем этом!

Через минуту они выходят из кабинета начальника штаба, обнявшись и оживленно беседуя.

Уже совсем поздно. Солнце давно спряталось за горой, отделяющей нас от Теруэля, и повсюду воцарилась темнота. Возвращаясь домой, мы видели, как в окнах местных домов зажигаются масляные лампы.

Под Теруэлем пехота значительно снизила свою активность, и наша авиация теперь поднимается в воздух лишь для перехвата фашистских самолетов, которые почти совсем перестают летать в плохую погоду. Нелетные дни — это дни отдыха наземного персонала и дни удручающей скуки для летчиков. Они обычно заполняются рутинной работой по подготовке обмундирования и снаряжения, мыслями о доме. Летчики пишут письма домой и своим любимым девушкам, которые с нетерпением ждут их возвращения. Мы пытаемся убить время, наблюдая, как местные жители, поставив кувшины на головы, направляются за водой или, вооружившись острыми топорами, заготавливают дрова для печки, собирают хворост. Сегодня,

в один из таких скучных дней, когда яркий желтый диск солнца скрывается за горой и зажигаются керосиновые лампы, мы садимся в большой комнате, курим и играем в карты. Тот, кто выигрывает, в конце игры возвращает деньги проигравшим. Долгие часы такого времяпрепровождения наводят еще большее уныние. На улице снова непогода, метет сильная пурга, — а это значит, что завтра снова вынужденный отдых.

Так незаметно наступает новый, 1938 год. Кислое местное вино заменило нам игристое шампанское, и оно вполне соответствует нашему настроению. На столе сильно перченное мясо, обжигающее своей остротой, почти остывшая жареная картошка, густой желтый соус и безвкусный рис с подливкой. Ложки оставляют в соусе следы, как сапоги в уличной грязи. Вареный рис мы мешаем с этим соусом — получается сносно.

Едим мы молча, без шуток, смеха и разговоров. Каждый вспоминает, как весело он встречал этот праздник дома, с родными и близкими, когда столы ломились от вкусной еды, — а сейчас ему приходится разжевывать кусок жесткого, как камень, мяса. Выпив несколько бокалов вина, мы постепенно забываем о прошлом и возвращаемся в настоящее, пытаясь предаться радости и веселью. У каждого это получается по-разному: Диес направляется к своей девушке; Аларкон с Фрутосом в шутку прячут штаны Вилькина; Мараньон, Гандиа и Браво спорят о каком-то боевом развороте. Я же иду спать — и вскоре остальные один за другим следуют моему примеру. Что касается Сарауса, то он достает пистолет и делает несколько выстрелов.

— Уж эти подлецы... мне за все заплатят!..

«Бах! Бах! Бах!» — серия выстрелов кладет конец старому году.

Когда облака рассеялись, раскрыв всю красоту высоких гор, сияющих белоснежными нарядами под лучами восходящего солнца, мы возвратились на аэродром. В календаре появилась первая отметка, сделанная красным карандашом. Начался новый, 1938 год. В 10.30 мы вылетаем на первое задание — обеспечивать прикрытие «чатос» над Теруэлем. В помещение штаба, где и без того тесно, набивается более двадцати человек — летчики двух эскадрилий. Мы проходим инструктаж и сверяем свои часы с командирскими. Дана команда: «По самолетам!» Все, как обычно, как будто не было нелетных дней в конце декабря.

Наконец в воздух взмывает сигнальная ракета, и мы снова испытываем столь желанное ощущение полета. Уже при взлете заметно долгое отсутствие практики: строй мы формируем с большим опозданием, и даже на высоте трех тысяч метров Пуиг не успевает занять отведенное ему место. Сарауса демонстративно показывает ему кулак, но это только сильнее действует на него — и без того нерешительного и нервозного. Мы набираем высоту, и незаметно слева появляется линия фронта. Зенитки противника открывают огонь — и два крупных, смертоносных снаряда звонко разрываются как раз в том месте, откуда секундой раньше выскользнул самолет Пуига...

«Чатос», сильно уступающие нам в скорости, летят на гораздо меньшей высоте. В своем строю пеленга они напоминают стаю журавлей, то и дело теряющихся из вида на фоне черной земли и ослепительно белого снега. Но вот столбы дыма и языки пламени точно указывают на их местонахождение. В крутящейся карусели воздушного боя трудно понять, сколько вражеских

самолетов и откуда они взялись! Убедившись, что поблизости нет «мессеров», мы на своих скоростных «москас», словно ястребы, набрасываемся на самолеты противника. Трассирующие пули наших очередей, как сверкающие шпаги, вонзаются в их машины, а кабины наших самолетов наполняются изысканными ругательствами в адрес пилотов врага. В середине этого кипящего котла раскрывается парашют, и мы спешим его прикрыть, даже не зная, — наш ли это или кто-нибудь из фашистов. Делаем мы это потому, что фашисты будут пытаться его расстрелять, — мы же никогда не уничтожаем беззащитных летчиков врага.

На земле видны результаты боя — пять или шесть пылающих точек. Теперь бой принимает иной характер — характер индивидуальных схваток. Каждый встречается лицом к лицу с противником, и теперь только личное мастерство пилота поможет одержать победу. Вот несколько итальянских «Фиатов» не выдерживают столь ожесточенного сражения, и вскоре нам видны только очертания этих фашистских самолетов, позорно скрывающихся в окутанной облаками дали. Другие отчаянно пытаются найти малейшую брешь в плотной стене нашей обороны. Так один из этих «Фиатов» довольно смело атакует Кортисо, и мы — четыре «москас» и один «чатос» — спешим ему на помощь: загоняем врага в «бутылку» и закрываем из нее выход, постепенно, словно за невидимую нить, вытягивая его к нашей территории. На каждую его попытку вырваться из окружения мы отвечаем очередью, — но фашист не перестает сражаться и пытается вырваться из окружения. На малой высоте он решается на опасный трюк и, сделав боевой разворот, выходит на «полубочку». Но при завершении маневра его настигает очередь с «чатос» Самбудито. Получивший свинцовую очередь в и без того изрешеченный фюзе-ляж, фашист неторопливо ищет себе место последнего пристанища. Мы же не отстаем от него, в любой момент готовые одарить его дополнительной серией очередей. Но вражеский самолет начинает рыскать и, снижаясь, утыкается носом во вспаханную землю. Его еще вращающийся винт делает большое углубление в земле, словно пытаясь спрятать самолет от нашего преследования. Место падения самолета я отмечаю на карте — ведь по документам или личным записям разбившегося пилота наша разведка, возможно, сможет добыть важные сведения о противнике.

Затем мы возвращаемся на аэродром, где уже все заняты подведением итогов. Из наших из этого воздушного сражения не вернулся Луис де Фрутос. На некоторых других самолетах отчетливо видны следы вражеских атак, но урон незначителен. Хотя... Мы уничтожили пять машин противника, но нам кажется, что наши потери гораздо больше. Ведь Фрутос нам дороже, чем вся итальянская авиация.

На двух автомобилях мы отправляемся к месту падения вражеского самолета. Сворачиваем с шоссе, ведущего на Теруэль, на проселочную дорогу, вьющуюся между одиноких пиний — высоких местных сосен с выступающими из земли узловатыми корнями, среди которых закрепились камни и зеленые густые кусты. Подъехав к вспаханному полю, мы глушим моторы и вылезаем из машин. Дальше нужно идти пешком около километра. Еще издали мы замечаем торчащий из земли хвост самолета с большим черным фашистским крестом. Затем появляются прожженный с одного бока фюзеляж, разбросанные по земле оторванные крылья и наполовину зарывшийся в землю двигатель. Но кабина пилота пуста — а на земле видны следы от ботинок беглеца. Мы начинаем погоню, достаем оружие и досылаем патроны в патронники, чтобы враг не смог застать нас врасплох на земле.

Однако, как только мы выходим за пределы поля, следы фашиста теряются. Как хорошие гончие, мы обследуем каждый куст, каждый большой камень, каждое поваленное дерево. Когда день начал уже клониться к вечеру, набрасывая на землю свою черную вуаль, и мы практически потеряли всякую надежду отыскать беглеца, где-то вдалеке вдруг слышится мужской плач. На несколько секунд мы замерли, внимательно вслушиваясь в каждый шум и в каждый шорох. Вдруг недалеко от нас покачнулись мощные ветви вековой сосны, и в ее глубине отчетливо проявилась грузная мужская фигура, одетая в кожаную куртку.

— На землю! —кричим мы ему. — Давай на землю!

Он не отвечает.

— Наверное, не понимает по-испански! — говорит Сарауса. — Посмотрим-ка, понятен ли ему вот этот язык?

Пуля, выпущенная из его пистолета, сбивает ветку прямо над головой фашиста. Звук выстрела приводит его в чувство, и фашист начинает громко кричать по-итальянски:

— Русские! Русские! Меня сбили русские! Меня, итальянского аса, сбили русские! Я видел ваши бороды и усы, русские!..

Спустившись с дерева на землю, итальянец больше не мог произнести ни слова. У него дрожали ноги, руки, тряслось все тело. Но постепенно он начал приходить в себя, осознавая, в какую передрягу на самом деле попал. Теперь он понимал, что мы не русские, а испанцы. Постепенно он стал успокаиваться, приобретать человеческий облик и наконец затараторил на своем итальянском языке о том, как он стал летчиком, асом, как за «подвиги» в Абиссинии сам дуче наградил

его крестом и лично повесил на грудь. Здесь, в Испании, он надеялся заработать второй крест, но Испания — это не Абиссиния, и здесь он сам получил по заслугам. Своими притворными слезами он пытается скрыть от нас то, что их дуче обманул их, пообещав еще одну легкую победу. А сейчас, чтобы оправдаться, вторит, что только русские могли победить его. И мы объясняем ему, что сбивать таких гадов, как он, нас научили русские, — и научили очень хорошо, как он убедился на своей шкуре.

— Посмотри, итальянец, вот тот парнишка, который сейчас держится так скромно, не веря своим ушам, что сбил итальянского аса, награжденного самим дуче, и победил тебя! — говорит Руис, показывая на Самбудио, который подходит, волоча по земле планшет со старыми картами.

— Русский! Он же русский!? — спрашивает итальянец на более-менее сносном испанском языке.

— Ну-ка, Самбудио, подойди! Скажи этой скотине, в каком русском городе ты родился!

Застенчивый парень не отвечает.

— Я уверен, что этим сволочам чуждо все святое! Они просто машины, умеющие только убивать! — вмешивается в разговор кто-то из ребят.

— Если они так боятся русских и считают нас русскими, так оно и к лучшему! Пусть боятся нас как огня!

— Пусть фашист теперь ответит, сколько он убил абиссинцев?

— Кто, я?

— А кто же еще?

— Я никого не убивал!..

— Не убивал?!. А крест у тебя за что?

— За что?.. За заслуги в бою...

— Тогда мы тебе повесим другой крест! Пускай не такой красивый, но тоже за твои заслуги!

— Нет! Только не это! Не надо!

— У него не будет такой великолепной огранки, и вырезан он будет из той самой сосны, на которой ты прятался!

— Пожалуйста, не надо! Ах, Мадонна!

— Вчера ты убивал ни в чем не повинных людей в Абиссинии, сегодня в Испании, а завтра ты отправишься еще в какую-нибудь страну? Мы навсегда избавим тебя от такого желания, ведь этому нас научил твой дуче.

— Ах, Мадонна! — повторил итальянец, нервно подергивая посиневшими от страха губами.

Возвращаясь на аэродром, мы продолжали шутить и смеяться над перепуганным до смерти итальянцем. В штабе мы передали его в надежные руки, и вскоре он обязательно будет обменян на кого-нибудь из наших...

Сражение за Теруэль продолжалось с декабря 1937 года по февраль 1938 года; в ходе этого сражения было сорвано новое наступление фашистов на Мадрид, куда после захвата Севера Франко перебросил 17 своих лучших дивизий; их поддерживали 600 орудий, 80 бомбардировщиков и большое число истребителей. В ходе сражения войскам республики удалось взять Теруэль, захватив много пленных и большое количество оружия и боеприпасов.

В конце февраля 1938 года, когда Теруэль снова был захвачен врагом, на фронтах наступило затишье. Мы выполняли обычные разведывательные полеты над вражескими позициями, углубляясь в тыл только на несколько километров. Встречи с фашистами в

воздухе заканчивались схватками, не вызывавшими больших потерь ни с той, ни с другой стороны.

27 февраля нашу эскадрилью перебрасывают в Ихар, 28-го — в Вильяр дель-Арсобиспо и в тот же день в Алькала-де-Энарес, чтобы 29-го числа возвратиться в Лирию. Кажется, что война закончилась, боевые вылеты прекратились и наступил долгожданный мир. В течение многих дней постоянных полетов мы побывали практически во всех уголках центрального нагорья Испании, облетев его с севера на юг и с запада на восток. Кажется, что повсюду, куда только ни упадет взор, нас окружает сплошная равнина. И только совсем далеко, когда мы взбираемся высоко и приближаемся вплотную к Мадриду, виднеются вершины Гвадаррамы, сверкающие своим белоснежным покрывалом под лучами ослепляющего солнца.

Небольшие холмы, нарушающие ровный рельеф равнин, практически не заметны с высоты трех тысяч метров: видны лишь вершины более высоких гор, которые переплетены между собой, словно косы юных девушек. Иногда с высоты можно увидеть, как одно из таких сплетений разрывается, и на его месте образуются зеленые горные луга. Зеркала небольших водохранилищ и озер, разбросанных по равнине и дающих жизнь окружающей их растительности, отражают яркие солнечные лучи, пуская по небу огромные солнечные зайчики. Эти озерца также зарождают небольшие речушки, петляющие в своем течении и пропадающие в степи из-за нехватки воды. Вода — это жизнь, и там, где ее нет, погибает и все живое. С высоты это видно особенно хорошо.

Во время перелета из Алькалы-де-Энарес в Лирию мы видим, как резко меняется окрестный пейзаж. Меняются краски, все приобретает новые формы и очертания. С высоты хорошо видна пестрая череспо-лосица: зеленые прямоугольники полей и садов перемежаются участками засохшего леса на холмах и возвышенностях. Селения, маленькие и одинаковые, состоят из одноэтажных домиков, теснящихся возле церкви. Сверху трудно различить дороги и улицы, но зато на серо-зеленом фоне окрестных полей и холмов в глаза бросаются огромные ветряные мельницы, когда-то прославившие Ла-Манчу на весь мир. Их белые крылья, развеваемые сильным ветром, вращаются, словно пытаясь оторваться от земли и подняться к нам.

Эти полеты еще больше укрепляли в сердцах наших молодых летчиков любовь к своей Родине, вызывали ненависть к мятежникам, оскверняющим ее землю и небо. Прекратив свои разбои на фронтах, немецкие Люфтваффе взялись за беззащитные города и селения. Сейчас их целью стала Валенсия. Днем противник совершает налеты на порт, вечером и ночью подбирается к городу и сбрасывает бомбы на рабочие предместья с единственной целью — убивать.

Первого марта в утреннее небо над Валенсией поднимаются три «москас». Срабатывает городская сирена, предупреждающая о воздушном нападении, и зенитные батареи открывают огонь. Но противовоздушная оборона работает из рук вон плохо: то ли совсем не умеет находить цели, то ли специально щадит врага. Нам никак не удается обнаружить фашистские самолеты, а на крыше одного из домов, расположенных рядом с портом, мы вдруг видим сигналы, посылаемые солнечным отражателем. Умно придумано! Это фашистский агент дает наводку своим бомбардировщикам, сообщая координаты важных объектов. На некоторое мгновение устанавливается полная тишина, и только вдалеке видны следы от разорвавшихся

зенитных снарядов — яркое напоминание об ошибках наводчиков.

В то время как наше внимание было отвлечено своей же зенитной артиллерией, пять итальянских бомбардировщиков «Савойя», прячась в пелене густого тумана, приближаются к городу со стороны острова Пальма-де-Майорка. Словно хищные акулы, они готовы нанести свой смертоносный удар. Вот уже видны их силуэты, отраженные в голубых, слегка волнующихся водах Средиземного моря, — это силуэты самолетов, несущих смерть жителям Валенсии. Их появление столь неожиданно, что у нас не остается времени на организованную атаку. Вражеские самолеты уже совсем близко подлетели к порту. Нужно срочно действовать, ни в коем случае нельзя допустить, чтобы они выполнили свою задачу и разбомбили стратегически важный порт. Позабыв о собственной безопасности, мы бросаем свои самолеты в самое пекло, чтобы успеть перехватить врага еще до того, как он достигнет волнорезов. Практически одновременно с противником мы открываем огонь и, уходя в боевой разворот, пытаемся избежать трасс его пулеметов. Еще с большим гневом и ненавистью к врагу мы повторяем атаку. Она совершается на развороте, когда противник уже собирался начать удирать, «оголив» свои уязвимые места. Одному из вражеских самолетов наше угощение «приходится не по вкусу». Извергая черный дым, он начинает сбрасывать бомбы, которые взрываются под самым его носом, словно раскрывая ему путь в морские глубины. Бомбы рвутся примерно в пятистах метрах от порта.

Сарауса, наш отважный командир, как ястреб, снова и снова повторяет атаки, нападает на врага, увлекая нас за собой в открытое море, чтобы до конца преследовать удирающих воздушных пиратов. Посте-

пенно самолеты, увлеченные боем, начинают терять высоту, спускаясь к голубым водам необъятного моря, посреди которого где-то за горизонтом, спрятанные за плотным туманом, расположились Балеарские острова. Следует ожидать, что на наши головы могут свалиться истребители противника! До воды остается всего три тысячи метров, и кажется, что мы вот-вот коснемся водной глади крыльями наших машин. Погоня продолжается, и начинает отставать другой вражеский самолет. Мы, с таким нетерпением ждавшие этой возможности, не упускаем ее — и в следующее мгновение пускаем в него свои очереди. Из хвоста бомбардировщика вырывается дым, и уже с короткой дистанции мы расстреливаем врага последними патронами. Противник на полном ходу влетает в спокойные воды Средиземного моря, поднимая водяной столб, брызги которого долетают до разгоряченных «тел» наших самолетов. Хвост дыма, как вестник его гибели, остается на поверхности воды, в которой исчез самолет.

Вдали уже видны фашистские истребители, несущиеся нам навстречу. Не дожидаясь их, мы прекращаем бой и поворачиваем обратно. Только сейчас мы понимаем, как далеко забрались, увлекшись погоней за бомбардировщиками. Летим мы на небольшой высоте. Повсюду нас окружает море, и кажется, что мы летим в какой-то пасти огромного зверя, проглотившего нас вместе со всеми нашими страхами и переживаниями. Экономя горючее, мы понижаем обороты двигателей, а курс берем точно на запад. В такой обстановке время течет необычайно медленно, а самый незначительный шум в двигателе (на который в бою ты и не обратил бы внимания) заставляет быть в постоянном напряжении.

Вдали начинают проступать очертания берега,

вскоре под нами появляются сады и парки Валенсии — и мы облегченно вздыхаем полной грудью. На бреющем полете, который так по душе нашему командиру, мы прибываем на аэродром; стрелка-указатель горючего стоит на нуле. Сараусе удается нормально посадить самолет, но посередине посадочной полосы глохнет мотор. Марсиано Диасу не хватает всего нескольких метров до твердой земли, него самолет приземляется прямо на кусты — рвется ткань на плоскостях самолета, ломается контрапланка руля высоты. Я захожу на взлетно-посадочную полосу уже после остановки двигателя и, резко теряя скорость, касаюсь колесами земли перед самым носом машины Диаса.

Март 1938 года. Валенсия теперь живет другой жизнью. На улицах много военных, окна в жилых домах теперь закрываются изнутри большими листами черной бумаги, а на стекла наклеиваются желтые кресты. Все это делается с целью светомаскировки, чтобы врагу было труднее ориентироваться в городе. На площадях созданы бомбоубежища, во дворах отрыты траншеи, мешки с песком загораживают узкие проходы в дома, а фары машин выкрашены в черный цвет. Жители уже привыкли к пулеметным очередям и стрельбе зенитных орудий. Продовольствия не хватает, но на улицах еще много хорошо одетых сеньоров, посещающих кафе, рестораны, кино и театры. Среди них встречается много людей, которые радуются, когда республиканские войска несут потери.

За несколько дней до нашего прибытия три военных фашистских корабля обстреляли город из тяжелых орудий. Стреляли они без определенной цели: по порту, по улицам, по площадям, садам, отелям, школам,

госпиталям — в городе нет ни одного военного объекта. В результате этого обстрела погибло много невинных людей, оказались разрушенными городские здания, под обломками которых до сих пор много погибших и раненых. По ночам фашисты осуществляют свои безжалостные авианалеты, обстреливая самые густонаселенные районы города с единственной целью — убивать ни в чем не повинных людей. Они пытаются деморализовать население, напугать его, но добиваются обратного. Дух народа только крепчает, а желание отомстить растет с каждым подобным днем, с каждой подобной ночью. Люди начинают отчетливо осознавать, что фашизм несет в их дома смерть и несчастье, что это разбой, насилие, вандализм, агрессия. С ним надо бороться решительно и беспощадно — и отплачивать той же монетой.

После того как мы дали отпор фашистской авиации, сбив два бомбардировщика, Валенсия вздохнула с облегчением. Кажется, что город возвращается к нормальной жизни, но все же напряжение не спадает. Население знает о наших успехах, поэтому нам доставляет удовольствие пройтись по улицам одетыми в синие штаны и кожаные куртки с эмблемой пилота на груди. Это единственная форма, которую мы носим и в полетах, и на земле. Настоящую уставную форму носят механики и большинство персонала авиационного министерства. Но должны же мы как-то отличаться от них?

По вечерам, когда заканчиваются дневные полеты, осуществляемые нами ежедневно в ожидании новых встреч с фашистами, мы направляемся в город: в кино, кабаре, театр или просто знакомимся с валенсийскими красавицами. Сегодня мы веселой гурьбой вваливаемся в кафе, находящееся позади площади Эмилио Кастельяра. Сегодня воскресенье, и все столики заняты. Люди спокойно играют в домино, пьют коньяк — как будто и вовсе не было войны. Но Сарауса, наш горячий командир, не может просто смотреть на это. Он достает пистолет и говорит:

— Посмотрим-ка, как нам сейчас освободят столики эти элегантные сеньоры!

Словно ураган пронесся по этому местечку, и мы спокойно занимаем освободившиеся места, выпиваем несколько рюмок коньяка, и каждый уходит по своим делам. Меня уже давно ждет моя очаровательная валенсийка, которая живет на окраине города. Я прыжком заскакиваю в уходящий трамвай, но через несколько минут слышен вой сирен, оповещающий о ночной тревоге. Мне нужно срочно возвращаться назад!

До центра города, где обычно стоят наши машины, я добираюсь к полуночи. Но тех уже и след простыл. На улицах повсюду темно и пустынно. Изредка виднеется какая-нибудь заблудившаяся фигура человека, перебегающего с одной стороны дороги на другую. Я обхожу все гостиницы, но все переполнено. В эту минуту меня одолевает сильная тоска, — вой ночной сирены невыносим. Завернув за угол, в слабых лучах тусклого уличного фонаря я вижу длинную тень человека. Он идет, прижимаясь к стенам, пряча голову от осколков зенитных снарядов, которые время от времени звонко цокают о тротуар и мостовую. Я кладу ему руку на плечо, пытаясь остановить, и спрашиваю:

— Не знаете ли, где можно остановиться на ночь?

Некоторое время человек стоит молча, обдумывая мой вопрос. Затем он делает жест рукой, показывая мне следовать за ним, и мы вместе куда-то идем в полной тишине, не обронив ни единого слова. Мы выходим на площадь, почти на ощупь пересекаем несколько улочек и входим в узкий переулок, застроен ный большими домами. В темноте я боюсь отстать от своего спутника и держусь совсем рядом. Но его намерения мне также не известны — поэтому я достаю пистолет из кобуры и перекладываю его в карман.

В полной темноте мы заходим в подъезд какого-то дома и по лестнице, держась за стены и сломанные перила, поднимаемся на восьмой этаж. Электричества нет, поэтому звонок не работает. Мужчина стучит кулаком в дверь — только ему известно, что скрывается за порогом этой квартиры. На его стук отвечают приятные женские голоса. Они так близко, что кажется, женщины все время ждали его за дверью и никуда не отходили. Мой спутник что-то отвечает, но так тихо, что мне совсем ничего не понятно, что он говорит. Вдруг дверь отворяется, и на пороге, освещенном колеблющимся пламенем свечи, нас встречает красивая девушка. Глава семьи представляет мне свою супругу и двух дочерей. В полутьме мне кажется, что они одного возраста. Женщины сразу же осыпают меня вопросами, и я не успеваю дать им на них ответы. Все трое чувствуют себя польщенными моим визитом и называют меня «ангелом, ниспосланным им провидением». Они не знают, как угодить мне, а я от всего отказываюсь. Я чертовски устал! Наконец, когда уже было далеко за полночь, меня отводят в спальню, и старшая дочь с гордостью уступает мне свою кровать. Только коснувшись головой подушки, я сразу же засыпаю, не выпуская из рук пистолета.

Утром, когда первые лучи солнца пробиваются через нежно-розовый тюль на окне, в комнату, где я сплю, входит Анхелина — девушка, которая уступила мне свою кровать, — и ставит на ночной столик поднос с завтраком. На мгновение мне кажется, что я снова в кругу семьи, я забываю о войне... Но мои мечты быстро заканчиваются, и я возвращаюсь к реальности.

В эскадрилье уже беспокоятся обо мне, что вполне естественно в эти суматошные военные времена. Нужно скорее возвращаться...

9 марта 1938 года из Лирии, Кампорроблеса, Алькубласа, Сагунто и Барракаса срочно поднимаются в воздух все эскадрильи истребителей «москас» и «чатос». Пролетая над фашистской территорией, они берут курс на северо-запад, к Эскатрону. Четыре эскадрильи приземляются на этом аэродроме: две «чатос» под командованием Комаса и Моркильяса и две «москас» под командованием Клаудина и Сараусы. Две другие, укомплектованные советскими летчиками, приземляются в Каспе.

Размеры нашего импровизированного аэродрома настолько малы, что на нем не помещаются все самолеты, и нам приходится решать сложную задачу по их размещению. Последние самолеты приземляются уже после захода солнца, и мы с трудом расставляем их, ломая ветви оливковых деревьев. Около сорока самолетов мы кое-как расставляем по всему периметру аэродрома, не успев их заправить топливом и провести технический осмотр, так как механикам приходится добираться сюда попутным транспортом по переполненным беженцами дорогам. Лишь несколько солдат выставлены на охрану самолетов. Уставшие от длительного перелета пилоты еле передвигают ноги, облаченные в тяжелые армейские сапоги, и по пыльной дороге направляются в село, бросая тревожные взгляды на самолеты, оставленные без надлежащей охраны.

В качестве ночлега для летчиков специально отведен старый овин, в дверных проемах которого до сих

пор видны остатки муки, приготовленной из различных сортов зерна. Но нас это совсем не смущает. Здесь мы вспоминаем о былых счастливых днях, когда на испанской земле был мир. На импровизированной кухне мы разогреваем консервы, грызем сухари. Эта еда особенно хороша, когда с раннего утра во рту не было ни крошки! После ужина ни у кого не возникает желания пройтись по деревне. Мы садимся в углу большой комнаты и молча смотрим на огонь, мирно горящий в печке, которая занимает чуть ли не четверть комнаты. Постепенно летчики начинают расходиться. Спотыкаясь об нижнюю ступеньку лестницы, ведущей на чердак, где между стропилами установлены раскладные походные кровати, они поднимаются наверх.

Ночью прибывает отряд наземного персонала. Механикам, оружейникам, мотористам и поварам спать негде, и они забираются в машины, чтобы провести остаток ночи там. На рассвете, так и не отдохнув, они приступают к осмотру боевых машин. У них даже нет времени, чтобы переодеться. Утром самолеты должны быть готовы к вылету.

Свежий весенний ветер дует в окна, и не хочется подниматься из теплой постели. Но он уже доносит до нас запах бензинового выхлопа. Это означает, что некоторые самолеты уже подготовлены, и нам нужно приступать к исполнению собственных обязанностей. Мы неохотно поднимаемся с кроватей. У входа в нашу новую казарму стоит каменное корыто для скота, в котором плавают золотистые перья местных петухов, так рьяно оповещавших нас на рассвете о том, что нужно вставать. В нем мы набираем воду в ладони и помогаем друг другу умыться.

Погода сегодняшним утром нас по-настоящему балует. Мягкая и светлая ночь еще не успела покинуть землю, и все видно в серебристом лунном свете. В местных домах начинают загораться лампы: люди собираются отправиться на работу в поле. Женщины замешивают лепешки из кукурузной муки и тут же их пекут в разогретых печах, расположенных прямо во дворах. На аэродром мы прибываем, когда в небо навстречу яркому солнцу взмывают стайки степных жаворонков, а красавицы-куропатки со своими яркими кружевами на воротничках ревностно перекрикиваются, оповещая друг друга о наступлении утра.

Самолеты стоят в ожидании заправки горючим. Цистерна с бензином медленно движется от одной «моски» к другой. «Чатос» будут заправляться во вторую очередь. Мы становимся рядом с нашими самолетами или садимся на щитки шасси и, пока есть время, разворачиваем пакеты с завтраком, специально приготовленным для нас девушками-поварами. Во всем чувствуется дыхание войны, но сегодня погода, кажется, предлагает нам забыть об этом — столь прекрасно утро весеннего дня! Может быть, поэтому некоторые, получая завтрак из рук девушек, пытаются в шутку обнять их. Девушки краснеют, но молчат, понимая, что с нашей стороны это ухаживание всего лишь дань весне.

На горизонте, там, где день прощается с ночью, почти у самой земли, мы едва различаем точки летящих в нашем направлении самолетов. К нашему аэродрому приближаются две эскадрильи бомбардировщиков «Юнкерс-88». Одновременно кто-то точно указывает им наше месторасположение, пуская сигнальную ракету из укромного места. Описав полукруглую траекторию, своим красным шлейфом она точно указала на аэродром, упав прямо в центр летного поля, где и лежит, дымясь и разбрасывая искры.

В суматохе мы быстро заводим моторы и, еще не успев надеть летные очки, стремительно взмываем в

небо. Механики едва успевают убрать колодки, подложенные под колеса наших самолетов. Один за другим, с самыми короткими интервалами наши самолеты поднимаются в воздух, но враг уже настолько близок, что сброшенные им бомбы все же не дают взлететь двум «москам». Обслуживающий персонал и оставшиеся на земле летчики бросаются в укрытие. Кто-то из них прячется среди обломков скал и за склонами горы. Ни один самолет из группы «чатос» так и не поднялся сегодня в воздух — из-за отсутствия горючего...

Сбросив несколько бомб на наш аэродром в Эскатроне, фашистские «Юнкерсы» берут курс на Каспе и, пролетая вдоль устья реки Эбро, пытаются оторваться от нас. Мы же, стараясь выжать максимум из моторов наших самолетов, бросаемся за ними в погоню, чтобы перерезать фашистам путь до того, как они доберутся до намеченной цели. Расстояние до вражеских самолетов не позволяет нам открыть прицельный огонь, но желание сообщить нашим товарищам в Каспе о надвигающейся опасности столь велико, что мы все равно начинаем стрелять — может быть, звук наших выстрелов долетит до них и послужит сигналом тревоги.

Мы находимся под фюзеляжами вражеской эскадрильи, вырвавшейся вперед. Девять машин другой эскадрильи врага немного отстали. Пять «москас» одновременно открывают огонь по противнику, уже начавшему беспорядочно сбрасывать свои бомбы. Несколько секунд мы провожаем их взглядом и, убедившись, что бомбы не достигают цели, возобновляем атаку, нанося в этот раз удар по тем самолетам, которые еще не успели сбросить свой смертоносный груз. Пять наших истребителей все ближе подбираются к хвостам бомбардировщиков противника и открывают огонь. Вражеские очереди, пущенные в ответ, едва не достигают нас. Но первое же попадание в «Юнкерс»

оказывается для него фатальным: мощный взрыв разносит полсамолета. Взрывная волна вместе с обломками бомбардировщика отбрасывает нас в сторону. Другому «Юнкерсу» взрывом отрывает крыло, он входит в штопор, разламываясь в воздухе на куски. Оторванное взрывом крыло, словно запоздалый осенний лист, кружится в воздухе в поисках своего места на земле. На месте падения бомбардировщика поднимается черное облако дыма.

Все самолеты противника сбросили свои бомбы, не долетев до Каспе, и теперь пытаются улизнуть от нас, уходя в пике — слишком крутое для машин этого типа. Мы сразу же устремляемся за ними, но с высоты сваливаются «Мессершмитты», поливая нас свинцовым дождем. Оказывается, мы не заметили их потому, что они поджидали нас на большой высоте, — и теперь, пикируя практически вертикально, «Мессершмитты» направляют на нас мощный огонь своих пулеметов.

С трудом увернувшись от первых очередей, мы продолжаем бой. Один из атакующих фашистских истребителей отделяется от основной группы, повторно заходя на маневр. Но точная пулеметная очередь, пущенная Сараусой, навсегда охлаждает его намерения. Пролетая рядом с нами, Сарауса демонстрирует нам свою улыбку победителя. Следуя примеру командира, мы выжимаем из «москас» предельную скорость. Когда фашисты понимают, что им не удастся оторваться, они разворачиваются, чтобы сразиться с нами лицом к лицу. От резкого набора высоты, на который нас вынудил враг, дрожат крылья, с трудом выдерживая сильнейшие перегрузки. Придя в себя после головокружительной смены направления полета, мы обнаруживаем себя среди трасс противника. Я ищу глазами самолеты Сараусы, Ариаса, Пардо,

Диаса, но они смешались с другими «москами». Сверху один из «Мессершмиттов» посылает в меня длинную очередь, пули из которой пробивают фонарь и проходят в нескольких миллиметрах от моего лба.

Положение наших самолетов все усложняется, летчики маневрируют, чтобы не попасть под пулеметный огонь врага, совершая трудные горизонтальные и вертикальные виражи, бочки и другие фигуры высшего пилотажа. На этот раз превосходства противника не чувствуется, и он вынужден прибегнуть к тактике отхода, используя свое преимущество в скорости. После поражения, которое мы нанесли им в небе над Теруэлем, фашисты используют эту тактику вовсю: спускаются в длинном пике с высоты, на большой скорости делают заход и вновь уходят на полной скорости. Не выдерживая честного боя, они подло атакуют — и тут же пытаются уйти от преследования.

«Мессеры» вынуждают нас подниматься на большую высоту, где у них будет бесспорное преимущество: у них более мощный мотор, у пилотов есть радио, обогреватель кабины и кислородные приборы. На наших же «москас» установлены моторы, которые лучше всего работают на высоте четыре тысячи метров, и у нас нет радио и кислородных приборов. Но при всех преимуществах, «Мессершмитты» очень осторожны и только ждут какой-либо нашей оплошности. Однако у нас не хватает топлива — бой был очень долгим. Поэтому мы берем курс на Эскатрон и удаляемся. Позади нас продолжается схватка, в которой участвует сержант Хуан Бош, оставшийся один на один с «Мессершмиттом». Для оказания ему помощи у нас не хватает горючего, бой был очень долгим, — но мы уверены в его победе.

В это время на другом краю неба, там, откуда мы прилетели, фашистская авиация бомбит наш аэро-дром. Клубы черного плотного дыма поднимаются навстречу белоснежным облакам. Вокруг небольшого аэродрома сосредоточилась целая эскадрилья «Юнкерсов-87». Приближение «москас» заставляет врага прекратить свой бесчинный налет и повергает их в бегство. Но аэродромное поле выглядит как после сильного землетрясения. Людей нигде не видно. Повсюду воронки от бомб, яркое пламя, гарь и дым. Красный флаг является сигналом, запрещающим нам посадку на аэродром. Но у нас осталось слишком мало времени для того, чтобы искать другое место для приземления!

Наземный персонал начинает выходить из убежищ и собирается на поле, взволнованный тем, что кто-нибудь может погибнуть при заходе на посадку. Правый борт фюзеляжа самолета Перейро весь в огне. Фашистская пуля пробила бензопровод, ведущий от бака к манометру. Из пробоины струей бьет топливо, вспыхнувшее от высокой температуры выхлопных газов. Опасность велика — пламя в любой момент может охватить весь самолет. Из-за малой высоты полета летчик не имеет возможности выпрыгнуть. Он отстегивает привязные ремни, чтобы постараться покинуть горящий самолет сразу же, как окажется на земле, поднимает очки на лоб, чтобы не повредить глаза, и, мысленно прочерчивая для себя линию приземления, среди воронок, заходит на посадку. Когда самолет уже бежит по полю, механики с огнетушителями бросаются его тушить...

Все остальные машины приземляются благополучно. Похоже, что на сегодня все кончено. Но наше ликование прерывается гулким шумом двух моторов, работающих на предельных мощностях. В небе появляются два истребителя: один из них грозно преследует другой. Впереди «Мессершмитт» со своим длин-ным фюзеляжем, за ним почти вплотную «моска» Хуана Боша, но... почему он не стреляет, а практически рубит врага винтом? Может быть, кончились боеприпасы?

На бреющем полете они проносятся над аэродромом и теряются из виду в широкой и глубокой долине реки Эбро. После нескольких секунд напряженного ожидания до нас доносится звук пулеметных очередей, и наступает тишина. Следующее мгновение кажется нам целой вечностью. Мы остаемся неподвижными в ожидании дальнейших событий и смотрим на кромку горного хребта. Наконец из-за нее гордо появляется тупой нос «моски». Пилот над летным полем празднует свой успех, пролетая на малой высоте и свечкой поднимаясь в ясное небо.

Пока баки наших машин заливают горючим, а пробоины на самолетах залатывают, мы отправляемся на место, где на арагонской земле немецкий фашист закончил свой путь убийцы. Древняя скала, растрескавшаяся от солнца, ветра и воды, стала последним прибежищем для этого насильника-тевтонца. Рядом со скалой повсюду разбросаны остатки самолета и останки пилота, кругом пятна машинного масла и крови.

Хуан Бош не скрывает своей радости по поводу победы над матерым немецким стервятником. Он так же молод, как и мы, но тяжелая и изнурительная работа в поле сделала свое дело, и Хуан выглядит старше своих лет. Небольшого роста, с большой головой на широких плечах, с толстыми губами, на которых часто играет детская открытая улыбка, он похож на андалузских погонщиков мулов — особенно своими короткими кривыми ногами и глазами. Характер у него спокойный и уравновешенный. Но, несмотря на это, Хуан не лишен чувства юмора и всегда готов ответить на подобный вопрос: «Хуан, почему у тебя такие кривые ноги?» — «Это потому, что мой отец был кавалеристом!»

Он никогда не обижается, когда мы рассказываем ему какой-нибудь анекдот, подшучивая над размерами его головы. Иногда, когда летчики затевают бурные споры, он отходит в сторону и просто молчит, думая о чем-то своем. Но сегодня другое дело! Сегодня всегда молчаливый парень не намерен молчать. Радость переполняет его душу.

— Понимаешь, я уже возвращался на аэродром. Боеприпасы были почти на исходе... Направление я держал на дым, поднимавшийся с летного поля... Дым был везде — в долине реки, на склонах холмов, в оливковых рощах... Не так чтобы я был очень уверен в направлении — везде одна серая дымка, почти ничего не видно, да еще и топливо на исходе... Сколько времени в полете — не знаю, ведь забыл посмотреть на часы при взлете. А стрелка на манометре бензобака показывает почти ноль. Вдруг очередь сверху — поднимаю голову, а там «мессер» валится на меня. Времени-то всего и было, чтобы потянуть ручку на себя и поднять большой нос «моски» ему навстречу... А три пули мне все же разбили ветровой козырек. Думал, «мессер» как всегда сделает неожиданный заход — и бежать... Однако нет! На этот раз нет! Немец понял, что промазал, и снова поднял свой самолет вверх, чтобы исправить свою ошибку. А так как у меня не хватало скорости, я остался внизу, но проследовал за ним... он начинает искать меня, а я подбираюсь все ближе и ближе к хвосту... И вот когда он подумал, что я сбежал, и начал медленный спуск, как oни это обычно делают, в сторону запада... Он шел так близко, что у моей «моски» задрожали все несущие поверхности!

— А почему ты не дал по нему очередью снизу, прямо в открытое «пузо»?

— И что ж ты будешь делать?.. Говорю ж тебе, что целиться я старался в него наверняка: так, чтобы не ошибиться, как он. Я взял его на мушку, выбрал точный курс, все сделал с большой осторожностью и аккуратностью, чтобы он меня не заподозрил. Нажимаю на гашетку и... ни одного выстрела. Пулеметы заело. А в это время вижу, как он поворачивает голову: мы так близко, что я вижу зеленый цвет резины на его очках, а выхлопные газы его самолета наполняют гарью мою кабину. Фашист сразу же дает газ на всю катушку, я — то же самое. Сначала он немного оторвался, но потом мой жеребец разогнался, и мне показалось, что я его вот-вот достану винтом, разрублю ему хвост на куски. Пока мы снижались в почти вертикальном пике, я успел перезарядить пулеметы. Затем мы выходим из пике, огибая гору с наклоном девяносто градусов, почти касаемся камней. Он пытается уйти, виляя из стороны в сторону... я за ним. Он устремляется в русло реки, сбивая верхушки камыша, — я за ним. Вылетаем на равнину. Вдруг вижу — наш аэродром с горящими на нем «чатос». Ну, думаю, фашистская гадина, дожму тебя во что бы то ни стало! «Свои рядом — не подкачай, Хуан! — говорю я себе. — Не уйдешь, проклятый! Куда бы ты ни делся, везде достану!» Беру его на прицел, уверенной хваткой нажимаю на гашетку и... одна, вторая пулеметная очередь — и все в цель! Враг встрепенулся, весь затрясся и на всем ходу вмазался в скалу. Да вы все видели сами! Его хвост с большим черным крестом упал в реку. Ребята! Сколько ж я пережил с этим каброном!