No pasaran! Они не пройдут! Воспоминания испанского летчика-истребителя

И снова в бой

За несколько месяцев до начала Второй мировой войны значительная часть испанских республиканских летчиков была вызволена из лагерей для интернированных во Франции и переправлена в Советский Союз. Испания была далеко от нас, но она по-прежнему жила в наших сердцах. Мы, как и раньше, горели ненавистью к фашизму и хотели продолжать борьбу с ним. В Испании после поражения республиканцев свирепствовал разнузданный террор франкистов. Мы, летчики, выехавшие из Франции за несколько месяцев до начала Второй мировой войны, чувствовали себя виноватыми перед теми, кто еще долгое время томился там в лагерях.

Несмотря на поражение республиканцев в Испании, мы сохранили веру в победу над фашизмом. Коммунистическая партия Испании продолжала вести напряженную борьбу в новых условиях. И Советский Союз вновь оказал нам, испанским антифашистам, братскую помощь. Советская страна стала для нас второй родиной, и мы вместе с советскими людьми взялись за оружие, чтобы защитить ее от гитлеровской нечисти.

Итак, наша борьба продолжалась, и мы были по-настоящему счастливы, что можем вновь встать в один строй с теми, кто, не щадя своей жизни, вместе с

нами боролся с фашизмом в Испании. Это братство по оружию, эта совместно пролитая кровь были и всегда будут священны для нас.

В предлагаемой читателю книге содержатся воспоминания о нашей дружбе и работе, о совместной борьбе, которую мы вели на полях Великой Отечественной войны во имя победы над нацизмом.

До настоящего времени почти ничего не написано об участии испанцев в борьбе против фашизма на территории Советского Союза. Наша боевая дружба с советскими людьми родилась еще в Испании: в горах Овьедо, на полях Эстремадуры, под Гвадалахарой, в Валенсии и Каталонии. В годы Великой Отечественной войны эта дружба была скреплена кровью на полях сражений под Москвой, Сталинградом и Ленинградом, в Белоруссии, на Украине и в Крыму, в Польше, Румынии, Болгарии и Чехословакии, вплоть до Берлина. И во многих братских могилах рядом с погибшими советскими героями похоронены испанские коммунисты. Верные пролетарскому долгу, они отдали свою жизнь, защищая от ненавистного врага любимую ими великую страну Ленина.

Вместе со мной в Кировабаде летные курсы окончили 200 испанских юношей — первый выпуск. 180 из них погибли на фронтах: одни — в Испании, другие — как участники Великой Отечественной войны.

В годы Великой Отечественной войны республиканцы Испании боролись с врагом не только как авиаторы. Некоторые из них стали партизанами и били фашистов в их глубоком тылу. С первых дней Великой Отечественной войны мы, испанские коммунисты, все как один, делили с советскими людьми и горести, и радости. Мы делали все, что было в наших силах, стараясь приблизить день победы над фашизмом. Героически сражался в небе Сталинграда испанский летчик

Хосе Паскуаль Сантамария. За короткое время он уничтожил 14 самолетов врага и был сбит в неравном бою. Трагически погиб неподалеку от Баку наш ас Мануэль Сарауса. Героически сражался с врагом летчик Селестино Мартинес — он был сбит в Венгрии близ озера Балатон. Ансельмо Сепульведа погиб в Сталинграде, Хосе Креспильо и Антонио Урибе — в Киеве, Исидоро Нахера — в Грозном. Можно назвать еще немало имен испанских летчиков, героически погибших на полях сражений. Все они достойны того, чтобы о них писали в книгах. К сожалению, память сохранила лишь наиболее яркие эпизоды, но пусть они станут памятью обо всех погибших.

Уже месяц мы в лагере для интернированных во Франции: голодные, полураздетые бойцы республиканской Испании. Лагерь был расположен вблизи местечка Аргелес-Сур-Мер. В нем содержались не только испанцы, но и люди других национальностей: англичане, американцы, русские, итальянцы, немцы — все, кто помогал Испании бороться с фашизмом. Их было много тысяч человек. Они страдали от голода, жажды, насекомых, болезней; наконец, о них «заботилась» и сама смерть. Не так далеко от лагеря плескалось Средиземное море, спокойное, голубое, манящее. Однако от моря нас отгораживали ряды колючей проволоки да стражники с автоматами в руках, всегда готовые открыть огонь. С другой стороны лагеря возвышались Пиренеи — высокие, зеленые, величественные горы. Там была Испания. Где-то в глубине ущелий пряталось небольшое селение; далеко вдали маячила колокольня сельской церкви. Иногда ветер доносил до узников слабый перезвон колоколов; чаще всего они звонили по умершим в лагере. И это все... Казалось, жизнь покинула эти места: к берегу больше не приставали рыбацкие суденышки, даже чайки улетели...

С первыми лучами солнца узники, окоченевшие от ночного холода, выползали на песок. Каждую ночь

кто-то засыпал навсегда. Их вытаскивали из-под хлама и хоронили в другом конце лагеря в таких же песчаных ямках, в каких они жили. День-два — и ветер разметает песчаные холмики над их могилами.

— Я бы хотел поехать в СССР, — сказал нам как-то Антонио Ариас.

— Как ты можешь говорить об этом, когда никто, понимаешь, абсолютно никто не заботится о нас?

— А я все-таки поеду в СССР.

Может, он знал больше, чем мы? Конечно, нет! Просто Ариас лучше многих разбирался в политике и, как коммунист, был более закален жизнью. А ведь некоторые из нас часто падали духом и уже теряли всякую надежду выбраться из лагеря. Больше всех волновался Фернандо, и для этого у него были причины. В свои двадцать лет он уже был женат и имел ребенка, и теперь его жена с ребенком находились где-то поблизости в лагере для женщин.

— Послушай, Фернандо, если ты и дальше так будешь маяться, — сказал я ему однажды, — то очень скоро нам придется похоронить тебя здесь, на берегу моря.

— А что мне, по-твоему, делать? — отвечал он.

— Нужно придумать какой-нибудь действенный план. Например, давай проберемся в женский лагерь и поспрашиваем, поговорим. Может, что и узнаем...

— Давай, давай! Этой же ночью и пойдем. Ты пойдешь со мной?

— Да, конечно.

— А если нас подстрелят?

— По-моему, это лучше, чем жить, как мы!

Той же ночью, в кромешной тьме, мы проделали лаз в колючей проволоке и без шума выползли наружу. Однако нас остановили тяжелые шаги по песку. Кровь застучала в висках, но раздававшиеся совсем близко шаги удалились. Мы ползком добрались до ограждения женского лагеря. Его охраняли слабее, чем наш. Колючая проволока здесь была реже, мы сравнительно легко проникли в лагерь и осторожно разбудили женщин.

— Не знаете, где здесь находится женщина с маленьким ребенком? Ее зовут Рамона. У нее черные волосы, одета во все черное.

— Как ее фамилия?

— Льянес!

— Нет, не знаем!

Мы стали расспрашивать одну женщину за другой и в ответ слышали одно и то же: «Нет, не знаем». Мы почти потеряли надежду. Казалось, не осталось в лагере места, где бы мы не побывали. Случайно под рваным пологом услышали голоса женщин. Они говорили на каталонском диалекте. Рамона ведь из Каталонии!

— Вы не знаете что-нибудь о Рамоне?..

— С маленьким ребенком?

— Да, да!

— Он родился у нее прямо в горах, в Пиренеях?

— Да! — подтвердил Фернандо, в глазах которого засветилась надежда.

— Знаете... Бедная женщина ждала, ждала и наконец решила, что она больше не может так жить. Она выехала вчера в Испанию с группой репатриировавшихся женщин.

— А может, она еще в лагере?..

— Нет, мы видели, как она садилась в грузовик.

Фернандо, потрясенный этой новостью, опустился на песок и так побледнел, что казалось, он вот-вот потеряет сознание.

— Послушай, теперь все равно ничем не поможешь. Давай возвращаться в лагерь, — сказал я и положил ему руку на плечо, чтобы хоть немного его успокоить.

— Я не пойду в лагерь, — ответил он будто в полусне.

— Уж не надумал ли ты вернуться в Испанию?

— В Испанию? Нет!

— Тогда что же ты думаешь делать?

— Я отправлюсь в Латинскую Америку!

— Ты что? С ума сошел? У тебя что, билет в кармане, пароход ждет тебя у причала?

— Нет, но я отправлюсь в Америку.

— Скажи мне, по крайней мере, как ты думаешь это сделать? Может, я тоже отправлюсь с тобой!

— Сначала надо пробраться в Марсель, а там посмотрим. — В голосе Фернандо слышалось столько уверенности, что мне его идея показалась и впрямь заманчивой.

— И все же давай подумаем. Ведь только мы отсюда тронемся, как нас сразу же схватят. Кругом полно жандармов и переодетых агентов полиции. И уж тогда нас наверняка определят в более ужасное место, чем этот лагерь.

— Ну и что? Я опять убегу и в конце концов попаду в Америку. А уж оттуда свяжусь с Рамоной. Решено! Ты идешь?

— Да, дружище, да! — согласился я, чтобы как-то успокоить его.

Мы подлезли под проволоку и тронулись в путь. Шли полями, огородами, рощами. Днем мы отдыхали, а по ночам шли. Крестьяне жалели нас и снабжали едой. Иногда нас подвозили на грузовиках, и тогда водители прятали нас в кузове.

Когда мы прибыли в Марсель, шофер принес нам бутылку вина, немного хлеба, креветок и пригласил перекусить в кабине его грузовика, а сам ушел на разведку в порт. Вскоре он вернулся.

— Печальные новости, — сказал он. — Пройти почти невозможно, повсюду жандармы. У всех, кто направляется в порт, спрашивают документы. Идти туда опасно, тем более если не знаешь французского языка...

— Много кораблей в порту?

— Много!

— А каких стран?

— Итальянские, японские, мексиканские, есть один из Аргентины...

— Аргентинский... Он-то нам и нужен! А где он пришвартован?

— Далеко, почти в конце причала. Туда добраться — ой-ой-ой!

— Тогда попробуем на мексиканский. Попытаемся проскочить на корабль, когда стемнеет, до того как зажгутся фонари. Осторожно подберемся к нему как можно ближе, а потом бегом — и мы на корабле! — объяснил свой план Фернандо.

— Ты уверен, что это самый лучший способ?

— Да, и другого в нашем положении нет. В таком виде, как мы сейчас — грязные, оборванные, давно не бритые, — только и попадаться в лапы жандармам!

Почти весь день мы провели, спрятавшись среди бочек, в каких-нибудь двухстах метрах от корабля. Мы видели, как по его трапу спускались и поднимались моряки, как развевался флаг на корме, как жандармы внимательно осматривали всякого, кто появлялся на причале. Рабочий люд не обращал на нас никакого внимания. Несколько маленьких оборвышей что-то искали среди тюков и ящиков с товарами. Натолкнувшись на нас, они чему-то рассмеялись и продолжали заниматься своим делом.

— У нас нет другого выхода. Мы уже около месяца кормим вшей и голодаем в лагере, — как бы убеждая себя в правильности принятого решения, повторял Фернандо.

— Ты прав, — соглашался я. — У нас нет выбора. Это как жребий, когда не знаешь, что выпадет — орел или решка!

— А ты хорошо бегаешь? — внезапно спросил меня Фернандо.

— Не очень, я ведь был ранен в коленку. Но ты не беспокойся за меня. Доберусь так доберусь, а нет так нет. Так и договоримся. Пора!

Мы обнялись, осмотрелись еще раз, выжидая, когда подальше отойдет жандарм, и, одновременно выскочив из своего укрытия, бросились к кораблю. Однако не успели мы пробежать и десяти шагов, как из других укрытий, о существовании которых мы и не догадывались, выскочили один, два, три, четыре, пять человек — как будто они караулили нас! Жандармы и полицейские бежали наперерез, намереваясь перехватить нас. Наш путь был короче, и расстояние до корабля и до наших преследователей внушало надежду на то, что мы почти спасены. Оставалось только добежать! Фернандо обернулся ко мне, так как я отстал, — но мы оба еще могли успеть. В этот момент я оглянулся и, тут же споткнувшись, упал на причал: меня сразу же окружили жандармы. Фернандо же успел и на прощание помахал мне с борта мексиканского парохода...

Вот из-за такой оплошности я лишился свободы и вновь оказался в лагере. Фернандо уже плыл в открытом море на мексиканском корабле, а оставшийся в лагере Ариас продолжал верить, что он поедет в СССР. Выслушав о моих приключениях, он молча, по-дружески похлопал меня по плечу...

В лагере нам со всех сторон делали «заманчивые» предложения: предлагали стать наемниками, профессиональными убийцами. Французы предлагали стать летчиками на Мадагаскаре, англичане — в Индии, итальянцы — в Абиссинии. Деньги предлагали большие!

— Эти люди делали вид, будто забыли, за что мы воевали в Испании три года! — возмущенно говорил Хесус Ривас.

Через громкоговоритель узникам обычно сообщали имена тех, кого франкисты приговорили к смерти. Как-то вечером к выходу из лагеря вызвали всех, кто сражался в республиканской военной авиации: «Мануэль Сарауса, Хосе Пуич, Хесус Ривас, Франсиско Мероньо...» Воцарилась мертвая тишина. Никто не знал, хорошо это или плохо. По небу плыли черные тучи, и лучи солнца едва пробивались сквозь них, освещая серые тени, движущиеся по лагерю. Были названы фамилии двенадцати летчиков, — и все мы группой направились к выходу, где у колючей проволоки нас обыскали жандармы. У авиаторов ничего с собой не было, кроме потрепанной одежды, кишащей вшами. Все, что у нас имелось стоящего, мы отдали товарищам, оставшимся в лагере.

Потом Ривас вспоминал: у него в руке был тогда бумажный сверток, в котором находились старая зубная щетка да небольшой обмылок с прилипшими к нему песчинками.

— Оставь свой пакет здесь, — сказал ему жандарм. — Больше у тебя ничего нет?

— Нет! А что еще может быть?

— Все, что угодно! Но это тебе больше не понадобится! — с усмешкой заметил жандарм.

Нас посадили в грузовик, грубо подтолкнув прикладами, и повезли в неизвестном направлении. Дорога шла к лесу. Шофер прибавил скорость, чтобы преодолеть крутой подъем, и машина свернула к лесу. На зеленой лужайке, окруженной густыми деревьями, она остановилась.

— Прибыли! Слезайте! — раздалась команда.

Республиканские летчики спрыгнули на землю.

В нескольких метрах от нас стоял черный лимузин. Возле него прохаживался высокий блондин в добротном черном костюме и модных полуботинках.

— Немец! — заметил Браво, взглянув в его сторону.

«Немец» сказал:

— Сбрасывайте свою одежду!

— Это конец! — прошептал Браво.

— У этих гадов нет ни грамма совести: даже наша грязная одежда им понадобилась!

— Теперь только и осталось, что переселиться в другой мир. Это последнее, что у нас было! — воскликнул Исидоро Нахера и со слезами на глазах бросил свою одежду на землю.

— Спрячь свои слезы, парень! Не будь ребенком! — остановил его Пуич. — Три года ты был мужчиной, а теперь!..

— Быстрее!.. Быстрее!.. — подгонял всех «немец».

— Это уже лучше, — проговорил Карбонель, увидев, что нам приготовили чистую одежду. — Они хотят отправить нас на тот свет чистенькими... Вот сволочи!..

Каждому вручили пакеты с новой одеждой.

— Ого! — удивился Сарауса. — Нас хотят расстрелять чуть ли не в смокингах!

Никто не ответил на его реплику, а когда мы оделись, нам вручили билеты и документы для проезда в Париж...

Поезд прибыл в Париж очень рано. На вокзале авиаторов встречали испанские и французские коммунисты. Итак, нас вызволили из лагеря во Франции и направили в СССР: большинство наших спутников были авиаторы. В Гавре, во французском порту, мы восемь дней с нетерпением ожидали прихода советского корабля. В этом порту мы встретились со многими испанцами, которые были освобождены из лагерей и тоже плыли вместе с нами. Здесь были мужчины, женщины, дети, плохо одетые и истощенные. В ожидании советского корабля мы чувствовали себя уже свободными людьми. Нас навещали французские коммунисты, они интересовались всем.

— Как вас кормят?

— Очень хорошо. После лагеря нам кажется, будто мы никогда так раньше не ели.

Мы были благодарны французским коммунистам за заботу и помощь. Они приносили нам одежду, обувь, лекарства. Но Ариас буквально изнывал от нетерпения и все повторял:

— Скорее бы поехать в Советский Союз!..

Из Франции мы плыли на советском пароходе «Мария Ульянова». За период плавания немного отдохнули, далеко позади остались все ужасы лагеря для интернированных испанских республиканцев. В Советском Союзе нас поместили в санаторий. Проходили дни за днями, постепенно отодвигая на второй план войну, воздушные тревоги, голод, болезни и ранения, которые мы получали в воздушных сражениях. Мы начинали новую жизнь среди друзей — советских людей.

Помню, мы, как всегда вместе, вышли из кино. Шедший впереди нас Исидоро повернулся к нам и сказал:

— Слышали, к нам должны приехать представители советских профсоюзов?

— Да, а зачем?

— Кто-то мне говорил, что они привезут списки, в которых указано, где кто из нас будет работать.

— Вот и хорошо! Куда направят, там и будем работать! — заметил Браво.

В июне 1939 года, после месячного отдыха в санатории под Харьковом, нас группами направляли на работу на различные предприятия Москвы и Харькова, Одессы и Тбилиси. Через два дня после встречи с представителями профсоюзов мы выехали по месту назначения. А уже через несколько дней после прибытия нашей группы в Москву начались занятия по русскому языку. Пока на занятиях присутствовали не все. Некоторые надеялись научиться говорить по-русски на практике — на работе, на улице, в магазинах. Однако они глубоко заблуждались. Необходимы были регулярные занятия. Многие звуки в русском языке, например «ж» и «з», нам, особенно андалузцам, давались с большим трудом. Наша учительница Мария Ивановна стремилась к тому, чтобы мы не просто заучивали слова, а понимали правила спряжения и склонения, запоминали больше синонимов, так как без их знания мы в разговоре часто попадали впросак.

Сначала мы, «москвичи», работали на конвейере автомобильного завода имени Сталина, затем в цехе по ремонту бракованных моторов.

— Послушай, Ривас! У тебя ведь золотые руки авиамеханика! Изобрети что-нибудь для быстрого извлечения этой проклятой шестеренки из коробки передач! — сказали мы как-то своему земляку — известному в нашей среде рационализатору.

Через неделю Ривас и в самом деле принес свой «извлекатель шестеренок». С его помощью мы стали ремонтировать в три раза больше моторов, чем раньше. А на четвертый день нашей работы по-новому в цехе появилась делегация: начальник цеха товарищ Твердохлебов, главный механик Мамедов, представитель местного комитета профсоюза, фотограф, инженер-экономист и девушка из отдела технического контроля.

Товарищ Твердохлебов сказал: «Поздравляем вас с успехом!» — и крепко пожал всем руки.

— Большое спасибо!

— Встаньте, пожалуйста, вот сюда, чтобы в глубине были видны моторы...

Нас сфотографировали: несколько раз всю группу и отдельно Риваса с его «извлекателем». А в обеденный перерыв мы гурьбой направились в столовую, довольные своими трудовыми успехами.

— Что будем сегодня есть? Надо же отметить наш успех!

— Возьмем все самое лучшее!

Пока другие готовили столовые приборы, я просмотрел меню. И вот оно — наказание за плохую учебу на курсах русского языка!

— Знаете, что сегодня будем есть? — сказал я остальным. — «Голубцы»! Видите? Жареные «голубцы» с подливкой и рисом.

— Давай, иди заказывай жареных голубей, по две порции на каждого, — и пиво!

— В столовой не продают пиво, здесь есть квас.

— А что это?

— Что-то похожее на кока-колу; немного ударяет в голову, если голова, конечно, слабая.

— Давай квас!

Через несколько минут девушка-официантка поставила вам на стол наши голубцы.

— Послушай, девушка, я заказывал в соусе «голубцы» жареные!

— Да, это и есть то самое!

Вся наша компания с удивлением и возмущением взглянула на меня.

— Братцы! Вы уж меня извините! Я ведь не знал, что «голубцы» — это не жареные голуби, а листья капусты с начинкой. Может, внутри там кусочки жареных голубей, а? Давайте попробуем?

Мы все с удовольствием съели по две порции «голубцов», а затем вернулись в цех. Настроение у нас еще больше поднялось, когда мы узнали, что Ривас за свое изобретение получит премию, а фотографии остальных, как передовиков труда, будут вывешены на Доске почета. Работая вместе с советскими людьми, мы старались внести свой посильный вклад в их созидательный труд и в эти дни почувствовали себя по-настоящему счастливыми. Вместе с нами в то время работал и Хосе Паскуаль Сантамария, мой товарищ, который через несколько лет погиб в жестоком бою в небе Сталинграда...

Я помню, как мы впервые познакомились с русскими морозами. Мы только начали работать на автомобильном заводе в Москве. Мороз тогда нам показался какой-то катастрофой, которую невозможно пережить. Это была первая зима для испанцев, приехавших в СССР. Мы вышли на улицу с завода в полном молчании. Было без пяти минут час — конец второй смены на заводе. На остановке трамвая мы встретили Бланча и Роденаса.

— Что случилось? Не ходят трамваи?

— Похоже, что так. У людей уже есть опыт: раз они

идут пешком, значит, трамвая не будет. Посмотри, сколько снега! Все пути замело!

Снега действительно было на полметра, а то и больше.

— Всего десяток трамвайных остановок! — пытался успокоить нас Паскуаль. — Всего пять километров до дома!

И мы пошли, подняв воротники, засунув руки в карманы и напевая популярную в те времена песенку: «Тучи над городом встали...»

Замерзли мы так, что, казалось, не отогреемся вообще. Многие потом говорили, что и одной такой зимы мы не выдержим. Выдержали, привыкли и даже полюбили русскую зиму с ее ядреными морозами и пушистым снегом...

* * *

У других испанских летчиков судьба сложилась иначе. Еще когда в Испании продолжалась война, в летной школе в Кировабаде, где обучали летному делу испанских юношей, были прекращены все полеты. Каталонию уже захватили фашисты; в руках республиканцев оставалась еще центральная часть страны, однако прибыл приказ о прекращении полетов. Курсанты четвертого выпуска научились тогда летать лишь на У-2.

— Что нас ждет? — спрашивал старший группы испанских курсантов лейтенант Хуан Капдевилья комиссара школы полковника Мирова.

— Мы занимаемся этим вопросом, и на днях он, вероятно, будет решен.

— Пожалуйста, полковник, — попросил Доминго Бонилья, заместитель Капдевильи. — Решите его

поскорее! Наши ребята очень волнуются, поползли различные слухи, а это хуже всего.

В один из весенних дней комиссар собрал во дворе школы двести курсантов.

— Товарищи! — начал он свое выступление, обращаясь к курсантам, которые смотрели на него с тревогой. Голос их комиссара сегодня звучал гораздо строже, чем обычно. Все напряженно ждали, что он скажет о положении в Испании. — Война в Испании закончилась поражением республиканцев, но это временное поражение, потому что нельзя окончательно победить народ, который три года мужественно боролся с фашизмом. Придет день, и народ Испании порвет цепи и снова обретет свободу! Вы, товарищи, не должны падать духом. Получен приказ прекратить занятия в школе. Вы молоды, и вам предоставляется свобода выбора: вы можете остаться жить и работать в Советском Союзе, где вы будете полноправными гражданами, однако тот, кто хочет вернуться в Испанию, может это сделать, препятствий этому не будет. И хотя у нас с Испанией нет теперь дипломатических отношений, возвращение можно осуществить через третьи страны...

За несколько минут все было сказано. Полковник Миров медленно сошел с трибуны. Курсанты молча проводили его взглядами. Для него эта речь была тяжким испытанием. И сам он как-то сразу постарел и грузной походкой отошел от трибуны. Таким раньше комиссара не видели.

То, что курсанты услышали от Мирова, их глубоко потрясло. Все молчали, пытаясь осмыслить свое новое положение. Это было крушением их надежд. А ведь они мечтали стать пилотами, чтобы, вернувшись в Испанию, сражаться с фашизмом. После митинга все ходили растерянные; разговоры и споры обрывались на полуслове...

Большинство курсантов сразу же решили остаться в Советском Союзе — на своей второй родине. Вскоре их разбили на группы, чтобы направить на работу или учебу. Глубоко переживая поражение республики, испанские юноши часто подходили к карте Испании в большой аудитории и подолгу стояли возле нее, всматриваясь в обозначения городов, путей сообщения и рельефа местности.

Накануне отъезда было много разговоров. Они возникали то в классных комнатах, где курсанты усаживались за парты, выкрашенные в зеленый цвет, то прямо во дворе школы. Как-то вечером возле большого, раскидистого дерева во дворе школы собрались Хосе Креспильо, Франсиско Гальярдо, Франсиско Бенито, Бланко и Гонсало. Они тихо разговаривали между собой. Никому не хотелось идти спать, хотя было поздно.

— Я еду в Москву, — сказал Капдевилья, обращаясь к Бланко.

— Где ты будешь работать?

— На московском автозаводе, а вы?

— Мы с Гонсало тоже направляемся в Москву, в Сельскохозяйственную академию имени Тимирязева. Мы ведь по специальности химики.

— Там увидимся.

— Думаю, что да...

Хосе Креспильо, Франсиско Гаспар, Франсиско Гальярдо и еще группа курсантов отправились в Горький — работать на автомобильном заводе. Вскоре все двести курсантов разъехались по городам Советского Союза, чтобы учиться и работать. Таким образом, последний курс поехал не в Испанию, а почти весь остался в стране, где у него были самые надежные друзья — советские люди.

Быстро бежало время. Испанским юношам пришлось привыкать к сильным морозам и снегу. Первая их зима в СССР 1939/40 года выдалась, как известно, очень морозной: температура в центральной полосе опускалась почти до 40 градусов ниже нуля. Конечно, они думали об Испании, о своих близких, оставшихся там, — однако работа и учеба поглощали почти все их свободное время, не позволяя впадать в хандру. Конечно, привыкшие к солнцу испанцы скучали по нему в долгие зимние вечера.

— А бывает здесь солнце зимой? — спрашивали

они.

— Бывает, — отвечали им. — Только когда зимой у нас светит солнце, мороз от этого не становится слабее.

Но когда миновали холода, все шире стал разгораться пожар войны в Европе. Военная машина фашизма, ускоряя свой ход, порабощала страны и народы. 22 июня 1941 года фашистская Германия напала на Советский Союз...

В июле 1941 года группа испанцев, недавних курсантов, предстала перед районным военкомом Пензы полковником Артемовым.

— Садитесь! — пригласил их полковник, жестом показывая на деревянные табуретки, стоявшие вокруг его стола. — На каких самолетах вы летали?

— Мы окончили курс полетов на самолетах У-2 в летной школе Кировабада, — ответил Креспильо.

— Это, конечно, немного. Ну ладно, мы проверим вас здесь на контрольных полетах и по мере поступления запросов будем направлять в качестве связных для штабов. Сейчас потребность в У-2 очень большая,

они летают даже в качестве ночных бомбардировщиков.

— Мы хотим как можно скорее попасть на фронт, — за всех сказал Бенито.

— Не беспокойтесь. Эта возможность быстро представится.

Через несколько дней полковник вызвал испанцев к себе.

— Здесь у меня приказ, — сказал он. — Вы все отправляетесь на фронт в разные части. Надеюсь, вы будете достойными бойцами!

— Вам не придется краснеть за нас!..

Уже далеко позади 22 июня — день начала войны, но этот день невозможно забыть. Тогда казалось, будто время остановилось. Суровый голос Левитана сообщил тяжелую весть, от которой поползли мурашки по спине: немцы бомбили города Минск, Киев, Харьков... Потом, в своем общежитии, мы бегали по этажам, кричали, плакали, неизвестно чему смеялись. Все мы хорошо знали, что такое война. Роденас, полураздетый, держал руки в карманах брюк и как сумасшедший хохотал на весь дом. Бледный как смерть Кано застыл на месте, вращая глазами. Моретонес достал с чердака чемоданы и начал кричать:

— Э!.. Готовьте чемоданы! Теперь мы уж точно поедем домой, в Испанию!.. В Испанию! Теперь фашизм не устоит!

В этой суматохе Алкальде, самый старший в нашем коллективе, серьезный, с худым длинным лицом и тонкими губами, закричал:

— Прекратите суету! Те, кто сегодня работает, пусть едут на завод, Кто хочет воевать, — за мной!

— Куда мы пойдем?

— На стадион «Динамо». Там записывают в Красную Армию иностранцев-добровольцев.

На завод в этот день никто не пошел. Мы, летчики, отдельной группой вышли на улицу и запели. На трамвайной остановке нас пристальным взглядом окинули двое пожилых мужчин.

Один из них сказал другому:

— Похоже, эти испанцы собрались не на войну! Другой, обратившись к нам, спросил:

— Вы, испанцы, совсем недавно пережили войну. Вы знаете, как гибнут тысячи людей от рук фашистских палачей!

— Да, мы хорошо знаем, что такое фашизм! Но теперь победа над ним уже не за горами. Мы будем сражаться вместе со всем советским народом!

— Но вы могли бы подождать, пока настанет очередь освобождать Испанию...

— Нет! Ни в коем случае! Мы знаем, борьба будет тяжелой, и не хотим сидеть сложа руки! Мы еще не рассчитались с фашизмом. Наш долг — быть в одном строю с советскими людьми!

Мы думали, что прибудем на стадион «Динамо» одними из первых. Однако возле него уже толпилось много людей, будто тысячи любителей футбола пришли в этот день на матч. Стали в очередь и мы, как это делали раньше, когда покупали билеты на футбол.

Над морем голов мы увидели орлиный профиль Фернандо Бланко: машем ему руками, и он присоединяется к нашей группе. Испанских летчиков набралось изрядно. Все они работают на автомобильном заводе имени Сталина. Среди них Рамон Моретонес, Антонио Кано, Хесус Ривас, Хосе Макайя, Висенте Бельтран, Хосе Паскуаль Сантамария и другие.

После долгих часов ожидания мы наконец оказались у стола, где ведется запись. Два сержанта составляют списки. Рядом с ними — пожилой генерал небольшого роста, с седыми волосами. Однако он весьма энергичен и подвижен. Вопросы его лаконичны и конкретны:

— Имя?

— Хосе Паскуаль Сантамария.

— Возраст?

— Двадцать лет.

— Профессия?

— Летчик.

— Мы здесь не записываем летчиков. Следующий!

— Хорошо, хорошо! Не так быстро, товарищ генерал. Нам, летчикам, все равно куда, лишь бы сражаться. Фашисты — наши давние враги!

— Мы набираем в партизаны, — говорит генерал. — А вы можете пройти пешком в день двадцать километров?

— Хоть сорок, если нужно!

Нас записывают одного за другим. Подходят другие летчики: Хуан Ларио, Антонио Бланко, Антонио Бланч, Хуан Фуертес Иаса, Селестино Мартинес, Леонсио Веласко, Мануэль Леон, Франсиско Бенито. И вот мы уже покидаем стадион, надев военную форму. На Охотном Ряду заходим в небольшое кафе и тратим последние деньги, а поздно ночью на трамвае возвращаемся домой.

На следующее утро мы отправляемся в свою часть. Она находится недалеко от Москвы. В лесу разбиты палатки. Ярко светит солнце. Кругом сочная, пышная зелень. Кажется, будто люди прибыли сюда на летние каникулы, а не для того, чтобы готовиться идти на войну. Советских людей и иностранцев разных национальностей объединяет одно — готовность сражаться с фашистами.

Учеба каждый день: строевая подготовка, марши, изучение оружия, стрельба, метание гранат. Мы «взрываем» мосты и железнодорожное полотно. В часть еще прибывают испанские летчики: Ладислао Дуарте, Антонио Ариас, Исидоро Нахера, Доминго Бонилья, Блас Паредес, Альфредо Фернандес Вильялон. Учебная нагрузка увеличивается с каждым днем. Время на отдых сокращается. На третий день пребывания в лагере меня вызвал генерал, тот самый, который записывал нас на стадионе.

— Мне сказали, будто вы умеете готовить. Это правда?

— Немного. Готовил только дома, в семье...

— Вот и хорошо. Берите под свое командование кухню и постарайтесь, чтобы пища была хорошей.

— Для стольких людей? Да я не справлюсь!

— Что для одного, что для многих — какая разница? Просто увеличивается количество порций. На сегодня у нас это самая важная задача. У нас нет поваров.

— Но я пришел сюда не для того, чтобы стать поваром. Я хочу сражаться с винтовкой в руках, а не с половником...

— Повар на войне имеет большое значение.

На кухне в моем подчинении оказались бурят Матзу, итальянец Росантини, русская женщина Елена Александровна и украинка Екатерина Васильевна. Мы впятером стараемся изо всех сил, и солдаты нами довольны. Однако в мои планы не входит превращаться из летчика в повара. Наряду со своими поварскими обязанностями я стараюсь освоить необходимые для разведчика-партизана навыки. Кажется, мне это удается. Бойцы нашей части настроены по-боевому. Все верят в победу над врагом. Однако вести с фронтов тревожные: фашисты продолжают углубляться на территорию Советского Союза. Наше обучение ведется в ускоренном темпе.

И вот наступает день, когда комиссия проверяет наши знания. Начинают комплектовать группы для заброски на оккупированную территорию. Отрабатываются конкретные вопросы, связанные с обстановкой в тылу врага, обусловливаются сигналы сбора группы и т.д. В лагерь для подготовки прибывают новые люди.

Наконец нас вызывает генерал.

— Вы готовы к выполнению задания? — спрашивает он.

— Да, поскорее бы. Мы готовы!

— Ваша группа отправляется на задание в известный вам район. Дополнительные указания получите перед вылетом. В тылу будете находиться под командованием товарища П. Есть вопросы?

Мы молчим, понимая, насколько сложна наша задача: в тылу врага с нашим слабым знанием русского языка мы будем вызывать подозрение у населения.

— Если нет вопросов, идите получать снаряжение и оружие. Будьте готовы к ночи.

Из штаба мы идем на склад. Туда уже передали список нашей группы. Сержант называет фамилии и вручает каждому из нас винтовку, патроны, ручные гранаты, мины и охотничий нож, так хорошо заточенный, что им хоть брейся. Кроме того, мы получаем трехдневный паек и одежду, фонарики и парашюты.

— А когда эти продукты кончатся, что будем есть?

— Позаимствуем у немцев!

На грузовике мы добираемся до аэродрома имени Чкалова. Несколько самолетов Ли-2 выстроились в ряд: возле одного из них мы выгружаемся со своим снаряжением. Два механика осматривают моторы, а мы молча забираемся в самолет и располагаемся на сиденьях вдоль фюзеляжа.

Ждем, пока станет темно. В июле в Москве ночи короткие: в три часа уже начинает светать. В ожидании отлета засыпаем. Однако самолет в ту ночь так никуда и не улетел. Спрашиваем у командиров:

— Почему?

— Там, где вы должны прыгать с парашютами, плохая погода.

Три дня подряд мы проделываем один и тот же путь: к самолету и обратно, в лагерь под Москвой.

— Надо поговорить с генералом, — не выдерживает Бланко. — Что-то наш отлет слишком задерживается!

Бланко, Паскуаль и я направляемся к генералу и коротко докладываем о себе:

— Мы из группы летчиков. Уже три дня пытаемся вылететь в тыл противника и все никак не получается... Говорят, мешает плохая погода...

— Этой ночью вылетите. Погода заметно улучшилась. Среди вас нет таких, кто боится прыгать с парашютом?

— Наоборот, все мы только этого и ждем!

После разговора с генералом наша группа успокоилась. Лагерь продолжал жить своей жизнью; о нас будто никто и не вспоминал. Случайно мы повстречали знакомого бурята Матзу. Увидев нас, он удивился:

— А я думал, вы давно уж бьете фашистов!

— Скоро вылетаем. До скорого свидания в тех краях!

После обеда нас разыскал дежурный по лагерю.

— Где здесь летчики, которые должны сегодня вылетать?

— Мы самые, — ответил Бланко.

— Генерал просит вас к себе.

С Фернандо Бланко мы идем в штаб. Дежурный по штабу вручает нам пакет, и генерал говорит:

— В этом пакете — новое назначение для вашей группы. Вы — старший. Сдайте все снаряжение и сегодня в 17:00 явитесь по указанному на конверте адресу.

— Есть!

В недоумении мы выходим из палатки, где помещается штаб. Вот так удар! От неожиданности мы не знаем, что делать: собираем всю группу и не можем прийти к какому-либо выводу. Мы сдаем снаряжение и продукты, предназначенные на три дня, и 20 июля 1941 года в 17:00 прибываем в назначенное место. Оттуда в сопровождении капитана мы идем по новому адресу. Все молчат. Мы поднимаемся на третий этаж, входим в большую комнату. В ней семнадцать одинаковых кроватей, накрытых байковыми одеялами. На столиках пачки папирос, шахматы, домино.

— Кто знает, для чего мы здесь?! — восклицает Ларио, ни к кому не обращаясь.

На его вопрос отвечает сопровождающий нас капитан:

— Товарищи, с этого момента вы будете располагаться здесь. На двери висит распорядок дня.

— А на улицу мы можем выходить? — осмеливается спросить Паскуаль: он явно хочет повидаться со своей девушкой.

— Сегодня нет. Завтра получите удостоверения, тогда будет можно. Да, совсем забыл! — вдруг говорит капитан, оборачиваясь в дверях. — На столе имеется инструкция на случай тревоги, не забудьте почитать ее. Убежище в подвале, рядом с клубом.

Получилось так, что эту ночь мы провели не в лесах Белоруссии, где нам бы пришлось искать друг друга

с фонариками в руках, а в чистых кроватях, приняв перед сном горячий душ и плотно поужинав.

— Добро пожаловать! — встречаем мы остальных испанских летчиков, прибывших на следующий день. Теперь все семнадцать кроватей заняты. Значит, те, кто нас сюда направил, заранее знали, сколько нас.

Ночное небо переполнено звездами, взрывами, светом прожекторов и трассирующих пуль. Это первая воздушная тревога. Первый вражеский самолет прорывается в воздушное пространство над Москвой.

— Давно объявили тревогу? — спрашиваю я у Ариаса, который стоит, расставив ноги и прислонившись к печной трубе, чтобы не быть сброшенным с крыши взрывной волной.

— Не знаю! — отвечает он.

Поздний час. В окошке на крыше появляются знакомые лица. Это Альфредо Фернандес Вильялон и Хосе Паскуаль Сантамария крутят головами, осматривая ночное небо. Они тоже дежурят сегодня на крыше. В свете прожекторов в нем вспыхивают серебряными нитями десятки повисших в воздухе «колбас» воздушного заграждения. По соседним крышам передвигаются серые тени: там тоже дежурят люди.

На этот раз мы с Ариасом дежурим на самой крыше. Еще один наш товарищ, Макайя, стоит внизу у лестницы — на случай, если понадобится вода. А Бланко и Дуарте — у ящиков с песком: один с лопатой, другой — с железными щипцами с длинными черными ручками. Все мы напряженно ждем, как будут развиваться события.

Начались они так: в одиннадцать вечера из репродуктора раздался голос диктора московского радио

Левитана: «Внимание, внимание! Граждане, воздушная тревога!..»

С крыши мы видим, как вдали, на окраине города, со стороны Пролетарского района, возникает огненная завеса. Постепенно приближаясь к центру, она несет с собой грохот зенитных выстрелов, пулеметных очередей и взрывов бомб. Лучи прожекторов прорезают небо в разных направлениях. Кажется, будто горит сам небосвод.

Вдруг в небе что-то вспыхивает, как молния: это прожектор выхватывает силуэт фашистского самолета. Мгновение — и «Юнкерс-88» в цепких объятиях других прожекторов. Самолет пролетает над улицей Горького, затем поворачивает вправо и над кинотеатром «Ударник» пытается уйти влево. Его путь освещают прожекторы и вспышки взрывов зенитных снарядов. Зенитная пушка, установленная во дворе нашего дома, пока молчит. Мы, испанцы, в шутку прозвали ее «Фелипе». Молчаливые и сосредоточенные артиллеристы ждут приказа открыть огонь. Наконец пушка начинает стрелять, освещая вспышками выстрелов двор.

Немец стал сбрасывать бомбы. Падают стокилограммовые фугаски. Две крупные «капли» летят со свистом: «фиу!.. фиу!..»

— Держись, дружок, эти будут наши! — почти в самое ухо кричу я Ариасу.

«Бум!., бум!..»

— Мимо! — говорит Антонио огорченно. У него такое выражение лица, будто он весьма сожалеет, что бомбы упали вдали от нас.

— Зато следующая наверняка наша! — говорю я.

«Фиу!.. фиу!.. бум!., бум!..»

— Упали в саду, сегодня нас обделили.

— А-а!.. — Звук упавшего тела — и молчание.

— Кто-то упал с крыши... Сбросило взрывной волной!

— Держись крепче за трубу!

Мы уже оглохли от взрывов фугасных бомб и грохота зенитных снарядов. Вдруг на нашу крышу падает дождь из зажигательных бомб. Разгораясь, они шипят и плюются огнем на манер верблюдов: «пшить!.. пшить!..»

Мы с криками бежим к месту падения бомб: в руках щипцы, пустые ведра, лопаты... Только когда последняя зажигалка погасла в ящике с песком, мы вздыхаем с облегчением. «Прилипший» к потолку чердака дым потихоньку опускается и выходит через люк, пока не выветривается совсем.

И опять начинает стрелять «Фелипе». Объятый пламенем «Юнкерс» штопорит за Серпуховской площадью. До нашей крыши долетают возбужденные голоса людей, идущих по улице. Стучат по мостовой солдатские сапоги; ноющий звук моторов немецких самолетов удаляется в ночь. Светает. Мы стоим обнявшись и тихо разговариваем сорванными, охрипшими голосами. Наступила относительная тишина. Защитники города подбирают раненых и убитых. Дежурство продолжается — мы ждем следующего налета...

Мы находимся на крыше высокого дома, в котором живем целую неделю. Мы — это испанские летчики, приехавшие совсем недавно с подмосковной станции. Там мы проходили военную подготовку. Кажется, будто прошла целая вечность с тех пор, как мы вышли дежурить на крышу. Всех нас тоже тревожат сводки о положении на фронтах: немцы все больше углубляются на советскую территорию, а мы сидим без дела.

— А что, если поговорить с полковником? — предлагаю я своим друзьям.

И вот вдвоем с Бланко мы заходим в кабинет полковника.

— Может, вам что нужно? Вам здесь хорошо? — спрашивает он.

— Извините, товарищ полковник, но нам ни к чему эта спокойная жизнь, когда фронт приближается к Москве!

— Вы, наверное, думаете, мы не знаем, что делаем? Не волнуйтесь и не торопитесь. Наберитесь терпения. Придет и ваш час.

Мы выходим из кабинета с унылым видом — разговор с полковником ничего не прояснил. И все же на следующий день результат встречи с начальством не замедлил сказаться: нас вызвал майор Хомяков: летчик, воевавший в Испании, в Мадриде. Валентин Иванович тепло беседует с нами.

— Товарищ майор, какое задание мы будем выполнять?

— Всему свое время. Единственное, что я могу сказать, — вами интересуется лично товарищ Сталин, — это он сообщает почти шепотом, по секрету.

На третий день мы получаем летное обмундирование по списку, который приносит Валентин Иванович, и покидаем дом, на крыше которого мы пережили первый воздушный налет немецких самолетов на Москву.

...На аэродроме имени Чкалова мы совершаем тренировочные полеты: сначала — на самолетах Як-1, затем — на Як-7. Все рвутся в воздух. Каждый стремится как можно меньше быть на земле и как можно больше — в полете.

— Сколько же времени вы не летали? — интересуется Валентин Иванович.

— Больше двух лет.

— А почему?

— Сначала, после Испании, находились в лагерях во Франции, затем работали здесь, в Москве, на автозаводе.

На четвертый день полетов нас ожидал на аэродроме транспортный самолет. Майор Хомяков сообщил новость: будем летать на других типах самолетов. Мы занимаем места пассажиров и летим над густыми лесами. Первым нарушает молчание Ариас:

— Куда мы летим?

— Кто знает...

Приземляемся. Повсюду дымят высокие заводские трубы; вдали синеют отроги Уральских гор. Аэродромное поле занято самолетами, типы которых мы не знаем.

— Это наш конечный пункт или полетим дальше? — спрашиваем мы майора Хомякова.

— Поживем здесь несколько дней.

На следующий день, ранним утром, когда солнце еще не успело разогнать туман, мы едем на автобусе на другой аэродром. На опушке леса замечаем силуэты знакомых нам по Испании самолетов: «Мессершмитт-109», «Дорнье-215» и «Юнкерс-88». В памяти всплывают яркие эпизоды войны с франкистами — воздушные бои с немцами над Мадридом, Эбро, Валенсией, Барселоной...

— Ваша задача, — объясняет майор Хомяков, — научиться летать на этих самолетах. Чем раньше вы этого добьетесь, тем скорее попадете на фронт.

— На этих самолетах полетим на фронт?

— На этих самых!

— И что там будем делать на них?

— Выполнять задачи по разведке территории, занятой врагом.

Несколько типов самолетов мы должны освоить за считаные дни: мы изучаем вражеские самолеты, летаем на них, а в минуты отдыха пытаемся поговорить по душам с майором Хомяковым.

— По-моему, вы уже можете сказать нам что-нибудь более определенное о наших задачах, — говорит Бенито майору.

— Больше терпения! Ваши полеты в будущем — выполнение специального задания. Это личная идея товарища Сталина. Нужно хранить это в секрете. Так лучше будет для всех. Вы же видите, как к вам все здесь хорошо относятся!

Это действительно так, но мы чувствуем себя неловко: идет война, и такая забота о нас нам кажется излишней.

— В Испании вы ведь тоже заботились о нас, советских летчиках, — говорит Хомяков.

— В Испании была другая война! Вы тогда приехали к нам, чтобы защищать наше дело, а мы теперь являемся советскими гражданами.

В последние дни октября мы заканчиваем тренировки. Не обошлось и без неприятностей — в авиации это бывает. В один из последних полетов на «Юнкерсе» в кабине находились пилот Мануэль Леон, командир экипажа майор Опадчий и бортмеханик Хосе Агинага. Пилот неправильно рассчитал взлет, а летное поле было весьма ограничено по своим размерам. При взлете пилоту не хватило опыта: «Юнкерс» оказался для него весьма сложной машиной. Самолет подскочил и, ударившись о землю, упал на крыло. Самолет охватило пламенем. Бортмеханику со сломанными ногами удалось выбраться. Вот из охваченной пламенем машины появился дымящийся Опадчий. Однако летчик Леон все не выходил из горящей кабины. Вот-вот взорвутся бензобаки. Федор Федорович Опадчий, несмотря на пламя и опасность взрыва, бросается в самолет и вытаскивает из кабины Леона. Оба они получили значительные ожоги. Едва мы успели оттащить их всех от самолета, как взорвались бензобаки. Раненых увезла санитарная машина...

А фашистские орды все приближаются к Москве. Каждый день, проведенный в тылу, мы считаем потерянным. Майор Хомяков и комиссар капитан Капустин пытаются нас утихомирить: придет, мол, и наш черед.

— Что нам здесь делать? Москва в опасности! Мы тоже москвичи и должны ее защищать.

Я запомнил, что в те дни становилось все холоднее и холоднее. Ударили настоящие морозы, все покрылось белой пеленой. Ветры на Урале сильные, пронизывающие насквозь...

* * *

Наконец прибыл состав, собранный из разных вагонов — товарных и пассажирских. Он шел с Дальнего Востока с частью, направлявшейся на фронт. К этому поезду прицепили и наш вагон. И вот мы едем к фронту; нас сопровождает капитан Капустин. Мы тепло прощаемся с майором Хомяковым, крепко обнимаемся, похлопываем друг друга по плечу; у некоторых из нас на глазах слезы.

В нашем вагоне сравнительно свободно, и вскоре к нам перебираются несколько солдат из других вагонов. В вагоне нестерпимая жара. Иногда мы выходим в тамбур подышать свежим воздухом.

После долгого пути, 7 ноября наш поезд прибывает в столицу. Из репродуктора на перроне слышатся удары курантов.

— Десять часов! — говорит Ариас и смотрит на свой хронометр, который он получил, когда был командиром эскадрильи в Испании.

По радио передают речь И.В. Сталина.

— Ур-ра! Ур-ра! — несется из всех вагонов. Русские солдаты обнимаются с нами. — Парад на Красной площади!

— Ты что плачешь? — спрашивает меня Паскуаль.

— Это слезы радости! Парад на Красной площади, и мы в Москве!

Ноябрьский холод дает о себе знать. Термометр на вокзале показывает 20 градусов ниже нуля.

— Что будем теперь делать? — спрашиваем мы капитана Капустина, выгрузившись из вагона.

— Подождите немного. Пойду позвоню по телефону.

Мы ждем его на перроне. Холодно, мы поднимаем воротники. Возвращается комиссар:

— Едем в Быково!

— Где это?

— Недалеко, километров тридцать. Поедем электричкой.

В Быково нас приписывают к 1-й авиабригаде Народного комиссариата обороны.

Капитан Капустин, прощаясь с нами, говорит:

— С этого аэродрома будете защищать Москву на самолетах МиГ.

— Что случилось? Почему мы не будем выполнять задачу, к которой готовились?

— Положение изменилось. Враг у ворот Москвы. Задание с немецкими самолетами требует особых условий. Потерпите.

В 1-й авиабригаде нас распределяют по двум эскадрильям: Антонио Ариас, Висенте Бельтран и Гарсия Кано попали в 1-ю эскадрилью; Хосе Паскуаль, Хуан Ларио и я — во вторую. Остальная часть нашей группы под командованием Ладислао Дуарте получила в свое распоряжение самолет И-15: «чато», как называли мы его в Испании. Самолет был выделен для патрульных полетов. Под командованием Л. Дуарте — летчики Франсиско Бенито, Альфредо Фернандес Вильялон, Доминго Бонилья, Фернандо Бланко, два штурмана — Хосе Макайя и Рамон Моретонес, механик Хесус Ривас Консехо и радиоспециалист Анхел Гусман.

На следующий день начались полеты. Мне повезло больше, чем другим: я получил истребитель Як-7, поврежденный при посадке, а после ремонта переданный мне. Остальные сели на самолеты «МиГ». Это были настоящие летающие крепости, вооруженные четырьмя пулеметами и восемью реактивными снарядами. Вот бы нам такие самолеты в Испании!

Дальность полетов у нас весьма ограничена: Центральный институт аэрогидродинамики (ЦАГИ), Кашира, Серпухов, Наро-Фоминск, Быково. Другие пилоты завидуют мне, так как «як» легко набирает высоту, хорошо маневрирует и обладает большей скоростью, чем МиГ. Зато у «яка» слабее вооружение: два 12-миллиметровых пулемета и 20-миллиметровая пушка.

Мой первый боевой вылет проходит на высоте две тысячи метров. Я лечу в составе звена. Под нами Ока. Один берег наш, другой захватили немцы. Стелется дым от пожарищ. Мы внимательно осматриваем небо и замечаем эскадрилью Ю-88, которая только что сбросила свой бомбовый груз возле моста через Оку. Капитан Сурков до отказа нажимает рычаг газа, включает форсаж. МиГ выбрасывает длинный черный хвост дыма и хорошо набирает высоту. Сержант Красивчиков на другом МиГе и я на своем «яке» повторяем боевой разворот командира. Расстояние между нашими истребителями и «Юнкерсами» сокращается. Вдруг самолет сержанта вздрагивает, и два длинных

огненных вихря оставляют за собой черный след дыма. Впервые я наблюдаю атаку реактивными снарядами. Два черных шара от взрывов снарядов повисают в воздухе. Враг увеличивает скорость, и мы теряем его в густой облачности. Слишком рано были выпущены снаряды: расчет дистанции был неудачен.

Мы возвращаемся в Быково. Над аэродромом белая пелена; видимости никакой. Температура воздуха 30 градусов ниже нуля. Я открываю фонарь кабины, выпускаю шасси и ориентируюсь по дыму фабрики, которая находится вблизи аэродрома. «На ощупь» я веду свой «як» на посадку; скорость 200 км/час. Чтобы убедиться в правильности ориентировки, я дважды высовываюсь из кабины. Все идет хорошо. Вот и заснеженное поле, которое легко можно «перепутать» с небом. Когда машина остановилась, слышу встревоженный голос механика Сергея Ивановича:

— Скорее вылезай из кабины!

— Что случилось? Самолет горит?

— Лицо, ты обморозил лицо!

— Лицо? Ты шутишь! Я ничего не чувствую!

— Бельтран! Разотри ему лицо снегом!

Я снимаю очки и шлем. Бельтран берет пригоршню снега и начинает тереть мне щеки. Я ничего не чувствую и ничего пока не понимаю.

Нас ждут на командном пункте, чтобы разобрать полет.

— У вас была возможность подойти к врагу ближе, — говорит капитан Сурков. — А открывать огонь или нет — это зависит от командира. Сегодняшний случай показал, что нам нужно патрулировать на большой высоте. Определить расстояние в воздухе — дело не простое, особенно когда единственный ориентир — самолеты врага: в воздухе они всегда кажутся больше, чем на самом деле.

Сержант слушает замечания в свой адрес, опустив голову. Мое лицо начинает отходить, и теперь я чувствую, как оно быстро опухает. Взглянув в зеркало в простенке, я не узнал сам себя...

После поражения врага под Москвой фашистские самолеты на нашем участке не появляются. Однако нервное напряжение первых месяцев войны еще сказывается. По ночам меня мучают кошмары. Вот я вижу во сне, что фашисты сбросили десант в расположение нашего аэродрома. Немцы просочились через поселок, заполнили двор нашего дома и поднимаются по лестнице к комнате, где мы спим. Я просыпаюсь и обнаруживаю, что сижу на кровати с пистолетом в руке и вот-вот начну стрелять. При этом я, оказывается, кричу: «Фашисты! Стреляйте!..»

— Где? — спрашивает Бланко, спавший на соседней койке.

Из угла, где спят Ариас и Дуарте, слышатся крепкие словечки и нелестные замечания в мой адрес. Я прихожу в себя...

* * *

Обстановка окончательно прояснилась. От Быкова война уходит все дальше. Мы живем почти мирной жизнью, и это нас совсем не устраивает.

— Так больше продолжаться не может, — заявил однажды Паскуаль. — На фронт, только на фронт!

— Надо идти к полковнику!

Однако проходит день за днем, а мы никак не можем договориться, кому идти к полковнику. От одного его грозного вида пропадает желание обращаться к нему с нашими просьбами. Дело в том, что полковник почти двухметрового роста, а плечи у него шире, чем у наших двух товарищей, вместе взятых. На голове —

копна огненных волос, а глаза так и мечут молнии, когда он чем-то недоволен. Мы, видно, еще долго искали бы подходящую кандидатуру для разговора с полковником, если бы не случай, произошедший во время одного из обычных полетов. Зима уже кончилась, снег растаял, и мы уже давно не встречали в воздухе врага. Поле аэродрома покрылось зеленой травой.

На этот раз в воздухе находились капитан Сурков и Бельтран. Возвращаясь, они пронеслись над аэродромом на бреющем полете. Первым пошел на посадку капитан Сурков.

— Как хорошо его слушается МиГ! Тебе нравится? — спрашивает Ариас.

— Это капитан Сурков отлично управляет самолетом! — отвечаю я.

И действительно, Самолет плавно приземлился на «три точки» у самого знака «Т».

— Превосходно, ничего не скажешь! Вот как надо приземляться! — восклицает Ларио. Однако в момент, когда самолет плавно и легко касается зеленого поля аэродрома, из-под его плоскостей в направлении штабных помещений вылетают два реактивных снаряда, которые взрываются на середине поля. А самолет от внезапного пуска ракет переворачивается вниз кабиной и в таком виде вспахивает летное поле. Летчик забыл поставить на предохранитель гашетку реактивных снарядов. В авиации небольшие погрешности чреваты грозными последствиями...

Из-под самолета извлекают бездыханное тело капитана Суркова. На его похоронах мы, испанцы, пролили немало слез, оплакивая своего боевого товарища. Теперь мы не могли откладывать разговор с полковником. Выбор пал на Хосе Паскуаля, Антонио Кано и меня.

— Садитесь! — сказал нам полковник, указав на стулья, стоявшие вдоль стен его кабинета. — Что вас привело ко мне?

— Хотели бы действовать, товарищ полковник.

— Как действовать?! Вам не нравится летать здесь?

— Хотелось бы на фронт — воевать по-настоящему.

— Скоро придется, — говорит полковник, поднимается из-за стола и начинает ходить по комнате. Мы тоже вскакиваем со своих мест.

— Сидите! Это у меня такая привычка... Где бы вы хотели воевать?

— Куда направят. Здесь мы ничего не делаем. Поднимаемся с полным боекомплектом и садимся с полным боекомплектом. Хотелось бы в воздухе встречаться с врагом и использовать боеприпасы против него, а не так, как это случилось с капитаном Сурковым.

И хотя мы не совсем хорошо изъясняемся по-русски, полковник нас понимает.

— Хорошо, хорошо. Я знаю, что вас готовили к выполнению заданий в тылу врага, но каких именно — мне никто не говорил. Я сообщу о вашем желании командованию.

Из кабинета полковника мы вышли довольные.

— Надо бы зайти к нему раньше, — сказал Кано. — Не так страшен черт, как его малюют!

Проходит несколько дней. Ожидание всегда тягостно. Больше мы не летаем. Мой «Як» переходит к командиру эскадрильи, а мы ждем приказа. Наконец он приходит: после завтрака нас вызывают к дежурному офицеру.

— Сдайте книги в библиотеку и соберите вещи. Скоро придет автобус, и вы направитесь к новому месту службы.

— Можно спросить, где оно? — поинтересовался Фернандо Бланко.

— Это мне неизвестно, — ответил дежурный офицер.

Мы быстро сдаем книги, карты, планшетки. Полковник сдержал слово!

— Как вы думаете, куда нас? На какой фронт? А на каких самолетах будем летать? — Мы задаем вопросы друг другу, но никто из нас не может на них ответить.

Вот и автобус. Мы прощаемся с товарищами по бригаде, с которыми вместе провели трудные дни с 7 ноября 1941 года по 25 июля 1942 года. Прощаться с друзьями всегда тяжело, но мы успокаиваем себя мыслью о том, что впереди у нас настоящая, фронтовая жизнь.

Автобус набирает скорость. По московским улицам мы проезжаем молча. Улицы почти пустынны. В ответ на все наши вопросы водитель автобуса лишь пожимает плечами. Миновав Москву, мы около часа едем по хорошему шоссе. Вот шофер затормозил, пропуская грузовик, полный красноармейцев, и свернул на пыльную проселочную дорогу. Автобус ползет по склону холма, сворачивает направо и замирает у стены из красного, выщербленного временем и непогодой кирпича.

— Доехали! — восклицает шофер: это единственное слово, которое он произнес за всю дорогу.

Это училище командиров-пограничников, но теперь в его учебных классах разместилась школа по подготовке партизан. Здесь несколько отрядов разных национальностей, группа испанцев под командованием Перегрина Переса. Каждый отряд имеет свою программу военной подготовки. Почти все бойцы, за редким исключением, воевали в интернациональных бригадах в Испании.

— Вы знаете, чем будете заниматься? — спрашивает нас майор Винаров.

— Пока нет, — за всех отвечает Бланко.

— Расписание занятий висит на двери каждого учебного помещения: занятия, дежурства, походы. Все это будете выполнять вместе с испанцами, которые здесь уже находятся.

— А вам известно, что мы летчики? — спрашивает Исидоро Нахера.

— Забудьте об этом!

— А кто отдал такой приказ?

— Партия.

— Какая партия?

— Какая? Естественно, ваша: Испанская коммунистическая партия.

На следующий день назначен двадцати километровый поход. Антонио Ариас, Хосе Паскуаль и я решили самовольно не принимать в нем участия и обратиться по «личным» вопросам к начальнику местного гарнизона Орлову.

— От кого вы получили разрешение на это посещение? — в первую очередь интересуется Орлов.

— Ни от кого. Мы пришли без разрешения, чтобы выяснить свое положение.

— Что, это так срочно?

— Для нас — да!

Кратко объясняем, что мы — военные летчики, что у нас трехлетний опыт воздушных боев в Испании и что мы тренировались летать на немецких самолетах. Начальник гарнизона слушает нас внимательно и, кажется, благосклонно.

— Вы мне подали хорошую идею, — наконец говорит он. — Когда будете находиться в партизанских отрядах, то в случае захвата немецких самолетов сможете переправлять их на Большую землю. Как вам это нравится?

— Идея неплохая, и мы готовы немедленно приступить к ее выполнению!

Орлов пишет записку майору Винарову и провожает нас к выходу. Винаров уже ждет нас.

— Вы что-нибудь принесли мне от Орлова?

— Да, записку, — весело говорит Ариас, уверенный, что наконец-то вопрос наш решен.

— А вы знаете, что здесь написано?

— Нет, не знаем.

— Мне делается замечание за отсутствие дисциплины в части, а на вас приказано наложить взыскание.

Три дня мы проводим на гауптвахте и за это время окончательно решаем, что делать. На четвертый день мы самовольно покидаем училище, не имея на руках никаких документов. На этот раз нас четверо: Фернандо Бланко, Ладислао Дуарте, Антонио Кано и я. До Москвы мы добираемся на электричке и вместе с гражданской публикой выходим на Комсомольскую площадь. Однако нас сразу же замечает военный патруль — капитан и три красноармейца.

— Предъявите документы, — требует капитан.

— У нас нет с собой документов, — отвечаю я по-испански и прошу Кано: — Переведи, что мы — испанская делегация и направляемся в штаб авиации.

Кано переводит, патруль с любопытством осматривает нас с головы до ног.

— Куда вы сейчас направляетесь?

— В штаб противовоздушной обороны.

— Сначала пойдемте с нами.

Идем до Мещанской улицы, где находилась военная комендатура.

— Кто вы такие? — спрашивает майор, к которому приводит нас патруль.

— Испанцы.

— Какое у вас звание, ведь на вас форма офицеров?

— Да, мы — капитаны.

Майор записывает наши ответы.

— Какое задание вы выполняете в Москве?

— Специальное.

— Хорошо, подождите немного.

Проходит час, другой. Кажется, будто о нас забыли. В здание комендатуры входят и выходят военные, куда-то отъезжают машины. Наконец появляется майор. Он протягивает нам бумагу и говорит:

— Здесь адрес, который вам нужен. Вас ждет генерал. Можете идти прямо сейчас. Извините, что задержали вас столько времени.

Ошарашенные, мы берем бумагу с адресом и молча выходим на улицу.

— Что теперь будем делать?

— Пойдем по указанному адресу, а что же еще?

— Пошли, это недалеко!

Мы спускаемся к площади, входим в здание. В проходной дежурный спрашивает:

— Вы — испанская делегация?

— Да, — отвечает Кано, продолжая игру, которая неизвестно как кончится.

— На этот раз нам тремя днями гауптвахты не отделаться, — сокрушенно констатирует Дуарте.

Мы называем дежурному свои фамилии; через десять минут нас вызывают к окошечку и выдают каждому пропуск. Входим в лифт. Бланко нажимает кнопку седьмого этажа.

Незнакомый нам генерал-майор ждет нас у входа в кабинет. Через распахнутую дверь мы видим там еще двух генералов-авиаторов. При нашем появлений разговор в кабинете обрывается. Навстречу нам из-за стола поднимается генерал-лейтенант А.С. Осипенко. Он тепло, по-братски обнимает нас и сразу забрасывает вопросами. Мы не знаем, на какой ответить сначала.

— Что за форма на вас? Где вы сейчас летаете? На каких самолетах?

Два других генерала выходят. Мы садимся и кратко излагаем свою историю. Мы хорошо подготовили ее на русском языке за время наших мытарств. Генерал внимательно слушает нас, но очень скоро встает и жестом руки прерывает наше повествование:

— Для меня все ясно. Возьмите бумагу и напишите фамилии всех испанских летчиков, воинские звания, сколько налетано часов, на каких самолетах вы летали, сколько провели боев и сбили самолетов. Напишите это сейчас же, за моим столом.

Мы с энтузиазмом взялись за работу. В кабинете Осипенко ни на минуту не смолкали телефоны. Осипенко отвечал кратко и конкретно. Затем, быстро просмотрев наши записи, он сказал:

— Завтра извещу вас обо всем. Получите назначение.

Со слезами радости на глазах мы прощаемся с ним, благодарим за содействие.

— Спасибо не нам, а вам, — заметил генерал на прощание.

У входа в училище нас поджидали остальные испанские летчики. Дежурный офицер получил приказ сопроводить нас сначала к майору Винарову, а затем на гауптвахту. Рассказываем обо всем случившемся с

нами майору Винарову. Он искренне радуется за нас: обнимает и похлопывает по плечу.

— От всей души рад за вас, ребята! Большой вам удачи!

— Где сейчас дневальный? — спрашивает подполковник Витошников капитана Фернандо Бланко, когда тот выходит из палатки. Палатки в березовой роще неподалеку от деревни Редома, в двадцати километрах от Тулы и тридцати — от фронта.

— Там! — отвечает Бланко. Мы все еще не научились вести себя, как положено по уставу: сказываются привычки, приобретенные в Испании.

— Где? — настаивает подполковник. — Не вижу!

— Почему не видите? — недоумевает Фернандо и делает несколько шагов в ту сторону, куда показывал пальцем.

— Это же не дневальный, это называется «умывальник»! — поправляет его Витошников с ноткой сомнения в голосе: не разыгрывает ли его капитан Бланко? Да нет, у него такой серьезный вид, и это их первая встреча.

Командир нашего 960-го истребительного авиаполка подполковник Витошников — высокий, симпатичный человек с русыми густыми волосами, живыми глазами и сдержанной улыбкой. Пока Бланко на практике изучает русский язык, докладывая подполковнику, Висенте Бельтран и я находимся в палатке и, слыша весь их разговор, едва сдерживаем смех. Каждый из нас вспоминает то время, когда мы, испанцы, прибыли в Москву и начали работать на заводе. Нам хотелось как можно скорее научиться говорить по-русски.

Мы жили с Висенте в одной комнате и экзаменовали друг друга. С большим трудом я постигал слово «парикмахерская». Я делил его на пять частей и каждую из них запоминал отдельно. Я лучше других усваивал язык, и мне часто приходилось помогать товарищам во время посещения ими различных учреждений...

В первый день мы ознакомились с аэродромом. Кругом — густой лес. Летное поле — роскошный луг, заросший цветами и пахучими травами. В центре поля мы увидели двух лошадей.

— Смотри-ка, — сказал Бланко. — Давай попросим у командира одну из этих лошадок, чтобы покататься по полю, а?

Сказано — сделано. Мы отправились к одноэтажному домику, где находился командир БАО²⁶.

— Товарищ майор, разрешите нам воспользоваться одним из этих коней!

— Зачем он вам нужен?

— Хотим объехать весь аэродром, — совершенно серьезно ответил Бланко. Он был заместителем командира полка, и командир БАО это знал.

— Лучше возьмите грузовик. На нем вы все втроем поместитесь.

— A-а! У нас есть грузовик?

— Да, сейчас я позову шофера.

Через несколько минут мы уже объезжали аэродром на ЗИСе.

— А где находятся самолеты? — спросили мы командира БАО, когда возвратились назад.

— Самолетов пока нет ни одного, — ответил он. — Если не считать МиГа, он вон в том лесу. Пилот сделал здесь вынужденную посадку, и с тех пор эта машина находится там. Ее надо ремонтировать. Хотите взглянуть? Идемте!

Мы пошли по опушке и примерно через сто метров увидели прикрытый сухими ветками самолет.

— Завтра к нам переправят еще И-16. На нем можно будет делать разведывательные полеты, пока не починят этот.

— Перспектива весьма неутешительная. А немцы здесь часто летают?

— Иногда, и только разведчики. Зато шоссе и дорогу на Москву они держат под постоянным контролем.

Мы замолкаем, так как слышим шум мотора У-2. Самолет на малой высоте делает круг и приземляется неподалеку от нас. Бельтран бежит к нему и сопровождает самолет, взявшись рукой за левую плоскость. Пилот выключает мотор, и экипаж спускается на землю. Одного из вновь прибывших мы знаем — познакомились в штабе дивизии. Это генерал-лейтенант Торопчин, командир дивизии, Герой Советского Союза. Это высокое звание ему было присвоено за подвиги во время финской войны 1939 года: одной бомбой в 500 килограммов Торопчин сумел взорвать стратегически важный мост. Небольшого роста, энергичный, с резкими движениями и решительным взглядом, он выглядит моложе своих лет.

— Вот это и есть испанцы, о которых я тебе говорил, — показывает на нас генерал-лейтенант. — А это, — обращается он к нам, — капитан Ампилогов, командир 1-й эскадрильи.

Мы здороваемся, крепко пожимая руку капитану. На русского он внешне не похож: высокий, худой, черные волосы, орлиный нос. С первого взгляда капитан сразу же располагает к себе.

— Завтра прибудут механики. Надо организовать ремонт того самолета и начинать полеты, — говорит генерал. — Следует готовить жилье, рыть землянки.

Уже через несколько минут его самолет поднимается в воздух.

В течение нескольких дней в формирующуюся часть прибывает личный состав. Это молодые пилоты, выпускники авиационных училищ, шоферы бензовозов, механики, оружейники. Вместе с механиками принимаем участие в ремонте самолета МиГ-1 и мы. На истребителе И-16, на нашей любимой «моске», прилетел лейтенант Воронцов. Этот самолет, однако, имеет теперь более мощный мотор и вооружен лучше, чем те, на которых мы летали в Испании. На нем теперь установлены 20-миллиметровая пушка и два 12-миллиметровых пулемета; в Испании на нем было четыре 7,6-миллиметровых пулемета. Против немецких бронированных машин их было явно недостаточно. Помню, в Испании над городом Таррагона несколько наших истребителей настигли «Хейнкель-111» и с трудом посадили его на свою территорию. На земле насчитали много попаданий в самолет, но ни одна пуля не пробила броню.

— Как нам не хватало этой пушечки в Испании! — говорит Бельтран. — Жаль, что этот самолет — один на весь полк!

Начинаются дни тренировочных полетов с молодыми пилотами. В свободное время мы отрываем землянки, ремонтируем МиГ-1 и, наконец, начинаем ежедневные полеты над аэродромом — каждый пилот по два часа. Вскоре из палаток мы переселяемся в землянки аэродрома Бориково, в них теплее. Хотя еще продолжается лето, ночи становятся прохладнее.

Местность здесь очень подходит для аэродрома.

С севера — излучина речушки с хорошими заливными лугами. На другой стороне реки — большие леса. Здесь в ноябре 1941 года проходила линия фронта, которая теперь у города Мценск. Деревня с домами, крытыми соломой, — рядом с лугом, с которым граничит аэродром. От многих домов остались лишь печи да почерневшие, обуглившиеся трубы: совсем недавно здесь шли бои. В глубине полуразрушенного каменного дома, на стенах которого видны следы пуль и осколков, мы устроили столовую полка, а жили мы на частных квартирах в деревне. Хозяйка дома, где нас поселили, относилась к нам как к своим сыновьям и всегда угощала всем, что у нее было.

Наконец-то МиГ-1 готов для опробования в полете. Механики работали не покладая рук, чтобы скорее поставить в строй боевую машину. Бельтран и я раньше летали на таких машинах, поэтому молодые пилоты, «пробовавшие воздух» только на истребителях И-16, смотрели на нас с уважением. На земле МиГ-1 со своими красивыми линиями похож на стремительного оленя, но в воздухе он немного тяжеловат для истребителя. Его кабина после узкой кабины И-16 кажется очень просторной. На приборной доске почти в два раза больше приборов, и к ним не сразу привыкаешь.

— Кто хочет опробовать самолет? — спрашивает Витошников.

— Кому прикажете.

— Поскольку самолет предназначен для 1-й эскадрильи, пусть на нем первым полетит Мероньо, — предлагает подполковник. — Затем на нем по очереди будут летать все пилоты.

Я надеваю парашют, шлем, протираю стекла защитных очков и, перед тем как занять место в кабине, спрашиваю механика:

— Валентин Иванович, опробовали шасси?

— Да, да, все в норме. Мы опробовали их несколько раз. Мотор в порядке, работает как зверь, он ведь новый!

Сажусь в кабину, проверяю показания приборов после запуска мотора. Давление масла, температура воды — все в норме. До предела выжимаю газ. Прекрасно! Мотор работает как надо.

— Убрать колодки! — приказываю я механикам, поднимая обе руки.

Выруливаю на самый край поля: хотя это и не нужно, но на всякий случай лучше иметь какой-то резерв. Наметив ориентир вдали, я начинаю плавно прибавлять обороты мотора. Истребителю не нравится грубое обращение, он всегда отвечает на это одним и тем же: если резко дать газ, то самолет энергично ведет вправо, и рывок трудно сдержать. Скорость оборотов винта быстро растет, и она уже достаточна для отрыва от земли. После взлета я проверяю, как слушаются рули, убираю шасси и кладу руку на регулятор шага винта. Пытаюсь его повернуть, чтобы уменьшить обороты мотора и увеличить шаг винта, но безуспешно: ручка не поворачивается, ее заклинило. Температура масла начинает резко возрастать, мотор ревет. Задевая верхушки сосен, я делаю вираж и иду в сторону, противоположную взлету, не уходя от аэродрома, чтобы иметь возможность выключить мотор и сесть. Температура достигает максимума. В этот момент мелькает мысль о том, что это единственный наш боевой самолет и что немцы в любую минуту могут появиться над аэродромом.

«Надо садиться!» — решаю я.

Все показатели работы мотора достигли крайних пределов. Загорается красный сигнал опасности. Еще две-три секунды — и нужно или выключать мотор, или он заглохнет, а возможно, и взорвется. Я направляю самолет на зеленое поле аэродрома, выключаю мотор, выпускаю шасси, закрылки. Высота — пять метров. Когда самолет касается земли и посадка проходит благополучно, я с облегчением вздыхаю: опасность миновала. Но когда я вошел в землянку штаба, там воцарилась полнейшая тишина. Витошников глухим, напряженным голосом спросил:

— Тебе что, жить надоело?

— Нет, товарищ подполковник. Я еще хочу сбить не один фашистский самолет, а сейчас я сделал все, что мог, для спасения самолета, ведь он у нас один.

— А если б ты разбился? Ты должен был садиться по прямой, с убранными шасси. Так положено по инструкции.

— Тогда сломал бы самолет или, по крайней мере, винт.

— Самолет мы починили бы, а вот если б ты разбился... Ты сообщил механикам о неполадках?

— Да! Они уже занялись осмотром. Когда на самолете будут устранены неполадки, разрешите мне повторить пробный полет.

— Нет, теперь я сделаю это сам! А почему ты не попробовал машину на земле, до взлета?

— Пробовал, все приборы работали хорошо!

— Когда самолет будет готов, я сам его опробую. Я не имею права рисковать вашей жизнью. Вам, испанцам, еще предстоит освобождать Испанию от фашизма.

— А что, по-вашему, скажут другие пилоты? Мне будет очень неловко, если вместо меня полетите вы!

— Пусть говорят что хотят. Полечу я, и все тут!

Бланко молча слушал наш разговор, а когда Витошников вышел из землянки, сказал мне:

— Ты не имеешь права пререкаться с командиром полка.

— Ты разве не слышал, что он сказал? Я не хочу, чтобы меня опекали!

— И все же надо научиться выполнять приказы. Здесь мы все — военные.

— Да, но ты пойми, Витошников не летал на МиГе, он летал на «харрикейнах» на севере. Ты не прав. Я должен опробовать самолет до конца, а потом пусть летит он.

Высокий, худой капитан Фернандо Бланко во всех своих движениях точен, как хорошо налаженный автомат. По профессии он химик, был преподавателем в Академии сельхознаук. Он посмотрел на меня в упор, как бы пронизывая насквозь. У него всегда спокойное лицо, он как никто умеет убеждать словом. Остановившись на пороге, он поднял руки и, коснувшись ими потолка, посмотрел на меня с улыбкой. Мы всегда прислушивались к его советам, — убедил он меня и на этот раз.

Проходит час. В штабе на столе, сколоченном из досок, расстелены карты. Одна из них висит на стене. Эта карта усеяна различными значками, обозначающими линию фронта. Там же проставлено сегодняшнее число — 20 сентября 1942 года. На другой карте, расчерченной на множество квадратиков, девушка-оператор передвигает маленькие фигурки вражеских самолетов и хорошо отточенным карандашом наносит данные об их передвижении, высоте, курсе. Со стороны может показаться, будто она просто играет. Репродуктор постоянно сообщает данные о вражеских самолетах: «Воздух! Самолет Ю-88, квадрат 33, курс 360°, высота 4000 метров». «Воздух! Самолет «Хейнкель-111», квадрат 28, высота 5000 метров», «Воздух!.. Воздух!.. Воздух!..» А мы бессильны что-либо сделать...

Звонит прямой телефон с аэродрома. Бланко поднимает трубку.

— Самолет МиГ-1 готов к полету!

Бланко звонит по другому телефону:

— Подполковник Витошников? МиГ уже готов! Полетите вы или разрешите это сделать Мероньо?

— Нет-нет, сам полечу!

Через несколько минут появляется подполковник. Он уже в шлеме; в руках — очки.

— Пошли! — говорит он мне. — Будешь поддерживать связь со мной по радио.

— Разрешите мне полететь, товарищ подполковник, — настаиваю я.

— Не будем об этом, я же сказал!

Бланко возвращается в штаб, а мы шагаем к аэродрому и подходим к истребителю, покрытому камуфляжной сеткой. Механик докладывает подполковнику о проделанной работе. Витошников надевает парашют, молча забирается в кабину, долго проверяет приборы и наконец запускает мотор. Он дает газ один раз, другой, третий и, убедившись в хорошей работе мотора, выруливает на край поля, запрашивая по радио разрешение на взлет. Я тщательно осматриваю взлетную полосу и, убедившись, что она свободна, отвечаю:

— Все в порядке, можно взлетать!

По звуку мотора ясно, что все идет нормально. Взлет прошел хорошо. Летчик убирает шасси и набирает высоту. Две тысячи метров. Мы все внимательно следим за полетом — механик, оружейник, комиссар, солдаты охраны и я с микрофоном в руке.

— «Ласточка»! «Ласточка»! Тридцать минут в полете... Как меня слышите?

Не отвечает. Может, отказало радио?

— «Ласточка»! «Ласточка»! Горючего осталось только на пять минут!

Самолет летит на высоте четыреста метров над полем. Вираж, заход, поворот, снова вираж...

— Что-то случилось, — говорит комиссар эскадрильи.

— Почему он не отвечает?

Из гнезда выходит лишь одна «нога».

— Что-то случилось с шасси!

Когда самолет находится над посадочным знаком «Т», из гнезда выходят две «ноги». Выхлоп черного дыма — и мотор останавливается. Управление этим самолетом весьма сложно, тем более если летчик на нем впервые. Витошникову не удается выбрать прямую и самую длинную площадку на поле. Он пытается посадить самолет на большой скорости, но когда опускает закрылки, самолет «скачет» в воздухе и снижается вне поля на полотно железной дороги. Самолет летит по рельсам, несколько раз подпрыгивает и ударяется о землю. Подполковника Витошникова с тяжелым ранением головы отправляют в госпиталь...

Так шли дни за днями. Самолет снова отремонтировали. Патрульные полеты вели капитан Л.Г. Ампилогов, командиры 2-й и 3-й эскадрилий лейтенант Воронцов и старший лейтенант Финогенов — на самолете И-16; а Бланко, Бельтран и я — на МиГе. Мы также тренировали тех пилотов, которые еще не летали на МиГе. В полк прибыл новый командир — майор Халютин. Подтянутый, серьезный, он говорит отрывисто и четко, но умеет и пошутить. Сегодня в столовой после полетов он подсел к нам. Девушка накрыла на стол, принесла обед.

— Знаешь, — сказал я Бельтрану. — Я заметно поправился после того, как сюда прибыл. По-моему, это скорее санаторий, чем воинская часть.

— Почему тебе положили так мало мяса? — вдруг спросил майор.

— Почему мало?! — Я думал, он шутит. — Мне и половины этого хватило бы.

Однако майор уже спрашивал официантку:

— Где дежурный по столовой?

Подошел дежурный по столовой офицер Никулин.

— Какие нормы у испанцев в столовой?

— Как и у всех других, — ответил тот, немного удивленный вопросом.

— А у меня?

— Та же норма!

— Тогда почему такая разница в порциях? Сравни-ка сам!

— Извините, товарищ майор. Здесь, наверное, ошибка!

— Чтобы таких ошибок больше не было!

Официантка, несмотря на наши протесты, забрала тарелки и принесла другие, с новыми порциями.

После ужина мы обычно гуляем по единственной в деревне Бориково улице. Принарядившиеся девушки собираются здесь после трудового дня потанцевать и попеть под гармошку или гитару. Гитара здесь в ходу не меньше, чем в Испании. Некоторые думают, будто каждый испанец играет на гитаре, и когда мы признаемся в своем неумении, все очень удивляются. Зато мы поем испанские песни. Девушки танцуют русские танцы, а мы с Бельтраном показываем им румбу. Успех у зрителей превосходит все наши ожидания...

Вот и еще одно утро. Мы с капитаном Ампилоговым совершаем показательные полеты: он — на МиГе, я — на И-16. Моя задача—доказать капитану Ампилогову, что МиГ слишком тяжел для истребителя и его лучше использовать как штурмовик. Мы договорились, что на высоте от пяти до семи тысяч метров Ампилогов нападает на меня, а на высоте от трех до четырех тысяч метров — я на него. В полете я убеждаюсь, что модернизированная «моска» хороша и на больших высотах. Моторы у обоих самолетов почти одинаковы по мощности, только МиГ намного больше.

После нас на аэродром Бориково приземляется У-2. Генерал-лейтенант Торопчин интересуется:

— Кто летал сейчас на этих самолетах?

— На И-16 — Мероньо, на МиГе — я, — отвечает капитан Ампилогов.

— А! Ясно. И кто же выиграл бой?

Капитан Ампилогов дипломатично избегает прямого ответа. Генерал все понимает и меняет тему разговора.

— Нужно организовать курсы по тактике боя и передать ваш опыт молодым пилотам. — И, повернувшись к испанцам, генерал спрашивает: — Сколько у вас было боевых встреч в воздухе с врагом — там, в Испании?

— У некоторых больше ста!

— А у Бельтрана?

— Тоже около этого.

— А сбитых самолетов?

— Около двадцати. Чего нам сейчас не хватает — так это самолетов. Немцы над нашими головами летают, а мы ничего не можем сделать!

— Скоро будут самолеты, а пока нужно учиться и днем и ночью! Халютин, ты меня слышишь? Подготовь занятия по тактике боя. Я сообщу, когда буду свободен. Хочу сам на них присутствовать. Пусть Мероньо и Бельтран подготовятся, у них есть опыт. А Бланко? Как у него дела?

— Бланко летал в Испании штурманом на бомбардировщиках, на истребителе летает пока немного.

— Значит, договорились? Я вам позвоню, — говорит генерал, садясь в кабину У-2.

— Слышал? — кивает мне Бельтран. — Это похуже, чем встретиться в небе с «мессерами»!

— И все-таки придется готовиться! Ведь если Торопчин сказал — значит, так и будет... Доклад-то мы приготовим, а вот слов у нас не хватит, чтобы изложить его по-русски. Это тебе не слово «парикмахерская»!

В тот же день к вечеру мы с Бельтраном вылетели на патрулирование: он — на И-16, я — на МиГе. Дважды мы поднимались в воздух по тревоге, но «Юнкерсов» не обнаружили: вероятно потому, что они летали на высоте семь тысяч метров. Кроме того, они резко меняли курс и высоту, и наши посты наблюдения не успевали сообщать данные об этих изменениях. Немца ищешь в одном месте, а он уже в другом. В первом полете Бланко передал мне: «Воздух! Квадрат 28, высота 4000 метров, курс 180°!» Другими словами, немец шел от Серпухова к Туле. Я набирал высоту в пять тысяч метров и ждал врага, намереваясь столкнуться с ним нос к носу. Я так уверовал в нашу встречу, что снял пулеметы с предохранителей. Однако время шло, а кругом — лишь чистое небо. Куда же девался фашист? Наконец в направлении Калуги я заметил его почти на две тысячи метров ниже себя. Меня взяла такая злость, что я по радио начал ругать Бланко по-испански: «Не сочиняй, старик! Посмотри на небо и увидишь, на какой высоте и каким курсом идет фашист!..» Бланко мне не ответил, но после приземления ко мне подошел комиссар и очень серьезно спросил:

— Это ты говорил по-испански по радио во время полета?

— Да, — ответил я и объяснил, как все произошло.

— Правда, немцы уже знают, что в наших рядах сражаются испанские летчики... Мы как-то перехватили их разговор по радио.

— Может, это и к лучшему... Завтра в полете будем называть друг друга по имени. Пусть знают, с кем они еще могут встретиться в воздухе! У нас с ними давние счеты...

В один из дней тренировочных полетов, когда мы меньше всего ожидали, появился У-2 с генерал-лейтенантом.

— Подготовились? — спросил нас Торопчин в штабной землянке.

— Да, товарищ генерал! Мы давно готовы!

— Ладно, собирайте личный состав!

Все получилось не так уж плохо: мы помогали себе жестами, и слушатели нас понимали. Генерал остался доволен нашими выступлениями.

Вечером мы, испанцы, втроем направились к столовой. Мы уже сменили летную форму, приняли душ, и усталость после трудного дня полетов почти полностью исчезла. В конце улицы мы встретили капитана Ампилогова, за ним шли командиры эскадрилий Финогенов и Воронцов. Мы пригласили всех в избу. Хозяйка принесла огурцов, нарезала сала и черного хлеба, положила капусты, поставили стаканы. Я достал из укромного местечка бутылку самогона, которую мы намеревались выпить для храбрости перед занятиями по тактике воздушного боя. Кроме того, я поставил на стол сковородку с жареными лапками лягушек. Разлив содержимое бутылки, мы выпили за дружбу, за победу, за жизнь. Все шутили с девушками и утешали хозяйку, которая всплакнула, проклиная войну.

— Что это за вкуснятина такая? — спросил меня капитан Ампилогов, попробовав лягушачьи лапки.

— Тебе нравится? Ешь и молчи!

Другие последовали его примеру, и очень быстро содержимое сковородки исчезло в наших желудках.

После еды Финогенов, отозвав меня в сторонку, спросил:

— Послушай... Скажи, что это за закуску ты такую вкусную приготовил?

— Зачем тебе? Ведь все уже съели?

— Пригодится, на день рождения или праздник какой...

— Если ты так настаиваешь, скажу. Видел вчера ребят из деревни, которые что-то искали на берегу реки?

— Ну?.. Что они искали?

— Они собирали лягушек... Набрали их полное ведро, потом я их разделал, посолил, немножко прибавил уксуса, а утром попросил у Кати сковородку и зажарил. Вот и весь секрет. Надо же вас чем-нибудь нашим национальным угостить! А что? Ведь понравилось? Все съели...

Не успел я закончить фразу, как хозяйка схватила сковородку и с яростью выбросила ее на улицу. Она видела, как я жарил, но не знала что. Капитан Ампилогов побежал на двор и, засунув два пальца в рот, пытался вызвать рвоту. Финогенов и Воронцов тоже куда-то исчезли. Хозяйка с ужасом воскликнула:

— Ой, боже мой!.. Это, оказывается, были лягушки!..

Никогда не думал, что так недружелюбно будет встречено наше традиционное блюдо!

МиГ вновь отремонтирован после серьезной поломки. Майор Халютин разрешает опробовать его мне. Перед вылетом я тщательно осматриваю самолет и проверяю работу всех механизмов. Ведет он себя безобразно: уже два раза подводил нас, — Витошников все еще в госпитале. Кажется, все в порядке. Я пробую самолет на разных высотах и в разных режимах. Все идет отлично. Теперь у нас в полку три самолета: прибыл еще один. Генерал-лейтенант Торопчин обещает наградить того, кто первым собьет фашиста. Каждому из нас хочется сбить врага. Мы несколько раз преследуем «Юнкерс-88», но каждый раз что-то случается. Каждый раз!

На участке фронта под Мценском почти ежедневно появляется «рама» — «Фокке-Вульф», который корректирует огонь вражеской артиллерии. Кажется, его невозможно поймать: когда наши самолеты поднимаются, он уходит в сторону леса и где-то там садится.

— Надо найти его слабое место, — говорю я капитану Ампилогову. — Попытаемся обмануть его. Когда сообщат, что «рама» в воздухе, ты вылетишь на И-16 на бреющем полете, а я буду лететь за тобой гораздо выше на МиГе. Кто-нибудь из нас его собьет.

В ожидании проходит день-другой, но мы не теряем надежды. «Рама» находится в воздухе около получаса. Нам бы потребовалось 10—15 минут, чтобы настичь ее, но мешают низкие облака. Плотные, тяжелые, они медленно ползут с юго-запада на северо-восток. Крупные капли дождя падают на землю.

Звонит телефон.

— Получено сообщение: «рама» в воздухе, — говорит Бланко. — Полетите?

— Да.

Мы делаем все, как условились. Сначала взлетает Ампилогов. Через минуту взлетаю я, не теряя его из виду. Винт моей машины разгоняет клочья облаков. Тупоносый И-16 идет впереди меня внизу, и поэтому враг его может не заметить, а меня, летящего выше и «открыто», враг должен увидеть. Мы идем по трассе Мценск — Орел. Справа начинает серебриться Ока. Вдруг в просвете между темными облаками я вижу небольшой самолет с двумя длинными тонкими фюзеляжами. Беру на несколько градусов влево, но фашист, у которого, вероятно, хорошая связь с землей, уже намеревается сделать свой всегдашний маневр, не догадываясь, что ниже его ждет сюрприз. Ампилогов задирает нос своего истребителя и стремительно набирает высоту: две точные пулеметные очереди прорезают «раму». Фашистский самолет загорается. Ампилогов поднимается еще выше и идет на сближение со мной. Я посылаю несколько пулеметных очередей в зенитную батарею противника, мы оба на крутых виражах выходим из-под вражеского обстрела и берем курс на Бориково. Видимость ухудшается, и я напрягаю зрение, чтобы разглядеть, что там под облаками. Еще десять минут полета, и я приземляюсь. Ампилогова пока нет.

— Где ты его потерял? — спрашивает меня майор Халютин, когда я вхожу в штаб.

Летели вместе. Я немного снизился над городом и потерял его среди облаков. Видимость там хуже, очевидно, из-за фабричного дыма.

Проходит несколько тревожных минут. Наконец мы слышим характерное для И-16 урчание мотора. Я вздыхаю с облегчением. Самолет Ампилогова низко проносится над нами, а затем свечой врезается в облака. Летчик начинает выделывать над аэродромом одну за другой фигуры высшего пилотажа.

— Какой прекрасный летчик Ампилогов! — говорю я майору Халютину. — А самолет?.. Отличная машина!

Майор бросает на меня негодующий взгляд. Детишки из деревни, работавшие в поле женщины, свободные от дежурства бойцы, побросав свои занятия, смотрят в небо, любуясь мастерством летчика. Мы, испанцы, аплодируем ему. У нас в Испании была такая традиция: каждый раз после сбитого фашистского самолета пилот, радуясь своей победе, выделывал над летным полем фигуры высшего пилотажа. А сейчас майор Халютин смотрел на самолет Ампилогова с негодованием.

Только Ампилогов вылез из кабины, как приземлился У-2 генерал-лейтенанта Торопчина.

— Кто это летал на И-16? — спросил генерал командира полка.

— Капитан Ампилогов!

— Пусть сдаст командование эскадрильей и явится в штаб дивизии.

Через несколько дней прибыл новый командир эскадрильи капитан Белов. Нас, испанцев, это очень огорчило: капитан Ампилогов был отличным товарищем и превосходным пилотом...

Близилась зима 1942/43 года. Дни начали стремительно уменьшаться. Небо все время заволакивали тучи. Казалось, будто наступили постоянные сумерки. Потом начались сильные морозы. Мы трудно переносили холода. Когда майор Халютин устраивал ночные полеты, мы себя чувствовали просто мучениками, коченеющими от холода. Термометр иногда показывал 35 градусов ниже нуля, и, хотя мы были очень тепло одеты, ноги порой не чувствовали педалей УТИ.

Утром небо затягивают тучи, сильный буран наметает на аэродроме большие сугробы, самолеты покрыты снегом. Северный ветер крепчает, становится холоднее. Я закрываю кабину МиГа и прячу голову в теплый воротник меховой куртки. Я начинаю согре-ваться, меня клонит ко сну, но от штабной землянки взвивается красная ракета. Я быстро запускаю мотор, пробую газ, и вот я снова в воздухе. Не прошло и трех минут, как я, почти засыпающий, опять дырявлю облака в южном направлении. Включаю радио, слушаю. «Воздух! «Юнкерс-88», квадрат 28, высота 4000, курс 360°». Смотрю на карту: мой маршрут верен; я прибавляю газ. Когда же кончится облачность? Альтиметр показывает 3000 метров, а я все еще не вышел из этой молочной мглы. В кабине вдруг запахло горящим маслом. Дым ест глаза. Ничего не вижу! Я снимаю очки и, приблизив лицо к указателю давления масла, с удивлением отмечаю, что стрелка почти на нуле. Что случилось? Выключаю контакт, и громкое урчание мотора сменяется свистом ветра.

«Что делать? Прыгать с парашютом? А вдруг самолет упадет на населенный пункт? Где я сейчас? Сквозь облака ничего не видно... Какое же принять решение?..»

Пока я раздумываю, самолет снижается с выключенным мотором. Когда я сдвигаю фонарь, все летное обмундирование сразу покрывается ледяными брызгами. В защитных очках я ничего не вижу, их залепило маслом. Снимаю очки, масло попадает в глаза — я ощущаю резкую боль. Если выпрыгнуть с парашютом, останемся без машины... Посмотрим... Я планирую. Шестьсот метров, четыреста, триста... Облака, облака, облака! Наконец начинает светлеть. Высота двести метров! Вот проглянула земля, где белая, где темная, где изрезанная окопами, изрытая воронками, огороженная колючей проволокой. Почти у самого носа моей машины пролетает У-2. Я слежу за ним и вижу, как учебный самолет садится на небольшую площадку между деревьями: двести на триста метров. Туда я и направляю самолет, хотя знаю, что для приземления

МиГа требуется втрое большая полоса. Но сейчас лучше это, чем ничего.

В полной тишине на минимальной скорости, которую позволяет машина, я начинаю снижаться. Самолет катится по земле так, будто никогда не остановится. За мной с удивлением наблюдают курсанты летной школы. Я зажимаю левое колесо тормозом, и нехватку расстояния самолет сокращает, вычерчивая боком кривую полосу. Затем он огибает часть поля и останавливается.

Ко мне спешит начальник школы.

— Какой черт приказал вам здесь садиться?

— Никто...

— Разве вы не видели, что это учебный аэродром?

— Видел, а теперь разрешите мне поговорить по телефону.

Звоню в штаб дивизии. Трубку берет генерал-лейтенант Торопчин.

— Откуда ты звонишь? — спрашивает он. — Ты же должен быть в воздухе!

— Пришлось, вынужденная посадка на аэродроме.

— Сейчас я там буду, разберемся на месте!

Через несколько минут самолёт Торопчина уже на

аэродроме.

— Что случилось? — спрашивает генерал.

— Мотор подвел, пробило маслопровод. Видите, я с ног до головы обрызган маслом.

— Как ты здесь сумел приземлиться? Вы видели это? — обращается генерал к окружившим нас курсантам.

— Нет! Мы лишь видели, когда самолет ковылял по всему полю...

— Это удается только раз в жизни... Отсюда этому самолету не взлететь, придется его демонтировать.

— Очевидно, — соглашаюсь я.

Молодой доброволец Республиканской авиации Франсиско Мероньо Пельисер после окончания Кировабадской авиационной школы.

Один из авиатехников -специалистов по обслуживанию авиационного вооружения.

Капитан Республиканских ВВС в повседневной форме, введенной в апреле 1937 г.

Республиканский пилот перед вылетом на задание в окружении боевых товарищей.

Предстартовая подготовка истребителя И-15 на одном из республиканских аэродромов.

Автор в форме пилота Красной Армии в начале Великой Отечественной войны.

Группа испанских летчиков, среди которых и автор книги, готовится к будущим боям с фашистами. Свердловск, 1941 г.

Старший лейтенант Мероньо, один из испанских асов в составе Красной Армии. 1943 г.

Удостоверение личности Франсиско Мероньо Пельисера -летчика Красной Армии.

Диплом «сталинского сокола», врученный автору в 1943 г. при передаче ему нового самолета.

* * *

Мы прикрывали с воздуха Тулу, и жители Тулы на сбереженные личные средства приобрели эскадрилью боевых самолетов. Эти самолеты было решено передать нашему полку.

23 февраля 1943 года — 25-я годовщина Красной Армии. Наступает рассвет. Ясное, чистое небо. Двадцатиградусный мороз румянит щеки, но, несмотря на холодную погоду, встреча нашей части с населением проходит «в теплой обстановке».

Снег на взлетной полосе утрамбован катками. У штабной землянки развевается знамя. По заснеженному полю, по улицам деревни репродукторы разносят военные мелодии. После церемонии передачи самолетов должен выступить ансамбль Леонида Утесова.

Самолет, предназначенный мне, стоит зачехленный рядом со штабной землянкой. Это новая машина конструктора Лавочкина — Ла-5. Передача этой машины символически означает передачу всей эскадрильи.

Начинается торжественная церемония. Рядом с моим будущим самолетом выстраивается весь личный состав полка. Построением моей 1-й эскадрильи командует пилот Михайлов. У него мощный голос, будто специально созданный природой для подачи команд. На церемонию пришли жители Борикова и окрестных деревень. Все празднично одеты. Приехал секретарь городского комитета партии из Тулы; прибыли артисты из Москвы, делегация от рабочих коллективов Тулы. Здесь и персонал, обслуживающий аэродром.

Звучит гимн Советского Союза. Затем берет слово секретарь комитета комсомола Тулы Ларионов. Он кладет мне руку на плечо и говорит:

— Товарищи! Молодежь Тулы и области, рабочие

и колхозники передают сегодня вам эскадрилью боевых самолетов, которая будет носить имя нашего земляка, Героя Советского Союза Александра Чекалина²⁷!

После аплодисментов Ларионов продолжает, обращаясь ко мне:

— Прими нашу боевую машину, построенную на средства туляков, в подарок ко Дню Красной Армии. Береги ее. Когда пойдешь в бой на этом самолете, помни наш наказ: «Будь беспощадным к врагу! Отомсти фашистам за пролитую кровь наших отцов, матерей, братьев и сестер! Обрушь на голову проклятых извергов рода человеческого всю силу огня боевой машины. Истребляй их на земле и в воздухе. Не дай ни одному фашисту уйти живым с нашей земли!..» Пусть нашу эскадрилью овеет слава боевых побед! Пусть наши быстрокрылые птицы станут грозой для немецких оккупантов! Всеми своими делами и помыслами мы всегда с вами. Наш лозунг: «Все для фронта, все для победы над врагом!»

В горле у меня першит. Я чувствую, как учащенно бьется сердце, и крепко сжимаю челюсти. Влажная пелена застилает мне глаза. Никогда еще я так не волновался и не был таким счастливым! Огромное доверие советских людей, оказанное мне в то суровое военное время, сделало меня самым счастливым человеком на земле.

Не в силах сдержать нахлынувшие на меня чувства, я повернулся к Ларионову, и мы крепко с ним обнялись. Аплодисменты загремели с новой силой.

Стараясь взять себя в руки, прерывающимся от волнения голосом я начинаю ответную речь.

— Товарищи!.. Путь, пройденный Красной Армией — тяжелый, трудный, но славный путь. На этом пути советский народ совершил и продолжает совершать беспримерные в истории подвиги... — Сначала голос мой дрожит, но постепенно я обретаю уверенность. — Перед нами жестокий враг, сильный и опытный. Фашисты — это фанатики, варвары, палачи мирного населения. И все равно этот враг будет разбит! Бои предстоят жестокие, но в этих сражениях победят советские люди, советский патриотизм, пролетарский интернационализм, братство свободолюбивых народов!

По мере того как я говорю, мне хочется сказать все больше, хочется поделиться самыми сокровенными мыслями с присутствующими.

— Самолет, который вы мне сегодня передали в составе эскадрильи имени Героя Советского Союза Александра Чекалина, — это не только выражение воли к победе населения Тулы. Этот самолет для нас, испанцев, — символ нерушимой испано-советской дружбы, яркий факел которой был зажжен в небе Испании славными советскими летчиками, сражавшимися вместе с нами против фашистов. Эстафета этих славных дел не закончена. Сегодня мне оказана высокая честь. Даю вам слово испанского коммуниста, что я до конца исполню свой долг, сражаясь на фронтах Великой Отечественной войны, — а если понадобится, отдам и свою жизнь во имя победы над ненавистным врагом, во имя укрепления нашей дружбы, во имя великого дела советского народа, борющегося за социализм! На долю советского народа выпали тяжелые испытания, в пламени войны гибнут его лучшие сыновья, и мы, испанцы, сумеем внести свою долю в дело победы над врагом! Да здравствует Коммунистическая партия! Да здравствует Советский Союз! Да здравствует дружба между нашими народами! Фашизм будет разбит!

Когда я закончил говорить, в глазах у меня стояли слезы. Меня обнимали, пожимали руки... Во время ужина по приказу Торопчина личный состав эскадрильи имени Александра Чекалина получил двойную норму «спецрациона». Леонид Утесов со своим оркестром дал великолепный, незабываемый концерт. Мы же с Бельтраном до упаду танцевали румбу. Встреча, такая дружеская и теплая, закончилась поздно...

В те дни вновь ударил мороз. Сильный ветер намел новые сугробы снега. Все кругом было бело. Во время полета не за что было «зацепиться» глазом, чтобы сориентироваться на местности. Не то что в Испании, где по запомнившемуся приметному горному пику или руслу реки всегда можно было установить, где ты находишься. Летать же над этими огромными, почти безлесными просторами было гораздо труднее: ни общей, ни частной ориентировки, лишь тоненькая двухпутная нить занесенной снегом железной дороги помогала выбрать правильное направление. Полк продолжал патрулирование в воздухе, охранял порученные ему объекты. Жизнь полка с получением прекрасных самолетов Ла-5 закипела с новой силой²⁸. А оба ветерана — МиГ-1 и И-16 — были поставлены в капониры.

Однажды мы сидели в штабной землянке и курили махорку, когда зазвонил телефон. В последние дни телефоны звонили часто, и связь шла из штаба дивизии. Скоро стало известно, что мы перебазируемся под Курск.

В свое время в летной школе в Кировабаде инструкторы тщательно изучали характеры и наклонности пилотов, чтобы как можно точнее определить нашу авиационную профессию истребитель или бомбардировщик.

Дамьян Макайя и Рамон Морегонес, по мнению инструкторов, не подходили ни для истребителя, ни для бомбардировщика.

— Что нам делать с вами? — спросил их начальник школы, когда стало совершенно ясно, что их дальнейшая учеба не принесет успеха.

В ответ они только пожали плечами.

— Будете учиться на наблюдателей?

Оба курсанта согласились и на этот раз успешно овладели новой специальностью. Окончив курсы, они не вернулись в Испанию: там уже хозяйничали франкисты. Когда началась Великая Отечественная война, оба работали в Москве на автозаводе имени Сталина, и работали хорошо. Демьян был чертежником, и его знания пригодились в конструкторском бюро, а Рамон, как механик, успешно трудился вместе с другими испанскими летчиками в моторном цехе. Оставшись в СССР, испанцы постоянно чувствовали дружеское, братское отношение советских людей. Работая бок о бок, они крепко с ними сдружились, многому у них научились.

Дамьян был среднего роста, со светлыми мягкими волосами, белесыми бровями и худым, бледным лицом. Красавцем назвать его было нельзя, однако он одним из первых женился в Советском Союзе (интересно, что именно девушка сделала ему предложение). В Москве Дамьян и Рамон были направлены в бомбардировочную авиацию для ночных полетов.

Каждую ночь их самолеты совершали по три-четыре вылета с целью бомбардировки коммуникаций врага, непосредственно ведущих к фронту, а также его тыловых частей. Положение оставалось сложным — враг продолжал рваться к Москве. Полеты и снова полеты...

Однажды экипаж самолета, на котором летал Макайя, был занят срочной подготовкой данных для налета на Кенигсберг. Метеорологическая обстановка складывалась сносная: большая часть маршрута до побережья Балтийского моря была прикрыта низкой облачностью, в районах Смоленска и Вильнюса находился снежный фронт, а мощный антициклон шел со стороны Скандинавии на юго-восток. Ко времени полета в район Кенигсберга там предполагалась ясная погода. Ветер, с учетом высоты, должен был благоприятствовать полету. Они взлетели, приземлились еще раз на своей территории, чтобы дозаправиться, и опять взлетели. На высоте пять тысяч метров взяли курс на северо-запад. Ничто не мешало полету: казалось, нет никакой войны. Все было скрыто ночной темнотой; самолет шел в облаках по приборам. Летчик включил автопилот. Летели долго, по радио слушали радостные вести с фронта из-под Москвы: советские войска наступали. Внизу, под крылом, сверкнул в разрыве облаков отсвет от воды.

— Где мы находимся? — спросил Морозов.

— Мы немного уклонились вправо. Сейчас летим над городом Мемель. Через двадцать минут будем над целью.

Морозов отключил автопилот, наклонил самолет на левое крыло и продолжал полет, набирая высоту. Шесть тысяч метров. Макайя сделал расчеты и сказал:

— Пять градусов вправо!

И вдруг воздух наполнился разрывами зенитных снарядов. Прожекторы из городских кварталов и с кораблей ощупывали небо в поисках бомбардировщика, но экипаж, казалось, не обращал на это внимания. Самолет вышел на последнюю прямую, и Макайя положил руку на бомбосбрасыватель.

— Два градуса влево!.. Хорошо, так держать!

Они летели уже прямо над целью, и Дамьян сбросил бомбы. Освободившись от груза, машина подняла нос к небу; веселее загудели моторы. Пилот направил самолет на восток. Чтобы скорее выйти из опасной зоны, летчик спикировал, но когда все почувствовали, что самое опасное позади, луч прожектора уткнулся в правую плоскость. Другие прожекторы тут же осветили самолет. Сильный тупой удар вывел из строя левый мотор, и в то же мгновение всю левую плоскость и часть фюзеляжа охватило пламя. Самолет превратился в горящий факел. Морозов убрал газ, выключил моторы и, маневрируя, пытался сбить пламя, но это не дало результатов. Самолет начал разваливаться в воздухе.

— Прыгать, прыгать с парашютом! — отдал последний приказ командир. Три парашюта раскрылись в темном небе над территорией врага...

Фашисты долго допрашивали Макайю о его национальности, но ничего не добились: он молчал. И все же, видимо, догадавшись, гитлеровцы через несколько месяцев передали его Франко, и Дамьян Макайя был расстрелян в тюрьме города Барселоны. Об этом стало известно только после войны. Его жена Ольга родила девочку. Она долго ждала весточку от своего Дамьяна, не раз делала запросы и лишь много лет спустя после войны узнала о судьбе мужа. Рамон Моретонес, друг Дамьяна, летал на ночных бомбардировщиках до самого конца войны и был награжден орденом Красной Звезды и медалями. Рамон отомстил фашистам за смерть своего друга и земляка.

Небольшой аэродром. Пилоты находятся в кабинах. Застегнуты шлемы, надеты парашюты. Очки подняты на лоб. Готовность номер один. Как и в предыдущие дни, 1-я эскадрилья заступила на дежурство после 2-й, и все вроде спокойно. Однако полковник Евдокименко, командир 481-го полка 8-го Корпуса (он только что прибыл с другого аэродрома), озабочен больше, чем обычно. Это сразу бросается в глаза, так как походка у него сегодня нервная и беспокойная.

Пилоты в кабинах застыли в ожидании. Возбуждение командиров передалось подчиненным. Командир эскадрильи Браво поспешил в штаб узнать, что происходит. Однако там все, как всегда: на длинном столе из неструганых досок — глиняный кувшин со свежей водой, рядом две алюминиевые кружки, тут же шлемы, перчатки, планшетки, несколько красных карандашей, две банки из-под сгущенного молока, приспособленные под пепельницы, и большая карта района. Дымя сигаретами, за столом сидят полковник Евдокименко, капитан Шкирко и начальник штаба майор Шмелев. Вошедший Браво тоже усаживается за стол. На карте масштабом 1:1000000 обозначена граница с соседними государствами на юге Советского Союза.

«Что-нибудь готовится со стороны этих стран?» — думает про себя Браво, но вслух ничего не говорит. Вскоре он выходит из штаба, чтобы взглянуть на своих пилотов. В строгом порядке выстроились истребители И-16. Браво Фернандес подходит к самолету сержанта Писаревского. Это отличный пилот, но его нужно вовремя сдерживать: он молод и излишне горяч. Немного дальше находится самолет лейтенанта Хоакина Диаса Сантоса. Этот защищал в Испании Валенсию и Аликанте, а в промежутках между боями испытывал

самолеты после ремонта. Другие пилоты — сержанты Рядисов и Фроликов. Сидя в кабинах, они докладывают командиру:

— Все в порядке, товарищ капитан!

— По-прежнему готовность номер один, внимание к сигналам ракетой, — говорит им Браво, хотя хорошо видит, что они предельно собранны.

Другое звено эскадрильи под командованием старшего лейтенанта Хуранова с пилотами Бородайчуком и Петриченковым находится на другом конце взлетного поля. Туда идти порядочно, и, боясь потерять время, Браво направляется к штабу. Навстречу ему спешит ординарец.

— Капитан Браво, вас вызывают в штаб. Полковник Евдокименко только что спрашивал о вас.

Браво ускоряет шаг.

— Вы меня вызывали, товарищ полковник?

— Да, через полчаса твоя эскадрилья поднимется в воздух и сменит 2-ю эскадрилью, которая летит из Баку. Вы будете прикрывать самолет Ли-2. Сейчас его охраняет 1-я эскадрилья.

— Есть!

— Имей в виду: за этот самолет отвечаешь головой. Понял? Потом получишь более конкретные письменные указания. Как твои пилоты?

— В норме.

— А самолеты?

— В полном порядке.

— В 1-й эскадрилье находятся твои земляки Пальярес и Карбонель. Они приземлятся у нас. После выполнения полета по эскортированию ты еще застанешь их здесь и сможешь поговорить с ними.

— А на сколько дней мы вылетаем?

— Твоя задача — сопровождать Ли-2 туда и обратно. Время пребывания в полете и задержка там, куда вы летите, зависят только от этого самолета.

Узнав причину озабоченности полковника, Браво немного успокаивается. Сопровождение пассажирского самолета — дело нехитрое. Браво, размышляя, идет к своей машине. Ему вручили карту, которая охватывает часть Турции и Ирана. «Кого же мы все-таки будем охранять в воздухе?»

В то время, когда эскадрилья капитана Браво готовилась принять в небе эстафету охраны, на соседнем аэродроме происходило примерно тоже. Капитан Махарадзе, боевой летчик, ас, никогда не думал раньше, что полеты по охране пассажирского самолета требуют такой ответственности, о которой говорил командир. Когда его ознакомили с предстоящей задачей, все его радостно-приподнятое настроение сразу улетучилось, и он молча выслушал приказ.

— Махарадзе, ты меня слушаешь? Тремя звеньями будешь охранять самолет сверху. Ты летишь в среднем звене, другие — по краям. Оставишь прикрытие, лишь когда сверху появится новая эскадрилья. Все несут одинаковую ответственность, но ты, как командир эскадрильи, отвечаешь первым.

— Да, все ясно. Взлет по сигналу тревоги?

— Будет дана особая команда красной ракетой.

— Каким курсом полетим?

— Пилот Ли-2 хорошо знает курс. Ваша задача — следовать за ним и охранять его до аэродрома Шихе-Кай, а там — ждать его возвращения.

Пилоты быстро приготовились к полету. Через двадцать минут с севера появился Ли-2, сопровождаемый истребителями. Красная ракета прочертила дугу, и эскадрилья поднялась в воздух. На небе — легкая облачность, поэтому солнце слегка затуманено, однако видимость хорошая...

С 28 ноября по 1 декабря 1943 года две эскадрильи выполняли задачу по сопровождению. Затем по приказу полковника они вернулись на свои базы. Никто больше не интересовался таинственным самолетом; теперь они охраняли Баку, тренировали молодых пилотов и осваивали новые типы самолетов.

В один из таких дней полковник сказал капитану Браво:

— Собери летный состав для зачтения приказа.

— Что за приказ?

— Он касается того транспортного самолета. Все пилоты, участвовавшие в его охране, награждаются орденами Отечественной войны II-й степени. На том Ли-2 летал в Тегеран на конференцию великих держав Сталин!

— А почему мы не охраняли его на обратном пути?

— Сталин вернулся поездом. Об этом мы узнали позже.

— Как был бы рад Мануэль Сарауса выполнить подобное задание! — воскликнул Пальярес и тяжело вздохнул: совсем недавно Сарауса был с ними.

— Не только Сарауса, но и недавно погибший Исидоро Шхера...

Это случилось недалеко от Баку. Тогда в часть только что прибыла группа молодых пилотов. Сарауса, который командовал в то время эскадрильей, начал с ними тренировочные полеты. Весь свой огромный опыт полетов и воздушных боев он с увлечением стал передавать молодым летчикам. Все шло нормально. Полет за полетом с каждым из молодых пилотов, проведение учебного боя. Мануэль Сарауса к этому времени провел в Испании и в боях против фашистов

в СССР больше ста воздушных боев и сбил более тридцати вражеских самолетов. Теперь он делал все возможное, чтобы поскорее передать свой опыт летчикам эскадрильи.

Тот день выдался на редкость хорошим. Замерли листья на деревьях, спокоен Каспий. Отличный летный день!

— Высота — три тысячи метров! — объявил задачу Сарауса молодому пилоту. — В зоне мы расходимся, делаем противоположные виражи, через четыре-пять секунд поворачиваем на 180° и начинаем бой. Сначала на горизонтальных виражах, затем постепенно переходим к боевым и вертикальным. Все ясно?

— Так точно!

— Тогда в воздух.

Оба летчика запускают моторы, и самолеты И-16 взлетают, поднимая облака пыли. На море — солнечные блики. Внизу уже пожелтевшие под горячими лучами солнца поля. И только несколько легких облаков цепляются за вершины гор. Оба самолета входят в зону «боя».

Моторы работают все сильнее. Вот Сарауса легким покачиванием плоскостей своего самолета дает знак сержанту-пилоту Саше Ряпишеву и делает полубочку, падая на крыло. Саша все повторяет, но в другую сторону. Они отдаляются друг от друга, но через мгновение на высоких скоростях идут на сближение, а затем расходятся в разные стороны, оставляя за собой белые шлейфы выхлопных газов. Сарауса увеличивает радиус виража, и Саша начинает заходить ему в хвост. Наступает момент, когда «враг» может открыть огонь, но Сарауса мгновенно бросает самолет к земле. Саша его преследует, но Сарауса на большой скорости почти вертикально набирает высоту и, сделав на высшей точке прекрасный переворот, падает

сверху на самолет сержанта. Саша, пытаясь уйти от встречи, до предела выжимает газ, но теряет скорость и несколько секунд беспомощно зависает в воздухе. Затем его самолет делает одну, две, три петли и выходит из виража, пикируя с ревущим мотором в сторону моря. Оттуда самолет взмывает в небо. Сарауса наблюдает за ним сверху, готовясь показать Саше еще один маневр в «бою», но тот допускает небольшую неточность, и в одно мгновение оба самолета, столкнувшись, образуют в воздухе вихрь обломков...

Их похоронили вместе, в одной могиле. Во всей эскадрилье это был день траура. Как печальное совпадение, в день похорон на имя Сараусы пришла телеграмма: а Ташкенте умер его сын, которому только исполнился год.

Мануэль Сарауса жил и учился в Харькове. Когда фашистские орды стали подходить к городу, по радио передали приказ об эвакуации. Но испанцы не захотели эвакуироваться. Воспитанные коммунистической партией Испании в духе братства и дружбы с советским народом, они выразили желание плечом к плечу с советскими товарищами бороться с фашизмом. Испанцы пришли в военкомат своего района.

— Что вы хотите? — спросил их дежурный офицер.

Мы — испанские коммунисты. Мы хотим сражаться, а не эвакуироваться. В эти трудные минуты мы хотим быть вместо с советскими людьми.

В этот момент появился комиссар, полковник Илья Григорьевич Старинов ²⁹. Увидев иностранцев, он остановился и спросил:

— Что делают здесь эти товарищи?

— Это испанцы, они просят направить их сражаться, — ответил капитан.

— Хорошо. Тех, кто работает на заводах, мы принять не можем, они должны эвакуироваться вместе со своими предприятиями, а тех, кто учится, тех можно...

Таким образом, работавшим на заводах Антонио Ариасу, Мануэлю Сараусе, Хосе Карбонелю, Хоакину Диасу пришлось покинуть Харьков.

Те, кто оставался (Хосе Мария Браво, Мариано Чико, Анхель Альберкас, Бенито Устаррос, Рафаэль Эстрела, Эрминио; Кано, Хуан Отеро, Андрео Фьерро и Бельда), получили приказ взрывать мосты, железнодорожные линии, электростанции, заводы — чтобы ничего не досталось врагу. Они ушли из города в числе последних воинов, выполнивших задание по разрушению военных объектов, могущих представлять ценность для захватчиков. Ушли, вынося на руках раненного в ногу капитана Красной Армии, фамилия которого была Фролов. Многодневный, переход был труден: капитан умер от ран, и оставшийся от него пистолет с двумя обоймами стал единственным оружием группы, кроме ножа. Последние мины они ставили на перекрестках дорог — на них подорвались идущие по следам группы фашисты.

Затем они решили попытаться взорвать мост. Бельда и Отеро, прячась за деревьями, выбрались на опушку леса. Отсюда было рукой подать до крайней хаты небольшой деревеньки — там находились солдаты поста, охранявшего мост. Отеро спрятался в канаву, а Бельда затаился за углом хаты. Прошел почти час, как они ушли из лесу. Наконец в двери хаты появился немецкий солдат. Он явно собирался помыться, так как в руках нес небольшое ведерко с водой и напевал песенку.

Немец плеснул себе в лицо водой, и в этот момент сильный удар ножом в спину свалил его с ног. Не произнеся ни звука, он уткнулся лицом в землю. «Даже не пикнул», — отметил Отеро, лежа в канаве и держа наготове пистолет.

Бельда, увидев у себя в руках окровавленный нож, поначалу оцепенел, но сразу же пришел в себя, заметив другого фашиста в хате. Тот вроде бы не собирался выходить, и Бельда слегка надавил на дверь. С сильным скрипом она подалась, и в тот же момент на пороге хаты появился другой немецкий солдат — высокий рыжий детина с жирным загривком. Он хотел было что-то сказать, но от удивления слова застряли у него в горле. Раскрыв рот, он застыл на пороге. Немец и Бельда какое-то мгновение смотрели друг на друга. Их разделял всего один шаг. Первым вышел из оцепенения Бельда.

— Каналья! — неистово завопил он и молниеносно вонзил нож прямо в сердце фашисту. Немец, так и не сказав ни слова, ничком упал на землю.

Отеро поставил мину на мосту через реку, и группа отошла, унося трофеи: два автомата, боеприпасы, продукты и сигареты. Шли быстро, насколько позволяли силы. Особенно полагаться на местное население не приходилось: плохое произношение не раз вызывало подозрение, поэтому они старались не приближаться к населенным пунктам. Три последние мины поставили так: одну — на мосту через реку, две другие — на полотне железной дороги; тщательно их замаскировали. И снова в путь...

Все же, когда продукты закончились, они решили зайти в деревню. Из жителей в ней остались лишь старики, женщины и дети. Все, кто мог держать в руках оружие, ушли в Красную Армию. Сначала жители с недоверием встретили пришельцев: испанцы оборваны, лица заросли бородами. На ломаном русском языке ребята с трудом объяснили, что они испанцы, воюющие против немцев. Лица жителей сразу светлеют: испанцам несут воду, делятся с ними последним куском хлеба. И все это от чистого сердца! Но покидая гостеприимную деревню, они увидели шедших им навстречу по дороге немецких солдат. Немцев было около дюжины. Испанцы попрыгали в кювет и в упор перебили немцев из засады — не ушел никто. Однако в бою был ранен Хуан Отеро.

Теперь все были хорошо вооружены: среди трофеев оказались даже две винтовки с оптическими прицелами. Захватив с собой как можно больше патронов и гранат, они снова пустились в путь по украинской земле, используя любые складки местности для скрытного передвижения. По дороге группе встретилось шоссе, по которому в обоих направлениях сновали машины, и Бельда сумел застрелить из винтовки водителя огромного бензовоза. Звук выстрела смешался с шумом идущих по шоссе машин. Грузовик метнулся в сторону, врезался в идущую навстречу машину и завалился на обочину; раздался сильный взрыв...

Прошло еще немало дней, когда группа испанских летчиков наконец пересекла линию фронта. На небольшой железнодорожной станции испанцы вместе с толпой беженцев сели в товарный поезд, состоявший из полуразбитых вагонов и открытых платформ, на которых вывозилось какое-то оборудование. В конце ноября 1941 года группа после многих дней блужданий по вражескому тылу прибыла в город Энгельс, расположенный на Волге недалеко от Саратова. А в военкомате, куда они зашли в первую очередь, они неожиданно встретились со своим старым знакомым.

— Вы те самые испанцы, которые еще в Харькове

обращались ко мне с просьбой направить на фронт? — спросил их полковник Старинов, с удивлением рассматривая оборванных, изможденных, почерневших от солнца людей, крепко сжимавших в руках немецкие автоматы.

— Да, товарищ полковник! Они самые!

— И как же вы выполнили поставленную перед вами задачу?

— Мы сделали все возможное. Сделали бы и больше, но не хватило взрывчатки и мин.

— Объяснять долго не нужно. Один ваш вид говорит сам за себя, — и это трофейное оружие. Вы зачислены в 5-ю инженерную бригаду.

В этой знаменитой бригаде под командованием полковника И.Г. Старинова испанские летчики совершали дерзкие диверсионные рейды в тыл врага.

Только что прошел дождь. Тяжелые капли еще гулко барабанили по железным крышам, когда мы оказались на одной из известных в Москве улиц — Сретенке. Мы пришли сюда, чтобы купить знаки различия для своей военной формы. Не выходя из магазина, мы прикрепили «кубики» и «шпалы» к воротникам гимнастерок. Вошли в магазин в форме солдат, а вышли офицерами: Хосе Паскуаль и Висенте Бельтран — лейтенантами, Фернандо Бланко — капитаном, а я — старшим лейтенантом.

На улице уже начало темнеть: лишь изредка отражались в лужах тоненькие лучики от затемненных фар автомобилей. Мы идем к станции метро «Кировская»; оттуда каждый из нас направится на указанные в предписаниях железнодорожные станции. Хосе Паскуаль договорился встретиться на перроне с Доминго

Бонильей: они вместе уезжают в Воронеж. Паскуаль немного нервничает.

На улицах все меньше прохожих. Мы ускоряем шаг, у входа в метро останавливаемся и, не говоря ни слова, крепко обнимаемся. Паскуаль уходит один, и у самого входа в метро останавливается, оборачивается и кричит:

— Пако!.. Пако!

Это он обращается ко мне: Пако — это испанское уменьшительное от Франсиско.

— Когда мы еще увидимся?

— Кто знает? Война! Ты что-нибудь забыл?..

— Ничего. Хотел только тебе сказать... Если мы вернемся в Мадрид, запомни мой адрес: Франко-Родригес 47, район Колония Виста 37. Конечно, мы вернемся после победы над фашизмом!

Сжав кулак, мы поднимаем руки в приветствии, и Паскуаль уходит, теряясь в толпе людей, входящих в метро.

Мы шагаем по Сретенке, выходим на Садовое кольцо и направляемся к Курскому вокзалу. На одной из улиц бойцы ПВО поднимают в воздух «колбасы» — воздушное заграждение, на другой — снимают чехлы с зенитных орудий.

— Не нравятся мне расставания, — нарушает молчание Бланко. Я тоже подумал об этом, а потом в голову пришла мысль: «Почему нас, испанских летчиков, распределяют по двое, по трое в разные части? Почему бы не образовать из нас одну часть: например, полк испанских республиканских летчиков? Трудно сказать, почему... Много есть тому причин, и не последняя из них — международное положение. Это тоже нужно учитывать...»

В два часа ночи мы приходим на Курский вокзал и с трудом находим свой поезд на затемненном перроне.Большинство пассажиров — военные. Свисток паровоза, длинный и пронзительный, нарушает ночную тишину. Поезд трогается, и, завернувшись в плащ-палатки, мы устраиваемся спать на лавках вагона. Я долго не могу уснуть, вспоминая Хосе. Он среднего роста, плотный, крутоголовый, светлый шатен, энергичный и решительный. Хосе Паскуаль хороший друг, он всегда первым приходил на помощь. Я вспоминаю, как мы вместе работали на заводе, как вместе снова надели форму летчиков — на этот раз летчиков славной Красной Армии.

Хосе Паскуаль и Доминго Бонилья прибыли в Воронеж в штаб 788-го полка 102-й истребительной авиадивизии.

— Испанцы?

— Да, испанцы!

— Но пасаран! — восклицает командир эскадрильи капитан Козлов, поднимая сжатый кулак.

— Если там, у нас, им удалось пройти, то здесь им этого не добиться! — говорит Бонилья.

— Вы прибыли вовремя, в самое трудное время, — поясняет им обстановку комиссар эскадрильи Вячеслав Башкиров. — Завтра включим вас в работу. Не хватает самолетов, но скоро получим новые. Каждый из вас должен драться за десятерых. Знаете Як-1?

— Летали на нем.

Положение на фронте действительно чрезвычайно сложное. Враг пытается перейти Волгу: на том берегу Волги — бескрайние степи, и фашисты рассчитывают развернуть там свои танковые и моторизованные части. У фашистов численное превосходство, и хотя части Красной Армии упорно контратакуют наседающего врага, нанося ему ощутимые потери на земле и в воздухе, гитлеровские армии у ворот Сталинграда.

В это тревожное время и прибыли два испанца в эскадрилью капитана Козлова. В ее состав входили летчики Гуляев, Смирнов, Паскуаль, Столяров, Бонилья, Башкиров, Иванов. У каждого пилота этой эскадрильи на счету было по нескольку сбитых самолетов противника. И каждый глубоко в сердце хранил память о тех, кто героически погиб в борьбе за Родину.

Прямо по прибытии Паскуаль и Бонилья были приглашены выступить на митинге на тракторном заводе, где теперь ремонтируют танки.

— Мы с большим удовольствием выступили бы, но нас плохо поймут, — сказал Бонилья. — По-русски мы говорим еще не очень хорошо.

— Почему не поймут?.. Там, где не хватит слов, поможешь жестами... Вспомни Испанию. Ты ведь сам рассказывал, что с нашими летчиками вы частенько объяснялись жестами, переводчиков на каждого не было.

— Да... С летчиками мы еще сможем потолковать, но с населением, с рабочими?..

— Выступишь, только подготовься. А пока идите в столовую и подкрепитесь. Уверен, вы давно ничего не ели.

Услышав про еду, Паскуаль и Бонилья переглянулись. Вот уже три дня, как они выехали из Москвы и за это время действительно почти ничего не ели. Вместе с другими документами им выдали аттестат на довольствие, но они не знали, как им воспользоваться. Денег у них почти не было: 10 рублей у Паскуаля и 5 — у Бонильи. Когда они с поезда пересаживались на пароход, чтобы добраться до Сталинграда, то увидели на пристани старушку, торгующую жареными семечками. За их рубли она отсыпала им в карманы несколько стаканов семечек, которыми они и питались всю дорогу. Так что придя в столовую, они буквально с волчьим аппетитом набросились на борщ и жареную картошку с мясом.

Шел август 1942 года. Враг находился в 30—40 километрах от города, и его авиация господствовала в воздухе, преследуя все, что летало в воздухе, двигалось по земле или плыло по воде. «Юнкерсы» то и дело атаковали советские наземные части, которые отважно отстаивали каждую пядь земли. «Хейнкели» бомбили все пути, ведущие к Сталинграду: железную дорогу и сообщение по воде, а «Мессершмитты» преследовали наши немногочисленные самолеты, появлявшиеся в воздухе. Повсюду — разрушенные здания, пожары, много убитых, раненых или оставшихся без крова людей.

Паскуаль и Бонилья вместе с майором Капустиным и капитанами Козловым и Башкировым отправились в город, чтобы принять участие в митинге. Вдруг они увидели на дороге грузовик, Неподалеку еще дымились воронки от бомб, а в одной воронке плакали дети. Паскуаль, стиснув зубы, тихо проговорил: «Сволочи фашисты!» — а вслух спросил детей: «Куда же вы направлялись?»

— Мы не знаем... Выехали из детского дома на машине, нас разбомбили немцы, и нашего воспитатели убило.

— Кто был у вас воспитателем?

— Феликс Альенде³⁰. Там он лежит, мертвый...

— А вы что, испанцы?!

— Да, да, мы испанцы!

У Паскуаля и Доминго от волнения перехватило дыхание. Ведь сначала они подумали, что перед ними грузинские дети: черноволосые, черноглазые, и хорошо говорят по-русски. Узнав, что эти ребятишки испанцы, Паскуаль и Доминго обратились к ним на родном языке:

— Как случилось, что его убили?

Дети заговорили все сразу, дополняя и перебивая друг друга:

— Он увидел, что фашистские самолеты близко, и начал всех нас прятать в эту воронку... На грузовике оставалось только двое ребят: Карменсита и Пепито... Когда фашисты сбросили первые бомбы, Феликс Альенде побежал туда, к грузовику, но в этот момент недалеко от него разорвалась бомба и грузовик перевернулся... Карменсита и Пепито до сих пор не могут говорить от страха... Их только немного поцарапало, а бедный Альенде заплатил своей жизнью, чтобы спасти их...

Машина не получила существенных повреждений. Ее лишь опрокинуло взрывной волной. Летчикам с большим трудом удалось перевернуть грузовик; пришел в себя и чудом оставшийся в живых водитель. Дети, прощаясь, бросились на шею испанцам, плакали, крепко прижимаясь к ним. Многие из них были сиротами, а если у кого и остались родители, то сейчас их разделяли тысячи и тысячи километров. До самого поворота дороги сквозь облака пыли и дыма Паскуаль и Доминго видели, как малыши, усевшись в грузовик, все махали и махали им вслед своими ручонками...

Прошло несколько дней. Паскуаль и Бонилья совершали тренировочные полеты на Як-1 и с нетерпением ждали, когда им предоставят возможность участвовать в боевых действиях. Враг все приближался, охватывая город огненными клещами. Это стоило ему немалых усилий и огромных жертв. На юге немцы вышли к реке, перерезали дорогу между Сталинградом и Красноармейском. Тогда майор Капустин собрал летный состав.

— Сколько сегодня можно поднять в воздух самолетов? — спросил он капитана Башкирова.

— Шесть, товарищ майор! Командир эскадрильи только что доложил об этом.

— Есть приказ штаба фронта произвести воздушную разведку у Сталинграда. Необходимо уточнить некоторые детали расположения вражеской группировки.

Майор разложил карту и показал летчикам направление и районы предстоящего полета.

— Через полчаса вылетаем четырьмя машинами, — сказал Капустин. — Пойдем на небольшой высоте, не более двух тысяч метров. Необходимо все время маневрировать, чтобы не попасть под зенитный огонь противника.

— Кто полетит? — спросил капитан Козлов.

— Составим три пары. Согласно плану полета, Паскуаль полетит со мной. Башкиров и Бонилья будут прикрывать нас в воздухе, Козлов и Федоров останутся на земле, чтобы прикрыть посадку при возвращении. Они поднимутся в воздух, когда я отдам им приказ по радио. Надо быть внимательными: фашисты всегда атакуют наши истребители в момент посадки.

День выдался пасмурным. Земля была напоена влагой после сильной грозы, которая прошла с севера на юг. Пилоты в расстегнутых летных куртках и шлемах, прикрепленных к планшетам, направились к самолетам. Видимость по вертикали была хорошей, а вот по горизонтали ухудшалась из-за огромной завесы дыма, пыли и тумана, окутавшей город. По летному полю гуляет ветер, неся с собой едкий дым от тысяч пожаров, больших и малых. От этого дыма першит в горле и на глаза навертываются слезы.

Взлет группа произвела в сторону фронта, поднимаясь в воздух парами: сначала Капустин — Паскуаль, а затем, с минутным интервалом, Башкиров — Бонилья. Два других самолета остаются на земле. Сидящие в их кабинах пилоты пристально следят за изменениями в обстановке.

Курс — на юго-запад. Четыре «яка» быстро теряются в дымной завесе. Вскоре оттуда слышится характерное «лаяние» зениток.

— Тридцать пятый!.. Тридцать пятый!.. Воздух! — предупреждает Паскуаль.

— Их вижу! — отвечает Башкиров, направляя свой истребитель в сторону противника, — но тот поспешно уходит на северо-запад. Первая пара наших истребителей делает плавный разворот; стрелка компаса указывает прямо на юг и замирает. Самолеты продолжают полет по прямой. Фашистские зенитки не заставляют себя долго ждать — неподалеку от «яков» взрываются четыре снаряда. Сверху особенно хорошо видно, какие идут интенсивные бои. Майор Капустин красным карандашом наносит на карту позиции противника возле Самофаловки, Калача, на пересечении дороги, у излучины реки, отмечает танковые колонны на марше.

— Воздух! Воздух! — то и дело раздается в наушниках. Это передают наземные наблюдательные пункты. — Высота 1500, двадцать «Юнкерсов», шесть «Мессершмиттов», курсом на северо-восток.

Два «мессера», покинув места прикрытия бомбардировщиков, направляют свои тонкие длинные носы в сторону машин Капустина и Паскуаля. Увеличивая скорость и быстро сокращая расстояние, они нападают сверху. В этот момент Башкиров и Бонилья бросают свои «яки» в сторону и выпускают несколько очередей. Пули прошивают зеленоватые фюзеляжи, и через несколько минут свастику на их хвостах окутывает густой дым. От одного из «мессеров» отделяется крупная черная точка, которая вскоре безжизненно повисает в воздухе на парашюте... После нескольких минут полета курсом на юг советские истребители выходят к Волге, поворачивают на северо-запад, и летчики вдруг видят, как «Юнкерсы», заваливаясь на левое крыло, пикируют на пригород Сталинграда, превращая небольшой участок земли в пылающий костер.

«Задача по разведке выполнена, — решает майор Капустин. — Теперь можно принять бой». И он направляет свой самолет в сторону врага.

— Атакуем вражеские бомбардировщики! Следить за истребителями фашистов!

Четыре самолета почти вертикально взмывают ввысь, занимая выгодные позиции для атаки. Секунды кажутся часами. Слишком велико желание наказать врага! Предохранители сняты с гашеток, и «яки» спускаются ниже, где «Юнкерсы» готовятся продолжить свою «карусель» для бомбежки. Первые же очереди вызывают панику: бомбардировщики нарушают строй и беспорядочно сбрасывают бомбы. Две вражеские машины падают на землю, но сверху оказываются четыре немецких истребителя. Капустин и Паскуаль спешат набрать высоту как можно скорее. Перекрещиваются очереди трассирующих пуль, и два истребителя расходятся после лобовой атаки. «Мессер» увеличивает угол пикирования до 90° и врезается в землю. «Як» майора Капустина планирует к Волге, перелетает ее, проходит над дорогой в нескольких километрах от города Вольска и летит над степью. Паскуаль прикрывает его. Самолеты Башкирова и Бонильи продолжают схватку с врагом, и Козлов с Федоров взлетают им на помощь.

Приближается время, когда показатели горючего застынут на нуле. «Як» майора уже планирует, как смертельно раненная птица, жить которой осталось считаные минуты. Самолет преодолевает небольшую возвышенность, похожую на горб верблюда, и по другую ее сторону, когда скорость полета недостаточна, чтобы держаться в воздухе, тяжело падает на землю, поднимая большое облако пыли. Паскуаль делает круг над этим местом, но командир 788-го полка майор Капустин из кабины не показывается...

Вскоре наши ребята добрались до места вынужденной посадки самолета. Вернулись они с картой, где красным карандашом были помечены позиции противника... Единственная пуля, попавшая в самолет, смертельно ранила любимого командира. Умирая, он пытался посадить свою машину, спасти ее... Задача по разведке позиций противника была выполнена, но ценой тяжелой утраты. Майор Капустин был старым боевым другом испанских летчиков. Они знали его еще в те времена, когда он вместе с ними защищал от фашистов испанскую землю.

На следующее утро разгорелся жестокий бой. Самолеты противника непрерывно пытались атаковать позиции наших войск, но каждый раз группа «яков» под командованием капитана Башкирова отражала атаки, бросаясь в неравную схватку с врагом и нанося ему тяжелые потери. В сталинградском небе атаки шли при предельных нагрузках как для самолетов, так и для летчиков. В одном из таких вылетов капитан Башкиров, вогнав в землю очередного «Юнкерса», израсходовал все боеприпасы. Эту, как и другие атаки, прикрывал Хосе Паскуаль.

— У меня кончились боеприпасы, — передал капитан своему ведомому. — Атакуй ты, я прикрою...

Паскуаль дал газ и стремительно пошел вперед. Догнав самолет Башкирова, Хосе поприветствовал капитана, подняв сжатый кулак. Теперь их самолеты шли на одной высоте с врагом — девятью «Юнкерсами». Вдруг Хосе Паскуаль бросил свой самолет в крутое пике и через несколько секунд, когда резко возросла скорость, взял ручку управления на себя. «Як» свечой взмыл вверх, прямо под брюхо ведущего «Юнкерса». Меткая очередь — и самолет противника превратился в пылающий факел. Другие стервятники, сбросив куда попало бомбы, начали удирать... Когда подлетали к аэродрому, капитан Башкиров показал Паскуалю большой палец: «Отлично, друг!», а Хосе поднял сжатый кулак над головой.

Кровопролитные бои велись на всех участках Сталинградского фронта. Повсюду — на земле, в воздухе и на воде — грохотали взрывы, свистели пули. Сверху казалось, будто на земле все перемешалось: и фронт, и тыл превратились в один гигантский костер, извергающий высоко в небо клубы черного дыма. Капитан Козлов держал связь по радио с летчиками, находившимися в воздухе:

— Внимание!.. Внимание!.. Федоров, справа — самолеты врага. Атакуй!

Старший лейтенант Федоров направил свой истребитель в сторону «мессеров»; Паскуаль и Смирнов повторили его маневр. Командир дал в сторону противника длинную очередь, но немцы не приняли боя и, увеличив скорость, скрылись в дыму в западном направлении. Федоров опять занял свое место в строю прикрытия Пе-2. Когда самолеты оказались над целью, остервенело «залаяли» вражеские зенитки, — но туда, где затаился враг, уже полетели бомбы пикирующих

бомбардировщиков. В это время с южного направления вновь появились истребители противника. На этот раз их было гораздо больше: соотношение сил оказалось примерно один к десяти в пользу врага. «Мессеры» нарушили строй, и началась тяжелая, упорная схватка в воздухе. В первый же заход два фашистских самолета не вышли из пике и разбились о высокий берег Волги. Три вражеских истребителя с близкого расстояния атаковали Пе-2, выходивший из пике после бомбометания. Времени для обдумывания маневра не было, и Паскуаль бросил свой самолет наперерез. Быстро возрастала скорость. От перепада давления вот-вот могли лопнуть барабанные перепонки. И все же нужно было успеть! Один из «мессеров», получив разящую очередь, выбросил хвост огня, однако два других фашиста продолжали преследовать наш бомбардировщик; тот пытался отогнать фашистов огнем своего пулемета. Паскуаль поймал в прицел ближайший «мессер» и нажал гашетки. Длинный язык пламени охватил фашистский самолет от кабины до хвоста. Паскуаль резко взял на себя ручку управления, его самолет вышел из пике и низко пронесся над разрушенными зданиями. В разрывах черного дыма было видно, что делалось на земле: везде валялись трупы и покореженное от огня железо, а между ними ползали стальные громады танков, изрыгая огонь из стволов своих длинных пушек. Один Пе-2 горел на земле рядом с «мессерами»: еще одного фашиста сбил Смирнов.

В тот момент Паскуаль еще не знал, что на сбитом Пе-2 погиб пилот-испанец Ансельмо Серульведа: тот самый, который в Испании летал на бомбардировщиках советского производства СБ — «катюшках», как ласково их звали испанские республиканские летчики. Это был прекрасный пилот, скромный и в то же время очень храбрый человек. Три года он воевал в Испании, сражаясь за Мадрид, Теруэль, Левант и Пальма-де-Мальорку. Ансельмо одним из первых закончил летную школу в Кировабаде. Он был влюблен в Клариту — переводчицу испанского языка, но у него так и не хватило смелости объясниться...

В этом бою противник потерял пять самолетов. После боя «яки» приземлились на поле, изрытом воронками от взрывов. Пилотам пришлось проявить максимум мастерства, чтобы посадить на такое поле самолеты: горючее было на исходе. Все самолеты получили множество повреждений. Эти машины теперь передадут в руки механикам, и те начнут их «штопать».

В течение нескольких дней на этом участке фронта сложилась тяжелая, тревожная обстановка. Противник безуспешно пытался сломить сопротивление соединений Красной Армии. Бои в воздухе отличались тоже небывалым напряжением. Хосе Паскуаль Сантамария и Доминго Бонилья, крыло к крылу со своими советскими друзьями, продолжали сражаться в сталинградском небе. С каждым разом противник бросал в бой все большее число своих самолетов, и наши потери росли. В эти дни нам пришлось пережить одну из самых тяжелых утрат...

Для пилотов день начался еще задолго до рассвета. Когда над горизонтом появился красный диск солнца, пилоты уже сидели в своих кабинах, подняв очки на лоб. В эскадрилье осталось только пятеро летчиков, и им приходилось сражаться с врагом, во много раз превосходившим их в численности.

Серов, посмотри, какое сегодня красивое солнце! — сказал капитан Козлов, обращаясь к Хосе Паскуалю. «Серовым» он звал его в память советского летчика, защищавшего Мадрид в те трудные ноябрьские дни 1936 года, когда Франко любой ценой хотел взять испанскую столицу. А вот сегодня Хосе Паскуаль вносил свой вклад в защиту Сталинграда.

— Это хороший признак, — ответил Хосе. — Даже солнце с нами. Оно красное, как наше знамя!

Весь этот день пять самолетов почти непрерывно были в воздухе, приземляясь лишь для того, чтобы заправиться горючим и пополнить боеприпасы. И опять в воздух! И снова тяжелый бой то с истребителями, то с бомбардировщиками противника. Не было времени даже для того, чтобы спокойно поесть.

...Дежурный, внимательно осмотревшись, энергично взмахнул белым флажком, указывая направление взлета. Пилоты подняли руки вверх, докладывая командиру о готовности. Сегодня в воздухе командовал комиссар Башкиров. В полете были Козлов, Паскуаль, Федоров, Бонилья. Они поднялись в воздух в сторону Волги, а затем, набрав высоту две тысячи метров, пошли к цели. На этот раз истребители прикрывали пехоту.

Навстречу самолетам с севера ползли серые низкие облака. Ночью прошел дождь, и теперь над Волгой поднимался легкий туман, будто белым шелком прикрывая воды реки. Пилоты начали поиск противника. Набрав высоту, капитан Башкиров изменил курс на 180°. Пролетая над вражескими окопами, пилоты заметили, что с земли их начали обстреливать. Они изменили курс к северу, и тут же Федоров начал легонько раскачивать свой самолет. Капитан Башкиров тоже заметил противника и приказал:

— С запада, на той же высоте, идут три эскадрильи «Юнкерсов», а выше них — «мессеры». Атакуем бомбардировщики!

Пилоты знали: нельзя допустить, чтобы бомбы упали на наши позиции. Задача была предельно ясной — атаковать бомбардировщики и самим избежать атаки вражеских истребителей. Оставались считаные секунды. Сорок фашистских самолетов не ожидали такой дерзости, такой отваги от пяти «яков». Однако послышались первые очереди, и трассирующие пули настигли первое звено вражеских машин. Два «Юнкерса» протянули огромные черные хвосты до самого берега Волги. Сверху казалось, что пылают не только самолеты, упавшие на землю, но и вода вокруг них. Остальные фашистские бомбардировщики, сломав строй, начали неприцельно сбрасывать свой груз. Бонилья и Федоров завязали бой с вражескими истребителями, не давая им прийти на помощь своим. Башкиров, Паскуаль и Козлов продолжали отважно атаковать «Юнкерсы», преследуя их до самой земли. В небе замелькали раскрытые парашюты, на земле загорелись огромные дымные костры из сбитых самолетов.

Капитан Башкиров сделал глубокий вираж. «Як» послушно выполнил задуманный маневр, но на выходе из него два «мессера» подожгли самолет комиссара. Несколько пуль из перекрестных очередей попало в кабину: «як» Башкирова заметался из стороны в сторону, потерял управление, и через несколько мгновений капитан Башкиров выпрыгнул из самолета с парашютом. Недалеко от земли парашют раскрылся. Хосе с облегчением вздохнул и сделал два виража вокруг парашюта комиссара, отгоняя от него «мессеров», пытавшихся расстрелять спускавшегося на парашюте летчика.

— Канальи! Варвары! — кричал Хосе, ударяя кулаком по борту своего самолета. Увидев, что комиссар благополучно приземлился, Хосе резко набрал высоту, решив отомстить за сбитого товарища. На высоте три тысячи метров шли пять «мессеров». Отважный и дерзкий Паскуаль стал преследовать врага. Немцы сначала не верили, что один «як» попытается атаковать их, — однако вскоре им пришлось в этом убедиться, так как первой же очередью Паскуаль послал одного из фашистов на землю. Это был его двенадцатый сбитый самолет!

Теперь немцев было четверо против одного. Паскуаль снова ринулся в атаку и, прежде чем фашисты успели опомниться, сбил еще один самолет противника. Тринадцать! Оставшиеся трое, намереваясь уйти на свою территорию, построились «каруселью». Окрыленный успехом, Паскуаль принял вызов и включился в горизонтальную «карусель». Паскуалю удалось поразить очередью третий «мессер», и тот в смертельном пике падает к земле. Но в этот момент пули настигли «як». Из горящего самолета Хосе Паскуаль вывалился, окутанный пламенем. Его парашют так и не раскрылся...

Невозможно забыть его героизм, невозможно подумать, что Хосе Паскуаль погиб. Трудно поверить в смерть товарища, друга! Один из первых летчиков в Испании, он погиб героем, сражаясь за Сталинград. И кровь его пролита недаром, она еще больше скрепила узы священной дружбы между нашими народами!

Посмертно Хосе Паскуаль Сантамария был награжден орденом Ленина. Свою молодость, свою жизнь, свои высокие чувства патриота и интернационалиста он без колебаний отдал святому делу борьбы с ненавистным фашизмом, за свободу и счастье людей. Он был коммунистом.

К концу дня, когда погиб Хосе, на счету у эскадрильи было 30 сбитых в небе Сталинграда фашистских самолетов.

Под лучами апрельского солнца снег стал рыхлым. Подтаивая на крышах землянок, оставленных немцами у границ аэродрома, он превращается в крупные капли. Этих землянок около двадцати, но они пока не могут служить жильем. Ко многим из них опасно даже приближаться — почти на каждой двери висит лаконичная, но грозная табличка: «Заминировано».

Эскадрилья имени Александра Чекалина во главе с капитаном Беловым поздно вечером приземлилась на этом аэродроме. Взошедшая луна озаряла местность призрачным светом; на холодное небо временами наплывали тяжелые тучи, и тогда нам за воротники попадали крупные холодные капли дождя, заставляя нас ежиться. Мы идем друг за другом, все десять пилотов. Наши самолеты стоят на краю поля под охраной часовых. Пока для них нет горючего, ночью должны прибыть цистерны, механики, оружейники и повара.

— Осторожнее! Куда буду ставить ноги я, туда ставьте и вы, — говорит нам капитан Белов. — На этом поле могут быть и сюрпризы.

— Да, у немцев много всяких мин, — продолжает комиссар эскадрильи Михайлов. — Например, мины-«лягушки». Когда до них дотрагиваешься, они подпрыгивают и взрываются. Любая проволока, торчащая из снега, может вести к взрывному устройству.

И действительно, на поле валяются обрывки колючей проволоки, железные каски и подбитые, опаленные огнем пушки, разбросаны снаряды разных калибров. И множество трупов: одни совсем присыпаны снегом, другие торчат из него в самых невероятных позах. Немного дальше мы видим немецкий самолет «Хейнкель-111»; рядом с ним — целый штабель из

авиационных бомб. Неподалеку пятиэтажный дом с той же предупреждающей надписью на двери.

Мы идем дальше след в след и подходим к одной из землянок. Здесь взорвана дверь.

— Кто-то, возможно, пожертвовал своей жизнью, чтобы мы могли здесь укрыться, — говорит капитан Белов. — Здесь и переночуем.

В землянку мы влезаем, как в нору. В тот же момент начинается снег с дождем, и крыша нас не спасает. Едим сухари, потом собираем свои кожанки и укрываемся ими. Мы засыпаем быстро (усталость берет свое), а просыпаемся рано утром. Утренняя прохлада пробирает нас до костей. Мы идем к машинам — и сразу же начинаются патрульные полеты. Одни самолеты находятся на земле, другие в воздухе — парами. Двое поднимаются в воздух, двое приземляются, остальные летчики дежурят в кабинах. Приземляясь, приходится быть очень внимательным, чтобы не отклониться от проверенной полосы, иначе можно наскочить на мину.

Саперы обезвреживают мины весь день. Летчики, свободные от полетов, направляются осматривать «Хейнкель-111». В его кабине ничего не повреждено, даже часы на приборной доске. Мы беззаботно взбираемся на крыло, осматривая «неуязвимые» места самолета, и вдруг замечаем, что на одном из пропеллеров висит бумажка с надписью: «Заминирован». Мы мгновенно спрыгиваем на землю и, затаив дыхание, идем подальше от самолета. Примерно через час раздался сильный взрыв. Взбудораженные птицы поднялись в небо, волна горячего воздуха ударила нам в лица. Мы смотрим в сторону взрыва и видим, как на землю падают обломки самолета, который мы только недавно осматривали.

Все пилоты горят желанием поскорее встретиться в воздухе с врагом, особенно теперь, когда в наше распоряжение поступили такие превосходные самолеты. Противник совсем близко. Артиллерийская канонада слышна совершенно отчетливо, хотя на фронте сравнительное затишье. Бои идут под Курском.

Ранним утром, когда мы только заняли места в кабинах самолетов, над высокими соснами, растущими на западном берегу Сейма, появляются четыре «Мессершмитта». Утреннее солнце играет лучами на их белых алюминиевых боках.

— Дежурной паре на взлет, — передают по телефону из штаба полка. Тотчас же загудели запущенные моторы двух Ла-5. В их кабинах — лейтенант Висенте Бельтран и сержант Михаил Михайлов. Самолеты взмывают вверх и быстро набирают высоту. Другие летчики остаются на земле в готовности: они ждут сигнала ракеты. Но при встрече с парой наших истребителей «мессеры» не принимают бой и берут курс на Орел.

— Вот как! — говорю я капитану Белову. Его машина находится рядом с моей. На фюзеляжах наших машин красными буквами написано: «Александр Чекалин». — Смотри, какими осторожными стали фашисты!

— Да, поджали хвост... — отвечает тот. — Они ведь привыкли быть в большинстве: пятеро против одного. А здесь наших — пара. Вот их четверка и сдрейфила — не захотели принять бой.

— Может быть, они ищут более подходящий момент?

— Нет, не похоже. Они уже знакомы с «Лавочкиными».

— Неплохо было бы иметь тогда, в Испании, хоть один такой самолет!

Не успеваю я докончить фразу, как над летным полем описывает дымную параболу ракета. Мы взлетаем парами и набираем высоту. Две эскадрильи «Юнкерсов» проходят выше нас и сбрасывают бомбы на аэродром; мы идем за ними в сторону железнодорожной станции Щигры. Противник, обнаружив нас в воздухе, увеличивает скорость. Мы уже почти набрали высоту и подходили к вражеским бомбардировщикам, когда капитан Белов вдруг передал по радио:

— Восемьдесят восьмой! Слева — пять «мессеров». Задержи их, а мы атакуем «Юнкерсы»!

Повинуясь моим действиям, Ла-5 легко взмывает вверх, не теряя при этом скорости. Я смотрю назад: идет ли за мной Васин? Для него это первая встреча с врагом в воздухе. Да, он повторяет мой маневр. Я снимаю с предохранителей 20-миллиметровую пушку и два 12-миллиметровых пулемета³¹. «Мессеры» все еще далеко и выше нас, но я вижу, что мы уже обнаружены и что гитлеровцы намереваются зайти со стороны солнца для атаки нашей пары. «На этот раз просчитаетесь, фашистская сволочь! — мысленно говорю я. — Мне ваша тактика давно знакома». Главное теперь, чтобы Васин не отстал при маневре. Нужно все рассчитать точно и дать ему возможность сохранить нужную дистанцию. У меня нет времени, чтобы подать Васину команду по радио, — а впрочем, он может и не услышать меня. Лучше воспользоваться «сигнальной азбукой» летчиков. Я делаю ему знак покачиванием крыла: «Внимание, подойди», даю полный газ и в глубоком вираже иду под «мессера». Ла-5 будто ждал

этого. Он быстро и легко повинуется моим приказам. На половине виража я с трудом поворачиваю голову. Великолепно! Васин висит у меня на хвосте. Знаю, что он сейчас ничего не видит, даже меня, поэтому жду момента, когда он снова сможет меня видеть, чтобы изменить направление. Начинаю это делать, и «86-й» повторяет мой маневр. Превосходно, Васин! Мы выходим на расстояние 500—600 метров от фашистов. Пока еще рано вести пулеметный огонь по врагу. Мне нравится открывать огонь, когда уже начинаешь различать голову противника за откидным колпаком. Васин находится рядом со мной и повторяет мои движения. Расстояние до «мессеров» быстро сокращается. Головной «мессер», кажется, потерял нас из виду и вертится из стороны в сторону, пытаясь обнаружить «лавочкина» внизу. И тут в нашу сторону несутся трассирующие очереди, но они проходят высоко над нами. Я слежу за ними, готовясь к виражу, но вражеские летчики один за другим пикируют вниз, оставляя за собой белый инверсионный след, и пропадают на фоне разноцветных полей. Еще несколько секунд — и преследовать их уже будет поздно. Можно броситься за ними вслед, но не исключено, что кто-то из фашистов остался наверху и обрушится на нас как снег на голову. Этот прием нам тоже знаком. Я резко поворачиваю голову на случай, если Васин тоже пикировал. Но нет, Васин рядом со мной. Он смеется. Как же: пятеро убежали от двоих!

Мы идем в направлении станции Щигры. Уже все кончено: бомбы немцы сбросили далеко от станции, в цель они не попали. Наша эскадрилья открыла счет: сбит первый «Юнкерс». Приземлившись, мы слушаем Белова и Бельтрана. Они возбужденно рассказывают о том, как сбили вражеский бомбардировщик. Мы с Васиным жалеем, что так и не открыли огонь, но утешаем себя тем, что свою задачу выполнили. Узнаем мы и печальную весть: одна из бомб, сброшенных с вражеского самолета, попала в грузовик, который водила наша знакомая девушка Катя. Она хотела отогнать машину в более безопасное место и погибла за рулем.

— Бедная девушка! Вот не судьба!..

Наш аэродром понемногу обживается. Снег сошел. Повсеместно уже сняли угрожающие надписи: «Заминировано». Правда, однажды взорвался штабель немецких бомб, но жертв не было. По шоссейным и особенно железным дорогам учащаются переброски войск и техники к фронту. Мы знаем, что готовятся решающие бои под Курском. На аэродроме базируются теперь еще три эскадрильи истребителей и одна — пикирующих бомбардировщиков Пе-2; всего около 50 машин. Здесь на одном аэродроме находится столько самолетов, сколько было всего к концу войны на стороне республиканской Испании. Испытываешь огромную радость при виде такого количества самолетов на поле.

Мы продолжаем патрульные полеты. Пока происходят лишь небольшие стычки с врагом, серьезных боев еще нет. Вчера вечером, когда солнце только что скрылось за горизонтом и на небе начали загораться первые звезды, был сбит еще один «Юнкерс-88». Произошло это так: в небе послышалось характерное звучание мотора фашистского самолета, и с нашего аэродрома сразу же поднялись два самолета: командира эскадрильи и мой. Вражеский самолет-разведчик идет низко и, заметив нас издалека, посылает в нашу сторону пулеметную очередь из задней турели. Ясно — чтобы запугать нас. Фашист забыл, что мы давно излечились от страха!

Мы даем ему понять, что не хотим вступать в бой и, выпустив очередь перед носом самолета противника, покачиваем крыльями, предлагая ему сесть на наш аэродром. Однако фашист не хочет воспользоваться нашим предложением и начинает отстреливаться. «Что за идиот?! Придется отправить его к праотцам!..» Фашистский самолет прорывается на запад, почти касаясь вершин высоких сосен. Мы берем его на прицел и посылаем две длинные очереди: самолет повернул нос к земле и рухнул на невспаханное поле.

Приземляемся мы почти в сумерках, и за ужином получаем по 200 граммов водки.

— Ты, кажется, испанец? — спрашивает меня командир эскадрильи «яков» капитан Гурбапов.

— Да, друг, испанец!

— Я раньше думал, что ты грузин, — ты похож на них. В моей эскадрилье тоже есть испанец, но он по-русски говорит лучше меня.

— Как испанец? — вскакивает с места Бельтран. Он все еще надеется встретить своего друга Бласа Паредеса, который тоже летает где-то на этом участке фронта. — А как его зовут?

— Да я вам его сейчас покажу. Он должен быть где-то в столовой... Антонио! Антонио! Иди сюда, здесь тоже испанские летчики!

— Урибе! — говорит подошедший к нам летчик и протягивает руку.

— Подожди, подожди! Ты не брат Висенте Урибе, министра в республиканском правительстве?

— Да, брат.

— А когда же ты стал пилотом? Мы три года воевали в Испании и каждого пилота знаем, как родного брата. Впрочем, сколько тебе лет?

— Девятнадцать!

— А!.. Ты, наверное, из тех ребятишек, которых вывезли из Испании в СССР?

— Да. Я приехал в Ленинград в 1937 году, потом был в детском доме в Ростове, а потом учился на летчика...

— Да? И много среди вас было таких, кто захотел стать летчиком?

— На курсах нас училось девять человек, и среди них был Рубен Руис Ибаррури...

— Разве сын Долорес был летчиком?

— Нет, медицинская комиссия его забраковала, и он стал артиллеристом. Может, слышали, он погиб под Сталинградом?

— Да, читали в газетах.

— А кто были остальные?

— Игнасио Агиррегоикоа, Хосе Луис Ларраньяга, Эухенио Прието, Луис Лавин, Рамон Сианка, Томас Суарес, Антонио Лекумберри и я.

— А где вы учились на курсах?

— Сначала в Москве. Все лето 1940-го и зиму 1941-го учились в аэроклубе Пролетарского района. Там мы изучали У-2, а затем по приказу Ворошилова были направлены в летное училище в Борисоглебск...

— А на каких самолетах летали потом?

— До начала войны летали на У-2, затем нас готовили к полетам на И-15. Когда приблизился фронт — это было в августе, — мы на И-16 совершали боевые вылеты. Затем школу эвакуировали в Троицк, около Челябинска. В ноябре, когда окончили курсы, мы уже летали на «яках» и Ла-5, и нас группами по 2—3 человека распределили по частям. В этом полку вместе со мной летает Эухенио Прието. Мы входили в состав 36-й авиационно-истребительной дивизии³².

Мы с Висенте Бельтраном хотели еще о многом поговорить с Антонио Урибе, но время уже было позднее.

— Ну что ж, друг, удачи тебе в бою! — сказал ему на прощание Бельтран.

На следующее утро небо затянули плотные серые тучи. Дул порывистый ветер, временами налетал дождь, крупные тяжелые капли громко барабанили по плоскостям самолета, взлетной полосе и крышам землянок. Кусты по краям взлетного поля за одну ночь из темных стали светло-зелеными.

На этот раз мы сверху прикрываем «летающие танки» — штурмовики Ил-2. Затем сопровождаем экипаж Пе-2, который летит на разведку в оперативный тыл противника. Вечером — патрулируем над железнодорожными переездами. Вражеская авиация действует все активнее и с каждым днем наглеет. Над нами все время летают «мессеры», и кажется, одни и те же! Однако когда дежурная пара самолетов устремляется в их сторону, они исчезают в западном направлении. Видимо, немцы хотят держать нас в постоянном напряжении. Пятьдесят минут дежурства на земле кажутся самыми худшими. Ты сидишь в кабине с надетым парашютом, рука лежит на секторе газа, а нервы натянуты как струны. Все время ждешь, не вспыхнет ли сигнальная ракета, не послышится ли гул моторов вражеских самолетов или свист бомб...

— Дай мне твой самолет. Я слетаю в Воронеж за резиной, — сказал мне капитан Белов, когда мы приземлились после очередного патрульного полета.

— Мой самолет? Разве ты не можешь лететь на своем?

— Пока я слетаю, ты подежуришь на моем. В эти часы фашисты не летают — обедают, а я скоро вернусь.

— Помни, что этот самолет мне передали комсомольцы Тулы. Не поломай! Ясно?

Когда капитан Белов поднимается в воздух на моем самолете, мне становится как-то не по себе. Со смешанным чувством угрызений совести и досады я слежу за взлетом и набором высоты — до тех пор, пока не теряю его из виду за далеким горизонтом. Я также смотрю на часы, чтобы запомнить время расставания со своим самолетом.

Сейчас мы вдвоем с Васиным дежурим на земле. Бельтран и Михайлов находятся в воздухе. Я подгоняю привязные ремни на самолете командира эскадрильи, пробую мотор.

— Еще час, — сказал я Васину, — и все пойдут обедать. Потом и мы спокойно поедим, а к тому времени вернется капитан Белов. Откровенно говоря, я не люблю летать на чужом самолете.

В это время на горизонте появляется множество черных точек. Они быстро растут в размерах и скоро приобретают знакомые очертания, наполняя гулом окрестности. Смолкает щебет птиц: они поспешно улетают в лес. Настойчиво звонит полевой телефон, стоящий на земле, под правой плоскостью самолета. Однако у меня нет времени взять трубку. Мы запускаем моторы. Я даю рукой сигнал Васину, и мы почти одновременно взлетаем в сторону, противоположную той, откуда приближается противник. Между нами и фашистами — железнодорожная станция Курск. Наша задача — прикрыть эту станцию. Я включаю радио, снимаю пулеметы и пушку с предохранителя. Смотрю на своего ведомого: он находится сзади и немного ниже.

— Ближе, Васин! Еще ближе!.. Наблюдай за небом справа!.. Сверху идут пять «мессеров» — прикрытие, а впереди — множество «Юнкерсов»... Атакуем бомбардировщики!..

Рассчитываю дистанцию. Скорость Ла-5 — более 600 км/час. Уже видна фашистская свастика на само-летах: они идут группами по три. Пилоты «мессеров», понимая, что мы собираемся атаковать бомбардировщики, пытаются преградить нам путь и уже издали открывают огонь из пушек. Снаряды проходят выше нас. Я направляю свой «лавочкин» наперерез вражескому истребителю и, когда тот проносится мимо, делаю глубокий вираж и меняю курс. Чудовищная центробежная сила прижимает меня к сиденью, на секунду темнеет в глазах. Беру вправо, чтобы остаться лоб в лоб с первым «Юнкерсом». На какое-то мгновение поворачиваю голову: Васин идет сзади очень близко, а «мессеры» вновь собираются свалиться на нас сверху.

— Еще есть время! — кричу я Васину, беру на прицел «Юнкерс» и нажимаю на гашетки:

— Вот тебе, гад! За Катю, за Москву, за Испанию, за Чекалина!

Попадание точное. Самолет загорается, оставляя за собой шлейф черного дыма. Еще немного — и из дыма выпадают купола парашютов экипажа вражеского самолета. Краем глаза я вижу справа белый след от очереди Васина. Он тоже попадает в цель: сбит еще один самолет!

— Так, Васин, так! Лучше бей их с близкого расстояния, чтобы не промахнуться.

Вражеские самолеты нарушают строй. Одни из них поворачивают назад, куда попало сбрасывая бомбы; другие же продолжают идти прежним курсом — к железнодорожной станции. Мы концентрируемся на них и стреляем не целясь: противник совсем близко. В то же время мы стараемся избегать атак вражеских истребителей. Выходя из боевого разворота, Васин оказывается между двумя немецкими истребителями. Все трое будто зависают в воздухе. Я резко поднимаю свой «лавочкин» и посылаю длинную очередь, — пилоты «мессеров» бросают свои самолеты в разные стороны. Затем я пытаюсь нагнать немца, что ближе всех к Васину, и делаю это, не переставая стрелять. В эти мгновения кабина моего самолета наполняется необычными звуками: это со всех сторон ее прошивают вражеские пули. Я пытаюсь нажать ногой на левую педаль — не подчиняется. Осмотреть кабину мешает дым. Видно, что из ноги ниже колена течет кровь, вырван большой лоскут комбинезона, — и в то же время я ощущаю резкую грызущую боль в правой руке. Выключаю зажигание и пытаюсь пойти на снижение, но рули не слушаются. Значит, выведено из строя все управление самолетом. Остается одно средство — парашют.

Подбитый самолет, теперь уже с неработающим мотором, теряет высоту, скользя на левое крыло. Я открываю застежки и откидываю привязные ремни, беру в правую руку кольцо парашюта и, волоча перебитую ногу, делаю нечеловеческие усилия, чтобы перевалиться через борт самолета. В то же мгновение от сильного удара в грудь я теряю сознание, а когда открываю глаза и смотрю вверх, бой еще продолжается. Земля приближается, и я с трудом перевожу дыхание, готовясь приземлиться на здоровую ногу. Сильный удар о землю — и я теряю сознание снова...

Когда я прихожу в себя, на меня внимательно смотрят лейтенант и два бойца. В их глазах я вижу подозрение: вероятно, они принимают меня за фашиста. «Что им сказать? По-русски говорю плохо, но молчать еще хуже...»

И тут меня неожиданно осенило: ругнуться по-русски и покрепче! Я никогда раньше не ругался по-русски. Ругательство я произнес, может быть, не очень ясно, но оно произвело свой магический эффект.

— Так это наш! — воскликнул один из бойцов.

— Посмотри документы! — сказал лейтенант. — Поищи в карманах!

Через минуту меня положили на шелк парашюта. Разжав мне зубы, один из бойцов влил мне в рот немного водки из фляжки.

Меня доставили на аэродром. На другой день комиссар полка капитан Павлов принес мне газету из Курска. На первой полосе я прочитал: «Вчера большое число фашистских самолетов пытались бомбить город Курск и его железнодорожную станцию. Наши истребители вступили в бой. Противник потерял шесть самолетов; наши потери — два самолета...»

— Васин?.. Васина тоже сбили?

— Да, его самолет упал недалеко от города. Он не смог воспользоваться парашютом...

Сердце у меня сжалось: «Бедняга Васин!.. Он был хорошим пилотом и отличным другом!..»

Итак, я снова в Москве. У меня сломаны три ребра, одна пуля — в левой ноге, другая — в правой руке, перебита правая нога. В таком состоянии я поступил в Институт авиационной медицины ВВС Красной Армии. В моей палате лежали летчик-испытатель Петр Михайлович Стефановский³³ и Коля, тоже пилот (не помню его фамилии). Состояние Коли было очень тяжелым, и почти все время сестра находилась у его кровати. За время пребывания в госпитале я основательно расширил свои познания в русском языке,

общаясь с ранеными, сестрами, санитарами, врачами. Я начал распознавать некоторые тонкости современной русской речи. В первую очередь меня обучили наиболее ходовым выражениям, которые я не мог обнаружить в последующем ни в одном словаре...

Четыре месяца пролежал я в госпитале. За это время я получил печальную весть о гибели Антонио Урибе в боях на Курской дуге. Накануне своей гибели Антонио сбил два немецких самолета, а когда он прикрывал Ил-2, вражеский зенитный снаряд попал в его самолет. Об Антонио мне рассказал Исаис Альбистеги. Исаиса еще ребенком привезли в СССР. Став взрослым, он окончил летные курсы и летал в партизанские зоны, доставляя народным мстителям все необходимое.

Немного позже, при форсировании Днепра, был сбит Эухенио Прието. Его самолет шел над Киевом, когда осколок зенитного снаряда попал в мотор. Эухенио убрал газ и начал планировать к своим, на другой берег реки. Оставалось несколько метров, чтобы пройти высокий правый берег, но самолет задел за деревья, росшие на берегу. Ударившись о них, его машина развалилась на куски. Придя в сознание, летчик увидел себя среди немцев. В течение нескольких дней они пытались заставить его назвать свою национальность, но добиться этого не смогли.

— Завтра тебя расстреляют! — с помощью знаков объяснил ему немец-часовой.

Эухенио Прието сделал вид, будто у него болит живот, и несколько раз подряд попросился в уборную. Немецкий солдат его сопровождал. Убедившись в том, что пленный летчик едва ходит, он стал отпускать его в уборную одного, на что тот и рассчитывал. Эухенио выломал в уборной две доски и огородами убежал в лес. После долгих блужданий летчик вышел к избушке лесника. В хате, куда он зашел, был один старик.

Тот сначала принял его настороженно, думая, что он — провокатор. Эухенио рассказал, что он испанец и сражается на стороне Красной Армии. Это, видимо, убедило старика. Тот спрятал его в дальнем углу заброшенного сарая, засыпав сухим навозом. Немцы повсюду искали летчика, но безрезультатно. У лесника он и скрывался до прихода Красной Армии. В дальнейшем за подвиги в боях Эухенио был награжден орденами Красного Знамени и Красной Звезды.

Самым тяжелым испытанием в госпитале для меня была медкомиссия. Я, уже умудренный опытом, старательно выполнял все необходимые упражнения. Боль в ноге была еще довольно сильной, но мне казалось, что на комиссии я держался молодцом. Ни один из врачей ничего «плохого» не сказал, и мне вручили заключение: «Годен для полетов, исключая скоростные и высотные самолеты».

В отделе кадров я настоятельно просил направить меня в свою часть, однако это не помогло. Кадровики хорошо знают пилотов, и никакими просьбами и уговорами их не прошибешь. К тому же в моей характеристике было написано: «Весьма чувствителен к холоду». Так я получил новое назначение — на должность инструктора по самолетам У-2.

И вот уже мои первые ученики: Бальховский, Капустин, Жаворонков, Смолюк, Перцев. Мне предстоит передать им свой опыт, приобретенный во время боев в Испании, и особенно здесь, в СССР. Во время работы в летной школе я встречался с другими испанскими летчиками, обороняющими небо Кавказа. Это были Хосе Сирухеда, Педро Муньос Бермехо, Хосе Гисбер, Хосе Руис, Амадео Трильо, Фернандо Вуенаньо. Они летали на Як-7, их часть входила в состав 8-го авиационного корпуса.

Еще когда я находился в госпитале, однажды к нам поступил еще один раненый. К моему удивлению, им оказался испанец, летчик-истребитель, мой хороший знакомый Хосе Санчес Монтес. Мы вместе с ним воевали в Испании, и вот теперь оба стали участниками Великой Отечественной войны. Его ранило, как и меня, на Курской дуге, только немного позже. У Хосе была типичная внешность испанца из Кастилии: высокий, смуглый, с черными волнистыми волосами и крупными черными глазами, прикрытыми густыми длинными ресницами. Время в госпитале тянулось медленно, но когда есть хороший рассказчик, оно проходит быстрее. Таким рассказчиком был для нас Хосе. Его жизнь не была легкой. Проявив настойчивость и упорство, бедный крестьянский парень поступил в летное училище, успешно закончил его и до окончания гражданской войны еще успел сразиться в небе с фашистами. При этом дома у него оставалась юная жена и новорожденный ребенок. 5 февраля 1939 года Хосе Санчес Монтес вместе с другими испанцами перешел границу Франции и попал в лагерь Сэнт-Сипрейн. В этом лагере Хосе насмотрелся на то, как умирают от голода, холода и болезней. «В лагере ходили разные слухи, — писал он в письме жене, отсылаемом в Испанию через Красный Крест. — Одни говорили, будто нас вернут в Испанию, другие — будто нас согласилась принять Мексика. Говорят, что придется ехать в Китай, на Мадагаскар или даже в Индию. Однако, что бы ни случилось, я всегда буду думать о своей родине, о вас, мои дорогие! О тебе, Кармела, и нашем ребенке! Никогда не смогу вас забыть! Уверен, что наши страдания рано или поздно кончатся и мы снова будем вместе».

Но вместе с другими летчиками Хосе Монтес попал в Советский Союз. Там Хосе обрел новых друзей, но не забыл о своей семье в Испании, глубоко пряча свои переживания и тоску. Когда началась Великая Отечественная война, Хосе заявил о своем желании поскорее попасть на фронт.

Первые налеты фашистских самолетов на Москву Хосе, как и мы, пережил на крышах домов: гасил зажигательные бомбы, тушил пожары, помогал раненым. Затем, когда немцы находились на подступах к Москве, он с группой других испанцев охранял важные объекты столицы. Позже, когда фашисты начали отступать от Москвы, Хосе был заброшен в тыл врага и участвовал в партизанской борьбе. Через несколько месяцев Хосе ранило, и его переправили на Большую землю. После выздоровления его направили в авиацию. Пройдя тренировки на одном из подмосковных аэродромов, он получил назначение в санитарную авиацию. С подмосковного аэродрома он попал под Сталинград. Противник находился еще далеко от города, но у Хосе хватало работы. Ему приходилось вывозить из окружения раненых, пролетая над линией фронта в сложных боевых условиях. Он побывал во многих передрягах, не раз попадал под обстрел, не раз делал вынужденную посадку. Однажды фашистский истребитель, вынырнув из-за облаков, с короткой дистанции обстрелял его самолет. Хосе сделал все, чтобы перетянуть за линию фронта и посадить самолет на своей территории. Узнав, что от пуль фашистского стервятника погибло двое раненых, Хосе проклинал себя и очень переживал: «Лучше б меня самого убило...»

Все это время Хосе мечтал пересесть на истребитель, — и каждый раз ему отвечали, что нужно подождать: не хватает самолетов. Наконец его послали в тыл переучиваться для полетов на истребителе. В боях на Курской дуге Хосе Санчес Монтес сбил четыре фашистских самолета. Особенно он запомнил 13 июля 1943 года, когда войска противника на Воронежском фронте перешли к обороне. В этот солнечный и ясный день две пары самолетов, в том числе и самолет Хосе, вели бой над Прохоровкой. После только что закончившегося грандиозного танкового сражения дымилась опаленная взрывами, израненная земля, чернели остовы обгоревших танков, валялись обломки сбитых самолетов. Чуть правее от группы Хосе шла эскадрилья истребителей соседнего полка. Перед группой Хосе стояла задача — не пропустить к линии фронта фашистские бомбардировщики. Выполнить эту задачу было не так-то просто: немцы посылали свои «Юнкерсы» к линии фронта группами по двадцать самолетов под прикрытием «мессеров» и «фоккеров». На этот раз группе Хосе предстояло связать боем немецкие истребители, чтобы соседи смогли напасть на фашистские бомбардировщики. Однако немецкие истребители — сизо-грязноватые «мессеры» — сами напали на соседнюю эскадрилью, видимо, считая, что она может нанести больший урон группе из двадцати Ю-88. Хосе со своим ведомым врезался в строй «Юнкерсов» снизу-сзади, и пронзенная очередью из его пушки и крупнокалиберных пулеметов туша «Юнкерса» мгновенно вспыхнула. Хосе резко уклонился от падающих обломков самолета и только теперь заметил, что ведомого за ним нет. Это очень опасно: ведь пока он прицеливался и стрелял, его мог сбить незаметно подкравшийся «мессер». Хосе осмотрелся, однако прямой опасности не было. Немецкие истребители вели бой с другими нашими истребителями, а его ведомый, использовав удачный момент и пристроившись к фашистским бомбардировщикам, открыл огонь: вспыхнул еще один «Юнкерс». Строй немецких самолетов поломался. Фашистские летчики второпях начали сбрасывать бомбы. Хосе подозвал по радио своего ведомого, и они вновь бросились в атаку...

Находясь в госпитале в Москве, мы с Хосе получали письма от однополчан с Курской дуги. В них рассказывалось и о нашем общем друге Антонио Гарсиа Кано. Он воевал против фашистов еще в республиканской Испании и был неплохим летчиком-истребите-лем. До битвы на Курской дуге он участвовал в боях под Москвой и Сталинградом. Вместе со своими советскими товарищами он служил в частях ПВО. Их истребители базировались недалеко от Курска на аэродроме Уразово: в их задачу входило прикрывать от воздушных атак железнодорожные узлы и перегоны Касторное — Старый Оскол — Новый Оскол — Валуйки. Особенно тщательно они должны были прикрывать крупный узел Валуйки.

За несколько месяцев до битвы на Курской дуге у Антонио Кано и его ведомого Виктора Чуприкова произошел не совсем обычный бой, в результате которого им досталась совсем уж необычная добыча. За этот бой они получили благодарность от Героя Советского Союза генерал-лейтенанта А.В. Евсеева.

Утром 12 октября 1942 года Антонио Кано и его ведомый были дежурной парой на своем аэродроме в Уразово. По сигналу ракеты они взлетели. Над их аэродромом плыли редкие облака, поэтому немецкий самолет-разведчик «Хейнкель»³⁴, попытавшись уйти в облака, не смог спрятаться и вынужден был принять бой. Несколько атак Антонио Кано и его ведомого Виктора Чуприкова не увенчались успехом. Немецкий самолет ожесточенно отстреливался. Как они узнали позже, это был специально оборудованный само-

лет-разведчик с бронированными моторами и бензобаками. Защитное бронестекло было настолько толстым, что очереди наших истребителей никак не могли его пробить. На самолете было несколько фотоаппаратов. Его экипаж состоял из четырех человек — старших офицеров немецкой разведки. Двое из них имели по два Железных креста, а штурман — крест за участие в боях в Испании в 1936—1939 годах. Немецкий самолет возвращался с маршрута глубокой разведки по маршруту Полтава — Орел — Калуга — Москва — Владимир — Горький — Саранск — Пенза — Саратов — Воронеж.

Летчику, сидевшему за штурвалом разведчика, никак не удавалось уйти от вертких советских истребителей. К этому времени двое из экипажа «Хейнкеля» получили ранения в ноги: бронированное стекло прикрывало их не целиком. Тогда пилот решил прорваться на свою сторону на бреющем полете. Кано вовремя разгадал маневр фашиста. Дав команду своему напарнику поддержать его огнем, Кано начал прижимать противника к земле, вынуждая его сделать посадку. Они раз за разом прицельно били по немецкому самолету, но тот, рыская, все шел вперед. Все же прорваться через линию фронта фашистскому самолету не удалось: он совершил вынужденную, посадку. Кано сделал над ним круг, заметив место, и вернулся на свой аэродром. Оттуда он на У-2 полетел с двумя бойцами к месту посадки немецкого самолета.

Подлетая, Кано чуть отклонился в сторону, чтобы не попасть под вероятный огонь турельного пулемета, но тот молчал. Кано посадил свой самолет в стороне и вместе с бойцами побежал к немецкому самолету-разведчику. Однако там никого не оказалось, а на земле были видны следы крови. Пошли по следам, просматривая все складки местности: следы вывели на бугор, затем спустились с него, и метров через двести привели к плетню, за которым находились хата, да полуразвалившаяся баня на отшибе. Вскоре выяснилось, что двое раненых засели в бане (сопротивления они не оказали), а остальные сумели уйти в сторону фронта.

Раненые немцы отказались садиться в У-2, который они назвали «рус фанер». Кано немецкого языка не знал и сказал немцу-штурману несколько фраз по-французски, вставляя при этом в свою речь испанские слова. Лежавший на земле немец насторожился и переспросил:

— Вас? Вас? — А потом сразу затих и, будто что-то вспомнив, сказал, мешая немецкие слова с испанскими: — Ту ист эспаньоль?

Разговор становился интересным, и один из бойцов попросил Кано:

— Ты нам переведи, чего он лопочет.

Кано наклонился к немцу и увидел у него на груди значок, каким гитлеровцы награждали своих летчиков, воевавших в Испании в фашистском авиасоединении «Кондор».

— Этот сукин сын воевал в Испании, — объяснил Кано, показывая на значок. — Может, нам даже приходилось там встречаться с ним в воздухе... Они тогда не очень любили вступать в бой с нашими истребителями, а больше обстреливали мирные села да дороги, по которым шли беженцы...

Подтвердив, что он испанец, Кано с бойцами прикрутил начавших вырываться немцев к сиденью У-2 веревкой. Тех очень обеспокоили слова одного из бойцов: «Капут немец, капут! Воевал в Испании, а потом полез в Россию? Вот и подавился русской землей! И Гитлеру будет капут!»

...Во время Курской битвы заместитель командира

эскадрильи Антонио Кано вместе с летчиками своей части прикрывал железнодорожные узлы, где скапливались эшелоны с боевой техникой и личным составом. Утром 6 июля 1943 года четверка их «яков» по тревоге вылетела на железнодорожный узел Валуйки для отражения атаки вражеских бомбардировщиков. На этот раз ведомым у Кано был младший лейтенант Т. Шевченко. Они поднялись на 4500 метров и на западе на высоте 4000 метров увидели группу вражеских бомбардировщиков. Антонио сообщил об этом на КП и вместе с ведомым атаковал гитлеровцев. Другая пара «яков» связала боем немецкие истребители Me-109. Но за первой группой бомбардировщиков появилась вторая. В налете участвовало до пятидесяти Хе-111 и Ю-88. Летчики фашистских бомбардировщиков, видимо, не ожидали атаки от двух советских истребителей — или, возможно, приняли их за свои самолеты, вызванные для прикрытия первой группы бомбардировщиков. Антонио и его ведомый, используя преимущество в высоте, предприняли несколько атак на бомбардировщики врага, поливая их огнем пушек и пулеметов. В этом бою были сбиты четыре вражеских самолета. Противник вынужден был прекратить прицельное бомбометание и, беспорядочно сбросив бомбы, стал удирать.

С северо-запада, из Скандинавии, дул резкий ветер. По небу, прижимаясь к земле, ползли свинцовые тучи, оставляя большие хлопья снега на вершинах высоких сосен. Эти хлопья подхватывал ветер, крутил в воздухе и бросал на самолеты, возле которых находились дежурные летчики. Почти ничего не было видно. Механики, надвинув шапки-ушанки и подняв воротники,

ходили возле самолетов и то и дело счищали с машин снег, а там, где образовался лед, они сбивали его длинными круглыми кусками резины.

В это время года погода резко менялась: осень встречалась с зимой, уступая ей свои позиции. С каждым днем становилось холоднее, однако пока корки льда образовались лишь в самых неглубоких заливчиках Ладоги. Ладога превратилась в важнейший путь снабжения осажденного Ленинграда. Летом перевозки осуществлялись на пароходах и баржах; зимой по льду пошли машины. И летом, и зимой эту дорогу охраняло одно из подразделений истребителей. Это была интернациональная по составу эскадрилья. Она входила в 964-й полк 130-й авиадивизии. Командиром этой эскадрильи был испанец капитан Антонио Ариас. Одно из звеньев эскадрильи состояло из испанцев Мануэля Гисбера и Хулиана Диеса, а также чеха, фамилию которого я, к сожалению, забыл. Среди других пилотов были цыган Михаил Горлов, узбек Азии Досиндодуков, азербайджанец Али Мухамедов, русский, сибиряк Иван Сахарцов, русский из Иваново Сергей Яковлев, украинец Резник, русский Кобин, казах Самехов, русский с Урала Демяновский. Братская дружба связывала воинов этого интернационального подразделения, и они не раз, рискуя жизнью, выручали друг друга в бою.

Ариас хотел, чтобы бои его летчиков с врагом были как можно более результативными, и каждую свободную минуту использовал для подготовки личного состава эскадрильи. Он подбирал летчиков и воспитывал их с такой тщательностью; как это делает опытный педагог. С пилотами у Ариаса установились ровные дружеские отношения, но при всем этом он всегда добивался строгого и неукоснительного выполнения приказов. Свой опыт, приобретенный в воз-душных боях в небе Испании, он передавал молодым летчикам. Испытания, выпавшие на долю Ариаса, закалили его волю, научили сохранять твердость духа и быстро принимать решения в трудных ситуациях. Он умел оставаться внешне спокойным, хотя порой внутри у него все кипело. Мне невольно припоминаются дни, проведенные в лагере для интернированных во Франции.

Теперь, будучи командиром эскадрильи истребителей, Ариас все свое умение, всю свою волю отдавал защите советской страны от фашистов. Эскадрилья под его командованием слаженно действовала в самых тяжелых условиях. Она прикрывала опасные участки Волховского фронта, караваны, идущие по Ладоге, железнодорожные пути, станции, мосты. Было проведено немало боев с «Юнкерсами», пытавшимися нарушить коммуникации по рекам Волхов и Сясь, идущие из Тихвина, Юрцево, Новой Ладоги. Летчики этой эскадрильи — испанские коммунисты — понимали, какой священный долг они выполняют, защищая колыбель революции — город Ленина. А для Антонио Ариаса это была наилучшая возможность выразить свою огромную любовь к Советской стране, к советским людям.

Ариас летал на английском истребителе «харрикейн», вооруженном четырьмя 20-миллиметровыми пушками. Вот один из многих эпизодов его участия в воздушных сражениях. По Ладоге шел тяжело груженный пароход. Истребители эскадрильи Ариаса должны были прикрывать пароход с воздуха. Звено Ариаса взлетело над водами Ладоги. Многочисленные солнечные блики играли на воде. Но вот мелькнули зловещие тени: к пароходу подкрадывались фашистские «Юнкерсы». Пилоты четырех самолетов эскадрильи Ариаса понимали, что могут не успеть прийти на помощь. Они только что поднялись в небо над Ладогой с противоположного берега и сразу же увидели приближение врага. На предельной скорости летчики бросают свои машины на выручку пароходу и в это время обнаруживают за собой темные длинные фюзеляжи двух немецких истребителей «Фокке-вульф». Советские летчики открывают огонь из пушек. Еще несколько сот метров, и фашисты будут у цели — однако их настигают снаряды, выпущенные Ариасом и его товарищем. Два «Юнкерса», один за другим, теряют управление и падают в воды Ладоги. А в это время летчики их эскадрильи Хисбер и Гусев завязывают бой с немецкими истребителями. Остальные фашистские бомбардировщики, преследуемые Ариасом, Диесом и Дуарте, беспорядочно сбросив бомбы, уходят за линию фронта. А внизу, не меняя курса, пароход продолжает свой путь к осажденному Ленинграду. На поверхность воды всплывает рыба, оглушенная взрывами бомб. Ариас и его звено, проводив пароход до самого берега, возвращаются на свой аэродром...

После прорыва блокады Ленинграда эскадрилья участвовала в наступлении советских войск на этом фронте. Однажды из боевого полета не вернулся самолет Игнасио Агирегоикоа, однополчанина Ариаса. Этот летчик сбил несколько вражеских самолетов. Позже, во время наступления советских войск, его самолет обнаружили в лесу. В кабине было найдено тело замерзшего летчика со следами тяжелых ранений. Игнасио в числе многих испанских детей был привезен в Советский Союз; здесь он воспитывался, стал коммунистом и настоящим воином.

Эскадрилья Антонио Ариаса сражалась под Нарвой, на Балтике, участвовала в боях за Минск, в битве за Восточную Пруссию, во многих боях Отечественной войны вплоть до самого Дня Победы. Антонио Ариас окончил войну в звании майора, штурмана 439-го полка 130-й истребительной авиадивизии.

Наконец настало долгожданное время, когда от фашистских орд была очищена вся советская земля. Теперь авиаполки истребителей, в которых находились испанские летчики, базировались на польской земле — близ Люблина, Кракова, Жешува, Лодзи, Познани.

В 591-м полку сражались Севилья Сантос и Педро Муньос. В том же полку служил и Хосе Луис Ларраньяга, который был сбит на Кубани. В те дни воздушные бои достигли наивысшего напряжения. Тогда решался вопрос: кто кого? Советские летчики продемонстрировали высокое мастерство, выдающуюся храбрость и высокие моральные качества, и на самолете Ларраньяги красовались пять звезд — пять побед над врагом.

Испанские летчики майор Фернандо Бланко и старшие лейтенанты Хосе Рабинеда, Висенте Бельтран и Хасинито Гальего сражались в Чехословакии под Братиславой. В 826-м авиаполку под командованием майора Столяра служили Луис Лавин и Антонио Лукумбери. В это же время, выполняя задание по связи на передовых позициях наступавших советских частей, совершали героические полеты на У-2 испанцы Франсиско Гаспар и Карлос Гарсиа Аюсо. В частях противовоздушной обороны на самолетах Ла-5 защищали город Горький Хоакин Карильо, Хуан Эгигури и Блас Паредес.

23 августа 1943 года в аварии погиб летчик Августин Моралес Эскамилья. Его жена получила письмо из части: «Командование воинской части с глубоким соболезнованием извещает Вас, что Ваш муж Моралес Эскамилья Августин 28 августа 1943 года погиб при исполнении служебных обязанностей. Смерть

вырвала из наших рядов прекрасного товарища, отличного командира, уважаемого старшими товарищами и глубоко любимого подчиненными за чуткость и отзывчивость...»

573-й полк 101-й авиадивизии начал войну под Сталинградом, в Уразове. В Польше бои уже не были такими жестокими, как раньше: чувствовалось превосходство советских летчиков. В эту часть получили направление испанские пилоты Антонио Гарсиа Кано и Франсиско Бенито. Немцы совершали разведывательные полеты, и еще не рассеялся утренний туман, когда над аэродромом прошел «Юнкерс-88». В ту же минуту капитан Кано и старший лейтенант Аверин запустили моторы своих самолетов.

— Уверен, это нас фотографируют, — проговорил сержант-механик, указывая рукой в направлении вражеского самолета.

Кано, уже сидевший в кабине, взглянул в небо и подал сигнал: «Убрать колодки».

— Если он нас сфотографировал, то, может, мне удастся раздобыть для тебя это фото! — крикнул он механику, когда самолет тронулся с места.

«Юнкерс» летел на высоте трех тысяч метров, и два наших истребителя быстро набирали ту же высоту. Стремясь уйти от преследования, «Юнкерс» сделал резкий вираж и исчез в густом, низком облаке. Не видимый в облаке, он сделал разворот и стал уходить в противоположную сторону от Кано и Аверина: расстояние между ними увеличилось. Преследование возобновилось, и казалось, что немец уже не уйдет, как вдруг он повторил маневр и опять скрылся в облаках. Облачность благоприятствовала таким маневрам: немец «перескакивал» от облака к облаку, то появляясь,

тo снова теряясь из виду. Кано понимал, что «Юнкерсом» управляет не зеленый юнец — противник умело уходил от атак и пытался использовать любую возможность, чтобы обмануть истребителей.

Быстро терялась высота. Кано выбирал «мертвые пространства», чтобы не попасть под огонь вражеского самолета, ближе подобраться к нему, однако несколько очередей все же достали правую плоскость его самолета. Кано решил, что у него не остается другого выхода, как атаковать сверху, не обращая внимания на трассирующие очереди, летевшие навстречу. И в то же время приходилось экономить боеприпасы и стрелять только наверняка, чтобы не дать врагу уйти на свою территорию. Кано вспомнил таран Талалихина — и таран Бухтиарова. Самолет Бухтиарова был поврежден, и летчику пришлось прыгать с парашютом, однако парашют не раскрылся... Нет, пока есть боеприпасы, на таран идти не нужно — это последнее средство. Высота была совсем небольшой: самолеты почти касались вершин деревьев. И в этот момент стрелок вражеского самолета прекратил вести ответный огонь. Кончились патроны? Он ранен или убит? А может, враг хитрит, выжидая удобный момент? Два истребителя подбирались все ближе и ближе к врагу. Наконец немец в прицелах... Длинные очереди советских истребителей, как огненные стрелы, врезались в фашистский самолет. Кано хотел перезарядить оружие, но оказалось, что боеприпасы кончились. И в это мгновение вражеский самолет гулко врезался в землю, подняв к небу столб пыли, дыма и огня.

С аэродрома за боем следили полковник Новиков и капитан Туркин, с нетерпением ожидая результатов схватки. Они волновались не зря: фашистские летчики не были новичками, и победа над ними далась нелегко.

Мы, испанские летчики, глубоко благодарны генерал-лейтенанту Александру Степановичу Осипенко за ту огромную помощь, которую он оказал нам в начале Великой Отечественной войны, содействуя зачислению нас в действующие на фронтах авиационные части. Он как никто понял наше горячее желание участвовать в борьбе против фашизма и взял на себя всю ответственность за нашу службу в авиации. Мы рвались на фронт, потому что ненавидели фашизм и питали огромную любовь к советскому народу — народу-герою, народу-борцу. С такими же чувствами пришел в военную авиацию и Селестино Мартинес. До войны он работал вместе с нами на московском автомобильном заводе имени Сталина. Помню, он шагал вместе с нами в колонне демонстрантов по Красной площади 1 мая 1940 года. Тогда мы, рабочие московского автозавода, шагали в третьей заводской колонне в числе стахановцев, передовиков труда. В руках у нас были красные знамена, транспаранты и цветы.

Селестино Мартинес родился в испанской провинции Астурии. Это был край горняцких поселков, высоких гор, быстрых речушек и нищих деревень. Отец его, учитель начальной школы, получал за свой труд мизерный заработок. В семье было четверо детей, и Мартинес с раннего детства познал всю мудрость и иронию испанской пословицы, которую обычно повторяли, когда дела в семье шли очень плохо: «Нам придется голодать больше, чем школьному учителю». В Испании тех лет не все дети в бедных семьях могли окончить даже начальную школу. Обычно родители, не имея достаточных средств для платы за учебу, выбирали из детей наиболее способного и посылали

его в школу: другие оставались неграмотными. Чтобы один человек мог учиться, работать приходилось всей семье.

Селестино тоже выпало счастье учиться, но он смог окончить только начальную школу: о средней, а тем более о высшей он не смел даже мечтать. Пятнадцатилетним подростком он был вынужден уехать на Кубу. Остановившись в Гаване у дальних родственников, он работал то в стеклодувной мастерской, то в мастерской, где смешивал краски, то мыл посуду в кафе, то работал на камнедробилках. Был он и шофером, пришлось ему и рубить сахарный тростник в качестве «мачетеро», и выполнять любую другую работу. Когда в 1936 году в Испании на выборах победил Народный фронт, Селестино вернулся в Испанию. Он был без гроша в кармане, но по-прежнему мечтал стать летчиком. Вскоре против власти Народного фронта в Испании выступил фашизм, и Селестино встал в ряды бойцов республиканской армии. Он сражался на разных фронтах, затем его послали учиться летному мастерству в СССР. В то время, когда вместе с другими испанцами он учился летать на У-2, а затем на СБ, война в Испании окончилась. Как и другие молодые испанцы, он остался в СССР и, когда началась Великая Отечественная война, сразу же попросился на фронт. Так он стал летчиком-связным на У-2.

Летом 1944 года Селестино Мартинес и еще несколько испанских летчиков из его части были направлены в летную школу на переобучение для полетов на штурмовиках Ил-2. Селестино нравилась эта грозная боевая машина. Огневая мощь этого самолета (две пушки, два пулемета, восемь реактивных снарядов и 600 килограммов бомб) в сочетании с мастерством летчика наводила ужас на фашистов. Селестино Мартинес все свои силы отдавал учебе, стремясь поскорее овладеть новой техникой и попасть на фронт. Ему очень помог опыт боевых полетов на У-2, и поэтому дни учебы пролетели быстро. В августе 1944 года Селестино Мартинес уже вновь участвовал в боях. Его направили в воинскую часть, где начальником штаба был капитан Самодиенко. И вот его первый бой на штурмовике.

Капитан Редченко, командир эскадрильи, поставил задачу командирам звеньев:

— Нам предстоит разгромить танковую колонну фашистов. — Карандашом капитан отметил место на карте, где находился враг.

Летчики, слушая указания командира о том, как нужно выполнить задание, прокладывали маршрут на своих полетных картах, наносили на них линию фронта, красными кружками отмечали цели удара.

Над аэродромом взвилась зеленая ракета и, прочертив крутую дугу, угасла. Селестино побежал к своему самолету, взобрался в кабину, захлопнул фонарь кабины и оглянулся: другие летчики тоже находились уже в машинах. Взметнулись, закружились лопасти винтов, и машины одна за другой поднялись в воздух. Эскадрилья приняла боевой порядок и взяла курс на запад.

Вскоре на дороге между двумя деревушками штурмовики обнаружили немецкую танковую колонну, на которую в ярости обрушили свой удар. Они успели сделать два захода, когда в эфире послышалось: «Внимание! Сзади «мессеры»!» Селестино на полной скорости проскочил над дорогой, оставляя за собой огненные струи реактивных снарядов, — и тут на него насел «Мессершмитт». Фашист стрелял из пушки, светящимися точками пронеслась пулеметная очередь. Пули вонзились в плоскость, прошлись по кабине. «Мессершмитт» начал делать еще один заход — и вот тут уже сам Селестино нажал на гашетку! «Мессершмитт» вздрогнул, будто его опоясали огненной плетью, загорелся и с правым креном стал падать.

— Пристраиваться ко мне! Немедленно! — прозвучал голос капитана.

Однако Селестино увлекся атакой. Он ловил в перекрестье прицела один танк за другим, а когда вышел из пикирования, то не увидел рядом ни одного своего самолета. Отстал от своих! Что делать? Селестино пошел на бреющем, и неожиданно рядом с самым носом его самолета прошла трасса, и Селестино увидел двух «мессеров», шедших на него справа. Привычным движением он перевел ручку управления влево, с силой надавил на рукоятку газа. «Ил» еще быстрее пошел вперед, но фашисты не отставали, заходя ему в хвост. Опять полоснули пулеметные очереди, ударили пушки... Селестино бросал машину влево, вправо, вверх, вниз, — «Мессершмитты» не отставали. Казалось, спасения нет, и вдруг неожиданно для себя Селестино вспомнил: «Не так надо действовать!» На У-2 он уходил от фрицев иначе!

Селестино быстро убрал газ, выпустил шасси и резко погасил скорость. «Мессеры» не удержались на хвосте и проскочили вперед. В это мгновение Селестино ударил по ним из пушек. Один из них вспыхнул и горящим факелом пошел к земле; другой фриц тут же отвалил в сторону...

В конце 1944 года на аэродром близ румынского города Плоешти почти ежедневно прибывали эскадрильи истребителей, бомбардировщиков, разведчиков и штурмовиков. На аэродроме уже негде было размещать самолеты, а к вечеру прибыли еще две эскадрильи Ил-2.

— Не беспокойтесь, — сказал капитан Белов летчикам-истребителям. — Завтра рано утром вместе с Ла-5 будем прикрывать «илы» при налете на колонны вражеских войск, которые движутся по дороге к Бухаресту.

— Лучше б они приземлились на другом аэродроме, — ответил ему Михайлов. — Одно дело — прикрывать их в воздухе, и совсем другое — иметь их здесь, под боком. Из-за них мы тоже можем попасть под удар... Слишком много собралось машин на одном аэродроме.

И действительно, еще не успел приземлиться последний Ил-2, как послышался рокот двухмоторного самолета — немецкого разведчика. Он то выскакивал из облаков, то снова скрывался в них.

— Как я вам и говорил, этот пройдоха сделал фотоснимки. Будьте любезны, завтра к утру следует ожидать «Юнкерсов»!

— В таком случае, нам нужно их упредить, — уверенно возразил капитан Белов. — Их аэродром находится далеко от того места, где мы должны выполнить задание. Предлагаю выделить группу лейтенанта Леонисио с Шориным и Мартинесом и два истребителя прикрытия. Мы атакуем дорогу, а штурмовики будут бомбить аэродром.

Этой ночью летный состав спал мало, особенно Леонисио и Селестино. Они хорошо понимали, какое ответственное дело им поручили. В три часа утра их разбудил дежурный по части. Из-за тёмных силуэтов деревьев ближайшей к аэродрому рощи выглядывала луна. Возле машин возились механики и оружейники, так и не сумевшие вздремнуть хотя бы часок.

В штабе при свете фонаря командиры эскадрилий изучали метеосводки.

— Что-нибудь еще не ясно? — спросил капитан Редченко. Все молчали. — Тогда по самолетам. Взлет в установленном порядке.

Двадцать штурмовиков Ил-2 образовали в воздухе две группы. Их пары прикрывали десять Ла-5. Высота — две тысячи метров. Самолеты пролетели над шоссе и железной дорогой, соединяющими Плоешти и Бухарест, и под обстрелом противника пересекли линию фронта. Капитан Редченко скомандовал:

— Внимание, Леонисио! Курс — северо-запад.

— Понял!

Три штурмовика и два истребителя изменили курс на несколько градусов вправо, по направлению к Бухаресту. Другие продолжали лететь прежним курсом, но через пять минут резко повернули на запад.

Через некоторое время Леонисио подал команду:

— Атакуем!

Селестино Мартинес и Шорин, приподнявшись со своих мест, сразу же увидели впереди аэродром врага: в две прямые линии вытянулись «Юнкерсы», а между ними, как большие черепахи, медленно двигались бензозаправщики. Мартинес взял на прицел один из бензовозов и нажал гашетку реактивных снарядов. Самолет вздрогнул. Из-под его крыльев, изрыгая огонь, вылетели две ракеты. Через секунду мощный взрыв взметнул в небо огромный столб черного дыма. Ракеты попали в цель. Один «мессер» на взлетной полосе пытался подняться в воздух, но эту попытку пресек сержант Михайлов на своем Ла-5. Огонь охватил весь аэродром. Зенитные пушки открывали частый беспорядочный огонь.

— Ликвидировать зенитки! — отдал приказ Леонисио.

Самолеты вышли из зоны зенитного огня, изменили строй и на бреющем полете снова ринулись в атаку; при этом два реактивных снаряда попали в штабное здание. Когда штурмовики израсходовали все боеприпасы, на зеленом поле горели самолеты, постройки, грузовики, в небо поднимались клубы черного дыма.

— Приказ выполнен, возвращаемся!

Построившись клином, советские самолеты взяли

курс на юго-восток. В этот момент из небольшой рощицы раздался залп зенитной пушки, и ее снаряд повредил правое крыло самолета Селестино Мартинеса. Самолет вот-вот мог перевернуться вдоль своей оси. Мартинес отчаянно боролся с этой угрозой и до минимума снизил скорость. Леонисио и Шорин с тревогой наблюдали за поединком пилота с поврежденным самолетом: лишь отчаянными усилиями ему удавалось удержаться в воздухе.

Пересекли линию фронта. Наверху Бельтран и Михайлов отгоняли «мессеров», пытавшихся добить поврежденный самолет. Вдали уже показалась посадочная полоса своего аэродрома.

— Освободите взлетную полосу! — передал по радио Мартинес. — Самолет поврежден!

Любой просчет при посадке мог стать роковым. Селестино старался быть предельно собранным и осторожным, но делал все быстро и точно. Он понемногу сократил обороты мотора, не переставая внимательно наблюдать за поведением машины. Наконец колеса самолета коснулись твердого покрытия взлетной полосы. Пробежав немного, самолет Мартинеса замер.

— А как это удалось тебе сесть?! — крикнул подбежавший механик.

Пилот молчал, еще охваченный нервным напряжением, лишь прошептал:

— Ничего, ничего... Все обошлось!

Селестино Мартинес участвовал в воздушных боях на Курской дуге, в битве за Киев, в Корсунь-Шевченковской операции. Последний свой бой он провел в Венгрии, близ озера Балатон.

— Сначала — позиции вражеской артиллерии, — объяснял капитан Редченко командирам звеньев, помечая карандашом места, где разместился противник. — Пять батарей, и имейте в виду: они хорошо замаскированы в лесу.

— Когда прибудем на место, немцы сами нам покажут, где они находятся. Не беспокойтесь! — пошутил Мартинес.

— Твое звено, — сказал Редченко лейтенанту Томилину, — прикроет атаку и уничтожит зенитные батареи, если их обнаружат.

— Будут истребители прикрытия?

— Да, сверху нас прикроют две эскадрильи Ла-5.

Среди вылетающих на это задание были лейтенанты Селестино Мартинес и Леонисио Веласко, капитаны Альфонсо Гарсиа и Марсиано Диес Маркос. На истребителях летели майор Мануэль Ороско, лейтенанты Севилья Сантос и Луис Лавин.

Утро выдалось морозным. Термометр показывал 10 градусов ниже нуля. На небе не было ни облачка. Шло решающее наступление с целью освобождения столицы Венгрии — Будапешта. Самолеты взлетели по очереди. Подвешенные под плоскостями реактивные снаряды придавали машинам внушительный и грозный вид. Капитан Редченко передал по радио:

— Внимание! Уменьшить интервалы!

На бреющем полете самолеты направились к цели. Приходилось учитывать складки местности, постройки, изгибы реки. Подходя к цели, летчики увидели вспышки артиллерийских выстрелов противника. Командир эскадрильи подправил курс на несколько градусов, носы самолетов наклонились к земле, и в расположении противника начали взрываться реактивные снаряды. На цель выходили парами. У них была задача — ликвидировать вражескую группировку под Секешфехерваром. Это задание мало чем отличалось от многих других. Огонь с земли в воздух и огонь с воздуха на землю. В густом кустарнике по склону горы бежали немецкие солдаты. В клубах пыли и дыма к небу взлетали обломки пушек и разорванные тела фашистов. Наша пехота, выскочив из окопов, быстро продвигалась вперед. Враг в панике отступал...

В один из заходов, когда наши штурмовики вновь атаковали противника, в самолет, пилотируемый Селестино Мартинесом, попал вражеский снаряд. Самолет загорелся. Линия фронта была далеко позади, и дотянуть туда не оставалось никакой надежды. Мартинес попытался поднять самолет выше, чтобы найти лучший выход из положения, но это оказалось невозможным: высота была слишком мала. Самолет бросало из стороны в сторону, его вытянутый нос опускался все ниже. Летчик нажал на спусковой рычаг, и из-под плоскостей самолета вырвались два длинных языка пламени. Протянувшись вперед, они мгновенно полыхнули в гуще машин противника. Взорвались бензовозы. Мартинес ринулся в свою последнюю атаку, направив самолет в скопление машин. Немцы

попытались выпрыгнуть из них, убежать, но их настигали пулеметные очереди. Испанский коммунист Селестино Мартинес до последнего мгновения не оставлял штурвала своего самолета... Враг дорого заплатил за смерть героя.

Когда эскадрилья возвратилась на свой аэродром, там уже знали о гибели Мартинеса. Вскоре сообщили и о том, что атакованные штурмовиками вражеские позиции — в наших руках. Наступление продолжалось.

Вместе с советскими людьми мы, испанские летчики, с огромной радостью встретили День Победы. Как и все солдаты, мы вернулись на заводы и фабрики, в колхозы и совхозы и занялись мирным трудом по восстановлению народного хозяйства страны.

Хесус Ривас, наш авиационный механик, воевавший в партизанском отряде, был направлен на учебу в военную академию в Ленинграде. Но на второй же день Ривас не пошел на учебу.

— Я больше не пойду в академию! — решительно заявил он секретарю парторганизации.

— А что же ты хочешь делать?

— Работать! На завод, в колхоз — куда хотите! Хочу работать! А учиться буду потом, когда все будет восстановлено... Если еще останется время...

— Ну что ж, как хочешь, но имей в виду: учеба — это партийное поручение, а ты от него отказываешься!

— Нет, я не отказываюсь. Я просто не могу! Я хочу сейчас работать.

Товарищи поняли состояние Риваса и пошли ему навстречу. Ривас стал работать по своей специально-

сти — на аэродроме, в мастерских по ремонту самолетов. Впрочем, в то время их и назвать-то мастерскими нельзя было. Это было полуразрушенное здание, похожее на длинный барак. Придя туда в первый раз, Ривас увидел поломанные станки, порванные трансмиссии к станкам, разбитые шкафчики без инструмента.

— Что это такое? — спросил Ривас сопровождавшего его товарища.

— Это?.. Это ремонтные мастерские, которыми ты будешь руководить.

Несмотря на запущенность, беспорядок и выведенное из строя оборудование, Ривас был несказанно рад. Ему хотелось все потрогать своими руками, положить на место, починить. Ведь его золотые руки мастера так истосковались по настоящему делу!

Ривас быстро привел мастерские в порядок. Любая работа кипела в его руках. Целыми днями, а то и ночами не покидал он мастерские. Через несколько месяцев под его началом работало несколько десятков человек. Это была не работа, а настоящая битва, однако Ривасу казалось, что он сделал еще не все, что необходимо сделать больше.

Через несколько лет после войны Хесус Ривас женился. Здесь, в Ленинграде, у них родился сын Роберто. Так шли годы. В последний раз мы встретились с Ривасом в июле 1974 года в Ленинграде, когда Хесус Ривас был уже на пенсии. На летней дачке под Ленинградом мы нашли его в небольшой мастерской. Даже уйдя на пенсию, Ривас не в силах был оторваться от любимого дела и что-то мастерил.

— Кто говорил мне в самом начале войны, что мы видимся в последний раз? — весело спросил меня Ривас, вспоминая далекие дни.

Несколько месяцев спустя, в декабре того же года, мужественное сердце нашего дорогого друга и товарища Хесуса Риваса Консехо перестало биться. Он умер в возрасте 64 лет. Все свои силы и способности он отдал делу защиты и укрепления своей новой родины — Советского Союза.

Нас троих — Карлоса Гарсиа Аюсо, Рамона Моретонеса и меня — направили в Москву на завод по ремонту самолетов гражданской авиации. Карлос стал работать снабженцем. В те времена это был трудный участок: для производства многого не хватало. Ему приходилось часто ездить по стране, ночевать где придется, питаться кое-как, — и все же он ухитрялся вовремя доставить на завод все необходимое... Потом Карлос стал работать переводчиком в Интуристе, где он пользовался большим уважением.

У Рамона на заводе были другие обязанности: он стал руководить бригадой ремонтников. Ремонтником-механиком он был и в Испании. Старое оборудование требовало частого ремонта, и в то же время оно не должно было долго простаивать: в стране так многого не хватало, а план нужно было не только выполнять, но и перевыполнять. Ремонтники часто даже в обеденный перерыв оставались у станков и, перекусив, вновь принимались за работу. Рамон был примером в труде, образцом строгого соблюдения дисциплины, активно участвовал в общественной жизни, помогал заводской молодежи готовиться к службе в армии. Сегодня останки нашего мужественного друга покоятся на кладбище в Быково. Умер он внезапно 18 августа 1971 года, во время подготовки к праздничному вечеру в честь Дня авиации, организацией которого он руководил.

На этом же заводе я до 1964 года работал диспетчером. Затем мне и некоторым другим испанским летчикам предложили поехать на Кубу — на Остров Свободы, как его называли. На Кубе нас оказалось тоже трое: Фернандо Бланко, Ладислао Дуарте и я. Фернандо, окончивший войну майором, штурманом дивизии, работал на кафедре химии одного из институтов в Москве. Ладислао же вернулся на автозавод в Горький и стал инженером по автомобилестроению.

На Кубе мы передавали свой опыт кубинским авиаторам — каждый по своей специальности, полученной в Советском Союзе. Дуарте, например, работая на автозаводе в Горьком, принимал участие в создании некоторых моделей автомашин и стал хорошим специалистом. Теперь он помогал кубинцам собирать автомашины, организовывать их ремонт, налаживать технологические процессы. Приходилось не только работать, но и быть переводчиком, участвовать в воскресниках, выезжать на плантации и рубить сахарный тростник. С кубинскими революционерами нас связала самая тесная братская дружба.

Местом моей работы на Кубе было отделение «Авиаэкспорта». В то время контрреволюционеры на Кубе (кубинцы их называли «гусанос» — «червяки») всячески пытались нанести ущерб революции, и больше всего они стремились подорвать молодую гражданскую авиацию, чтобы изолировать Кубу от внешнего мира. Во время полетов контрреволюционеры не раз угоняли кубинские самолеты, и поэтому власти вынуждены были иметь в них охрану. Так было и в тот раз, когда я сел в четырехмоторный Ил-18 (поставленный Кубе Советским Союзом), выполнявший один из двух ежедневных рейсов из Гаваны в Сантьяго, центр провинции Ориенте, самой восточной части кубин-ского острова. Один охранник, вооруженный автоматом, находился в кабине пилотов, другой — в хвосте самолета. Первый пилот Фернандес сел в левое кресло; остальные члены экипажа — второй пилот, бортрадист, бортмеханик — тоже заняли свои места. Закрылась герметически плотная дверь в кабину пилотов. Только после этого началась посадка пассажиров — все предъявляли билеты бортпроводнице. В самолете находились женщины и дети, рабочие и крестьяне. Все были опрятно одеты. Были здесь и мачетеро (рубщики сахарного тростника) с длинными, широкими ножами — мачете. В самолет вошла и группа военных с пистолетами у пояса, в выгоревшей на солнце бледно-зеленой форме. Это был обычный рейс, и самолет был как всегда полон, в нем находилось около ста пассажиров. Все предпочитали пользоваться этим удобным и надежным видом транспорта, так как по железной дороге или шоссе от Гаваны до Сантьяго около 1200 километров.

Взлет и набор высоты самолетом прошли нормально, и самолет взял курс на восток. Через десять минут на контрольный пост сообщили, что прошли над Варадеро — лучшими пляжами на Кубе. Но радист, окончив передачу, неожиданно выхватил из своего чемоданчика кастет и со всей силой обрушил его на голову охранника. Бедный парень! Ему было всего 25 лет... В следующее мгновение радист приставил пистолет к спине пилота и приказал:

— Курс на Майами, иначе убью и тебя!

Что было делать капитану Фернандесу? Положение сложилось критическое. Как спасти самолет? Как не допустить гибели пассажиров? Американцы еще не вернули ни одного самолета, угнанного контрреволюционерами с Кубы... И Фернандес решился. Он изменил курс, направился в сторону открытого моря и сделал вид, будто связывается с аэродромом в Майами: для этого Фернандес заговорил по-английски — этого языка предатель не понимал. На самом же деле Фернандес по-английски вызвал контрольный пост гаванского аэродрома «Хосе Марти»:

— На борту у нас ЧП! Летим курсом на Майами. Что делать? Через десять минут будем над территорией США!

Это был не первый подобный случай, и, быстро оценив создавшуюся обстановку, из Гаваны приказали пилоту:

— Ни в коем случае не садиться! Сделать несколько кругов над морем для дезинформации и возвращаться в Гавану!

Получив приказ, Фернандес постарался сделать все, чтобы выполнить его, не вызвав подозрений у предателя. В это время на земле готовилась группа захвата.

Когда самолет начал заходить на посадку, пассажиры были в полном неведении относительно всего происходившего. Исключение составляла группа людей в военной форме: как нам стало известно позже, они ждали условного сигнала, чтобы захватить пассажирский салон.

Самолет уже побежал по земле. Капитан Фернандес осторожно вел его к зданию аэропорта. Но всего не предусмотришь! Предатель поочередно смотрел то в одно, то в другое окно, надеясь увидеть своих хозяев. Вдруг его глаза различили очертания огромного самолета Ту-114, который прилетел в этот день из Москвы и стоял у края взлетной полосы. Предатель понял, что его обманули, и в бешенстве закричал:

— А, канальи! Обманули меня?! На тебе за это! —

И выпустил несколько пуль в спину первого пилота. Затем он пытался застрелить и второго пилота, но тому удалось избежать прямого попадания (он был ранен в плечо), и он вступил в схватку с бандитом. В пассажирском же салоне остальные заговорщики, решив, что они уже на американской земле, попытались напасть на второго охранника, но это им не удалось. Боец охраны, стоя у двери, взял их под прицел своего автомата и не давал пошевельнуться.

Второй пилот от полученной раны потерял сознание. Предатель, решив, что тот мертв, хотел взять управление самолетом в свои руки. Он дернул рукоятки газа, и машина покатилась к краю летного поля, сокрушая все на своем пути. Съехав на поле, на мягкую землю, самолет скапотировал. В этот момент предателю удалось выпрыгнуть наружу и скрыться в темноте, а в пассажирском салоне снова послышались выстрелы...

Когда мы вытащили из кабины капитана Фернандеса, он еще был жив, но вскоре умер. Второй пилот был ранен несколькими пулями, но его раны оказались не смертельными. Все сообщники предателя были разоружены и арестованы. Три месяца продолжались поиски бежавшего главаря предателей: наконец его поймали в одной из церквей. Местные священники вырядили его в рясу и хотели тайком вывезти с острова. Предатель получил по заслугам.

Наша работа и жизнь на Кубе были отмечены и многими радостными событиями. Вместе с кубинцами мы радовались их трудовым успехам, вместе готовили специалистов, осваивали новую технику. Мы были горды и счастливы тем, что вместе с кубинцами участвовали в строительстве новой жизни на Острове Свободы. Бланко обучал в сельскохозяйственной академии кубинских юношей и девушек по своей специальности — применению химии в сельском хозяйстве, и отдавал этому делу много сил. В свое время один из его родственников, генерал Бланко, в составе испанской армии огнем и мечом подавлял в прошлом веке освободительное движение кубинцев. Теперь же Фернандо Бланко, тоже испанец, но движимый пролетарским интернационализмом, помогал кубинцам строить новую жизнь.

После окончания войны из Баку в Саратов приехали два испанских летчика — Луис Лавин и Хоакин Диас. Воевали они на разных фронтах, а встретившись в Баку с другими пилотами, решили вместе со своими семьями перебраться жить на берег Волги. В Саратов они прибыли безо всяких пожитков, в одном военном обмундировании. Правда, они везли с собой огромный чемодан — но в нем по ночам спали их малыши. Все это теперь позади — и дни войны, и трудные дни восстановления. Испанцы вместе работали на одном из предприятий Саратова и пользовались большим уважением среди своих друзей и товарищей по работе. Иногда их обоих можно было встретить на моторной лодке на Волге: в свободное время они ловили рыбу.

Что касается Антонио Ариаса, то после окончания войны он поселился в Белоруссии. В состав части, где служил Антонио, входила самая, пожалуй, интернациональная эскадрилья ВВС. В ней были представители десяти национальностей советской страны, а командовал ею испанец Антонио Ариас. Тяжело было расставаться: летчики сроднились в жарких кровопролитных боях. Самому Антонио было вдвойне тяжело. Он не только покидал свою часть, своих друзей, но и оставлял авиацию. Но у него была вторая профессия: еще до войны в Испании он работал в типографии. В Барановичах и окрестных населенных пунктах он стал помогать восстанавливать разрушенные войной типографии, обучал молодых рабочих своей специальности . За свою работу Антонио Ариас был награжден орденом Трудового Красного Знамени.

Из Барановичей Антонио Ариас перебрался в Минск, столицу Белоруссии. Здесь его, как передовика производства, несколько раз избирали депутатом областного Совета. Товарищи на полиграфическом комбинате, где он работает, избирали его и председателем товарищеского суда.

В последний раз, когда мы с ним виделись, я спросил:

— Антонио, когда пойдешь на пенсию?

А он ответил:

— Еще рано!

Своим ответом он напомнил мне молодого Ариаса, когда ему было двадцать лет и когда он в испанском небе сбивал на своем истребителе фашистские самолеты...

Бывшие фронтовики, и среди них немало летчиков-испанцев, стали передовиками труда, отдавали и отдают все свои силы и знания на благо мира. Имя Ладислао Дуарте — летчика испанской республиканской истребительной авиации, широко известно: командир полка истребителей, он сбил немало фашистских стервятников и водил испанских летчиков в смелые атаки, когда противник превосходил в силах в четыре, пять, а то и в семь раз. В годы Великой Отечественной войны Ладислао Дуарте тоже был военным летчиком. Он командовал авиаполком, действовавшим под Москвой, в районе Вологды и Череповца, охранявшим железную дорогу на Ленинград. Окончание войны застало Ладислао Дуарте под Кенигсбергом: там он сбил свой последний самолет — фашистский «Юнкерс-88».

Дуарте вернулся в Горький на автозавод, где до войны трудился сначала фрезеровщиком, а затем, после окончания вечернего техникума, в конструкторско-экспериментальном отделе завода. После войны, работая на Горьковском автозаводе, Ладислао Дуарте участвовал в конструировании новых легковых автомобилей.

В годы Великой Отечественной войны мы, испанские летчики, воевали почти на всех фронтах — от Москвы до Берлина. Мы сражались в составе партизанских отрядов и участвовали в Сталинградской битве, в боях на Курской дуге, в сражениях за Харьков и Киев, в Корсунь-Шевченковской операции, боролись за освобождение Польши и Венгрии. Мы летали на самолетах У-2, штурмовиках-«илах», на всех типах истребителей и бомбардировщиков. Мы защищали с воздуха советскую столицу — Москву и крупнейшие города — Баку и Горький. Мы знали и боль утраты. На фронтах Великой Отечественной войны погибли наши лучшие летчики — Мануэль Сарауса, Хосе Паскуаль, Исидоро Нахера, Дамьян Макайя, Селестино Мартинес, Ансельмо Сепульведа, Августин Моралес и многие другие. Они пожертвовали жизнью во имя победы. И везде, где бы мы ни сражались, на каких бы участках мы ни работали, мы свято верили и верим в торжество немеркнущих идей марксизма-ленинизма, ведущих народы мира к светлому будущему — коммунизму.

Наши жертвы не были напрасными. Тем, кто отдал свою жизнь за справедливое дело борьбы с фашизмом в Испании и на полях сражений Великой Отечественной войны, вечная память и слава! Памятником им в веках будет братская дружба между испанским и советским народами, скрепленная кровью в борьбе с фашизмом, за свободу, мир и социализм.

Биографический очерк

Франсиско Мероньо Пельисер родился 17 июня 1917 года в бедной многодетной семье рабочих в городе Мула, в испанской провинции Мурсия. Вместе со своим отцом он участвовал в строительстве водохранилища в устье реки Рио Мундо. С детства увлекался охотой и рыбалкой. Закончил топографический институт в Севилье.

С самого начала гражданской войны в Испании Франсиско Мероньо Пельисер поступил добровольцем в ряды республиканской армии. В первые дни фашистского мятежа он был ранен шальной пулей в левое колено и после выздоровления вместе с другими добровольцами из аэропорта Кватро Вьентос в Мадриде направился в Мурсию. Там их разместили в пещере, расположенной вблизи реки Рио Сегура, и впоследствии в этом же составе перебросили на аэродром в Алькантарилья. 10 октября 1936 года добровольцы прибыли в Лос-Льянос, провинция Альбасете.

В декабре 1936 года Франсиско Мероньо Пельисер прибыл на аэродром в Лос-Алькасарес, чтобы поступать на курсы летчиков, и в середине декабря на

отплывавшем из порта Картахены корабле «Сьюдад де Кадис» направился в Советский Союз, где с января по апрель 1937 года проходил обучение в летной школе в Кировабаде. В Испанию он вернулся на корабле «Мария Ульянова» и сразу же был направлен на фронт в качестве летчика-истребителя. На аэродроме в Кармоли прошел обучение под руководством русского летчика С.Г. Плигунова (известного как «Антонио»).

В мае 1937 года Франсиско Мероньо Пельисер уже выполнял боевые задачи в составе эскадрильи И-16 «москас» в Тотане (Мурсия), а впоследствии был переведен на Мадридский фронт. 1 июня 1937 года вступил в ряды коммунистической партии Испании. В декабре 1937 года принимал участие в обороне порта Пуэрто де Аликанте, прикрывая советские суда с воздуха, участвовал в Теруэльском наступлении. В марте 1938 года участвовал в обороне Валенсии, в сражения на Арагонском фронте и в воздушных боях над Каспе. С марта по апрель находился в госпитале в Мальваросе. В конце апреля участвовал в наступательных боях на Арагонском фронте, осуществляя вылеты с аэродрома в Кампороблесе. 30 июля Франсиско Мероньо Пельисер был переведен на Каталонский фронт и принял участие в наступлении при Эбро, которое проводилось до 15 ноября 1938 года. В конце декабря 1938 года Франсиско провел несколько воздушных боев, и в январе 1939 года он направился в Барселону, Валенсию, Альбасете, в поместье Лос-Льянос. Непродолжительное время он находился на аэродроме Фигерес.

В феврале 1939 года вместе с другими летчиками республиканских ВВС Франсиско Мероньо Пельисер пересек Пиренеи и прибыл во Францию. Как раз в этот период он и попал в концлагерь. За три года гражданской войны Франсиско Мероньо Пельисер, которого

фашисты прозвали «Le llamaban Diablo Rojo» («красным дьяволом»), провел более ста воздушных боев, в которых сбил 20 самолетов противника. Войну он закончил командующим 6-й эскадрильей 21-й группы 11-й эскадры в звании капитана. В 1939 году эмигрировал в Советский Союз, где работал на автомобильном заводе. После предательского нападения фашистской Германии на Советский Союз Франсиско добровольно вступил в ряды Красной Армии. В годы войны испанский летчик летал на различных советских истребителях, защищал небо над Москвой, Тулой, Курском. В боях на Курской дуге он был тяжело ранен. Всего же в ходе Великой Отечественной войны Франсиско Мероньо Пельисер сбил 7 немецких самолетов.

После окончания войны Франсиско работал инструктором в школе гражданской авиации, а также обучал летный состав для советских ВВС. В 1948 году продолжил работу в службе гражданской авиации. С 1964 по 1969 г. выполнял интернациональный долг, работая советником на советском предприятии «Авиаэкспорт» в Республике Куба. В 1970 году по состоянию здоровья вышел на пенсию. В конце 80-х годов, несмотря на то что Франсиско Мероньо Пельисер долгое время жил за границей, правительством Испании ему было присвоено звание полковника ВВС Испании (в отставке).

Франсиско Мероньо Пельисер скончался 17 июля 1995 года в Москве. Он является автором книг: «И снова в бой» (1977), «В небе Испании» (1979 год) и «Испанские летчики в Великой Отечественной войне» (1986 год). Два последних произведения издавались на русском и испанском языках издательством «Прогресс» в Москве. Сохранились и рукописи нескольких никогда не издававшихся его работ, включая рукопись

рассказа «Вот как это было», в котором речь идет о жизни эмигранта, находящегося в ссылке в военный и послевоенный периоды; «Испанские Габросы» — сборника юношеских рассказов о жизни молодых партизан и испанских сирот во время гражданской войны в Испании; «От Мадрида до Сталинграда» — произведение о жизни и борьбе лейтенанта Хосе Паскуаля Сантамарии, летчика-истребителя, который сражался за Сталинград в октябре 1942 года.

В данном произведении показан героизм испанских и советских летчиков, которые на различных типах самолетов участвовали в совместных воздушных операциях, рассказывается о жизни испанских летчиков, ветеранов двух войн, в послевоенные годы, об их самоотверженном труде на заводах и фабриках, а также о том, как они выполняли свой миротворческий интернациональный долг.