История одного брака

Вечером 19 марта 1929 года молодой писатель Ясон Тофт в приподнятом настроении шёл через центр Копенгагена.

Только что кончился дождь, который отмыл город до блеска. Вечернее небо над домами было прозрачным, словно стеклянный потолок, и в сочетании с блестящими крышами рождало у Ясона иллюзию, что он находится внутри призмы, и, поскольку он был очень счастлив, ему казалось, что сегодня вечером в этой призме сфокусировалась вся энергия Вселенной.

Он никого не встретил на своём пути, но с далёких площадей до него доносились звуки музыки и весёлые голоса, как будто заверявшие его, что жизнь — это праздник, а мимо него проплывали здания и фонари, как будто подтверждавшие, что мир предметов будет существовать вечно. Немного досаждали лишь те места под ногами, где после дождя оставались лужи — отражающиеся в них фонари превращались в столбы света, падавшие в бесконечное подземное небо, отчего у Ясона начинала кружиться голова. Он мог бы пройти по этой водяной глади, доказав, что она не бездонна, но мысль, что при этом могут испортиться его итальянские туфли ручной работы, останавливала его, ведь он всегда очень заботился о своём внешнем виде.

Свет, преломлявшийся в его душе сегодня вечером и заставлявший светиться его лицо, был двойного свойства. Это был одновременно свет влюблённости и страстное желание узнать правду. Это была мысль о любимой им женщине и уверенность, что там, куда он сейчас направляется, его ждёт разрешение загадки.

Ясону Тофту было всего лишь двадцать пять лет, но он уже был очень знаменитым писателем. Правда, написал он пока что только одну книгу, но этого оказалось вполне достаточно. Это был роман о молодом человеке, чья юность проходила в Копенгагене, и если роман этот прочитали во всей Европе, то в первую очередь потому, что действительность в нём была изображена гораздо точнее, чем в любом другом произведении мировой литературы. Точное воспроизведение жизни — вот что занимало Ясона. Если великие европейские реалисты, когда-то бывшие для него примером для подражания, воспроизводили мир как фотографию, то для него, как он поведал общественности, образцом является скульптура. У него был честолюбивый замысел — создать языковое произведение искусства, к которому постоянно будут обращаться будущие поколения, воспринимая современную жизнь такой, какова она на самом деле. На вопрос одного журналиста о соотношении его книги с действительностью Ясон ответил: «В любом зеркале есть дефекты преломления. Надеюсь, это не касается моих произведений. Любое зеркало даёт изображение, в котором правая и левая стороны меняются местами. Для меня это было бы литературной неточностью».

Лишь в изображении любви он в своём романе был сдержан, и объяснялось это тем, что в то время он был с ней знаком только внешне и по книгам. И тем не менее он попытался изобразить её, поскольку вряд ли возможно создать абсолютно точную картину жизни, если в ней отсутствует любовь, но он всегда был суровым судьёй самому себе и понял, что ему это не удаётся, что чего-то не хватает — как на бумаге, так и в его собственной жизни. Тогда он пообещал самому себе, что в следующей его книге речь пойдёт о любви и что он не напишет её прежде, чем узнает, о чём пишет. До того времени он подождёт, и это было серьёзное решение, потому что Ясон не любил ничего откладывать, а самым тяжёлым ожиданием, как ему казалось, должно быть время между книгами.

В течение года он ничего не писал, и всё это время чрезвычайно страдал, быстро спускаясь вниз по спирали отчаяния. Потом к нему пришла любовь, сначала как первые признаки приближающегося утра, потом как рассвет, и, наконец, как огромная волна света восходящего солнца, увлёкшая его за собой. Свечению этому к нынешнему мартовскому вечеру было всего три месяца от роду, и это только со стороны казалось, что Ясон Тофт идёт пешком. Сам же он ни минуты не сомневался, что парит над мостовой.

Неделю назад это чувство невесомости подало ему идею следующей книги. Случилось это как-то ночью, накануне того дня, когда женщина его жизни должна была ненадолго уехать. Она лежала в его постели, обнажённая, и в какой-то момент растущая в нём радость создала такое напряжение, что он, известный своей властью над языком, вынужден был сдаться тем силам, которые вдруг подняли его с кровати и выгнали в лунном свете на середину комнаты, заставив неистово размахивать руками.

— Ты ангел! — воскликнул он.

Тут девушка встала, взяла его голову в свои руки, внимательно вглядываясь в его глаза.

— Запомни навсегда, — сказала она серьёзно, — я не могу быть ангелом. Самое большее — бабочкой.

Стоя посреди залитой лунным светом комнаты и всё ещё слыша в ушах это загадочное предостережение, Ясон понял, о чём будет его следующая книга.


Ясон встретил Хелену ван Остен за три месяца до этого. При встрече он узнал, как её зовут, и больше почти ничего. Но тогда этого было вполне достаточно. Ясон почувствовал, что у него уйдёт весь остаток жизни только на то, чтобы постичь музыку её имени, её светлые волосы и её кожу, у которой был оттенок и запах слегка обжаренных кофейных зёрен.

Однако теперь время научило его, что любовь ненасытна в своём любопытстве. Прежде он был уверен в том, что любовь — это странствие двух людей друг к другу и к окончательному слиянию, и представлял себе, что слияние это должно быть эротического характера. Когда прошло три месяца, в течение которых он каждую ночь проводил вместе с Хеленой, но по-прежнему знал только её имя, он начал искать другие способы проникнуть в её душу. Она увлекалась рисованием и, переехав к нему, заполнила всю квартиру своими работами, и Ясон задумался, а нельзя ли с помощью рисунков найти разгадку её тайны. Но он быстро отказался от этой мысли, потому что ему не нравилось то, что он видел: на её картинах были изображены фигуры и существа, которые с его точки зрения были порождены снами и, скорее всего, кошмарами, а ни в коем случае не той освещённой и сияющей действительностью, в которой пребывала их любовь. Когда она сказала ему, что собирается съездить в провинцию навестить каких-то родственников, он решил, что воспользуется её отсутствием, чтобы поразмыслить о некоторых существенных вопросах, которые он ей задаст, например о том, кто она такая, чем она раньше занималась и как она представляет себе их общее будущее. Той ночью, накануне её отъезда, пока он стоял посреди комнаты, в голове его совершенно независимо от него самого возникли эти вопросы, а потом он понял, что они — вместе с ответами — превратятся в книгу. Ту книгу о любви, которую он так долго не мог написать, а вот теперь наконец сможет и которая увековечит их отношения.

Ясон знал, что у любви нет ничего общего с романтикой, но что она тесно связана с действительностью, с телом любимой, с красивым домом, в котором они живут, с его карьерой, которую он, если можно так сказать, кладёт к её ногам как доказательство того, какой длинный путь он прошёл, чтобы разгадать её тайну. И эта разгадка, понял он — почувствовав, как в лунном свете невесомо парит в дюйме над досками пола, — должна найтись у тех, кто был свидетелем её детства. «Пока Хелены не будет, — подумал он, — я начну писать книгу о моём тесте и моей тёще».

Он сразу же понял, как будет называться книга. Если бы он довольствовался фотографическими копиями действительности, он бы мог назвать её «Образцы для подражания». Но он хотел большего. Он хотел, чтобы эта супружеская пара, а через них и их дочь предстали перед читателем во всей глубине и силе своих характеров. И прежде чем он снова опустился на землю и вернулся к Хелене, он решил, что книга его будет называться «Фигуры на авансцене».


Хелена не представила Ясона своим родителям, ни разу не навещала их и не упоминала о них за всё то время, что они были знакомы. В обычных обстоятельствах это удивило бы его, но все сложившиеся в данном случае обстоятельства были необычными. Маргрете и Георг ван Остен давно перестали быть такими же людьми, как и все остальные. Они уже стали символами, а символы должны сиять в силу своей удалённости от остального мира, и приближаются к ним только в случае крайней необходимости, и всегда с уважением. Но именно это, объяснял Ясон самому себе, направляясь этим вечером к дому четы на площади Конгенс Нюторв, и влекло его к ним. Жгучая потребность понять любимую женщину и то уважение, которое он обязан был оказать этой чете, воздав им должное в своей книге, были необходимыми и достаточными мотивами для этого вечернего визита.

Семейство Ван Остенов на протяжении двухсот лет владело судоходной компанией, являвшейся основой их состояния. Тем не менее богатство никогда не было конечной целью семьи. Деньги для них были всего лишь прозрачным маслом, которое через фитиль благотворительности, финансирования науки и искусства, а также примерный образ жизни впитывалось, чтобы ярко гореть на благо просвещения страны и народа. К этому свету и стремилась семья.

В роду всегда было много детей, и в каждом поколении получалось так, что один или два мальчика становились продолжателями дела, а остальные выбирали профессию юриста, инженера или астронома. Все они были убеждёнными сторонниками просвещённого консерватизма, и многие из них женились на женщинах из театральной или музыкальной среды, ведь хотя мерцающий факел искусства не всегда горит ровно, он тоже излучает свет. Когда Георг ван Остен, директор и владелец судоходной компании, женился на актрисе Королевского театра Маргрете Банхоф, это стало свадьбой десятилетия, и отсвет этого события в дни Первой мировой войны стал грандиозным утешительным огнём в погруженном во тьму, оставшемся без угля Копенгагене.

Девятнадцатое столетие стало свидетелем того, как сотрясались основы института брака и как представления о семье медленно разрушались, и теперь общественность пристально наблюдала за знаменитыми супружескими парами усталым, слегка циничным, несколько недоброжелательным и вместе с тем полным надежд взглядом. В случае Георга и Маргрете Дания увидела, к своему вящему удивлению, счастье, которое росло и крепло.

У них родилось двенадцать детей, унаследовавших от отца смуглый цвет кожи, а от матери — металлически-светлые волосы, и все они — несмотря на свою непохожесть — отличались спокойной уверенностью в себе, которая, казалось, скрывает множество обещаний.

Георг ван Остен в первую треть столетия расширил и укрепил предприятие, по всему миру плавали суда компании, носившие имена членов семьи, — целый флот, несущий вместе с флагом Даннеброг[55] весть о том, что семья Ван Остен в Копенгагене нашла источник жизни и богатства.

В Королевском театре Маргрете ван Остен — родив и воспитав при этом двенадцать детей — сделала блестящую карьеру. Она обладала доселе незнакомым этому театру умением говорить «нет», и, не допустив ни одной оплошности, никогда не заискивая, не стремясь ни к чему другому, кроме постижения сути своих ролей, она, двигаясь по млечному пути светлых женских образов, достигла того положения, когда вся нация обожала её, при том что она никогда никого об этой любви не просила. Когда после празднования тридцатипятилетия работы в театре она, ко всеобщему удивлению и печали, ушла со сцены, директор Королевского театра сказал в своём выступлении после её прощального представления, что театр во времена Маргрете ван Остен мог бы отказаться от всех расходов на декорации, «потому что фру Ван Остен может, — сказал он, — без всяких вспомогательных средств, кроме нескольких софитов, чтобы нам её было видно, перенести нас в какое угодно место и в какое угодно время», — и это была скорее констатация факта, чем комплимент.

Непосредственно перед тем, как Маргрете покинула сцену, театр предоставил ей в знак признания её заслуг дом на площади Конгенс Нюторв — четырёхэтажный дворец прямо напротив самого театра. К этому времени супружеская чета была окончательно канонизирована.

Интерес датской общественности к Ван Остенам на самом деле объяснялся вовсе не теми чудесами, которые актриса совершала на сцене, а предприниматель — на семи морях, и даже не их двенадцатью детьми. Людей занимало не превращение воды в вино, а сила, творящая эти чудеса. В действительности загадочным, поразительным и исключительным в Георге и Маргрете было то, что они — и все это видели — продолжали любить друг друга и брак их был счастливым. В мире, который изголодался и исплакался в надежде увидеть прочные чувства, их любовь была словно нескончаемый радостный смех, к которому мир прислушивался сперва недоверчиво, потом нерешительно и, наконец, преисполнившись собственных надежд.

Их подвергли испытанию. В качестве друзей королевского дома Кристиан X приглашал их на приёмы во время государственных визитов, а затем и в путешествия за границу, они сопровождали короля во время поездки в северный Шлезвиг по случаю воссоединения и X. Н. Андерсена[56] — на мирную конференцию в Париж, и в речах на официальных мероприятиях их представляли как выдающихся деятелей датского бизнеса и датской культуры. Но весь мир и они сами знали, что роль их не ограничивается этим, что они приносят с собой — сначала в королевский дом, а затем в другие страны — нечто более высокое, чем богатство и культуру. В первую очередь они несут с собой любовь, мечту современного мира о счастливом браке.

Сначала на протяжении нескольких лет всем казалось, что они просто люди, общественность неусыпно следила за ними в ожидании ошибки, падения и, как следствие этого, — забвения, но за это время с именем Маргрете не оказалось связано ни единого скандала, а история судоходной компании была историей движения вперёд без каких-либо оплошностей, и где бы они ни появлялись, все сразу же чувствовали их счастье и взаимное уважение. Тогда пресса объявила Ван Остенов заповедной областью — как если бы преступник-извращенец вдруг остановился перед божественно красивым ребёнком, отказавшись от задуманного, — и тут началось их восхваление. Прежде полные подозрительности современники пытались найти все свои беды у Ван Остенов, но так ничего и не отыскали, и как же страстно мир стремится к совершенству, что готов сойти с ума от радости, стоит ему обнаружить его. Теперь Дания опустилась перед этой парой на колени. На представлениях, в которых играла Маргрете, присутствовало больше публики, чем может вместить театр, и пожарные бы запротестовали, если бы также не обожали её. На бирже выросли котировки ценных бумаг судоходной компании — неожиданное подтверждение того, что любовь может цениться на вес золота. Когда Маргрете ушла из театра, чтобы посвятить себя мужу, и когда супружеская чета одновременно решила более не участвовать в светской жизни, то Дания не почувствовала себя обманутой, напротив, теперь, когда супруги перестали пребывать в непосредственной близости от общества, они вместо этого вознеслись к небесам, где, казалось, засияли ещё ярче, став национальным символом вечного семейного счастья.

Поэтому, вне всяких сомнений, было правильно, что Георг и Маргрете остались жить на площади Конгенс Нюторв. Как и другие состоятельные люди, они конечно же могли поселиться за городом, в северных предместьях Копенгагена. Но тот, кто из сквера Кринсен смотрел сейчас на высокие, обрамлённые колоннами окна с переплётами, прекрасно знал, что такой вариант никогда даже и не рассматривался. Обычный человек может переезжать с места на место, и даже пользующийся известностью в обществе и всеми почитаемый человек имеет определённую свободу действий. Но символ не может быть свободен. Подобно тому, как два небесных тела могут сохранять свои орбиты только благодаря тому, что взаимно удерживают друг друга, так и всему возвышенному необходимы свои поклонники. Как и другая выдающаяся личность тех лет, король Кристиан X, каждое утро проезжавший по городу верхом без всякого сопровождения, Маргрете и Георг ван Остен уже не могли полностью удалиться от мира. Если бы они это сделали, то совершили бы предательство, разрушив символ, и датчанам стало бы трудно, гораздо труднее верить в то, что можно любить друг друга до самой смерти, а может быть, и после неё.

О таком отступничестве не могло быть и речи. Полностью осознавая свою ответственность, они переехали в предоставленный им дом, и директор Королевского театра, вручая чете ключи от особняка, прекрасно чувствуя всю ситуацию, со всей искренностью заявил, что теперь на площади всё уравновешено. Конная статуя посреди сквера Кринсен в качестве центра тяжести, по одну сторону от неё — театр, на сцене которого после многолетних сомнений теперь играют глубокое недоверие к браку в пьесах Стриндберга и Ибсена, по другую сторону — супруги Ван Остен, которые демонстрируют всю несостоятельность такого недоверия, и прекрасный ансамбль площади наконец завершён.

При вручении ключей присутствовала пресса, и Георг ван Остен сообщил в своей речи, что они в последний раз участвуют в публичном мероприятии.

— С сегодняшнего дня, — сказал он, — и оставшееся нам время мы с женой будем жить друг для друга и для наших детей.

К этому отнеслись с уважением, и мир отступил, склонившись перед ними в глубоком поклоне. В качестве ответного жеста супруги сохранили один публичный ритуал. Каждый вторник по вечерам длинные белые портьеры в большой столовой на втором этаже открывались, и прохожие на площади останавливались, наблюдая, как эти замечательные люди садятся за противоположные концы большого обеденного стола. Потом портьеры задёргивали. Час спустя, в то время, когда зрители выходили из Королевского театра, портьеры опять открывали, в это время ужин уже заканчивался, и супруги всегда стояли у одного конца стола, тесно прижавшись друг к другу, и, медленно, без всякого смущения, Георг ван Остен заключал свою жену в объятия и в неторопливом и плавном танце исчезал с нею из поля зрения. Портьеры закрывались, и те, кто видел всё это, чувствовали глубокое волнение. Ритуал, свидетелями которого они становились, не казался искусственным, просто эти два человека поставили силу своих чувств на службу высокому делу.


С раннего детства дети в семействе Ван Остенов усваивали, что высшей ценностью жизни является полная искренность. В Георге и Маргрете это устремление, казалось, было доведено до совершенства. Когда вскоре после окончания Первой мировой войны созданный семьёй фонд выделил большую сумму на организацию экспедиции «Дана» для изучения условий размножения пресноводного угря, церковные круги обвинили фонд в том, что тот поддерживает, строго говоря, кощунственное стремление добиться от Господа Бога объяснения тайны творения. На это Георг ван Остен холодно возразил: «У Бога нет тайн. Тот, кому необходимо что-то скрывать, не может быть Богом».

А потом, со свойственной ему последовательностью, задумчиво добавил: «Это же, разумеется, касается и… дьявола».

Хотя сами супруги никогда бы не смогли позволить себе такого нескромного высказывания в отношении себя, но то же самое можно было сказать и о них самих. В своей сценической деятельности Маргрете была предельно искренна, и каждый год судоходная компания — в соответствии с добровольно введённым обычаем, возникшим задолго до закона об акционерных предприятиях 1919 года, — делала достоянием гласности финансовые отчёты, которые были вне всяких подозрений. То же самое касалось и их личной жизни. По бесконечным фотографиям, картинам и описаниям общественность знала дом супругов, их детей и близких. Брак их был ясным и прозрачным, и именно это поднимало его над всеми, придавая ему силу. Символы не могут быть непонятными или таинственными. Они сияют в силу своей ясности, потому что они чище окружающего их мира.

Поэтому Ясон Тофт никак не мог смириться с мыслью, что в истории рода на протяжении двухсот лет существует загадка, которая повторялась и в жизни Георга и Маргрете и для которой не находилось никакого видимого объяснения. Это была загадка, которую общественность сначала отметила, но потом великодушно забыла, потому что совершенным людям легко прощают один-единственный незначительный изъян, но изъян этот, на взгляд Ясона, страстью которого была действительность, был непонятным, притягательным дефектом преломления в таком вообще-то безупречном бриллианте. Загадка эта была связана с отношением семейства к далёкой загранице, к тому, что находилось за пределами Европы.

Первый миллион ригсдалеров Ван Остенами был заработан в XVIII веке в Королевской Датско-азиатской концессионной компании на поставках слоновой кости, индиго и чёрного дерева из датской колонии Транкебар в Бенгальском заливе. Именно благодаря этим деньгам компания стала владеть самой крупной датской торговой флотилией на Востоке. Дания времён Просвещения видела в компании Ван Остенов твёрдую руку, протянутую до самого Китая и железной хваткой державшую колонию в тропиках, в то время как другая рука компании, отдавая честь королю и нации, писала для них подробные отчёты о присущей Востоку смеси варварства и красоты, служа одновременно источником ценной информации. Именно семья Ван Остенов в 1770 году на собственные средства вооружила компактную наёмную армию и, отправив её морем в Бенгалию, заставила защищать интересы компании с такой жестокостью, которая даже по тем временам казалась исключительной. Но вместе с тем именно Ван Остены, не оглядываясь на расходы, привозили домой редкий китайский и индийский фарфор и убедили Королевскую фарфоровую фабрику начать производство сервизов со стилизованными восточными мотивами, которые для всей Европы стали символом восприятия Данией культурного достояния Востока.

В начале XIX века компания без всяких объяснений прекратила все свои дела в Индии и начала структурные преобразования, которые для окружающего мира так и остались непонятными. В результате этих превращений получилось судоходное и торговое предприятие, сохранившее определённые интересы в Вест-Индии и Северной Америке, но подчёркивавшее, что это целиком и полностью датское предприятие. Единственный комментарий к принятым мерам был дан прапрадедушкой Георга ван Остена на собрании в Торговой гильдии. Здесь его сам король озабоченно спросил, действительно ли совместимо с принципами компании о просвещённой торговле уходить с богатых индийских побережий.

Тут лицо Ван Остена стало замкнутым, и он повернулся вполоборота.

— Поверьте мне, Ваше Величество, — сказал он тихо, — свет, исходящий от этих берегов, исключительно бенгальский.

С этих времён семейство обратилось внутрь страны, прочно укрепившись во всём датском, словно обнаружив вдруг, что высокие идеалы можно сохранить, только если повернуться спиной ко всему чужому. Из их домов исчезли все следы Востока. Представители рода обставляли свои жилища с простотой классицизма XVIII века, но с тех пор Греция стала для них их ultima mundi.[57]

Ван Остенам удалось в некоторой степени затормозить в Дании тот интерес к Востоку, который распространялся по Европе в XIX веке. Семья выступила против перевода на датский «Тысячи и одной ночи», она не показывалась на постановке «Аладдина» Эленшлегера или на знаменитом спектакле в «Театре Казино» «Калиф в сказке». Она воспрепятствовала публикациям консервативной прессы об экзотическом романе французского писателя Гюстава Флобера «Саламбо» и о постановке оперы Моцарта «Похищение из сераля», и она указала на дверь доведённому до слёз X. К. Андерсену, когда тот на одном из званых семейных вечеров в ответ на просьбу что-нибудь почитать прочитал первые строки своей сказки «Соловей». Никогда с тех пор фонд компании не финансировал ни одной выставки восточных предметов искусства и книг о Востоке или поездок на Восток, и никогда ни одна женщина в семье не выступала ни в какой роли, как-либо связаной с иностранными культурами, и не принимала участия ни в одном подобном мероприятии.

Со временем все забыли, что когда-то было иначе, и национальный характер Ван Остенов был признан добродетелью. Одним из тех редких случаев, когда кто-либо из членов семьи публично высказывался о политике, стала газетная статья 1900 года, где отец Георга затронул вопросы иммиграции. Тогда он написал, что его род обратился к Дании не из шовинизма, а из-за стремления к концентрации, и именно поэтому он предупреждает против продолжения начавшейся в прошлом столетии иммиграции евреев, поляков и цыган, а также против эмиграции в Америку. «Датская культура, — писал он, — это жидкость, для дистилляции которой потребовалось тысячелетие. Если мы непрестанно будем получать вливания чужеродных суспензий или сами будем выделять сильные соли, то в этой жидкости никогда не образуется то равновесие, которое позволит нам посмотреть сквозь неё на свет и действительно понять, что значит быть датчанином».

Когда Георга ван Остена во время последнего интервью перед переездом на Конгенс Нюторв спросили, не откроется ли компания в XX веке другим частям света, он спокойно ответил: «Мы никогда не были закрытыми. Мы не боимся иностранного. Мы граждане мира и европейцы. Но в первую очередь мы датчане».

Этот ответ Ясон прочитал вскоре после того, как встретил Хелену, и ему не показалось странным это утверждение. Удивляло его нечто другое. А именно — совершенно непонятные условия приёма на работу слуг в этой семье.

Все знали, что во всех поколениях рода Ван Остенов в доме жил индиец, очевидно, занимающий должность доверенного слуги, и в дистиллированно датском окружении семейства эта фигура была столь неорганична, как была бы пальма посреди буковых лесов на картинах Скоугорда,[58] в большом количестве хранящихся в семейной коллекции.

Говорили, что этот странный обычай возник полтора века назад и что всегда слугами были сыновья из разных поколений одной и той же индийской семьи, из какого-то места в Индии, и Ван Остены из поколения в поколение продолжали приглашать их в Данию. Рассказывали, что приезжали всегда юноши моложе двадцати лет, и что оставались они в стране семь лет, после чего возвращались домой, и следующий слуга занимал их место. Действительно ли так обстояло дело, никогда не было доказано. Свет же видел, что эти темнокожие мальчики с точёными лицами и нежными губами очень скоро начинали говорить на безупречном датском без всякого акцента, а потом — всегда одетые во фрак, как будто они были одновременно дворецкими и гостями — вставали между семьёй и остальным миром, и делали они это настолько убедительно, что все забывали, что кожа их, строго говоря, неправильного цвета, или прощали им это. Когда Ясон написал Ван Остенам письмо с просьбой о встрече и когда на его вопрос пришёл любезный ответ, под которым стояло непроизносимое имя, то он понял, что, как и все прочие, кто на протяжении последних ста лет обращался к главе самого датского из всех датских семейств с просьбой, он сначала вынужден вести переговоры с иностранцем.

Во время этих переговоров ему не на что было пожаловаться, но именно потому, что приходящие к нему письма были одновременно и официальными и любезными и не содержали ни одной ошибки, они возбуждали его любопытство. Поскольку он страстно желал понять наконец любимую женщину, за те несколько недель, что остались до её возвращения, всякий вопрос о ней и её семье, оставшийся без ответа, создавал напряжение в его душе. Узнать, почему она никогда не навещает своих родителей, как чувствует себя дочь в такой идеальной семье, почему Маргрете и Георг ван Остены перед Амалиенборгом[59] своей любви поставили привратником какого-то черномазого, место которому у языческой пагоды, стремление получить ответ на эти и другие загадки стало для него навязчивой идеей. Тот Ясон Тофт, который 19 марта шёл по вечернему Копенгагену, был одержим своим любопытством, и поэтому мысли его бежали впереди него без помех, и во всём мире не было ни одной заботы, которая могла бы их остановить, и не было трамваев и машин, и даже под ноги ему было смотреть незачем — он парил.

Ясон размышлял о понятии «действие». «Скоро, — думал он, — через несколько часов я получу свои ответы. Тогда я буду готов встретить Хелену. После встречи мы сможем вместе пойти в будущее, в котором мы будем любить друг друга всё больше и больше и в котором я буду писать всё больше и больше книг и становиться всё более знаменитым, и всё это я положу к её ногам», — и он глубоко вздохнул при мысли о бесконечном круговороте своих чувств, беспредельном, безбрежном, до небес, росте своего мастерства и доходов.

Ещё в гимназии великие писатели-реалисты привлекали Ясона своей любовью к действительности. С исступлённым ощущением того, что речь идёт именно о его жизни, он прочитал Золя, Пруста и Понтоппидана.[60] И с глубоким разочарованием отвернулся от них, обнаружив, что они, в конечном счёте, не были верны действительности. Именно в это время он сам начал писать, и подтолкнула его сильная потребность рассказать миру, что действие в литературном произведении — это иллюзия. Полный восторга, он в юношеские годы узнавал самого себя в книгах европейских писателей о действительно существующих людях, чувствуя, что открытие реалистов, состоящее в том, что действительность — это рукопожатие, капля пота, урчащий желудок и каменный фасад, а не туманная символика романтизма, не затемнённые стереотипы религиозной литературы, и есть тот материал, из которого создана окончательная истина.

Пока он, в возрасте двадцати лет, не обнаружил роковую слабость этих писателей. Дело в том, что они соблазнились желанием довести свою действительность до конца, что они ввели в свои произведения действие.

На самом же деле, как обнаружил Ясон, действия не существует. Действительность состоит из множества бесконечных циклов, таких как, например, тот, который он сейчас собирается начать, жизнь вырастает из неясного начала в бесконечность, а финал, который необходим для действия, — это чистая выдумка.

Он и писал, и говорил, что все несчастья современной литературы начались, когда Флобер — который как раз только что преодолел ошибки своей молодости — решил привести мадам Бовари к невероятно героической смерти.

Именно эта проницательность, как он знал, и обеспечила ему возможность встретиться с Ван Остенами. В своём письме он не упомянул Хелену, он не хотел, чтобы они знали, что он их зять, он хотел, чтобы его принимали как писателя, а не как будущего родственника. Ему задали вопрос, что же за произведение он собирается написать, и в своём письме он ответил, что собирается написать книгу о трёх основополагающих условиях существования датской нации и её будущего в эти в целом трудные годы. Он хочет написать о богатстве, любви и о духовной свободе, и при этом изобразив людей, играющих заметную роль в воплощении этих трёх принципов, — и если я обращаюсь к вам в первую очередь, то это — позвольте мне сказать прямо — потому что вы олицетворяете все три принципа». Тогда его спросили в ответном письме, как он представляет себе художественную составляющую в этом случае, и на это Ясон ответил, что он прекрасно осознаёт, что изменил значение слова «художественный». «Я не пишу художественное произведение, — написал он, — в значении „сочиняю”. Я наблюдаю, и в вашем случае то, что я наблюдаю, представляет собой вечные ценности. Я не собираюсь придумывать действие. Представить себе вечность при помощи языка такой, какая она есть, а именно без начала и без конца, — вот в чём моя задача».

В этом письме он также написал, что хотел бы присутствовать на семейном ужине: «Я осмеливаюсь просить, — писал он, — чтобы мне разрешили присутствовать во время тех часов во вторник вечером, когда задёрнуты ваши знаменитые портьеры».

В ответ на это письмо он получил наконец приглашение.


У дверей почётной резиденции под фонарём Ясон остановился. Он как раз только что подготовил маленькую приветственную речь о необходимости образцов для подражания в демократическом обществе, и пока в голове его звучал поток слов, он живо представил себе Георга и Маргрете ван Остен. Стоя в свете фонаря, он вдруг осознал своё предназначение и подумал, что, возможно, недалеко то время, когда он сам станет таким же образцом для подражания, датским мифом, и ведь для некоторой части общества, для большой части своих читателей он им, возможно, уже стал. Он вспомнил о том уважении, которое Дания оказывала Адаму Эленшлегеру, X. К. Андерсену, супругам Хайберг, Хольгеру Драхману.[61]

Он повернулся к площади. Может быть, ему тоже когда-нибудь предоставят почётную резиденцию и там они с Хеленой займут такое же место, как и её родители. Ясон с лёгкостью вообразил себе, что вся площадь перед ним заполнена людьми, которые пришли воздать ему должное в день его восьмидесятилетия, в день их золотой свадьбы или по случаю присуждения ему Нобелевской премии, и, подняв правую руку, он помахал в темноту.

Тут Ясон услышал позади себя звук, и, когда он обернулся, дверь была открыта, а на пороге стоял индиец Ван Остенов. Индиец молчал, и Ясон в смущении поднялся на две ступеньки к двери. Только когда он проследовал за чёрным фраком через ряд приёмных, он обратил внимание на то, что его правая рука всё ещё поднята в приветствии.

В большой квадратной приёмной индиец попросил его сесть, а сам встал у противоположной стены. Последовало ожидание, во время которого оба молодых человека рассматривали друг друга.

Ясон был прирождённый демократ. Он помнил, как ещё в раннем детстве всё внутри него пело от радости и чувства единения, когда женщины и беднейшие слои населения получили право голоса, и с того момента, когда он начал писать, он всегда знал, что своим искусством идёт навстречу людям. И тем не менее ему было ясно, что демократия может относиться только к политической системе, не затрагивая того факта, что некоторые люди имеют право требовать к себе почтительного отношения других людей. Он считал вполне справедливым, что сам он пользуется признанием людей, поскольку своим искусством показал им, как на самом деле выглядит их жизнь, и точно так же высокопоставленные персоны вправе требовать если не покорности от своих подчинённых, то хотя бы уважения.

Здесь же он отметил про себя, что в поведении индийца это уважение отсутствует. Хотя Ясон вырос в такое время, когда слуги и горничные исчезли из всех домов, кроме самых богатых, он всё же вращался в кругах, где по-прежнему ценилась способность опытного камердинера, так сказать, вовремя раствориться, оставив после себя целый ряд упорядоченных обстоятельств, которые как будто бы сами себя выстроили. Но незнакомый человек напротив него не владел этим искусством, он стоял совершенно прямо, пристально и внимательно разглядывая гостя, «и чему бы он там ни научился, — подумал Ясон, — хотя он, очевидно, умеет и писать, и говорить по-датски, и носить фрак, его пока что не научили быть незаметным».

Другого посетителя подобное обстоятельство привело бы в раздражение, но сердце Ясона было большим и великодушным, а этим вечером к тому же так было переполнено чувствами и предвкушением встречи, что он мог простить всё. Когда он обратился к слуге, то сделал это просто и заинтересованно.

— Чтобы так хорошо выучить наш язык, — сказал он, — вы, наверное, долго прожили в Дании.

— Всего лишь семь лет, — ответил индиец.

Ясон засмеялся. Всего лишь три месяца назад его жизнь была ещё темна и лишена любви.

— Если семь лет — это недолго, — спросил он, — то что же тогда, по-вашему, долго?

— Мы, буддисты, — ответил индиец, — считаем в кальпах. Если все мысли и разговоры, которые европейцы посвятили времени, сложить вместе, то получатся миллионы лет. И тем не менее это лишь короткий вздох перед восходом солнца в первое утро первого дня кальпы.

Ясон искал в лице иностранца каких-нибудь признаков того, что над ним смеются, но их не было. Он попытался представить себе такой период времени, но от этой мысли у него закружилась голова.

— Семь лет назад, — заметил он, — я даже и не думал о том, что стану писателем.

Он на минуту задумался, надо ли объяснять индийцу, кто такой писатель. Потом он вспомнил, что перед ним человек, который, переписываясь с ним, задавал вопрос, как он представляет себе свой визит.

— Вы читаете книги? — спросил он с любопытством.

— Каждый день, — ответил индиец, — я читаю Буддхачариту.

— Это своего рода сказка о Будде? — вежливо предположил Ясон.

— Да, — ответил индиец, — своего рода сказка.

Внезапно Ясону стало весело оттого, что так вот запросто можно говорить с совершенно незнакомым человеком о том, что его больше всего занимает.

— Я тоже, — сказал он, вспомнив своё детство, — слышал много сказок.

— Но сегодня вечером, — сказал индиец, — сказок не будет.

— Да, — ответил Ясон серьёзно. — Сказки для детей. Взрослеть — это значит перерастать сказки, обращаясь к действительности.

Некоторое время они молчали, и Ясон почувствовал, что его собеседник также вспоминает своё детство.

— В большинстве книг, — сказал он потом, — есть различающиеся начала, предсказуемые окончания и между этим действие. В действительности ничего этого нет.

— Моя мать, — сказал индиец, — которая знала много историй, говорила о жизни, что в ней есть несколько различных начал и предсказуемый конец. Этим жизнь похожа на сказки. И поэтому действие становится очень важным. Действие — это возможное объяснение того, как ты попадаешь из начала в конец. Все люди, кроме тех немногих, кто достиг окончательного просветления, нуждаются в таком объяснении.

Ясон задумался, что на это ответить, но как раз в тот момент, когда он был близок к окончательной формулировке, индиец шагнул к дверям и отворил обе створки. Пришлось встать, но он постарался запомнить, что должен ещё ответить этому иностранцу. Тут он вошёл в столовую семьи Ван Остенов.


Стол, напротив которого он оказался, был длинным, гораздо длиннее, чем казалось с площади Конгенс Нюторв. По обе стороны от него в каждом конце стола сидели Маргрете и Георг ван Остен, совершенно неподвижно — величавые, насторожённые и безмолвные.

Со всем своим обаянием, с сознанием своей гениальности и ощущением своих итальянских туфель, Ясон пересёк комнату, схватил руку великой актрисы и поцеловал её.

Когда он поднял глаза, его внимание привлекли два факта. Первый, что сидящая перед ним женщина была более худощавой, более светловолосой, но в полной мере обладала утончённой чувственностью своей дочери. Второй же факт состоял в том, что хотя женщина сидела совершенно спокойно и смотрела на него вполне приветливо, рука, которую он поцеловал, сжала его кисть, как тиски. С поблёкшей улыбкой он пытался высвободить свою руку, но это ему не удавалось, и, чтобы как-то скрыть растерянность, он наклонился и ещё раз поцеловал белую перчатку. Только тогда она его отпустила. С противоположного конца стола за ними следили тёмные глаза её мужа.

Скрывая удивление за своей самой обворожительной улыбкой, Ясон проделал длинный путь вдоль стола и добрался до великого предпринимателя. Рукопожатие Ван Остена было сухим и крепким, он также молча задержал на мгновение руку Ясона в своей, «словно, подумал Ясон, что-то обещая в ближайшем будущем».

Посреди стола стоял третий прибор, и перед ним сел Ясон. Он сидел лицом к среднему из трёх больших окон, выходящих на Конгенс Нюторв, и, как только он отметил это про себя, индиец раздвинул портьеры и отошёл к стене. Для тех, кто смотрел на них с площади, Ясон был теперь частью знаменитой живой картины.

Ужин ещё не принесли, но на каждом конце стола стояла бутылка вина с высоким горлышком, и Георг ван Остен повернул этикетку к Ясону.

— Это айсвайн, — сказал он. — Виноград не снимают, пока он не заболеет pourriture noble, плесенным грибком, который проделывает отверстия в кожуре, так что вода испаряется, и сок концентрируется. Этот похожий на изюм виноград оставляют на кустах до первого мороза. Получается очень сладкое и очень крепкое вино. Вобравшее в себя все страдания, которые претерпел виноград. Слишком сильно сказано, Маргрете?

— Ты, Георг, — ответила женщина, — как всегда, точен.

— Примечательно, — продолжал он, обращаясь к Ясону, — что часто только с первым морозом начинается окончательное облагораживание. Если так можно сказать, прямо перед гниением. Точно так же и с сыром, и с говядиной. Возможно, именно схожий взгляд на человеческую жизнь заставил вас обратиться к нам?

Ясон широко улыбнулся в ответ на эту изящную шутку, радуясь одновременно возможности всё объяснить.

— Могу заверить вас, — сказал он весомо, — что я пришёл сюда без всяких теорий. Для меня было важно встретиться с вами, не имея предвзятого мнения. Смею добавить, что, собственно говоря, я здесь присутствую не как человек, а как объективный регистратор. Я нахожусь здесь по поручению публики, чтобы, как я уже сообщил, написать книгу о выдающихся личностях. Книгу, которую я задумал как руководство по достижению счастья. Я пришёл лишь с уверенностью в том, что вы можете дать такое руководство, и исхожу исключительно из того, что вы относитесь к любви как к дереву, которое можно вырастить, ведь вы доказали — нет никаких оснований сомневаться в том, что оно может вырасти до небес.

Слегка запыхавшись и немного смущённый, он откинулся на спинку стула.

— Вы говорите, — сказал Георг ван Остен, — как человек с богатым опытом.

Ясон покраснел, отчасти при мысли о том, что упомянутый опыт включает в себя дочь этого человека, отчасти от удовольствия.

— Возможно, — сказал он гордо, — это привилегия художника — уметь чувствовать то, чего он сам ещё не испытал.

— Но, — добавил он быстро, — нет ничего более важного, чем действительность. Я как раз надеялся, что сегодня вечером смогу услышать ваш рассказ об этой действительности. Рассказ для наших сограждан о том, как вы, находясь в этом чудесном состоянии равновесия вашей жизни, вспоминаете историю вашего брака.

Две пары глаз изучали его, и на мгновение Ясону показалось, как будто они ищут скрытый за его словами смысл, и он улыбнулся им своей самой искренней улыбкой, положив перед собой в качестве подтверждения своей объективности маленькую стопку чистых листков для записей.

— Вы должны знать, — сказал Георг ван Остен, — что мы с женой редко вспоминаем прошлое. В нашем возрасте дело обстоит так, что воспоминания, следы прошлого, напоминают о лампе Аладдина, — На минуту его взгляд задержался на индийце. — Они могут казаться тусклыми, возможно даже ни на что не годными. Но если их слегка потереть, то есть опасность вызвать нечто чрезвычайно бурное. Не правда ли, Маргрете, нужно быть осторожным, когда прикасаешься к прошлому?

— И тем не менее, господин Тофт, — продолжал он, — мы согласились исполнить для вас сегодня вечером небольшой фрагмент воспоминаний. Уже не первый раз нам предлагают выступить с публичными воспоминаниями, но все прежние предложения мы отклоняли. Тому, что мы согласились на вашу просьбу, есть множество веских оснований. О некоторых из них мы можем поговорить позднее, другие так и останутся нераскрытыми, ведь для поступков людей всегда существуют как явные, так и тайные причины, ведь и вы тоже, — здесь он на минуту задумчиво взглянул на Ясона, — рассказали нам не о всех мотивах, которыми вы руководствовались, когда просили об этой встрече. Но для начала могу сказать вам, что именно потому что моя жена и я так редко вместе обращаемся к прошлому, этот вечер для нас, как и для вас, интересен своей новизной. С Маргрете же мы на самом деле договорились лишь о том, что будем рассказывать о событиях примерно в том порядке, в котором они происходили, чтобы, если так можно выразиться, вовлечь вас в их ход.

Он сделал паузу и налил в бокал Ясона вина. У другого конца стола актриса наливала себе сама.

— Поднимем бокалы, — сказал Георг ван Остен, и они выпили. Ясон и прежде пил сладкое вино, и всегда оно казалось ему похожим на лимонад с добавлением спирта. Когда он сделал глоток этого вина, в голову ему ударил аромат миндаля, кориандра и незнакомых пряностей — и так там и остался.

— Наша с женой любовь, — продолжил Ван Остен, — была любовью с первого взгляда, — и он снова приподнял бокал.

Ясон взял свой бокал, и они снова выпили по глотку.

— Мы встретились, впервые увидели друг друга во время выхода актёров на сцену после спектакля «Игры в ночь на Святого Ханса».

Ясон уже поднёс было ручку к лежащему перед ним листу бумаги, но тут прозвучал голос Маргрете.

— Ты ошибаешься, мой дорогой, — сказала она приветливо. — Это было после «Холма эльфов», — И, слегка улыбнувшись, добавила: — Ранний старческий маразм у мужчин, господин Тофт, это одна, лишь одна из тех слабостей, с которыми женщинам приходится мириться. — Она встретилась взглядом с Ясоном. — Но этого, — заметила она, — такой молодой, полный сил мужчина, как вы, не поймёт.

У Ясона возникло лёгкое чувство неловкости, и, чтобы скрыть его, он осушил свой бокал.

— На сцене, — сказала Маргрете, — ты ослеплён светом и поэтому не видишь публику. Её чувствуешь как некую струящуюся силу, а для актрисы это прекрасное ощущение — чувствовать приток силы. Но мне всегда было важно видеть, что именно ко мне струится. Вам понятно это, господин Ясон?

Ясон кивнул.

— Поэтому, — продолжала она, — я всегда, принимая аплодисменты, подходила к краю сцены и вставала там, где не светят софиты. Оттуда мне были видны лица. И оттуда однажды ноябрьским вечером тридцать лет назад я увидела Георга ван Остена.

Заговорив о театре, она встала и теперь медленно шла вдоль стола, и с самого её первого шага Ясон увидел её накопленную за тридцать пять лет на сцене уверенность в себе.

Она остановилась перед своим супругом и одной рукой приподняла его лицо за подбородок.

— Как вы думаете, господин Тофт, — сказала она, не отводя взгляда от лица мужа, — можно ли будет написать, что его глаза горели?

— Как железо, — добавила она задумчиво, — как раскалённое железо.

Она повернулась к Ясону.

— В вашем возрасте, — сказала она мягко, — когда всё горит таким чистым светом, вы можете представить себе раскалённые глаза?

— Я знаю, — сказал Ясон, — по фотографиям внимательный и мудрый взгляд господина Ван Остена.

— В тот вечер, — продолжала актриса, — они светились вовсе не мудростью, так ведь, Георг?

Ясон склонил голову и сделал заметку, смущённый оттого, что в разговоре всплыли столь конфиденциальные подробности.

— Не могли бы вы, господин Ван Остен, — сказал он растроганно, — рассказать, как вы помните этот первый обмен взглядами с фру Ван Остен?

Великий предприниматель задумался.

— У моей супруги, — произнёс он наконец, — как вы видите, поразительный взгляд. О ней тогда говорили, что она видит мужчин сквозь одежду… — здесь он сделал паузу, во время которой Ясон непроизвольно, но незаметно прикрыл колени своими бумагами, — сквозь одежду, далеко вглубь, сквозь портмоне и далее в глубь сердца. Взгляд этих глаз, господин Тофт, я и почувствовал на себе.

Ясон вспомнил их с Хеленой встречу на художественной выставке. Он вспомнил голоса, множество людей, и на фоне всего этого неожиданно — её глаза и незнакомое ощущение того, что Вселенная, возможно, представляет собой некую головоломку, где положение каждой детали имеет значение для всего целого.

— А вы заметили, — вырвалось у него, — было ли у вас, когда это случилось, ощущение, что вас ведут, если так можно выразиться?

Снова пожилые люди посмотрели на него, ничего не говоря. Потом Георг ван Остен медленно произнёс:

— Магнетизм моей жены, господин Тофт, был таков, что в лучших кругах в то время говорили, что, когда молодой человек видит её впервые, он понимает, что это машина, божественная машина, через которую ему обязательно надо пройти… — он сделал паузу, — чтобы прийти к искусству.

Тут у Ясона впервые возникло подозрение, что-то здесь, похоже, не так, как должно было быть. Он поднял голову, и ему тут же почудилось, что в том, как мужчина и женщина держатся, и в их абсолютном спокойствии таится скрытое напряжение. Взгляд его обратился к молчаливому индийцу, стоящему позади них, и тут у него случилась что-то вроде галлюцинации. На мгновение ему показалось, что он находится в лесу, в дельте реки в бескрайних джунглях на рассвете, когда выходят на охоту крупные звери. Он тряхнул головой, напоминая самому себе, что существует хронология, что им всем надо придерживаться хронологии.

— Как скоро после этой встречи вы поженились? — спросил он.

— Очень скоро, — ответила Маргрете. — Потому что, видите ли, господин Тофт, хотя, может быть, это очень трудно… очень трудно представить себе сейчас, но тогда Георг был очень привлекательным мужчиной.

— Мне кажется, — сказал Ясон, довольный тем, что представился случай произнести заранее заготовленный комплимент, — что господин Ван Остен так прекрасно сохранился, что это сдвигает обычное представление о лучшем возрасте мужчины на двадцать лет.

— О, да, — отозвалась актриса, — алкоголь обладает поразительным консервирующим эффектом.

— Господин Тофт, — сказал Ван Остен, — любовь — это всегда соглашение между необходимостью и возможностью. Необходимостью в данном случае была наша взаимная склонность.

— А возможностью, — медленно продолжал он, — была карьера моей жены. Мы ведь можем поведать об этом молодому человеку, не так ли, мой ангел? Карьера, господин Тофт, которая в тот момент больше не развивалась. Но которая при моём положении и моём состоянии в качестве — как бы это сказать — костыля, безусловно, должна была прийти в движение.

Чья-то невидимая холодная рука легла на затылок Ясона и сжала его.

— А мой муж, — продолжила Маргрете, — хорошенько подумал. Вы должны знать, господин Тофт, и я думаю, это следует записать, что мозг — эта та часть тела, которой мой муж всегда пользовался в первую очередь.

Что-то бормоча про себя, Ясон склонился над своими бумагами.

— Ведь он, — продолжала актриса, — вёл очень беспорядочную жизнь до того, как встретил меня, такую беспорядочную, что у его матери в глазах рябило. Вы согласны, господин Тофт, что лучшим другом мальчика является его мать?

— У меня, — пробормотал Ясон, — прекрасная…

— Таким образом, — продолжала она, — было много веских причин, чтобы Георг на мне женился, и одна из самых серьёзных — его мать. Вы записываете, господин Тофт?

— Всё это, — сказал Георг ван Остен ободряюще, — сказано исключительно в интересах правды, а не для того, чтобы дезавуировать наши сильные взаимные чувства. Вы, конечно же, это понимаете, господин Тофт.

— Прекрасно понимаю, — ответил Ясон.

— Тогда я попрошу вас выпить с нами, — сказан Ван Остен и наполнил бокалы.

Ясон заметил, что от выпитого вина у него перед глазами уже возникло что-то вроде фаты невесты, и сделал протестующий жест. Тут на мгновение в позе хозяина появилось какое-то недоумение, и Ясон вспомнил, как когда-то ему говорили, что Ван Остен в молодости сам плавал штурманом и капитаном на судах пароходства. Он послушно осушил свой бокал. Ван Остен одобрительно кивнул.

— Невозможно, — сказал он, — понять наш брак тому, кто никогда с нами не пил. Дело в том, господин Тофт, что мы с Маргрете уже давно не наблюдали свои омерзительные профили в трезвом состоянии.

Женщина выпила стоя. Потом она поставила свой бокал на стол, шагнула на середину комнаты, словно ей требовалось место для того, что затем последует.

— Мы не будем, — заявила она, — останавливаться на свадьбе, потому что это относится к истории Дании. Мы перейдём к тому, что за ней последовало.

— К детям, — предложил Ясон, как утопающий, хватающийся за спасательный круг.

— К великому одиночеству, — сказала актриса.

— Видите ли, господин Тофт, — продолжала она, и, пока она говорила, из её голоса постепенно исчезала весёлость, — я действительно его любила. Я действительно страстный человек, господин Тофт. И в то время я была влюблена в Георга ван Остена до полного безумия.

Только сейчас, когда ситуация в любой момент могла выйти из-под контроля, Ясон её понял. Только сейчас он осознал, что для этой пары за всю их жизнь это, должно быть, первый разговор такого рода, что он своей просьбой и своим присутствием, сам того не желая, вызвал стихийное бедствие.

— Нельзя даже представить себе, — продолжала женщина, — сколько я его ждала. Но он был занят. Ездил за границу. Или спускал судно на воду. Или заседал в Торговой гильдии. Он обеспечивал бессмертие своему роду.

Ты обустраиваешь дом. Но он его не видит. Ты рожаешь детей. Он их не видит. Ты играешь свои роли. Он их не видит.

Судорога гнева пробежала по её телу, исказив на мгновение лицо и превратив его в гримасу ненависти. Потом лицо её разгладилось, и, когда она снова заговорила, голос был хрипловатым, но спокойным.

— Все эти годы, пока я играла, у меня было одно страстное желание. Я хотела, чтобы он хотя бы раз оказался в зале по своей собственной воле, чтобы он пришёл посмотреть на меня. Но я напрасно ждала! Конечно же, он появлялся в театре. Но появлялся, потому что в театр приходил король, потому что компания оплатила праздничный спектакль, потому что представлялась возможность засвидетельствовать главе иностранного государства своё почтение. И тогда его глаза были отчуждёнными, полными будущего, полными денег, полными огромного, всемирно известного эгоизма рода Ван Остенов.

Она глубоко вздохнула.

— Наконец, — сказала она, и теперь она была совершенно спокойна, — наконец понимаешь, что тебя не любят, и это самый правдивый момент в жизни. Нет в мире другой такой боли, как боль от осознания того, что ты безответно любил другого человека, медленно и слепо выливая свою жизнь в канализацию.

— Дети… — прошептал Ясон.

— Для детей, — сказала Маргрете, — у нас были няньки и служанки. В той ледяной пустыне, в которой проходила военная кампания нашего брака, ребёнок быстро получил бы обморожение. Тебе не кажется, Георг, что нам следует радоваться тому, что тебе не пришлось чаще бывать с детьми?

Тут Георг ван Остен положил руки на стол перед собой, и Ясон понял, что уже одним этим жестом он, должно быть, множество раз укрощал собрания акционеров и заседания совета директоров.

— Однако тебе удалось, моя дорогая, — сказал он дружелюбно, — зажечь в темноте множество маленьких скромных огоньков и согреться.

Глаза женщины встретились с его глазами, и два взгляда вцепились друг в друга, словно борцы, которые, напрягая все свои силы, сжимают друг друга в захвате.

— В этой — воображаемой или действительной — тьме, — продолжал Ван Остен, — моя супруга посчитала возможным завести себе первого любовника.

Если он, конечно, был первым, — добавил он. — Как вы писали в своём письме, в большинстве сюжетных линий непонятно, где они берут начало. Во всяком случае, это был первый роман, о котором мне стало известно.

Лицо великого предпринимателя было по-прежнему спокойным, но Ясон заметил, что в руках на столе появилось напряжение.

— Для моей семьи, — сказал он, — контракт всегда был наивысшей из возможных форм человеческих отношений. «Pacta sunt servanda», — говорит римское право. Договоры надо соблюдать. Общественный договор между народом и его представителями и коммерческий контракт между предпринимателями — вот то, что делает цивилизованный мир таким, какой он есть.

— Суть контракта состоит не в подписях, не в деталях, не в самих документах. Суть контракта — это взаимное доверие. Доверие, господин Тофт, это самое совершенное человеческое чувство. Поэтому брак — это высший из возможных контрактов, поскольку он предусматривает крайнюю степень доверия.

Судовладелец медленно встал со своего стула.

— Нет, — сказал Ван Остен, — большего страдания в мире, чем увидеть, как поругана твоя безграничная вера в другого человека.

Он задумался.

— Я открыл, — продолжал он, — дверь в спальню моей жены, и в тот момент я увидел этих двоих так близко друг от друга, как сейчас находимся мы с вами, господин Тофт.

Он сделал шаг вперёд, и необъяснимый страх нахлынул на Ясона, ему снова показалось, что он в джунглях и к нему приближается большой белый слон. Он резко поднялся со стула и попятился назад.

— Есть, — продолжал Ван Остен, — что-то удивительное в созерцании собственной жены обнажённой рядом с другим мужчиной. Насколько мне известно, в некоторых религиях существует представление о том, что живой человек может покинуть своё бренное тело. И в тот момент я понял, что они имели в виду. Слышишь, Маргрете, в тот миг мне захотелось покинуть своё тело.

Женщина хотела что-то сказать, но он остановил её движением руки.

— Со временем вы, господин Тофт, — сказал он, — поймёте, что у большинства женщин развивается пышное красноречие, которое призвано извинять и объяснять их злоупотребление доверием. Моя супруга, которая на протяжении тридцатипятилетней театральной карьеры систематически тренировалась во лжи, могла бы найти оправдание для грехопадения. Для нас, мужчин, действие имеет значение. Не вы ли это говорили, господин Тофт?

Ясон сделал ещё шаг назад, волоча перед собой свой стул.

— Потребность действовать, — продолжал Ван Остен, — появилась, естественно, в тот момент и у меня. Я принёс свои шпаги. Хранившиеся со студенческих времён в Галле. Дело в том, господин Тофт, что даже в нашем столетии в немецких университетах были приняты дуэли.

Ван Остен взял со стола две серебряные вилки.

— И я протягиваю, — сказал он, — молодому человеку шпагу. — Он протянул Ясону вилку. — Но он не умеет её держать, — Ясон выронил вилку. — Тогда я начинаю настаивать, — продолжил Ван Остен. Он приставил кончик вилки к горлу Ясона. — Тогда я говорю Маргрете, что, если она хочет, чтобы этот сверчок и дальше продолжал жить и стрекотать летними ночами, то она должна попросить за него. Правда, великодушное предложение, господин Тофт? Но она продолжает молчать, и тогда я понимаю, что она, по крайней мере, не любит его. И я решаю позволить ему убежать.

Он убрал вилку и отошёл в сторону, и Ясон проковылял мимо него вдоль стола, сбив по пути подсвечник.

— В тот миг, когда за ним закрылась дверь, — продолжал за спиной Ясона Ван Остен, — моя супруга нашла очень точные слова. Ты помнишь, что ты сказала, Маргрете?

Женщина смотрела на него, всем своим видом показывая, что и не собирается отвечать.

— Она сказала, — продолжал он нерешительно: — «Мне не с кем было лечь». Да. «Мне не с кем было лечь». — Он покачал головой. — И тогда я решил, что он всё-таки должен умереть.

Он сделал быстрое движение в сторону Ясона, кольнув его в живот вилкой. Ясон вскрикнул от испуга и повалился на пол. Ван Остен с интересом разглядывал его.

— Вот как раз так он и упал, — произнёс он. — И знаете, куда я попал? В правое лёгкое. У нас в Галле говорили, что когда ты проделываешь дырку в лёгком, можно услышать, как душа покидает тело.

Ясон стал прислушиваться, и ему действительно показалось, что он слышит какой-то посторонний звук, и он было решил, что ранен, пока до него не дошло, что это стучат его зубы.

— Я знаю, — сказал Ван Остен, глядя на него сверху вниз, — что вы, как объективный регистратор — кажется, так вы себя назвали, — сейчас думаете. Вы думаете о том, что же мы сделали с телом. Прекрасный вопрос. Но видите ли, никакого тела не было, потому что молодой человек остался в живых. Его вылечили. Но с тех пор он больше никогда не появлялся в этом доме. И возможно, это связано с тем, что ему пришлось дальше жить только с одним лёгким. Если у тебя только одно лёгкое, надо себя беречь.

Ясон с трудом встал на ноги и опустился на стул, и как только в его бокал налили вина, он послушно выпил. Когда он поднял глаза, портьеры на выходящих на площадь окнах оказались задёрнутыми. Стоя на своём месте у стены, индиец бесстрастно смотрел прямо перед собой, и Ясон в этот момент вдруг ясно осознал, что помощи ждать неоткуда.

Тут Маргрете положила перед ним его бумаги и дала в руки ручку.

— Вам нужно продолжение, — сказала она. — Чтобы ваше представление о всех событиях не осталось таким же неполным, как изложение моего мужа. Видите ли, после всего этого он больше не спал со мной. Вы пишете, господин Тофт? После того случая он ни разу не спал у меня.

— Дети… — пробормотал Ясон, но женщина его не слушала, казалось, что горечь полностью уничтожила её самообладание.

— Вы, в вашей семье, Георг, — произнесла она, — всегда держались на расстоянии от жизни, разве не так? Ты понюхал немного этого, попробовал того, но когда дошло до дела, когда надо было жить и страдать, то ты на самом деле оказался ни на что не способен, так ведь, мой дорогой, ты тут же забрался под крылышко своей мамочки и твоей семьи.

— Не смей, — воскликнул Ван Остен, — упоминать мою мать!

— Господин Тофт, — продолжала Маргрете, медленно и взвешенно, — знаете ли вы, что является самым поразительным качеством семейства Ван Остенов? Это колоссальная способность к воздержанию. К воздержанию от жизни. И самая большая воздержанность из всех — от прощения. И ты ею обладаешь, дорогой Георг. Ты можешь вечно ненавидеть, ты впустил ледышку к себе в грудь, и она пронизывает тебя холодом. И с этой вечной мерзлотой в сердце ты согреваешься только в своей семейке, только при мысли о ваностеновском сраном…

— Но ведь у вас дети! — сделал попытку Ясон.

— Ах да, дети, — заметила актриса. — Вас это удивляет? Но ведь вы же не можете представить себе, господин Тофт, что такая женщина, как я, может жить без мужчин.

— Маргрете! — воскликнул Ван Остен предостерегающе.

Тут слёзы покатились по щекам женщины, но голос её звучал чётко и рассудительно.

— Если живёшь жизнью без любви, — продолжала она, — то приходится довольствоваться чувственностью. Вы ведь не думаете, что брак — это фильм «Дом священника в Нёддебо», так ведь, господин Тофт? Или же лживая пьеса Левина «Внутри стен»? Вы ведь не думали, что здесь Общество Девы Марии? Я нашла других мужчин, господин Тофт. И от них у меня были дети.

Она умолкла. Затем издала звук, похожий на рычание, тихое и измученное. Наконец она посмотрела на своего мужа.

— Я больше не могу плакать, — сказала она. — Слышишь, Георг, я вся пересохла. Ты знаешь, как чувствует себя женщина, которая вся пересохла?

— Господин Тофт, — продолжала она, — напишите, что каждый ребёнок был рождён ради него.

Она указала на мужа, дрожащей от волнения рукой.

— Слышишь, Георг? Каждый ребёнок был криком, обращённым к тебе, в надежде, что ты услышишь меня. Но ты глух. И слеп.

Она подошла к мужу вплотную, и голос её упал до шёпота.

— Ты ведь, Георг, — на самом деле не мужчина, так, Георг, даже и не человек? Ты, собственно говоря, лишь продолжение рода твоей мамочки.

И тут Ван Остен ударил её. Удар отбросил её на пол, и он медленно шагнул к ней.

— Нехорошо, — сказал он, — с твоей стороны, Маргрете, заставлять меня мыть тебе рот с мылом на глазах нашего молодого друга. Но ты маленькая грязная шлюха, и поэтому ты прекрасно знаешь, что тебе не следует даже произносить имя моей матери.

Лёжа на полу, Маргрете подняла голову и начала смеяться, она смеялась всё громче и громче, потом её голос сломался и смех превратился в хихиканье.

— Послушай, ты, — обратилась она к Ясону, — ты понял про великое одиночество? Тебе надо написать об этом. Тебе надо написать, что Георг ван Остен — самый одинокий человек в этом мире. Даже его дети не хотят иметь с ним дела. Сколько лет прошло с тех пор, как хотя бы кто-нибудь из детей захотел тебя увидеть?

Ван Остен то сжимал, то разжимал кулаки.

— Ты отняла их у меня, — заявил он, облизывая губы. — Да я и не просил никогда, не искал никогда себе ничьего общества. Моя жизнь — это предприятие. В этом моё бессмертие. В нём и в детях. Пусть даже они и знать меня не хотят.

— И даже тут ты ошибаешься, — сказала Маргрете. — Ты сам прекрасно это знаешь. Ты ведь не думаешь, милый Георг, что можешь считать себя отцом хотя бы одного из них. Чтобы стать отцом, надо постараться. Ты хорошо это знаешь, тут надо было присутствовать. Тут надо проснуться и взять на себя ответственность, Георг. Ты всегда это знал.

Ван Остен пошатнулся.

— Моё предприятие, — произнёс он, — предприятие и репутация.

Маргрете поднялась на ноги и, произнося свои слова, теснила его к столу.

— Опять не получается, — прошептала она. — Когда всё это выйдет наружу, милый мой, то у тебя будет такая репутация, о которой ты даже и понятия не имел, которая может разрушить и не такое предприятие, как твоё.

— Это никогда не выйдет наружу, — заявил Ван Остен. Он показал на Ясона. — Он ведь с Хеленой. Он никогда…

— Да, — сказала Маргрете, и теперь она остановилась, выпрямилась и глубоко вздохнула перед решающим ударом. — Да, — снова повторила она, — это жалкое ничтожество никогда не напишет обо всём этом. И даже если бы он это сделал, ему бы не поверили. Но знаешь, кому поверят, Георг? Мне поверят. Маргрете ван Остен поверят.

— Тебе? — пробормотал Ван Остен.

— Мне, — ответила женщина. — Я всё написала о нас, Георг. В эти бесконечные ночи, когда я чувствовала, как уходит жизнь, я попыталась немного задержать её. Хоть что-то сохранить. Я написала пьесу о нас с тобой. Может быть, это и не шедевр. Но тема привлекла внимание. Её прочитали. И приняли. В Королевском театре, Георг. Прямо вот здесь, напротив. И всё это правда. Они всё это съедят, Георг. Они поймут, что каждое слово — правда. Не будет никакой репутации. Тебя заклеймят позором.

На мгновение женщина приковала к себе всю энергию и всё внимание в помещении, как будто комната существовала только благодаря ей. Потом Ван Остен резко выставил вперёд руки, схватил её за горло, притянул к себе, крепко сжал и поднял. Ясон успел только осознать, что волосы на голове у него встали дыбом, в то время как тело женщины задёргалось в руках её супруга и затихло.

Охваченный ужасом, Ясон почувствовал, как в эти секунды в его организме активизировались все процессы старения, и он, если так можно сказать, поседел изнутри.

Тут индиец подошёл к портьерам, и, когда Ясон понял, что он намеревается сделать, неосознанное инстинктивное желание скрывать смерть и вообще предосудительное заставило его протянуть руки, призывая не делать этого. Но было уже поздно, портьеры разошлись в стороны. Под ними лежала освещённая площадь Конгенс Нюторв, по которой шли люди в вечерних туалетах. Они направлялись домой, но сейчас остановились, чтобы посмотреть на окна.

Ван Остен медленно опустил женщину на пол, и Ясон увидел, как свободно болтающиеся ноги коснулись пола. И тут высокие каблуки как будто нашли опору, мышцы ног напряглись и задвигались, и она сделала первое па танца. Ноги Ван Остена следовали за ней, двигались они на три счёта — в вальсе. Ясон посмотрел на шею женщины, обнажённую и гладкую, лишь кожа отливала краснотой, а голова была высоко поднята и обращена к мужу. Губы её были приоткрыты, и глаза смотрели ему в глаза, словно в состоянии транса. Медленно скользя, не видя ничего, кроме друг друга, но тем не менее с уверенностью лунатиков, они в танце прошли мимо окна, двинулись дальше, через комнату, к дальней белой двери и исчезли.

Индиец задёрнул портьеры, погасил большую люстру и сел у того конца стола, где недавно сидел Ван Остен, налил вина в его бокал и попробовал. Теперь, когда на него падал только свет горящих на столе свечей, Ясон увидел, что его смуглая кожа светится так же, как кожа Хелены.

Поняв, что женщина всё-таки осталась в живых, Ясон сдался, позволив миру вести его куда угодно, и они с индийцем долго сидели молча.

— Можете ли вы, — произнёс наконец индиец, — догадаться, что представляло наибольшую опасность для тех судов, которые в прежние времена плавали из Дании в Транкебар?

Ясон ничего не ответил.

— Самую большую опасность для моряков, — продолжал индиец, — представляли они сами. Мятежи и ссоры между собой.

Я всего лишь нечистый чужеземец. Но тем не менее мне всегда казалось, что именно так следует описывать Европу. Как такое место, где наибольшая опасность для человека исходит от него самого.

Некоторое время он сидел, глядя на пламя свечей.

— Был однажды, — продолжил он, — капитан по фамилии Ван Остен. Его семья владела тогда одним судном, даже частью судна. Капитан этот был жестокий человек, пытался бороться с насилием при помощи насилия, и в плавании он поддерживал дисциплину, используя кнут и заковывая людей в кандалы, но, как человек неглупый, в конце концов понял, что путь этот неправильный. В то время при дворе правителя Танджавура жила одна семья, известная тем, что в ней знали много удивительных историй и всегда быстро всему обучались, и одна женщина из этой семьи, служившая в доме коменданта крепости Дансборг, научилась говорить по-датски. И капитану Ван Остену пришла в голову мысль взять эту женщину с собой в плавание, чтобы она была утешением для матросов. План его был прост: каждую ночь отдавать её по очереди одному из матросов при условии, что тот будет вести себя как положено.

Вместе с тем этот капитан был, должно быть, человеком невежественным и забывчивым, потому что не учёл двух вещей. Во-первых, нехорошо увозить женщину против её воли. Во-вторых, он забыл о её происхождении. В Буддхачарите есть рассказ о том, как Будда отправился в лес, чтобы достичь окончательного просветления. Там говорится: «…и сопровождали его некоторые из сыновей чиновников, которые были избраны потому, что умели рассказывать истории». Отец этой женщины был прямым потомком одного из тех, кто рассказывал истории великому Бодхисатве. Вы понимаете, что это значит?

— Нет, — ответил Ясон.

— Это значит, — продолжал индиец, — что того, кто станет принуждать эту женщину, ждёт великое воздаяние кармы.

Однажды ночью капитан забрал её и увёз на судно, которое уже снималось с якоря. В первую же ночь женщина предложила ему свой план. На борту судна было сто двадцать пять матросов. Вместо того чтобы делить с ними ложе, она предложила, чтобы они, если позволит погода, каждый вечер собирались на нижней палубе, где она будет рассказывать им истории. Так они и договорились. И хотя плавание в Данию было очень тяжёлым, со свирепыми штормами у берегов Африки, всё же истории женщины укротили моряков, потому что она была таким человеком, что все понимали — если хотя бы раз отдать её одному из них, то она больше никому уже ничего не расскажет.

В ночь, когда судно бросило якорь на рейде Копенгагена, она рассказала триста тридцать четвёртую историю, и к этому времени прошёл без малого год плавания и на судне не произошло ни одной ссоры.

Истории, которые она рассказывала, были теми же, что её семья рассказывала на протяжении столетий. Я слышал, что позднее они попали в Персию, а затем в Европу. Но в то время датчане их не знали.

Позднее той же ночью матросы сбросили самого ненавистного из офицеров за борт. Тогда капитан сам взял женщину силой, не столько потому, что посчитал её ответственной за убийство, сколько за то, что она навязала свои условия белому человеку, а затем он приказал протащить её под килем, привязав за большие пальцы рук.

После этого она, конечно же, стала калекой, и он сказал ей, что теперь ему нужны не её руки, а только её рот и половые органы.

— Его следовало бы наказать, — сказал Ясон.

— Так бы подумал каждый человек, — заметил индиец. — Что месть была бы сладка. И легко, очень легко, она могла бы, понемногу восстановив подвижность своих пальцев, однажды ночью вытащить длинную булавку из своих волос и проткнуть веко капитана до самого его чёрного мозга. Но мысль эта не пришла ей в голову. Первой заповедью Буддагхоши является следующая: «Воздерживайся от того, чтобы лишать кого-либо жизни».

На протяжении бесчисленных поколений её род уважал четыре благородные истины, и в нескольких кальпах — вы помните, сколько длится кальпа? — она в своих прежних воплощениях следовала четырехзвездным путём, стремясь преодолеть четыре препятствия для полного освобождения, и поэтому эта женщина была близка к просветлению. Вам это понятно?

— Не совсем, — ответил Ясон.

— Мысль о мести была чужда ей, — продолжал индиец, — всё, что она сделала, это явила Вселенной свои искалеченные руки, и видение это поднялось сквозь небеса к богам в их чистую обитель, и боги решили, что для того, чтобы высшее правосудие Дхармы свершилось, этот мужчина и его род и его воплощения в нескольких кальпах должны пройти через страшные страдания.

Снова они просидели какое-то время в молчании, индиец, погруженный в свои мысли, за которыми Ясон тщетно пытался следить.

— Чтобы завершить начало первой части этих страданий, — сказал наконец индиец, — я и приехал. Великие боги решили, что эта первая часть будет проклятием, призванным на род Ван Остенов. Проклятием этим будет любовь. В каждом поколении в этой семье будет рождаться человек, который никогда не сможет освободиться от иллюзии любви и будет осуждён любить другого человека до безумия. И пользоваться ответной любовью.

— Это не похоже на наказание, — сказал Ясон, — это похоже на благословение.

— Но любовь эта ужасна, — продолжал индиец. — Потому что двое любящих, мужчина и женщина, смогут действительно стать близки друг другу только одним единственным способом: один раз в неделю, из месяца в месяц, из года в год, проходя все страдания целого брака за одну ночь. И каждый раз эти страдания будут новыми.

— А кто определяет, что их ждёт в ту или иную ночь? — спросил Ясон.

— Это определяю я, — ответил индиец. — До меня это делал мой брат, а до него — наш дядя, а до него — дедушка. Прапрабабушка моего дедушки была той женщиной, которую капитан Ван Остен приказал протащить под судном. Таким образом, мы — орудие богов в осуществлении высшей справедливости Дхармы. Та женщина осталась с капитаном, и четыре раза в месяц она причиняла ему неописуемые страдания. У них родился сын, у которого родился сын, и постепенно наши черты растворились в европейской крови. Но проклятие осталось.

Ясон выпил вина.

— Через шесть дней, — продолжал индиец, — в понедельник вечером, я отправлюсь к ним в спальню и расскажу каждому из них о тех страданиях, через которые они должны пройти следующей ночью. У них будет двадцать четыре часа на подготовку.

— Какой же будет, — спросил Ясон, — в понедельник их следующая жизнь?

— Это решат боги в своё время, — ответил индиец. — Возможно, она убьёт одного из своих новорождённых детей и будет мучиться от этого убийства всю оставшуюся жизнь. Возможно, он заразит её неизлечимой болезнью. Возможно, они увидят, как украдут и изувечат их внуков. Для рассказчика историй ужасы любви бесконечны.

— Почему они просто не остановятся? — спросил Ясон.

— Они всегда останавливаются, — ответил индиец. — В каждом следующем поколении они отсылают нас домой или в тюрьму и думают, что свободны. Каждый сын или дочь в роду Ван Остенов торжествующе воздевает руки, думая: «Это поразило моих родителей за их слабость. Меня это не коснётся». Однажды этот человек чувствует любовь, сначала как ручеёк, затем как могучую приливную волну, и они ликуют, пока не обнаружат, что эта волна замкнута в закрытом железном ящике, который раскаляют докрасна снаружи до тех пор, пока двое влюблённых не взмолятся, чтобы их освободили, неважно как. Когда приходит это время, мы узнаем об этом, и мы не ждём, пока нас позовут, мы уже в пути, чтобы в мире сохранялось равновесие.

Ясон представил себе Хелену, обнажённую, в своей постели.

— Кто в роду станет следующим? — спросил он.

— Это неизвестно, — ответил индиец. — Тот, кто первым почувствует сердце любимого человека жёрновом на своей шее.

— И нет никакого выхода? — спросил Ясон.

— Есть, — ответил индиец. — Рассказывать истории. Мы страдаем, потому что воплощение за воплощением отбрасывали тени на свою жизнь. Наши истории состоят из этих теней. Каждую историю, которую проживает эта семья, она проживает вместе со своими злодеяниями. Поэтому каждый рассказ бросает луч света во тьму. В конце концов, нет больше тьмы. В конце концов наступает просветление. И тогда прекращается страдание.

— Что же это за справедливость, — спросил Ясон с горечью, — которая заставляет людей пережить столько мучений, чтобы хоть что-то понять?

— Я всего лишь нечистый чужеземец, — заметил индиец, — которому приоткрылся лишь маленький изгиб в дальнем уголке дальнего предела высшей Дхармы, которая пронизывает собою всё. Но вот что мне пришло в голову: чтобы понять эту справедливость, нужно представить себе космический смех, чистый, всепроникающий, а за ним — и оскал смерти, и трепещущую жизнь.


Загрузка...