Принц и Ида 5. Новая кровь

ГЛАВА 2. Город мертвых

С рассветом я выбралась из укрытия и продолжила путь.

Желанная свобода подкидывала испытания, с непривычки разболелись ноги, руки… все тело. В своей тюрьме я просидела долго, еще дольше провела в беспамятстве. И еще Посмертье с неизвестным сроком… самое время признать, что забеги по серым пустотам — задачка не для вчерашней узницы, но упрямство заставляло двигаться дальше, терпеть боль и не обращать внимания на разбитые колени и кровь на ногах. Всеми этими «украшениями» я разжилась ночью, но как-то вскользь, даже не заметив, не почувствовав боли. Голова шла кругом от радости, в таких условиях любая боль остается на заднем плане.

Жаль, что радость поулеглась и на смену пришли иные чувства.

«Слабостью не впечатлить, уважение вызывает стойкость» — вспомнилось внезапно. Видимо, в прошлой жизни в умной книге вычитала. По рассказам Дарлана, я училась в университете и была хороша. Правда, он сразу добавил, что это вовсе не признак ума, задаваться не стоит. Но по мне, этот Дарлан попросту использовал мою беду с головой и насмехался.

Вспомнив об этом, я зашагала бодрее.

Стоило выбраться из долины серых камней, и показался город. Окутанный туманом и такой далекий, но это все же был город. Дворец белел слева, за ним высилось похожее здание, такое же острое и высокое. Дома помельче спускались с холма и пропадали внизу, темнея, превращаясь почти в черноту. Внезапно подумалось, что город выглядел пастью чудовища с острыми белыми зубами и темной начинкой. И я так рвусь оказаться внутри этой пасти…

Чтобы пройти дальше, пришлось забраться на холм. С него я увидела кое-что еще: за пастью чудовища скрывалась та самая стена, о которой рассказывал Дарлан. Я не сразу поняла, что это такое, издалека стена выглядела чем-то иным, темной цепью, простирающейся по серой пустоте, и цепь эта проглядывала даже сквозь туман. Она ныряла в него и вновь показывалась, и так насколько видели глаза. Дарлан рассказывал, что стена высока, так высока, что на нее не забраться человеку, поэтому я видела ее, находясь… не знаю, очень далеко. Возможно, до стены не добраться даже за день.

И почему-то она страшила намного больше города-пасти.

«Страх — повод идти вперед».

Страх мой не был обоснованным, стена далеко, да и вообще… с какой стати ее бояться? Но мурашки так и бежали от осознания монументальности постройки. Хотелось взглянуть на нее ближе, убедиться, что она настоящая. Настоящая и уродливая. Неправильная.

Впрочем, какое мне дело? У меня другая забота — заполнить пробелы, которые не захотел заполнить «добрый друг». Если я и впрямь альтьера (а зачем держать меня во дворце и кормить, если это не так?), известная и уважаемая, то мой уход в Посмертье кто-то должен помнить. Имя я знаю… если оно настоящее, конечно. Вроде на наглой лжи я никого не ловила, но… разве я бы смогла? С кашей в голове приходилось полагаться на интуицию, а она подсказывала на слово никому не верить. Игры разума с дырой в голове — то еще приключение.

Очень много вопросов, а я даже до города не добралась. Там тоже придется как-то выживать… возможно, перед побегом стоило подумать подольше, подготовиться. Стянуть что-нибудь у «доброго друга», чтобы позже продать и купить еду. При мысли о еде живот предательски скрутило. Свобода пахла замечательно, но только пахла, а не кормила. Кто ж мог предположить, что так все будет… я точно нет. О еде ни разу не вспомнила.

Вздохнув, я спустилась с холма и начала путь до города.

Мысли в голове роились всякие, но ввиду открывшихся обстоятельств в лице голода преобладала одна — я-таки «уважаемая и известная альтьера». Пожалуй, только такая личность могла позабыть об основных потребностях человека. Еда всегда была на моем столе, оттого не ценилась. Она была чем-то обыденным, о чем не стоит заботиться. Во мне нет страха умереть от голода, иначе я бы о таком задумалась инстинктивно… скорее всего. Дарлан не раз упоминал, что «говнистая натура» осталась со мной, стало быть, и остальные привычки могли сохраниться. Меня вела вперед забытая версия Иды, только и всего.

Жаль только, что эта Ида не умела выживать.

И терпеливо ждать подходящего случая.

Что ж, придется работать с чем есть. В этом есть даже что-то интересное, азарт, если угодно. Это хороший шанс проверить забытую Иду, стряхнуть с нее пыль и заставить действовать, как-то явить себя… мне. Казалось, старая Ида совсем рядом, стоит только протянуть руку, стереть туман с воспоминаний, и она появится. Посмертье тянет к земле, но это не продлится вечность? Я обрету себя и все станет проще. А обретать себя хорошо в действии, а не сидя в четырех стенах — хотя бы это я понимала. Жаль, «добрый друг» был иного мнения.

В памяти некстати всплыло его лицо. Обычное, ничем непримечательное лицо. Лоб вечно хмурый, брови беспокойно сведены у переносицы, словно Дарлан за меня переживал, воспринимал мое положение собственной бедой. Но будь я проклята, если все это не демонстрация. Дарлан редко ухмылялся мне в лицо, но было что-то такое в его взгляде… я передернула плечами от воспоминаний.

В Посмертье этого Дарлана!

Город — Мортум — встретил пустой полуразрушенной окраиной и слоем придорожной пыли. Я шла вперед, поглядывая на провалы окон, покосившиеся дома и царящую вокруг разруху. Все это, как и далекая стена, пугало до мурашек по всему телу. Что здесь произошло? Где люди? Где… намек на живое? Почему я воображала себе ярмарки, уличные представления, плотную толпу, через которую не протиснуться? Ни в одной из моих фантазий не было пустоты и безысходности.

Сквозь плотные ряды домов и валяющееся на дороге стекло я выбралась на небольшую площадь. Ничего, никого… только запах ветра и пыли, да скрип покачивающейся оконной рамы.

Деревянная сцена выглядела заброшенной, в ней не хватало нескольких досок. Я запрыгнула наверх и прошлась туда-обратно. «И скельта предрекла: взойдешь на трон в крови! И все, что сделаешь, вечно будут помнить все враги твои!..». Это я почти услышала, голос громкий, поставленный… как у человека, привыкшего вещать толпе. Возможно, когда-то я была у этой сцены, слышала голос. Или видела здесь кровь? Казалось, она должна быть под ногами, эта кровь. Залить всю стену, руки, платье… но платье было чистым, как и руки, а воспоминание не обрело четкости. Да какое же это воспоминание! Так, фантазия. Посмертье не желало отступать.

Я спрыгнула вниз и… замерла, услышав хруст стекла на одной из улиц.

От площади улицы лучами расходились по сторонам, я неспешно обошла сцену, давая возможность наблюдателю рассмотреть меня как следует. Сама пыталась определить его точное местоположение и понять, с кем имею дело.

С ребенком лет семи — вот с кем. Он прятался за кучей мусора.

— Эй, — осторожно окликнула я. — Привет.

Мелкий наблюдатель затаился, поняв, что его заметили.

Дабы не спугнуть мальчишку раньше времени, я осталась у сцены. Он должен выйти сам. Он и выйдет — любопытство пересилит. Но если надавить слишком сильно, мальчишка убежит, а я вряд ли бегаю быстрее городского обитателя. Уж точно не после путешествия по каменным пустыням и бессонной ночи.

— Тебя выдало стекло, — продолжила я, стараясь звучать приветливо. — Оно хрустит под ногами, здесь его много… ты, наверное, и сам меня так же услышал? Я пришла оттуда, — я указала примерное направление. — Думала, меня полгорода слышит, а появился только ты.

Мальчишка промолчал, а я мысленно вздохнула — кажется, я не умею общаться с детьми. Доброжелательность тоже давалась со скрипом, а все из-за нетерпения: хотелось тряхнуть мальца, чтоб ответил на все вопросы сразу. Он, конечно, этого не сделает, ему ведь лет семь, а то и меньше, откуда у него ответы? Но хоть что-то рассказать сможет. Да и вообще… это будет моя первая живая беседа с человеком! Настоящая живая беседа! И какая разница, сколько этому человеку лет, главное, чтобы говорить умел. Все свои дворцовые переговоры я сочла «мертвыми», потому что они такими и были.

— А сцена здесь высокая, да? — продолжила я и опять забралась на деревянную поверхность. Раз отвечать мне никто не хочет, придется использовать хитрость. Я пошагала туда-обратно, болтая всякую чушь, затем заявила: — Как думаешь, сколько раз можно подпрыгнуть перед тем, как здесь все рухнет? Думаю, не меньше десяти… — в доказательство я подпрыгнула и приземлилась, о чем сразу оповестила молчуна: — Раз!

Краем глаза я заметила шевеление на улице — прыжки мальчишку заинтересовали.

— Два-а-а-а! — я прыгнула, но так неудачно, что угодила в дыру и провалилась вниз, не переставая голосить. Села в мусоре и схватилась за ногу, чтобы выглядеть совсем безопасной и несчастной.

Вскоре над головой раздались шаги, а через пару мгновений в дыру заглянул мальчишка. Курносый, со светлыми кудрями и задорным взглядом, такой весь очаровательный, что мне стало стыдно за обман.

— Привет, — я изобразила вымученную улыбку. — Не поможешь выбраться? Дурацкая затея с прыжками была…

— Ужасно глупая, — подтвердил малец. — Что у тебя с ногой?

— Болит.

— Это я понял, ты так орала… но не волнуйся, сюда никто не придет. Далеко. Низменность пустует, хотя маманя все время вспоминает, как было раньше. До моего рождения, то есть. Говорит, тут эти жили… ведьмы черные. Сивиллы с их мертвечиной. Воняло. Хорошим людям ходу не было. Да и теперь по старой памяти хорошие сюда не суются. Гиблая земля, — тут малец глянул на меня уже с подозрением: — А ты тут чего забыла? Уж не по домам ли шныряла? Занятие еще глупее, чем по сцене прыгать, еще до моего рождения все ценное отсюда повыносили! Вот так.

— Лет тебе сколько? — заинтересовалась я.

— Одиннадцать скоро будет! Через год.

— Здесь пусто десять лет? — спросила я скорее у себя, чем у собеседника.

Он что-то ответил, но я не слышала. В голове шумело от осознания: в Посмертье я пробыла не просто «дольше обычного», я провела там десять лет. Или даже больше. Двадцать, тридцать… пятьдесят.

У меня не было настоящих воспоминаний, но остались образы. Я точно знала, что сцена не пустовала, что вокруг нее толпились люди. Просто не помнила обстоятельств, себя… хоть обрывка случившегося здесь. Но о людях знала. Они были, они жили… раз эта часть города пустует около десяти лет, значит, отсутствовала я долго. Или все мои «знания» — это фантазии, как с лишенным золота дворцом. Был бы рядом человек, у которого можно уточнить такое…

— Эй, ты там умираешь или как? — от моего застывшего вида мальчишку проняло. — Ты это… не умирай. Ногу можно вылечить или отрезать. Как папане моему: рубанули — и дело с концом. Жив остался, на одной прекрасно скачет.

— Все в порядке, — заверила я ребенка. — Сейчас, только с мыслями соберусь…

— У тебя с папаней и ситуация один в один, он тоже неудачно свалился, а ногу того… камнем придавили. Правда, с ним все не по глупости случилось, на сцене он не скакал. Не дурак все же. Хотя насчет камня есть сомнения, маманя говорит, что ногу его затоптали мертвецы и повезло, что только ногу.

Я вздохнула и потерла виски. Десять лет, мертвые, затоптавшие чью-то ногу… а еще эта сцена. Сидя внизу, я видела кровь, все время хотелось вытереть руки, казалось, они липкие и грязные. Мне не было противно или страшно от этих полувидений-полуфантазий, но мучительно хотелось увидеть все четче.

Видя, что я двигаюсь и даже собираюсь встать на ноги, мальчишка обрадовался и затараторил с утроенной силой, бегая по сцене взад-вперед. С ноги отца перешел на слепоту бабушки и завидное здоровье прадеда, который до сих пор оставался самым целым и подвижным в их семействе. Парень так увлекся, что не обратил внимания на мою прыть, а выбралась я на сцену совсем не как жертва страшного падения с угрозой лишиться ноги.

— Маманя говорит далеко одному не ходить, а ну как на мертвеца наткнусь? Можно подумать, большое дело! Подумаешь, мертвец! Но не для мамани, она в моем возрасте ни разу живого мертвеца не видела, представляешь? Лет пятьдесят ей было, когда она впервые их увидала… говорит, испугалась — жуть! Чуть меня не родила со страху. А я вот совсем не боюсь. Чего бояться? — уже совсем забыв о моей ноге, мальчишка поддел меня плечом: — А ты боишься?

— Не знаю.

— Как это не знаешь?!

— Я… — взгляд упорно возвращался под сцену, словно там было что-то важное. Что-то помимо мусора и пыли. — В городе есть мертвецы?

— Бывают иногда, встретить можно. Но раньше они сновали по улицам вообще постоянно, — мальчишка вдруг прищурился и шагнул от меня назад: — Странные у тебя вопросы про мертвых и про город, словно ты здесь не живешь. Ты случаем не из этих? Не из переселенцев? Поглядела, что там за стеной, и воротилась от безысходности… говорят, там много таких, желающих вернуться. За стеной. Папаня так говорит, когда мама предлагает бежать. Бежать-то можно, а вернуться уже нет, таков указ короля Александра… так ты вернулась или нет? Что там, за стеной? Правда ли, что королевский дворец возвели из чистого золота и его издалека видно? И блестит он даже в непогоду? И правда, что…

— Помолчи, пожалуйста, — взмолилась я, опять хватаясь за ноющие виски.

Я вообще ничего не понимала.

Ничего.

Ребенок мог наболтать что угодно, но его слова на что-то опираются… опять же, стена есть, а значит, и остальное он не с потолка взял. Но это все так вопиюще не вписывалось в мою картину мира, да даже в истории Дарлана и Хеди! Мой выход за пределы дворцовых стен должен был быть… другим. Все не так, не… не знаю. Голова трещала по швам, хотелось спрыгнуть с этой проклятой сцены и молотить ее кулаками, пинать, хотелось упасть на колени и орать во все горло. Хотелось схватить пацана и трясти его до тех пор, пока не расскажет что-то другое! Что-то… правильное, от чего все встанет на свои места! И случится проблеск воспоминаний… хотелось сделать все и сразу!

Я начала задыхаться.

Села на край сцены и зажмурилась.

— Там правда все плохо, да? — ребенок устроился рядом. — За стеной.

— Понятия не имею. Расскажи лучше про мертвых.

И про Посмертье. Про короля Александра. И еще о том, что за стеной, что за указ такой — не возвращаться. О золоте чужого дворца. Обо всем, что случилось десять лет назад. Про альтьеру Иделаиду, мертвую альтьеру, мне тоже интересно. И что случилось на этой сцене или даже под ней, там была кровь? И почему так пусто вокруг… люди боятся мертвых и прячутся?

Не знаю, как мне удалось ограничиться одним вопросом, а не вывалить на мальчишку все и сразу. Эмоции выплескивались через край, я попросту не могла взять себя в руки и сосредоточиться. Видимо, долгожданная свобода пьянила и кружила голову, ведь во дворце я казалась себе более… собранной и способной. А тут на тебе, пара слухов о мироустройстве, и я готова орать во все горло, потому что услышанное не вписалось в мои фантазии.

Мальчишка с ответом не торопился, смерил меня подозрительным взглядом:

— Говорят, шпионов отлавливают возле стены, — сообщил он. — Вряд ли ты бы добралась аж до Мортума незамеченной! Хотя ты на шпионку не похожа совсем, девчонка же… почему же ты такая странная?

— А почему ты такой подозрительный? — буркнула я.

— Дык маманя учит всегда быть начеку, в одиночестве не разгуливать… рассказывал же! У нее пунктик насчет мертвых: обманут, уведут в Посмертье под покровом ночи. А из Посмертья люди прежними не возвращаются, таков непреложный закон Земли. Когда я был мелким, ой как боялся, что и в самом деле того… уведут, обманут. Любой тени пугался. Но потом батяня увел на разговор, все объяснил по-мужски. Ну, что не уведут, потому как мертвым я нужен в последнюю очередь. Пнуть могут, это да. Потому что мелкий и незаметный, не со зла. Но увести куда-то — точно нет, разве что наш король лично такой приказ отдаст.

— А король, он… — я запнулась, не зная, что спросить. Я пришла из дворца, но о короле слышала мало. Поняла только, что он существует, но все время отсутствует из-за важных дел. Короля я знала лично — так сказал Дарлан, но похоже, это знакомство было незначительным. Когда я пыталась что-то уточнить, Дарлан морщился и говорил, что рассказчик из него так себе, сама же потом не оценю. И вообще, намного полезнее самой напрягать память, а не доверчиво уши развешивать.

И вот я на какой-то пыльной сцене, руки дрожат от напряжения и пустоты внутри.

— Он во дворце? — наконец нашлась я с вопросом.

Мальчишка покачал головой:

— Разве шпионка не должна задавать вопросы как-то более хитро?

— Зачем хитрить, ты и так отвечаешь.

— Потому что вопросы у тебя дурацкие, — обиженно засопел он, — вот и отвечаю. А так бы ни за что тайн не выдал, так и знай! Король Александр у нас во дворце, правит, как и положено королям. А ваш что делает? Неужто по улицам прогуливается? Говорят, он красив так, что можно ослепнуть, сама Земля одарила его еще при рождении, чтобы он возвысился. И он не подвел, ваш король.

— Наш?

— Из-за стены. Король-ублюдок, — глаза мальчишки расширились от ужаса, и он ладонями прикрыл рот: — Не говори мамане, хорошо? Она запретила так выражаться и вообще… ругаться. Говорит, я должен вырасти приличным, а значит, повторять за дедой и папаней не стоит.

— Я смотрю, ты вообще все запреты матери нарушаешь.

— Да они дурацкие все до единого! Папа так говорит. Она и ему многое запрещает, например, на потеху пьяным друганам скакать на одной ноге, вещая анекдоты. А он что поделает, если это смешно? Все до слез заливаются, папаню по плечам хлопают, а он и рад быть в центре внимания. Нормальным, понимаешь? Над которым посмеяться не грешно, а очень даже можно. Не жалким, каким его маманя считает, что и улыбнуться рядом нельзя.

Я поморщилась:

— Давай без семейных драм, у меня и без них голова болит.

— Ну про короля больше рассказать ничего не могу, — мальчишка тяжело вздохнул и опустил светлую голову. Расстроился, бедолага. Видимо, с собеседниками у него совсем беда, раз общество «шпионки» пришлось ему по душе.

Дул слабый ветерок, перенося валяющуюся на площади бумагу. Кажется, это старые афиши — мелькнула яркая краска… это мучительно походило на остатки былой жизни, яркой и не самой плохой. Порыв ветра усилился, унося бумагу прочь, а я не успела ничего разглядеть. Все как с памятью: что-то есть, но все… не так.

— Ты знаешь, что было на этой сцене? — спросила я, не рассчитывая на ответ: прошли годы, он мелкий… какой из него источник информации? Так, немного расслабиться и успокоиться, слушая задорную детскую болтовню.

Но мальчишка неожиданно кое-что знал:

— Конечно, это известная сцена! Здесь когда-то начинал ублюдочный король. Он не родился знатным, а был никем… но очень красивым. Маманя говорила, что в жизни не видела лица краше, бахвалилась личной встречей. Он выступал здесь артистом, потом сожительствовал с какой-то богатой вдовой или даже несколькими вдовами. Это уже папаня поделился. Потом у артиста этого появился свой театр где-то в захолустьях Низменности, а после — уже городской, невозможно шикарный по слухам. Он заколочен сейчас, охраняется мертвыми, туда не пробраться, хотя многим хочется хоть одним глазком глянуть, что там такое. Мне тоже хочется, но мертвых трудно обмануть… — он сморщил нос и раздраженно выдохнул.

— Что интересного может быть в театре?

— Ничего ты не понимаешь! В нем начался раскол Мертвой Земли. Деда говорит, что это все печально очень, когда свои не могут договориться. За стеной люди могут умереть от нескончаемых войн и разногласий, а здесь от голода. Никто не счастлив. Еще деда говорит, что раз появился человек-разрушитель, то когда-нибудь объявится и равный по силе созидинитель.

— Созидатель, — поправила я.

— Соединитель! — нахмурился мальчишка. — А в театр я хочу, чтобы мамане золото подарить. Там есть, говорят. Все осталось как прежде, ничего не тронуто и никому это не надо. А я не хочу, чтобы маманя голодала, как дед обещает.

— А как же его величество Александр? Он не соединитель?

— Деда говорит, что он сгинул давно, а не просто сидит во дворце. Даже королева Роксана показывалась народу, а она была того… почти мертвой. Но ее видели. А короля словно и не существует.

Есть над чем подумать.

— Будь я шпионкой, информация пришлась бы кстати.

Мальчишка опять прикрыл рот ладошками и спрыгнул вниз:

— Нет, я наврал! Я все наврал и вообще… когда попадешься, не смей обо мне рассказывать! Это же тебя ищут, верно? Меня с самого утра из дома выставили, чтоб под ногами не мешался… ведутся важные поиски! И тут ты, — детские глаза расширись от ужаса: — Тебя же ищут, да? Тебя… — он попятился назад, а затем и вовсе перешел на бег.

Видимо, пора и мне.

Если ищут и правда меня, то лучше не сидеть на месте.