Легенды о проклятых. Обреченные.

ГЛАВА ОДИНАДЦАТАЯ. РЕЙН

Мы шли через замерзшее болото, которое всегда обходили десятой дорогой дозорные Валласса. Слишком много людей здесь погибло. Пошли через топь и не вернулись. Даже зимой коварная жижа местами замерзала, а местами покрывалась тоненькой коркой, и стоило ступить на нее ногой, как тут же вязкая грязь засасывала свою жертву на дно. И чем глубже несчастные погружались под воду, тем горячее она была. Когда трясина смыкалась над утопленником, очень часто в этом месте возникали клубы пара — несчастные варились живьем в адском котле Мерцающего болота, которое когда-то было одним из самых красивых водоемов северных земель.

Староверы поговаривали, что руки утопленников тянут к себе живых, дабы высосать с них души и утолить жажду мести. Ведь несколько сотен лет тому назад, когда земля принадлежала не только трем главным королевствам, но и мелким лионствам с маленькой численностью населения, имевшим суверенитет и иногда весьма прибыльное и выгодное месторасположение, Рамстан Третий, прадед Ода Первого, захватил северное королевство Суманжи и всех его жителей, включая стариков и детей. Их согнали на Мерцающее озеро и, привязав камни на шеи, утопили.

Инквизиция Лассара утверждала, что все они — приспешники саананские, мадоры, нагоняющие напасти и хворь на людей, оборачивающиеся зверьми дикими и поклоняющиеся идолам. На месте руин города Суман все еще оставались высеченные из камня фигуры богов. Вязкая грязь добралась и до них, и теперь они торчали из воды, как жуткие призраки прошлого, погубившие тех, кто в них верил.

На самом деле Рамстан присвоил себе плодородные земли у горячего источника с залежами драгоценных камней в горах у самой кромки воды. Но земля Суманжей была словно проклята. Урожаи горели, как в засуху, оползень похоронил под собой все рудники вместе с лассарскими рабочими-рабами, а потом и само озеро начало наполняться горячей грязью, превращаясь в лютое место, где по ночам слышались крики мертвых людей, плач младенцев и проклятия суманжских женщин, погребенных в заводи вместе со своими детьми.

Рамстан не поверил, сам приехал на рудники и…все его войско пошло ко дну при переходе через заводь по узкому мостику, а сам велиар вернулся в лагерь бледный как смерть. С тех пор он тронулся умом, и на трон взошел его брат.

Лассары бросил Суманж, и никто из них больше никогда не приближался к этому гиблому месту. Здесь не рыскали даже баорды, а валласский дозор и подавно обходил это место стороной. Но Алс дас Гаран прав: это место было стратегически идеальным для нападения на Нахадас в самые кратчайшие сроки.

Мои люди наотрез отказывались идти, пока я не пригрозил лично утопить самых трусливых в Мерцающем. Сивар притихла и вцепилась в прутья своей клетки, глядя вдаль белыми глазами. Я ничего у нее не спрашивал, потому что не хотел слышать ответов — они бы не изменили моего твердого намерения идти в Нахадас именно этой дорогой. У меня не было выбора.

Да и я не суеверен. Смешно верить в потустороннее, когда прекрасно знаешь, какая на самом деле тварь живет внутри тебя и что ты человек лишь условно с огромными оговорками. Мне было плевать на россказни перешептывающихся воинов. Самое страшное, что нас здесь ожидало — это вероломство астрана и мое обманутое доверие. Моя рука ни на секунду не отпускала рукоять меча. В любое мгновение я был готов разрубить на куски ублюдка Ода Первого, который походил на него как две капли воды…как, впрочем, и на Одейю. Каждый раз, когда я смотрел на его спину и на развевающиеся белые волосы, мне хотелось снести ему голову мечом и посмотреть, как она покатится по припорошенной снегом грязи и как уйдет под булькающую воду. Но у меня в висках пульсировали его слова, что она меня ждет. Да, умом понимал почему: я — ее единственная надежда выжить, а сердце, оно, проклятое, дергалось и агонизировало от какого-то идиотского счастья и предвкушения встречи. Я лишь панически боялся не успеть. Боялся, что Данат казнит ее. Саананский сукин сын перестал бояться даже Ода Первого. И я хотел понять почему. Что именно заставляло эту подлую тварь не трястись за свой жирный зад? Кто обещал Астрелю прикрыть его…кто-то хотел, чтоб он казнил Одейю? И в ту же секунду меня словно било ножом под дых, и я с трудом сдерживал стон. Идиот. Жалкий идиот. Какая разница, кто и зачем? Разве ты сам не за тем идешь по ее следам, чтоб лично казнить красноволосую суку? ЛИЧНО. Именно. Лично и никак иначе. Только мне решать, как, где и когда. И ни одна тварь не имеет права даже пальцем ее коснуться, не так посмотреть или оскорбить хотя бы словом. Чтобы ни натворила эта шеана, она моя женщина. И ничто этого не изменит, даже ее смерть. Астран вдруг осадил коня, и я поднял руку, давая знать отряду, что мы не двигаемся дальше. Спустя секунду мы поняли, почему он остановился — в темноте по всей поверхности болота вспыхивали огоньки, словно из-под вонючей жижи вырывались языки пламени.

— Он ведет нас в пекло — это лассарский лазутчик. Мы все здесь умрем.

Я резко обернулся к одному из воинов.

— И ты будешь первым, если еще хотя бы слово вырвется из твоей пасти.

Посмотрел на астрана — он удерживал коня, глядя на огни, словно впал в оцепенение, и вдруг повернулся ко мне и с отчаянием в глазах простонал:

— Оно нас не пускает…Началось время мерцания.

— И что это значит? — спросил я, глядя астрану в глаза, такие же цветом, как и у Одейи.

— Это значит, что вода внутри горит. И огонь прорывается даже через корку льда. Там под землей проснулись вулканы, в недрах земли из самого пекла саананского, и несколько раз в году это пекло вырывается наружу.

— И как ты собирался нас провести через это место, если повсюду трясина и эта огненная дрянь?

— Под водой есть каменная гряда, она разделяла озеро на две части. Я точно знаю, где она проходит…

— Тогда в чем дело? Чего мы ждем? Или ты завел нас в ловушку? — выдернул меч из ножен наполовину, — Отвечай, лассар.

Он даже не взглянул на мой меч, а его глаза лихорадочно блестели. Он был взволнован до такой степени, что, несмотря на холод, на его лбу выступили капли пота.

— Дело в том, что камни нагрелись и могут начать проваливаться глубже…вы все можете пойти ко дну, — сказал он и стиснул челюсти до хруста, — или сгореть живьем.

— Могут или начнут?

— Я не знаю, как давно началось мерцание. Где и как часто вспыхнет огонь. Многие из вас могут погибнуть. Я должен был сказать вам об этом… а вы решайте, что делать дальше. Но если повернем, в Нахадасе будем не раньше, чем через двое суток.

Он давал мне право выбора — рискнуть своими людьми или рискнуть жизнью Одейи. Благородно, Саанан его раздер… Слишком благородно для лассарскго ублюдка. Впрочем, речи его отца тоже звучали благородно, когда он рассказывал моему о мирном соглашении и заручался его поддержкой, а потом вероломно отнял наши земли и вырезал как скот наших людей. Я встретил напряженный взгляд Сайяра, а потом посмотрел на своих людей. Я больше не мог рисковать ими. Не мог заставлять проливать кровь ради дочери их лютого врага. В Нахадасе только моя война. И если никто из них не пойдет за мной, я сделаю это один.

— Лассар говорит, что дальше идти опасно и все мы можем погибнуть. Но это единственная быстрая дорога в Нахадас. Половину пути мы уже прошли. И враг не ожидает, что мы выйдем с этой стороны — наша победа может быть сокрушительной и быстрой. Но ее может и не быть вовсе. Каждый из вас волен решать, куда он идет дальше и на что готов пойти ради Валласа и своего велиара. Я собираюсь идти через это болото и возьму с собой лишь тех, кто готов рискнуть вместе со мной. Кто не готов, может вернуться назад и идти в Нахадас безопасной дорогой, чтобы поспеть нам на помощь через несколько суток. Выбор за вами. Вас за него не осудят и не казнят.

Люди молчали, а у меня холодок пополз вдоль позвоночника, и в горле как кость застряла — вот он момент истины: не тогда, когда в страхе падают ниц и целуют руки. Настоящая преданность проявляется тогда, когда есть возможность ее вовсе не проявлять.

— Кто готов идти со мной, поднимите ваш меч.

Первым вздернул руку Сайяр. Лезвие сверкнуло красным, отражая вспыхивающее пламя. А у меня дыхание участилось… "ну что, Рейн Дас Даал, вот ты и посмотришь, кто и правда готов с тобой умереть, а кто боялся все это время за свою шкуру".

— Я за вас хоть в пасть к Саанану, если вам это нужно. Я присягнул вам в верности, еще когда вы в люльке лежали и палец сосали. Я с вашим отцом три войны прошел.

Фарнан поднял руку с мечом. И седые волосы волной упали ему на лицо. Здоровенный детина, с косичками у висков и длинной седой бородой. Меч в его огромном кулаке казался детской игрушкой.

— На смерть за Даала. В пекло.

— На смерть за Даала.

И еще несколько рук… и еще. А у меня кость в горле превращается в горький ком, от которого глаза жжет и желваки на скулах туда-сюда двигаются. Все. Чтоб я сдох. ВСЕ. Никто не остался. Им иммадан. Я поверить не мог. И гордость крыльями за спиной вспорхнула, удесятеряя силы.

Заорал, поднимаясь на стременах с мечом, направленным в черное небо:

— За Валлас. За Амира дас Даала. За нашу землю — смерть врагам.

— За нашего велиара — смерть врагам.

Мы обливались ледяной грязью, чтобы дать одежде намокнуть, чтоб пламя не сразу начало пожирать нас. Прятали волосы под шлемами и капюшонами, обматывали руки мокрыми тряпками.

И ринулись в самое пекло, за астраном, который вел нас вперед, такой же черный и страшный, как и каждый из нас. Казалось, мы попали в самый ад. Огонь словно учуял нас, он вспыхивал возле отряда с разных сторон, иногда посередине, прямо под ногами, камни шатались из стороны в сторону, готовые сбросить нас вниз, в вонючую жижу. Первым загорелся Фарнан. Мы облили его грязью, сбивая пламя, но следом за ним, словно факелы, вспыхнули еще двое, а затем под ними проваливались камни. Дорога превратилась в бойню со стихией. И я был бессилен что-либо сделать, я лишь скрежетал зубами, когда кто-то из них с всплеском падал в грязь и с диким воплем и невыносимо жалостливым конским ржанием шел на дно вместе со своим верным скакуном. Впереди виднелся берег, но, казалось, до него не несколько метров, а целые сотни миль, без конца и без края. Огонь, самая страшная стихия из всех, не оставляет ни малейшего шанса.

Я смотрел, как астран ловко объезжает вспыхивающие огни, и к восхищению примешивалась едкая валлассакая ненависть к лассару. Он оставался жив, а мои люди гибли, и я не мог им помочь, не мог ничего изменить. Только считать свои потери про себя и болезненно морщиться. И опять ради нее. Они ведь сейчас умирали не за победу над Нахадасом, ее можно было добыть и через три дня, идя другой дорогой, они гибли сейчас ради того, чтобы я успел вырвать из лап Даната Одейю дес Вийяр. Дочь того, кто отнял у них отцов, матерей, сыновей, отнял свободу на долгие годы. Вот ради чего я вел их на смерть, и я ненавидел себя за это намного сильнее, чем ее. Я ненавидел себя за эту губительную страсть, за эту одержимость и невозможность сказать этой суке "НЕТ".

Когда лошадь Алса оступилась и шагнула прямо в языки пламени, а его плащ занялся огнем, я даже не пошевелился. Это были секунды, когда мне ужасно хотелось, чтобы он сгорел живьем. На моих и на их глазах. Корчился проклятый бастард, чтоб пылала Одовская кровь, чтоб послать подлому мерзавцу голову еще одного сына.

"Девочка-смерть просит жизни для своего брата". И перед глазами фигурка ее во всем белом стоит на подоконнике, руки, как птичка, раскинула, чтоб вслед за братом своим старшим лететь…а я тогда понял — не станет ее, и никого не станет. Валласс рухнет. Потому что в эту секунду не станет меня. Обречен я любить ее, женщину-смерть с волосами цвета крови, а она обречена принадлежать мне до самой смерти.

Набросил на плечи Алса свой плащ, сбивая пламя, и молча принял благодарность, но мы оба знали, что мне она не нужна. Будь это при иных обстоятельствах я бы с него кожу срезал валласским кинжалом, как с сырой картошки кожуру.

Отряд выбрался на берег, и я с дикой болью в груди пересчитал, сколько нас осталось — мы потеряли почти половину. Все молча сидели на своих конях и смотрели друг на друга, кто-то стонал от ожогов, и я кивнул на клетку Сивар:

— Эй, старая, нужна мазь от ожогов.

— Лучше б ты спросил у Сивар, прежде чем идти дорогой огненной смерти.

— Сивар — последняя, у кого я что-то спрошу. Давай, выполняй свои обязанности, лечи их. И не болтай много, а то сброшу, как мешок, в болото и смотреть буду, как ко дну пойдешь.

— Не сбросииишь, нужна я тебе.

Сука старая испытывает меня. А мне сейчас не до испытаний, меня на клочки раздирает от боли и от понимания, что в очередной раз людей своих потерял. Воинов верных. Они на смерть за меня, а я…а я на смерть за нее.

Сгреб баордку в охапку и к воде потащил. Над самыми языками пламени, как мешок, поднял.

— Ну что? Баорды молятся или они дохнут молча?

— Ннннне…нененене. Не надооо. Сивар все сделает. Сивар молчать будет. Сивар… Сивар мериду Дасу даст. Много мериды. Чтоб Ниаду трогать мог как наяву. Бесплатно даст.

Я тряхнул ее несколько раз, с презрением глядя, как вращает глазами, омерзительно, словно насекомое, ногами дергает и руками.

— Дашь, когда надо будет. А пока свое дело делай. Чтоб на ноги их подняла за считанные минуты. Нам идти надо.

— Поздно уже, — пробормотала, а я пальцы чуть не разжал.

— Что поздно, им иммадан?

— Лечить поздно — ожоги от мерцающего пламени сами пройдут через время.

— Лечи. У нас этого времени нет.

Швырнул ее на землю и дамас к губам прижал, сильными глотками осушил флягу так, что горло перехватило. Астран со мной поравнялся.

— Идти надо. Рассвет скоро.

— Где ее держат?

— В темнице под крепостью. На рассвете поведут на казнь. Вчера приговор оглашали и сутки дали на очищение. С первыми петухами сначала в ледяную воду опустят, а потом на костер.

Я смотрел на грязное, покрытое налипшими комьями и сажей лицо астрана и думал о том, что не будь он лассаром я бы сейчас пожал ему руку. Он вел нас через это пекло один и ни разу не свернул и не остановился.

— А где ее старший брат?

— Где-то в окрестностях бродит, но… но мне кажется, все происходит с его молчаливого согласия.

— У вас не семейка, а змеиное гнездо.

— Возможно. Но не у всех.

— Возможно, не у всех.

Он смотрел мне в глаза, а потом вдруг сказал:

— А она говорила, что вы меня казните на месте…

— Да? Что еще она говорила?

— Ничего больше…она не разговорчивая. Да и не знаем мы друг друга почти. Когда я ее ребен…

— Рейн. Впереди отряд дозорных. Нападаем или…

— Нападаем. Отберем еду и лошадей, наши выбились из сил. — повернулся к астрану, — Я бы казнил, если бы она не попросила не убивать тебя. Но я убью тебя позже, лассар. В честном бою. А сейчас ты либо беги отсюда, либо тебе придется бить своих.

— Алс дас Гаран никогда не бежит с поля боя. И вам без меня не взять площадь, полную астранов и охраны. Что до своих, пока моей сестре угрожает опасность и исходит она от них, они для меня враги.

— Ты точно лассар и сын Ода?

Расхохотался и пришпорил коня:

— Вперед. Надерем задницы ублюдкам. Снимем с них шкуру.

— Валлассары напали. Беги в Нахадас. Валлассары. Пусть в горн трубят.

Один из дозорных спрыгнул с коня и побежал в сторону города. Я выхватил лук из-за спины и хотел выстрелить, но на меня надвигался здоровенный верзила с мечом наголо.

С дозором мы разделались довольно быстро, сменили лошадей и, переодевшись в форму лассарских воинов, двинулись на Нахадас. Остальные пошли окружной дорогой, чтобы выскочить нам на помощь со стороны центра города. Когда мы въехали на площадь, там уже тлели угли, и полностью сгорел хворост. Я расширенными глазами осматривал толпу, потом повернулся к Алсу, меня затрясло, как в мгновенной сильнейшей лихорадке. Я даже голос на несколько секунд потерял:

— Где? — сипло, почти не слыша себя самого, — ГДЕ, ИМ ИММАДАН. ГДЕ ОНА?

Спешился и бросился к костру, с ужасом различая в золе человеческие останки. Упал на колени, ероша пепел и обугленные кости. Дрожа всем телом и чувствуя, как оно немеет. Как паника охватывает с ног до головы, лишая на какие-то мгновения рассудка.

— Казнили шеану, туда ей, сучке, и дорога, — сказал кто-то из лассаров, и я, резко поднявшись с колена, свернул ему голову с тихим хрустом. Повернулся из стороны в сторону, не понимая, что происходит и куда идти, где и кого искать. Растерянный, размазанный по земле:

— ГДЕ? — рев разнесся эхом по площади, и люди начали показывать на меня пальцами. Пятиться назад. Ветер сорвал с меня капюшон, и некоторые в ужасе принялись осенять себя звездами.

— Монстр. Валлассарский зверь.

— Смеющийся убийца. О, спаси нас Иллин. Мы все умрем.

В ту же секунду взревел горн, а я все еще не мог отдышаться. Я вертел головой, я тряс ею, не веря глазам… не веря тому, что они говорили. Искал взглядом Сивар, но не нашел.

— Данааааат. Убью суку. Убью, если тронул.

Оттолкнул Алса и выдернул меч, замечая, как расступается народ, как бежит с площади врассыпную и как скачут на лошадях астраны в черных сутанах с мечами за спиной.

Это была самая жестокая бойня за всю историю моего сопротивления и наступления на Лассар. Астраны дрались на смерть. Мои парни озверели, как и я, мы рвали их голыми руками, резали головы и вспарывали животы. Прорывали оборону города, как могли, и двигались к Храму. Их было много, они походили на черную саранчу, выскакивающую стаями и бросающуюся на нас с короткими мечами. Мясорубка, где кровь лилась ручьями по белому снегу, и раненые лассары уползали в сторону города, волоча за собой собственные кишки, безногие и безрукие люди-обрубки. Мы не щадили их. Рубили на куски и кололи, как свиней. Каждый из нас вспоминал, как они ворвались в наши города и убивали наших женщин и детей. И я еще не готов был думать о том, что там…там были ее останки. Я не верил. Я бы почувствовал, что она мертва. Так говорила баордка. Мы связаны с ней кровью.

Когда вонзил меч одному из астранов в глаз и провернул острие, рядом со мной раздался голос Алса:

— Теперь я знаю, почему о тебе говорят, что ты чудовище.

Я схватил его пятерней за лицо и приставил меч к его горлу.

— Ты говорил на рассвете. Ты, им иммадан. Ты говорил, что мы успеем.

— Это не она, — пробормотал он, — Не Одейя. Быть не может… не она это.

Бормочет, и глаза расширились от панического ужаса, а я сам заорать хочу и не могу. Только сильнее в горло его впиваюсь.

— Где Данат прячется?

— В Храме…о-о-он в храме. Только там.

Толкнул его в снег и, сжимая меч в окровавленных руках, пошел к огромному зданию навстречу ледяному веру.

— Не она это, — кричал мне вслед Астран.

Я и сам знал, что не она, и я собирался узнать, где мне искать ее теперь. А еще я желал расчленить Даната Третьего и усыпать его мясом алтарь его проклятого Иллина.