Легенды о проклятых. Обреченные.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. ОДЕЙЯ

Повозка мчалась все быстрее, набирая скорость, и ее заносило на поворотах. Казалось, она вот-вот перевернется. Доски скрипели, и вещевой мешок катался из стороны в сторону, вместе с нами обеими. Возница словно обезумел, несся прямо в узкий проход между скалами. Воины, сопровождавшие нас, куда-то испарились, словно растаяли в белом снежном мареве. Такие же трусы, как и их велиар. И метель метет во всю. Мягкий снег, как пух, на губы разбитые оседает и тает, облегчая боль из-за ссадин, которые остались после кулака Маагара.

— Разобьемся. Останови. А если обрыв там? Ты хоть местность знаешь? — кричит Моран, и мы с трудом равновесие в грохочущей телеге удерживаем, падая на колени и на четвереньки.

— Останови, им иммадан. Десу зашибешь, с тебя три шкуры спустят. Идиот.

Но нас словно не слышат, а позади отряд валлассарский догоняет, и дорога все уже и уже. Пока в тупик не уткнулись. Скалы соединились и вверх одной громадиной ушли. Пиком в самое марево туманно-рваное уткнулись, вспарывая сплошную тучу, из которой сыпал снег, как пепел. Лошадь заржала и на дыбы, а повозка в бок съехала, о скалу ударилась, колесо с грохотом по снегу покатилось, и телега на бок завалилась. Приподнимаясь на руках, осмотрелась — по бокам на камнях деревья ветками заснеженными шуршат, и я вдруг понимаю, что здесь что-то не так. Что-то совсем не так. Неужели возница дороги не знал? Ведь Маагар сам говорил, куда ехать. Так уверенно. Или он в панике в тупик нас завел? Топот копыт все ближе и ближе эхом разносится и звенит у меня в ушах нарастающей пульсацией, я всматриваюсь вдаль, ожидая, когда всадники валлассарские появятся во главе со своим велиаром. Близко. Он уже невероятно близко ко мне и даже если смерть мне несет, то я умру с его отражением в глазах. Сил больше нет без него. Из последних эти секунды держусь, а потом в ноги к нему. Нет, не о прощении молить, а просто в ноги и за колени обнимать, потому что там мое место, потому что он единственный настоящим оказался.

Вокруг тишина воцарилась гробовая, даже ветер не слышно, и снег беззвучно кружит и оседает на повозку и нам на лица, на плечи и на руки в толстых варежках. Я голову вверх подняла, глядя на величественные могучие ели с темно-синими лапами, покрытыми толстым слоем снега. Красота невероятная, окутанная мягкими перьями, падающими с неба. И вдруг за ветками что-то справа блеснуло и еще. И теперь с левого бока. Я Моран в руку вцепилась, оборачиваясь резко то в одну, то в другую стороны, пока не поняла — это мечи и шлемы сверкают. Лассарские. За деревьями весь отряд наш стоит. Притаились. Ждут. Ловушка это.

О, Боги. Это ловушка… валлассаров в ущелье заманивают. Рейна. Знали, что по моему следу пойдут. Не отпустил меня Маагар. Он из меня приманку сделал.

— Ублюдок. Тварь. Ублюдоооок.

Тяжело, со свистом дыша, спрыгнула с повозки, и перед глазами деревья кружатся, а позади топот копыт гулом раздается. Сколько их войдет в ущелье? Рейн не повел за собой все свое войско, потому что видел, что со мной нет охраны. Он смерть свою здесь встретит. Его затянули в капкан. На живца. На меня.

Подхватила юбки и по снегу побежала, навстречу с криком, разрывающим горло:

— Уходите. Это ловушка. У-хо-ди-те.

Руками размахиваю, а голос мой вверх уносит к макушкам елей и возле уха стрела просвистела и прямо в снег воткнулась — предупреждение, чтоб молчала. Плевать. Я споткнулась, упала, снова вскочила с земли. Чтобы бежать, утопая в сугробах. Ноги в рваных сапогах промокли, и снег везде забился, обдавая холодом все тело, а я не чувствую, меня от панического страха в жар кинуло, в кипяток.

— Одейя. Деса.

— Ухо-ди-те. Ре-йн.

А он прямо на меня несется, и черный плащ позади него шлейфом развевается. Без шлема и без маски, волосы по плечам плетьми черными бьют, и у меня душа разрывается…Кусками, обрывками мучительной разлуки и ожидания, обрывками надежды и веры, обрывками счастья, потому что не надеялась увидеть. Потому что рыдать больше некому, потому что кричать до хрипоты о потерях тоже больше некому. Единственный он у меня. Никому я не нужна больше…только этому безумцу с лицом Саанана, готовому меня вытащить из пекла, чтобы отправить туда самому.

Ре-е-е-е-йн. Как же я истосковалась. По силуэту его. По этой мощи и силе дикой, влитой в седло, по ощущению, что рядом с ним не страшно…рядом с ним только его бояться можно, а все стальное — мусор и пыль под его ногами. Заметил меня, коня на дыбы поднял и тут же осадил, спрыгнул с седла, а я бегу, задыхаюсь. И кричу, срывая горло:

— У-хо-ди-те-е-е. Ухо-ди-теееее.

Что же он делает, сумасшедший? Меч в сторону швырнул и ко мне быстрым широким шагом.

— Рееейн, — с рыданием ему в объятия, глядя в глаза страшные, считывая новые шрамы на обветренном загрубевшем лице, а он подхватил под руки и приподнял, к себе прижимая. Сильно, осатанело, рывком. Так, что все внутри сдавило и дышать стало нечем. Я не просто истосковалась, я и не жила все это время без него. Не могу сдержаться, трясет всю. Мооой, какой же он мой. Каждая точка, шрам, родинка — все мое. И глаза серо-зеленые, как у сына нашего…были. Как бы мне успеть насмотреться на тебя за эти секунды, ведь времени ничтожно мало, и скоро ад здесь начнется…из-за меня. Я заманила тебя в Ад.

— Уходите. Ловушка это. Маагар все подстроил, — шепчу, а он смотрит и щеки мои, лоб, шею ладонями огромными гладит. Все лицо, как от боли, исказилось, и дышит сквозь зубы рвано, быстро-быстро, словно задыхается. Ссадину потрогал у моего глаза, разбитую переносицу и к себе опять прижал, зарываясь лицом в мои волосы.

— Красивая…моя мааалан, какая же ты красивая, даже глаза изголодались по тебе. Пальцы изголодались. Не дышал без запаха твоего проклятого. Слышишь, ведьма? Убивать тебя шел…и не могуууу, маалан, не могуууу.

— Ловуушкаа, — стону я, — уходииии. Они убьют вас. Маагар убьет. Беги, Рейн.

Сбоку раздался сдавленный стон, и стрелы сверху градом посыпались. Рейн со мной вместе кубарем к деревьям и собой накрыл. Вздрагивает, и я знаю, почему — стрелы ему в плечи и в спину впиваются.

— Их много, — всхлипывая и касаясь его лица, — они заманили тебя в капкан…простиии.

— Иллин твой простит, если я позволю тебе с ним встретиться. В лес беги. Никто не пойдет за тобой. Беги. Мои воины остались за ущельем. Сайяр тебя встретит, уговор у нас такой. Поняла?

— Неееет…не пойду без тебя.

— Пойдешь.

— Не пойду…находилась я без тебя, Рейн. Не могу больше.

В глаза мне смотрит, и я вижу, как сузились зрачки, как дернулся кадык на шее.

— Лжееешь…но как красиво лжешь.

Приподнялась поцеловать его в губы потрескавшиеся, но он меня за горло обратно в снег вдавил. И в ту же секунду стрела у моего виска в щель между камнями встряла. Рейн рывком вскочил на ноги, зарычал, ринулся за мечом, и как обезьяна по скале наверх прямо в кодло лассарских воинов. Несколько голов тут же в снег упали, окрашивая его в ржаво-алый. И кубарем вниз, вместе с лассарами и их лошадьми. Воины брата спрыгивали вниз, как саранча, по десять на одного. Мясорубка началась жуткая, кровь брызгами в снег капает, смешивается с ним, превращая в кроваво грязное месиво, и я знаю, что не победит он…не осилит, слишком их много. Если бы только волком стал, но до обращения еще несколько недель. Что я натворила? Зачем Маагару поверила? Как не поняла? Это я Рейна и людей его на смерть привела.

— Эй. Лассарский велиарий, выходи драться. Чего за деревьями прячешься? Или меч в руках держать не умеешь? А может, ты только женщин бьешь?

Голову подняла и брата увидела, восседающего на коне с невозмутимостью самого Бога или идола каменного. Рядом с ним войско с копьями. Вниз смотрят. И Маагар ухмыляется уголком рта. Знает, тварь, что сражение выиграно.

— Сдавайся, валлассарская псина, и тогда твоя смерть быстрой будет.

— Валлассары не лассары, они не бегут и не сдаются. Выйди и попробуй заставь меня, Маагар дас Вийяр.

Кричит, продолжая драться, разрубая на части нападающих на него солдат, раскидывая в стороны, как крыс. И я с ужасом вижу, что все остальные его воины мертвы уже давно. И он сам весь кровью залит, сломанные стрелы из плеча торчат. И держится, какой-то невероятной нечеловеческой силой держится.

— Никто ты, чтоб я с тобой дрался. Отбрось меч и стань на колени, тогда, может, я пощажу тебя, валлассарская погань.

— Валлассары на колени не становятся запомни, малыш.

Маагар махнул рукой и вниз спрыгнули еще десять воинов. Тяжело дыша, я встала со снега, глядя, как Рейн с легкостью сворачивает головы и рубит противников, а они идут и идут. А он уже шатается, с трудом на ногах стоит. И я понимаю, чего хочет мой брат — он хочет поставить его на колени. Тщеславный ублюдок. Он ведь мог давно приказать взять Рейна, но он хочет его сломать и ради этого не жалеет и своих людей. Только он одного не понимает — не сдастся он. Скорее, умрет, но не сдастся. И постепенно ухмылка с лица Маагара исчезает, и он нервно дергает поводья. Потери растут. А валлассар шатается, но не сдается. Убивает каждого, кто спускается к нему вниз. Падает и снова поднимается.

— Не становятся, значит? А так?

Я только вскрикнуть успела, когда два астрана спрыгнули рядом со мной и схватили под руки. Маагар поднялся в стременах и лук из-за спины достал.

— Так что ты выберешь, Рейн дас Даал, свою гордость или ее жизнь? Я самый лучший стрелок Лассара. Ты, бывший меид, это прекрасно знаешь. Через секунду она будет мертва, а ты все равно взят в плен.

Рейн метнул взгляд в мою сторону и снова перевел его на моего брата.

— Только лассарская псина может на кон поставить жизнь сестры, чтобы потешить свое эго.

— Ты к моей совести взываешь, убийца младенцев? Жуткая тварь саананская? — взвизгнул Маагар, — На колени. Или шлюха твоя сдохнет прямо сейчас.

Натянул тетиву, прицеливаясь, и я заскулила, как раненое животное, когда Рейн отшвырнул меч и медленно опустился на колени. Сначала на одно, потом на другое. Я взгляд на Маагара подняла, чувствуя, как от ненависти все внутри горит и плавится, как выворачивает наизнанку от желания убить подлеца.

Пока Рейна вязали солдаты, я смотрела на ублюдка и понимала, что когда-нибудь убью его лично. Его и жирную тварь Даната. Это он все придумал. Маагару бы мозгов не хватило. Рейна протащили мимо меня

"Даахи…моар, бадаахи ма".

Теперь просила ждать я. На валлассарском. И взгляд под заплывшими веками сверкнул так, что по сердцу словно ножом полоснуло.

Обратно нас везли уже верхом. Его, связанного по пояс, и меня рядом. Все это время я смотрела ему в глаза, а он мне. Жаль, никто из нас не умел читать мысли другого, никто не мог разговаривать про себя. Я сквозь пелену слез, а он упрямо исподлобья…только я не его связанного вижу, а тот момент, когда ради меня перед Маагаром на колени стал. Снова и снова, как в снег опускается. В разорванной окровавленной рубахе и с перепачканным лицом. И не будет в этом мире больше ни одного признания в любви сильнее, чем это…Я растворялась в его взгляде, погружаясь в него все глубже и глубже, как в колосья пшеницы, по которым он бежал за мной когда-то в юности. Утягивает за собой в воспоминания, где мы беззаботно смеемся и, говоря на разных языках, понимаем друг друга. Как я шепчу ему о любви, притягивая к себе, опрокинутая навзничь с расшнурованным корсажем и задранным подолом, извиваюсь под его пальцами, а он шепчет мне на ухо "маалан моара…моара". И резкий окрик стражника выдергивает из прошлого, ударом сапога Рейна сбрасывают с повозки в снег и тут же за цепь дергают вверх, заставляя встать. Мы уже в цитадели. Люди осеняют себя звездами и шарахаются в разные стороны, пока Рейна тащат в подвал башни.

— Я поймал тварь, — эхом прокатился по площади голос Маагара, — Теперь наш народ будет спать спокойно. Завтра его повесят и оставят гнить на виселице, чтоб прах никогда не был предан ни земле, ни воде и не нашел покоя ни в мире живых, ни в мире мертвых. На него будет наложено проклятие Храма вплоть до десятого колена, если у монстра имелись родственники. А после мы вернемся и освободим Нахадас.

— Дааааа, — вторили ему воины, взбодренные обещанным праздником и казнью того, кого они все смертельно боялись. Рейна толкали копьями сзади, заставляя идти быстрее мимо рокочущей толпы. А он даже спину не прогнул, ступает размеренным шагом, и стража виснет на цепи, силясь заставить его идти быстрее. Смотрит по сторонам, и кто-то от ужаса глаза закрывает, а матери детей отворачивают.

— Жуткий, как сама смерть. Спрячьте его рожу.

И у меня внутри все содрогается от боли за него…от боли, на которую он обрек себя из-за меня. На это адское унижение.

— Урод. Какой же он страшный. Не смотри на нас, валлассарское чудовище.

— Он смеется. О, Иллин. Это жутко.

И он, и правда, смеется, заходится саананским хохотом. Который запускает мурашки ужаса по коже. Толпа стихает и пятится назад. Им страшно… и мне страшно. Они его не пощадят. Никто из них. Страх порождает еще больше ненависти, чем зависть. От него нет спасения. И хочется уничтожить то, что нас пугает. Страх хаотичен и неуправляем. В страхе предают даже детей своих и родителей. Нет ничего ужаснее человеческого страха.

— Браво. А я недооценил тебя. Думал, ты возомнила о себе невесть что про своего валлассарского любовника. Женщины склонны преувеличивать.

Маагар обходил меня кругами, потягивая курительную трубку и звеня шпорами.

— Маагар, спасибоооо, брааат.

Изображая мой голос и заливаясь мерзким смехом.

— Как забавно было видеть твои кривляния.

— Мразь.

— Умная мразь. Уточняй, сестренка. Я обвел вокруг пальца и тебя, и валлассарское чудище.

Теперь усмехнулась уже я.

— Ты или Данат? Тебе бы ума не хватило…но ты очень любишь присваивать чужие заслуги.

Маагар резко остановился напротив меня.

— Я бы выбирал слова, сестренка. Вы у меня оба теперь вот где.

Показал мне сжатый кулак.

— А ведь чудовище, и правда, одержимо тобой настолько, что влез в ловушку так легко. Я до последнего поверить не мог, насколько просто это будет. Всего лишь предложить зверю добычу — тебя. И он клюнул. Так по-идиотски клюнул.

Снова обошел меня вокруг.

— Завтра его повесят. У тебя на глазах. Валлассарского монстра вздернут, как голодранца, на маленькой площади разрушенной цитадели и оставят здесь висеть до самой весны, пока не сгниет его тело.

Тяжело дыша, смотрю на ублюдка, сжимая руки в кулаки.

— Чего ты хочешь? Ты ведь чего-то хочешь?

— Нет. Чтоб ты мне ни предложила, я не оставлю в живых проклятого ублюдка. Он умрет завтра.

Я повернулась к Маагару.

— Зачем тебе его смерть? Заточи его в темницу, в башню.

— А зачем мне его жизнь?

— Что если я соглашусь с Данатом уйти? Пощадишь его?

— Пощадить? Убийцу твоих двух братьев? Да ты, я смотрю, рехнулась? У него член из золота или язык как змей-искуситель? Чем он тебя так околдовал, сука ты похотливая.

— Тебе никогда этого не понять.

— Дрянь. Знал бы отец, какая ты дрянь.

— Если б он знал, какой ты трус, это его разозлило бы в разы больше. Я женщина. Я имею право на эмоции… а ты… ты тряпка. Пощади Рейна, я сделаю все, что захочешь.

— Нет.

Я закрыла глаза и сжала кулаки еще сильнее.

— Но я мог бы отсрочить казнь. Например, на сутки, позволил бы тебе с ним пообщаться. Это дорогого стоит, сестрица. Сутки… а ты уезжаешь с Данатом на юг.

Распахнула глаза и посмотрела на Маагара.

— Я согласна.

— Вы оба — два одержимых безумца. Все, чего он пожелал перед смертью — это увидеть тебя. Вечером, когда пир будет в самом разгаре, за тобой придут и отведут вниз. И заберут на рассвете. С первыми лучами солнца ты уедешь с Астрелем. А валласара казнят.

— Уеду. Слово велиарии.

— Сколько пафоса. Не велиария ты больше, и слово твое гроша ломаного не стоит. Я и так знаю, что уедешь, лишь бы ублюдок пожил подольше.

— Конечно, знаешь…ведь ты умен и прозорлив, Маагар дас Вийяр. Будущий велиар Лассара.