Легенды о проклятых. Обреченные.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. ОДЕЙЯ

Когда я увидела Маагара, мне захотелось расплакаться от счастья, я закричала его имя на всю площадь, и сердце радостно забилось, затрепыхалось. Брат. Он приехал спасти меня. А значит, и отец все знает. От облегчения по щекам покатились слезы, впервые с момента, как меня привязали к столбу и подожгли факел. Впервые с момента, как поняла, что сгорю сегодня на площади перед храмом, где иной стала и проклятой…умру, так и не увидев ЕГО, умру, так и не сказав, что у него…что у нас сын родился. А когда Нахадас возьмут и храм разрушат, кто на могилу мертвому малышу цветы носить будет? Я только рядом с Рейном согласна глаза навечно закрыть, только от его рук, от его меча. Никто не вправе больше казнить меня.

Маагар зычно рыкнул, чтоб костер погасили… а я ждала, когда от отдаст приказ рубить на части жирного борова Даната, ждала, когда тот пустится наутек или упадет в ноги моему старшему брату и будет молить о пощаде. Но ничего этого не произошло. Ни Данат не пал ниц, ни Маагар не приказал его взять под стражу. Какое-то время они о чем-то говорили, а меня не торопились отвязывать от столба. Я так и стояла босая на снегу, с посиневшими руками и приросшая ступнями к обледенелым веткам. Постепенно радость сменялась оседающей на легкие горечью, облаком черного пепла падала мне на сердце, заставляя его биться все медленнее и медленнее, иссушая слезы и наполняя глаза чернотой понимания…Он не пришел меня спасти, здесь происходит нечто иное. И это понимание заставило губы в кровь кусать, в мясо. Мой брат старший…моя кровь и плоть. Частичка меня самой. Как отец нас учил — всегда вместе в трудную минуту.

Разочаровываться больно. А в близких и любимых больно втройне. И я вдруг словно калейдоскоп повернула, а картинка складывается уродливая, отвратительная. Мне бы проморгаться или проснуться. Только не сплю я, наяву все происходит, и мешочек с золотом Маагар вовсе не в мареве кошмара в ладонь Даната кладет, а по-настоящему. И я вдруг ясно понимаю, что брат все знал, и я должна была сегодня умереть…только что-то помешало, их планы поменялись, или вмешался отец. Нахмурившись, смотрела, как Данат засуетился, к Храму побежал, а брат наконец-то перевел взгляд на меня и презрительно скривился.

— Валлассары близко. Валлассары в город прорываются.

— Отвязать, взять под стражу. Мы покидаем Нахадас прямо сейчас. Вели Данату астранов своих собрать, мне войско нужно.

— А как же город? Останется без охраны? — советник Маагара, Чезар, капюшон скинул и бороду светлую ладонью пригладил. Чезара отец к Маагару приставил еще в юности. Бастард благородного лиона, он был предан дому Вийяров как сторожевой пес. Не раз брата собой в боях закрывал, за что лишился трех пальцев и уха, когда в плен к валлассарам попал.

— Оставьте с десяток, остальных с собой забираем и уходим. Кто знает, каким войском нас валлассары преследовать будут.

— Можно бой дать, мой дас. Позиция у нас выгодная, и войско большое. По нашим данным…

— Плевал я на ваши данные. По моим данным тысячное войско у него. Я своими воинами рисковать не стану. В прошлый раз отец мне таких потерь не простил. Уходим.

— Куда направляемся, мой дас? Что мне астранам сказать?

— В Тиан едем. Суку эту в башню повезем.

В Тианскую башню. И сердце грохнулось вниз…разбилось вдребезги еще раз, потому что это означало смерть. С Тианской башни никто не выходил на свободу. Именно там мой прадед по отцовской линии запер свою жену, и она зачахла в каменном мешке, пока он развлекался с фаворитками и растил бастардов. Тюрьма для высокородных преступников, неугодных властителю, но слишком знатных или родных, чтобы подняться на плаху или быть заточенными с обычными узниками. Оттуда выходят лишь в гробу.

— Маагар, — закричала изо всех сил, — Брат. Маагар. Нееет. Отцу напишиии. Пусть он решит, Маагар.

— Это он и решил. Скажи спасибо, что не отдал приказ сжечь шлюху валлассарскую. Я бы сжег…но я пока не велиар. Езжай в Тиан и молись, чтобы я пришел к власти не так скоро. Не сестра ты мне, а подстилка вражеская.

Крикнул мне и даже не обернулся. В груди нарастало рыдание. Огненный шар сжигал грудную клетку, и нет сил слово вымолвить, нет сил просить о чем-то. Враги мы теперь с братом родным и с отцом. Усмехнулась потрескавшимися губами — выжила в плену, потеряла людей своих, ни разу от родины не отреклась, а вернулась и, оказывается, все отреклись от меня. Пока воины веревки срезали, смотрела вслед всаднику со светлыми волосами… и перед глазами он, совсем мальчик, через ручей меня на руках переносит и вот так же брезгливо кривится, а потом руки разжал, и я прямо в воду упала, а он злорадно хохочет, подбоченясь:

— Утопить тебя надо было, когда родилась.

— За что? — шепотом, пытаясь встать в полный рост, и, сбиваемая быстрым течением, путаюсь в длинных юбках, а ветер волосы в лицо мокрые швыряет.

— За то, что мать нашу убила, и за то, что шеана ты. Люди говорят будем все мы прокляты из-за тебя.

Все это забывается с годами. В детстве часто говоришь обидные слова, ранишь, бьешь близких и родных, потом со временем сожалеешь. Мне не вспоминалось об этом, я помнила совсем другое. Помнила, что он мне брат родной. Я б за него жизнь, не раздумывая, отдала…даже если бы предателем стал. Кровь и плоть он моя. Семья. Отец бы ни от одного своего дитя не отвернулся и от семьи никогда не отворачивался. Деспот он и тиран, но своя кровь для него важнее всего остального.

Я думала, меня отведут в келью сменить одежду, но вместо этого мне на плечи набросили накидку и усадили в седло. Я не чувствовала своих ног, не могла даже пальцами пошевелить от дикого холода, но никого это не волновало. Я лихорадочно глазами Моран искала, неужели Данат и ее не пощадил, неужели ее казнили или заперли в подвалах?

А потом увидела, как Верховный астрель из ворот храма на вороном жеребце выехал в сопровождении войска, с ним рядом повозка, сундуками заваленная и мешками. И перед глазами моими от ненависти потемнело. Сволочь. Трусливая тварь бросал Храм и людей ради собственной шкуры. Бежал, как крыса с тонущего корабля. Уводил астранов, которые должны людей защитить. Все они крысы. Они могли Рейну отпор дать, их больше, и народ бы поднялся, ополчился против врага… а они бегут.

Когда с площади выехали, я женский крик услышала и встрепенулась от радости. Узнала — Моран моя. Моя верная девочка. Она бросилась к коню Маагаровскому под ноги, и тот резко на дыбы встал. Сумасшедшая. Что творит.

— Совсем ополоумела. Жить надоело? — Рявкнул Маагар, а она тут же вцепилась в его поводья.

— Позвольте сапоги ей надеть, ноги синие. Отнимутся. Позвольте, мой дас. Будьте великодушны к сестре вашей, как бы она ни провинилась. Иллином заклинаю.

Короткие минуты молчания, смотрит на Моран, не моргая. А мне тот взгляд не нравится. Знаю я его. Похотливая тварь, животное. Как-то брали мы с ним одну из деревень, этот нелюдь сам женщин насиловал наравне со своими солдатами, у меня на глазах. И тогда у него именно такой взгляд был.

— Маленькая рабыня-валлассарка? Преданная дикарочка с томными глазами…Помню-помню, как тебя по ночам к Самирану водили в надежде, что у него встанет на девочку, а не на юных пажей государевых…Жаль не ко мне. Ну что ж, надень на свою десу сапоги. А я потом с тобой поговорю, как привал сделаем.

Концом плетки ее лицо за подбородок поднял.

— И смотри, мне без фокусов своих. Побыстрее. Нет у нас времени.

Конечно, нет, ведь ты трусливая псина Рейна боишься. Моран бросилась ко мне, хватая мои посиневшие ступни в ладони, затянутые перчатками, дуя на них, растирая, прижимая к груди по очереди.

— Сейчас. Сейчас отогрею вас, моя деса. Еле вырвалась от стражников. Воспользовалась моментом, когда сборы начались, и сбежала. Меня хряк жирный в подвале закрыл, но астраны сжалились, зная, что город оставляют, выпустили пленников.

Моран, пока говорит, дамас льет на тряпку и ноги мне растирает, причитая то на лассарском, то на валлассарском. Только страшно мне, чтоб она со мной ехала. Страшно после взгляда Маагара и от того, что защитить, как раньше, не смогу.

— Беги, Моран. Возвращайся в храм. Валлассары тебя не тронут — ты своя. Опасно здесь…ты его не знаешь. А я знаю, он глаз на тебя положил.

— Я вас не оставлю. Дорога длинная и опасная на Тиан. За вами присматривать надо. И в башне кто утешит вас? Мы попробуем сбежать. Я что-то придумаю. Вот увидите. Не отчаивайтесь.

— Мне страшно, что храм разрушат и кладбище…могилу сына осквернят… я только об этом и думаю, и нет мне покоя, Моран.

А сама ступни мои кутает в материю и сапоги натягивает.

— Валлассары не варвары, они мертвых чтят и никогда могилы не тронут. Мертвый враг всегда заслуживает уважения.

— К сыну хочу…душа болит уезжать. Не могу его одного, холодно ему там…страшно.

— Тсссс. Вот так, моя деса, сейчас согреетесь. Выпейте дамаса, вам легче станет. Вы еще вернетесь сюда, вот увидите. А сын ваш не под холодными плитами, там только косточки, а он вот здесь.

Пальцем мне в грудь ткнула.

— Он в вашем сердце живет, и, куда бы вы ни отправились, он с вами останется. Пока вы его помните.

— Живее там. — крикнул кто-то из командиров.

— Маагар, мой дас, валлассары приближаются. Срочно уезжать надо.

И снова сердце забилось быстрее от понимания, насколько Рейн близок ко мне… Насколько рядом. Почти нашел. Мне бы бежать от брата…только как? Руки связаны, стража по обе стороны. А Моран бессильна что-либо сделать.

Мы проскакали несколько миль на юг, огибая кромку леса, но не выезжая на большую дорогу, чтобы не быть замеченными валлассарскими лазутчиками. Смешно…они так боятся Рейна, что готовы несколько дней крутиться по заснеженным дорогам и идти через горы, лишь бы не столкнуться в бою с ним. Когда люди и лошади из сил выбились, Чезар вывел нас к полуразрушенной цитадели. Ее разбили еще при первой войне с Валласом, до правления моего отца. Так и осталась она полуразвалившейся стоять, как призрак, у южной дороги, а через сотню миль новую возвели с высокой башней и мощной оградой. Маагар решил на ночлег здесь остановиться, и это было верное решение — людям нужно было отдохнуть. Наверняка, его принял Чезар и никак не мой брат. Мы расположились в правой части цитадели, которая не просто уцелела, а еще и хранила в своих подвалах запасы продовольствия. Я слышала, как довольно вопили солдаты, отыскав солонину и дамас. Рабов и меня вместе с ними согнали в солдатский барак. Мужики прямо там костер разожгли.

Пока у костра руки и ноги грела, внимание на пожилого воина обратила, он в руках сверток держал. Бережно так, словно в нем что-то драгоценное лежало.

Никто его не замечал в общей суматохе, а я глаз не сводила, потому что странным он мне казался: военный тулуп с нашивками иными, не цветов дома Маагара Вийяра. Не иначе как он здесь, еще до прихода отряда прятался. Не говорил ни с кем, в стену вжался и исподлобья на солдат поглядывал, а иногда шикал на них, когда громко разговаривали.

Как стемнело, все соломы натаскали со старой конюшни, вокруг костров разложили и улеглись. Разговоры стихали постепенно, а я лежала и в черный потолок смотрела. Последние дни свободы. В башне я света белого не увижу, только через оконце под потолком. Видимо, я все же задремала, утомленная долгой дорогой. Как вдруг посреди ночи меня словно подбросило на соломе — я резкий крик младенца услышала… как в моих кошмарах…и голос так на сына похож, что сердце болезненно стиснуло клещами ледяными, и на глаза слезы навернулись. Озиралась по сторонам в поисках источника звука, пока не увидела, как сверток того воина шевелится. А его самого нет на месте. И у меня внутри все оборвалось, ноги сами туда понесли, а руки к ребенку потянулись. Подняла и к груди прижала, всматриваясь в сморщенное личико…как же он на Вейлина моего похож…на секунды даже показалось, что это он и есть. Только волосики отросли уже светлые, и глаза стали большими как пуговки. Я сама не поняла, как колыбельную ему запела, укачивая и прохаживаясь между спящими воинами и рабами. Только цепь на ноге не давала далеко отойти. Звоном своим малыша будила, и я на месте стала, качая его и напевая очень тихо, поглаживая маленькие бровки и кулачки, сжатые у самого личика.

На душе вдруг светлеть стало. Словно черная пелена растворялась, и отчаяние дикое, в лед сковавшее душу и сердце, оттаивать начало. Если бы жив был мой малыш, я бы с ним никогда не рассталась… я бы к Рейну сама пошла и в ногах валялась, чтобы сына нашего признал.

— Ой ты ж. Проснулся все же.

Я резко голову вскинула и воина того самого увидела.

— Проснулся. Плакал.

— О, Иллин, а я пока молока козьего на кухне допросился…

— Сын ваш?

Воин брови седые нахмурил.

— Не сын. Валлассары семью убили в цитадели под Нахадасом, а он один в сарае лежать остался, я и подобрал. С Равена иду домой. Бумагу от самого велиара получил, что могу вернуться к жизни мирской после тяжелого ранения.

— Какой вы благородный человек. А дальше куда?

— Дальше в деревню свою пойду. С утра в дорогу отправлюсь. Чтоб до темна до первой деревни горной дойти. Домик у меня остался и хозяйство. Малыша с собой заберу. Сыном мне будет. Валанкаром его назову.

Он на цепь на ноге моей посмотрел. Но ничего не сказал и не спросил. Не думаю, что узнал. Голова моя платком покрыта всегда, волосы никто не видит.

— А тебя как зовут, доблестный воин?

— Раном меня звать, моя деса. Ран сын Молоха из Радана, что у подножия горы Рада. Горное местечко, небольшое. Еще говорят, что, если яблони дикие под Радой по весне все зацветут, лето плодородным будет. Может, слыхали?

— Нет. Не слыхала, — а сама глаз от малыша отвести не могу, и сердце так сладко сжимается, невольно запах у макушки мягкой втягиваю, и слезы по щекам катятся.

— Ты гляди, заснул, успокоился. У меня засыпает, когда вдоволь наорется. Женщину учуял. С детства уже на женской груди засыпать любит.

Я улыбнулась и пальцем по щечке провела.

— Может, поможете накормить? Я намучился за эти дни. Он, паршивец, палец мой сосет, а с бутылки никак не хочет. Я ему уже что-то в виде поила соорудил.

Я вспомнила, как Вейлина кормила, когда молоко от голода пропадало. Как Моран козье приносила, и я отпаивала его с ложечки. Вначале фыркал, плакал, а потом привык. И я его все время докармливала.

— Можно с ложки попробовать.

Накормила маленького и перепеленала, вручила старику, а малыш раскричался, и тот мне его обратно протянул.

— С характером растет. Дамский угодник. Да еще и переборчивый; у матери своей тоже кричал, а у велиарии притих.

Вскинула голову и взглядом встретилась с цепкими колючими глазами под косматыми седыми бровями. Такие глаза только у тех бывают, кто смерть не раз видел лицом к лицу. Кому она в губы своим смрадом дышала.

— Как же, чтоб я велиарию нашу не признал? Я под знаменами Аниса перед Равеном сражался. Добрый малый был, упокой Иллин его душу.

Снова на цепь посмотрел…

— Зло в этот мир пришло. Брат на брата войной. Ничего святого не осталось. Но люди остановят бесчинства рано или поздно, помяните слово мое.

Я кивнула и тихо спросила.

— Хочешь, я с ним посижу, а ты поспишь перед дорогой?

— Мне-то все равно. А вот шельмец точно вас хочет.

Улыбнулась и рядом с собой малыша положила, как с Вейлином спала когда-то в келье. Его на подушку у самого лица, чтоб дыханьем моим дышал и согревался. И впервые крепким сном заснула. Без сновидений и слез, без мыслей о завтрашнем дне… а когда глаза открыла, никого рядом не оказалось. Ни малыша, ни Рана. А я еще долго рыдала, уткнувшись лицом в то место, где сверток лежал и так сладко молоком пахло. Моран меня по голове гладила…давая выплакаться. И сама слезы украдкой вытирала.

— Не убивайтесь так, моя деса. Дадут вам боги еще ребенка. Обязательно дадут. Все хорошо будет. Вот увидите.

— Не хочу другого… я своего малыша хочу. Почему, Моран? За что? Неужели я такой жуткой грешницей была, что Иллин отнял у меня самое дорогое? Неужели, чтоб я прокляла и его возненавидела? Неужели за любовь кару несут…такую лютую?

— Сердце из-за вас разрывается. Нельзя так…нельзя. Вы покоя ему там не даете. Душу бередите. И вам самой он мерещится везде.

Я беззвучно рыдала, спрятав голову у нее на коленях, пока стража Маагара не пришла, и не увели меня в саму башню. Велиарий Маагар дас Вийяр велел пленную привести.

— Да, в Тианскую башню отец велел отправить тебя. Пока война не закончится. И это лучшее, что с тобой может произойти. И мне не о чем со шлюхой болтать. Шлюх либо трахать, либо на плаху.

Я отрицательно качала головой, глядя на брата, на то, как он наливает в кубок дамас и поглаживает длинными пальцами свою собаку между ушей. Когда-то отец нам трех щенков привез. Псина Маагара загрыз своих брата и сестру и остался один. Весь в своего хозяина. И внутри ярость поднимается черная-пречерная, как тот пепел, что на сердце осел. Не брат он мне и не был им никогда. И кровь в нас разная течет.

— Так зачем позвал? Да и что толку трахать, если пустояйцевый велиарий у нас, — ухмыльнулась и дамас с горлышка хлебнула, вытирая рот тыльной стороной ладони, — трусливый шакал ты, Маагар. О чести тут говоришь и достоинстве, утерянном мною. Что ж ты храм оставил и людей? Что ж ты бой валлассарскому ублюдку не дал? А ноги уносил оттуда так, что пятки сверкали? Отцу, небось, донесешь, что валлассар тысячным войском напал?

Смотрит на меня исподлобья, сильнее кубок сжимая. Мог бы — руками бы своими придушил, но, видать, не может пока. Указания другие получил.

— Что? Рад бы был от меня один пепел увидеть? А не вышло. Отца ведь мы тоже боимся, да? Еще больше, чем Рейна дас Даала.

— Я тебе шею свернуть могу. Ты пленница моя. Не сестра и не велиария более. Отец лишил тебя титула. Девка безродная. Вот ты кто теперь. Еще одно слово поперек скажешь — рот зашить велю.

— Конечно, можешь, я ведь безоружная. А ты меч мне дай и в честном бою победи.

— Я тебе не Анис. Я с бабами не дерусь.

— А с кем ты дерешься? С детьми и со стариками в пустых деревнях?

Резко встал с кресла, и пес с ним вместе, тихо на меня зарычал.

— Я тебя позвал не затем, чтоб соревноваться в остроумии.

— А ты бы и здесь проиграл, и ты об этом знаешь. Невезучий ты, Маагар, или глупый.

Швырнул в меня кубок, но я увернулась, продолжая смотреть ему в глаза. Подлая тварь, а ведь он что-то затевает, не зря Даната к себе приблизил. Два хитрых шакала. Неужели отец не видит ничего и не понимает?

— Зачем позвал? Эго свое потешить? Посмотреть, как низко меня опустил Од Первый? Насладиться своей властью?

Внезапно его взгляд потух, и он сел обратно в кресло. Словно фитиль перегорел. Так не похож внешне на отца и так похож на него изнутри. И то лишь коварством и тщеславием. Умом до отца не дорос и вряд ли дорастет. Но вместе с Данатом они составят прекрасную партию и могут перевернуть историю Объединенных королевств. Если отца не станет, по праву наследия Маагар взойдет на престол.

— Позвал предложение тебе сделать, сестра.

— Неужели уже сестра? Минуту назад не ты ли шлюхой валлассарской называл?

— А ты и так шлюха…но я мог бы дать тебе возможность искупить твои грехи.

— Разве в Тианскую башню ты меня везешь не за этим?

— Ты можешь избежать заточения…

— Но я должна что-то сделать взамен, верно? И это отвратительная гнусность, судя по блеску в твоих глазах.

— Верно — уехать с Верховным астрелем, принять постриг и новое клеймо ниады, тогда ты станешь неприкосновенна для кары земной.

Я расхохоталась истерически громко. Так, что захлебываться начала этим смехом. Надо было ожидать чего-то подобного. Что ж тебе Данат пообещал за это, раз ты готов нарушить приказ отца?

— Куда поехать? В руины храма в Нахадасе?

— Нет, в Храм Астры на юге. Данат готов забрать тебя прямо сейчас, а я скажу отцу что, когда приехал, вас уже в городе не было. Соглашайся — это прекрасная сделка.

Я перестала смеяться и подалась вперед, облокачиваясь ладонями о деревянную столешницу:

— Какое интересное предложение…заманчивое, чистое и выгодное. Только я лучше буду заперта в башне Тиана, как шлюха валлассарская, чем приму постриг и стану шлюхой Астры и вашего проклятого Иллина. Не видать им меня. Я лучше горло себе перережу, но Данат меня не получит никогда. А ты, тварь продажная, за сколько астрелю меня продал? Что тебе пообещал жирный хряк в обмен на твою сестру? И что скажет отец, если я расскажу ему об этом?

— Сука, — он ударил меня по щеке, и я отлетела назад к двери, — дрянь. Соглашайся. Иначе сгниешь живьем.

— Лучше сгнить живьем. Я больше не принадлежу Астре, я принадлежу Рейну дас Даалу. И я лучше сдохну, чем позволю Верховному Астрелю ко мне прикоснуться.

— Упрямая тварь. Уведите.

— А ты не брат мне больше. Мразь ты дешевая. Шакал. Никогда тебе не быть на месте отца. В подметки ты ему не годишься. Слабая, трусливая и безвольная крыса.

Маагар сгреб меня за шкирку и ударил кулаком в лицо так, что кровь из носа и изо рта брызнула, а перед глазами круги пошли. Дверь залы приоткрылась, впуская стражников с пиками.

— Отпусти меня, Маагар. Отпусти. Оставь меня ему. Зачем я тебе? Оставь…он сам меня казнит, а ты избавишься. Слышишь? Он все равно меня найдет. По пятам за вами идти будет, пока не отыщет. Ты не знаешь его — он зверь.

— Уведите с-с-суку такую. На хлеб и воду ее, в подвал цитадели.

— Подвал разрушен, мой дас.

— Закройте ее в сарае.

— А там холодно.

— Плевать. Пусть замерзает шлюха саананская.

— Заклинаю всем дорогим, что у тебя есть. Матерью нашей заклинаю. Мы же брат и сестра единоутробные. Оставь меня в лесу, Маагар. Отдай ему. Я в Нахадас пойду на могилу сына. Не услышишь обо мне ничего…

— Ты ее убила… не заклинай. Ты, ведьминское отродье, в чрево ее гадюкой пролезла. Не дочь ты ей. Глянь на волосы свои…нет таких волос в семье нашей. От Саанана ты. Шеана проклятая. И выродка своего ублюдошного не вспоминай при мне. Отец узнал бы, лично б его на части разодрал. Он Самирану голову отрубил, а ты ноги перед ним раздвигала, шлюха. Увести я сказал. И рот зашить, если орать будет.

Меня заперли в каменном мешке аж до следующего утра, а на рассвете Маагар сам ко мне пришел и тулуп теплый принес.

— Я подумал и решил, что права ты. Сестра моя. Плоть и кровь моя. Отпущу тебя. Пару стражников дам и иди восвояси. Через горы безопасней всего. Дорога узкая, напасть отряды не смогут. А там к развилке выедешь, и сама решишь, куда дальше.

Я глазам и ушам своим не верила, нахмурившись, смотрела на него и понять не могла…неужели озарение? Или совесть проснулась?

— Знаю… странно звучит, но мне остыть надо было и подумать. Нет у меня никого больше. Одна ты и осталась. А в Тиане страшная участь ждет тебя. Отпущу, и совесть чиста будет.

— Спасибо, — прошептала я и руки его сжала холодными ладонями, — я молиться за тебя буду, Маагар. Спасибооо.

Рывком обняла, но ответных объятий не последовало. Меня вместе с Моран и еще двумя воинами вывели из цитадели, погрузив на повозку с одной лошадью, отправили по узкой дороге в сторону леса. И я от счастья расхохоталась, обняв Моран за плечи.

— Чудо, не иначе. Это я Геле всю ночь молилась, и он услышал меня.

— Думаю, в Маагаре совесть проснулась.

— Эй, а ты куда везешь нас? Разве нам нужно сворачивать в лес?

— Так путь короче, прямо к ущелью ведет и оттуда — к развилке. Сможем на Нахадас опять повернуть.

Мы с Моран выпили вместе дамаса и легли, укрывшись теплым тулупом, под мерное цокание копыт обе задремали, пока вдруг не услышали тревожное ржание нашего коня и не почувствовали, как он ходу прибавил… Я голову приподняла.

— В чем дело? Где мы?

— В ущелье въехали, и конь затревожился, словно зверя почуял. Он давно уже шарахается. Сдается, за нами кто-то скачет…

Я обернулась, всматриваясь в заснеженные деревья, растянувшиеся вдоль узкого скалистого коридора, пока сама не заметила вдалеке облако снега. Да, нас преследовали…и, кажется, я знала кто. Сильно сжала руки Моран и всхлипнула от отчаянного предвкушения встречи и от понимания, что…что ОН нашел. Нашел наш след и скоро догонит. Конь бросался из стороны в сторону, а я, тяжело дыша, держала Моран за руки, смотрела ей в глаза обезумевшим взглядом…

— Нашел…он нашел меня. Это он. Я сердцем чувствую. ОН.