Офицеры власти. Парижский Парламент в первой трети XV века

§ 1. Тайна власти

Изучение феномена власти явилось решающим фактором обновления и подлинного возрождения политической истории в мировой исторической науке последних 30 лет[1]. Во Франции политическая история столь же актуальна для ее сегодняшней историографии, как и в России, но с иным уклоном. Порождение многовековой и целенаправленной воли французов — государство — воспринимается ныне как «безжизненное чудовище», источник всех бед общества, и у историков требуют объяснить его происхождение[2]. Новая политическая история, вобравшая в себя достижения исторических исследований в области экономической, социальной и интеллектуальной жизни, обращается ныне к глубинным процессам, определяющим облик власти, к разгадке тайн, которые окружают верховную власть. Одна из таких тайн и привлекла автора, а именно: связь целей, принципов и риторики власти с общественным обликом ее служителей.

Исследование социального слоя чиновничества от его зарождения до формирования «великой бюрократии Запада» сегодня стало одним из ведущих направлений политической истории. И это естественно. Государство как инструмент защиты «общего блага» — неотъемлемый атрибут развитого общества — подразумевает наличие исполнительного аппарата, этого «физического воплощения» власти. Государственная власть не только не может существовать без чиновников, власть — это чиновники в первую очередь. Даже в условиях монархии, когда король, казалось бы, — всевластный правитель, чиновники решают почти все. Показательно в этой связи, что всякое общество склонно винить в бедах государства его служителей, в лучшем случае воспринимая их как неизбежное зло, а в периоды кризисов сваливая на них вину за все свои несчастья, делая их козлами отпущения. В истории любого государства поражает именно эта устойчивость претензий общества к служителям власти.

Является ли общество заложником аппарата власти или это противостояние мнимое, скрывающее подспудную, глубокую и куда более сложную связь власти и общества?

Никто не станет отрицать, что характер и структура государственного устройства отвечают ментальности общества и его социально-политическому уровню. Одним из существенных показателей этого уровня, как и всей системы власти, являются чиновники, их социальный облик, ценностные установки и политическое мировоззрение, поскольку в том, кто идет на службу государству и кого государство отбирает в свои служители, воплощаются подлинные стратегии государственной власти, от социальных до символических. И если при монархии личность короля — вопрос случая, то чиновничество — это, если угодно, результирующая сознательного выбора множества людей, пришедших в аппарат власти со своими амбициями, целями и ценностными установками. Именно поэтому не король, а чиновники есть показатель сущности данного государства, как и отношения к нему общества.

Чиновник — зеркало государства и общества, в которое они не любят смотреться и уж тем более — признавать подлинность отражения. Чиновник соблюдает законы, выполняет прихоти правителей, наказы общества и проводит в жизнь проекты политических группировок, но прежде всего он руководствуется собственными представлениями о назначении власти. Чем определяются эти представления? Как они формируются и как влияют на деятельность чиновника?

Вот вопросы, которые необходимо решить, дабы приподнять завесу тайны над главным вопросом всякой власти — вопросом ее глубинной связи с социальным, политическим и духовным развитием общества. Какие идеи, правовые представления и политические взгляды определяют или, скорее, скрывают принципы организации управления, способы отбора чиновников, деятельность институтов верховной власти? Как риторика власти трансформируется в облике и политике ее служителей? Старая истина — каков закон, таковы и его исполнители — нуждается в осмыслении, ибо в ней заложен ключ к разгадке тайны глубинной, сложной и неустранимой связи власти и общества.

§ 2. Чиновник и учреждение в историографической ретроспективе

Роль чиновников внутри учреждения интересовала историков Франции уже с самых первых исследований ее институтов государственной власти. Однако на разных этапах развития исторической

мысли эта роль оценивалась не одинаково. Первые исследования государства во Франции ставили в центр внимания институт власти: его организацию, структуру, компетенцию, состав и место в обществе. Первый историограф Парижского Парламента Феликс Обер, посвятивший ему несколько объемных работ и всю творческую жизнь, в своих трудах, не потерявших научной ценности и через 100 лет, не упускал из виду чиновников и написал специальное исследование о судебных исполнителях Парламента[3]. Значительное место в фундаментальных работах Г. Дюкудрея, П. Виоле, Э. Можи, Э. Глассона об истории государственных институтов отводилось чиновникам, в том числе и Парламента[4].

Р. Делашеналь первым написал специальное исследование об адвокатах Парижского Парламента[5]. Чиновники были в центре внимания и знаменитых корпоративистов, наполнивших глубоким социальным содержанием прежде чисто юридические понятия сословной структуры средневекового общества — Ф. Оливье Мартена, Г. Дюпон-Феррье, Ф. Лота, Р. Фавтье[6].

Хотя в их исследованиях политической и институциональной истории превалировал социальный фактор, историки находились в некоем замкнутом круге рассуждений, накопив огромный фактический материал, а с ним и груз нерешенных проблем.

Подлинный переворот в социальной истории совершил в начале XX в. Макс Вебер, предложив принципиально иной подход к изучению места человека в истории: не отрицая Марксово открытие о влиянии экономики на культуру, он показал влияние культуры на экономику и политическую историю[7]. М. Вебер считается родоначальником современной социальной истории, где учитывается воздействие идей и представлений человека на его социальную практику. Открытия в этнологии и социологии начала XX в. дали новый импульс развитию методологии так называемой школы «Анналов», у истоков которой стояли выдающиеся историки Марк Блок и Люсьен Февр.

Не занимаясь специально политической историей, историки этой «школы» совершили настоящую революцию в исследовании политической истории, поставив в центр ее человека, его представления о себе и мире и их влияние на все сферы деятельности, в том числе и на государство. Увлеченные призывом М. Блока наполнить историю «плотью и кровью» людей, в ней участвующих, историки, как людоеды из сказки, начали искать и находили влияние человека на исторический процесс, очеловечив при этом «чудовище» под названием «государство»[8].

Историческая антропология стала ведущим направлением исторической науки во Франции, и влияние школы «Анналов» сказывалось на всех без исключения исследованиях второй половины XX в. В них человек из пассивного объекта воздействия надличностных закономерностей превратился в главное действующее лицо исторического процесса. Просопографические исследования существенно обогатили социальную историю институтов власти: на широком документальном материале изучались биографии чиновников отдельных институтов или регионов. Эти исследования «оживили» политическую историю судьбами, взглядами и устремлениями конкретных людей. В работах Ж. Дюби, Б. Гене, Р. Феду, Ж. Бартье, Б. Килье и других чиновничество средневековой Франции получило осмысление как социально-культурный феномен[9]. В ряду этих исследований выделяется фундаментальная работа Ф. Отран, посвященная чиновничеству Парижского Парламента XIV–XV вв. как первой корпорации профессиональных служителей государства во Франции[10].

Давая коллективный портрет чиновников того или иного института, авторы этих исследований жертвовали индивидуальными чертами, спровоцировав упрек в обезличенности образа чиновничества. В вечной дилемме — просопография или биография — не удается найти золотую середину. Куда более существенный недостаток таких работ, на мой взгляд, — определенный замкнутый круг, в котором оказывается историк: раскрыть с помощью просопографических исследований принципы функционирования государственного аппарата невозможно, ибо при таком подходе конкретная политика института власти объясняется определенным составом учреждения, а почему именно в данный момент «подобрался» такой, а не иной состав, остается неясным. Таким образом, судьба политических процессов ставится в зависимость от случайного подбора людей, пусть и продиктованного конкретными обстоятельствами.

Выход из создавшегося тупика мне видится в соединении чиновника и института, т. е. в исследовании взаимовлияния внутренней организации, компетенции и места института в обществе и их интерпретации во взглядах и практике чиновников. Карьера чиновника, как и в других профессиях в Средние века, требовала всей жизни человека, была долгой и постепенной, а к чиновникам Парламента это относится прежде всего: обязательный высокий уровень образования, медленное продвижение по строго регламентированному пути — все это в сочетании с положением учреждения сделало парламентских чиновников весьма стабильной корпорацией, откуда уходили редко и только на более высокие должности. Решая посвятить свою жизнь службе в Парламенте, чиновник рано попадал в парламентскую среду и воспринимал ее этику, особые идеи и культуру, формировался Парламентом как человек. И лишь достигнув определенных высот карьеры, он сам начинал влиять на политику этого института власти. Такая связь Парламента и его чиновников до сих пор не становилась объектом исследования, между тем она многое может объяснить в политике и общественной роли этого института в социально-политической и культурной истории Франции. Изучая поведение и действия чиновников Парламента через призму природы этого института, принципов организации и этики, мы возвращаемся к институциональной истории, но как к истории людей, определявших политику Парламента исходя из своих представлений о его месте в системе власти и назначении в обществе.

При этом в центре внимания исследования находится восприятие самих чиновников своей роли в жизни общества, их самоидентификация. Так коллективный портрет парламентских чиновников, их отношение к работе и друг к другу, позиция в главных конфликтах эпохи, политические взгляды, этика и культура становятся достоверным свидетельством природы и назначения Парижского Парламента — одного из фундаментальных институтов королевской власти во Франции.

Изучение политической истории в рамках микрогруппы, какой была парламентская корпорация, позволяет глубже проникнуть в сущность процесса формирования централизованного государства — сословной монархии во Франции. Взгляды на этот процесс самих действующих лиц — чиновников — дают возможность понять, в чем заключалась его ценность в глазах общества, как чиновники понимали природу королевской власти, цели государства и свою роль в нем. Такая связь идей чиновников с историей института власти раскрывает органичную связь человека и учреждения, взаимовлияние сознания чиновника и его деятельности. В методологическом плане, думается, такой подход, в известной мере, примиряет социально-структурный и историко-антропологический методы изучения человеческих общностей и возвращает политической истории, по выражению Ж. Ле Гоффа, роль «станового хребта» исторического процесса[11].

Наконец, такой подход к изучению политической истории мне представляется органичным для отечественной исторической науки и русской культуры с ее гуманистической направленностью.

Отечественная медиевистика имеет крупные достижения и в области социально-структурного и социологического анализа, и в области исторической антропологии. И хотя предлагаемая книга является первым у нас специальным исследованием чиновничества Парижского Парламента, она была бы невозможна без достижений моих учителей и предшественников.

§ 3. Время и место: о пользе трагедии

История Франции — этой «классической страны бюрократии» — дает уникальный материал для изучения социального облика чиновничества. Именно в период формирования централизованного государства во Франции — сословной монархии — впервые появляется особая социальная группа чиновников-профессионалов, действующих уже не на основе вассальной клятвы и личных связей с правителем, а за жалованье. Создание сильного государственного аппарата в XIII–XV вв. способствовало, наряду с прочим, превращению французской монархии в одну из самых могущественных и блестящих в средневековой Западной Европе.

Процесс консолидации государства аккумулировал наиболее инициативные силы из всех слоев общества. Длительность этого процесса, охватившего три века французской истории, не позволяет в одном исследовании показать все стороны формирования чиновничества, все проблемы и перипетии.

Есть лишь один период в истории сословной монархии во Франции, когда в течение тридцати лет редкое сочетание обстоятельств обнаружило внутренние механизмы власти и, как при вспышке молнии, высветило скрытые черты, присущие чиновничеству. Таким периодом была эпоха правления Карла VI Безумного, точнее первая треть XV в., ставшая временем проверки на прочность и жизнеспособность сложившейся государственности.

С одной стороны, к началу XV в. Франция уже имела развитые институты государственного управления, прочные связи объединенных вокруг короны областей страны, эффективный местный аппарат, общефранцузские нормы права. С другой стороны, на эти завоевания обрушились самые серьезные испытания во всех сферах жизни общества. Король Франции Карл VI с 1392 г. страдал тяжелым расстройством психики, причем Карл VI с 1392 г. страдал тяжелым расстройством психики, причем течение болезни было весьма неровным: периодически он приходил в себя и тогда активно вмешивался в управление страной, поступая весьма здраво и мудро, но периоды «затмения разума» наступали столь же внезапно и длились месяцами. Заболев в возрасте 24 лет, Карл VI прожил 54 года, из них 42 находясь на троне! Историки не раз задумывались над причиной его болезни, и глухие подозрения современников о порче и колдовстве не оставляют равнодушным каждого, кто размышлял над этой странной ситуацией[12]. Сын Карла V Мудрого, в чье правление были достигнуты огромные успехи во всех областях — от освобождения почти всей оккупированной англичанами страны до экономического подъема, Карл VI взошел на трон 12-летним юношей. Многолетнее регентство при малолетнем короле его дядей — герцогов Анжуйского, Беррийского и Бургундского — и их соперничество развило у них вкус к власти, и подросший король стал им помехой. К тому же Карл VI начал сразу же с реформ, которые многим не пришлись по вкусу. В частности, в ходе этих реформ, осуществленных группой преданных короне чиновников из окружения Карла V, так называемых мармузетов, государственная служба получила новые законы, вскоре весьма пригодившиеся чиновникам для отстаивания интересов государства от нападок «частного интереса». Первая треть XV в. отмечена небывалым доселе размахом политической борьбы, поставившей страну на грань гражданской войны. Гражданская война, сама являясь проявлением развития гражданского общества, выявила одну из важнейших функций государства (любого государства, претендующего на это звание) — охранительную, стабилизирующую, нашедшую воплощение в действиях государственного аппарата во Франции этого периода.

Наконец, это время последнего и самого трагического периода в Столетней войне: за двадцать лет Франция пережила высадку на своей территории английской армии, серию поражений и полный разгром при Азенкуре в 1415 г., расчленение на английскую, бургундскую, «буржскую» и все же победу, убедительную и окончательную победу над Англией в войне, длившейся сто лет.

Это редкое сочетание кризисов — война внешняя, война гражданская, болезнь короля и раскол царствующей фамилии, развал экономики, обнищание и недовольство страны — дает уникальные преимущества исследователю. Кризис потребовал напряжения всех сил нации, сплотившейся вокруг французской короны и ее сторонников, потребовал от нее решительного выбора позиции и осознания своей причастности к судьбам страны, своей ответственности и роли в политической жизни, символ чего являет собой Жанна д'Арк — слава Франции этого, и не только этого, периода. Интерес для исследователя данного периода заключается в альтернативности пути, по которому могла идти Франция. Успехи государственного строительства были впечатляющи, но их еще можно было зачеркнуть; страна объединялась, но еще сильны были центробежные силы в провинциях; общество было консолидировано в виде сословий и имело опыт участия в управлении через органы сословного представительства — Генеральные и провинциальные штаты, — но межсословные разделения и вражда были не менее сильны. Победа Франции в войне, сохранение и даже усиление институтов королевской власти, подъем патриотизма и осознание французами себя единым народом — каждое из этих «чудес» привлекает внимание историков, до сих пор ищущих ответ на вопрос: «Как свершилось чудо?»

Несмотря на обилие увлекательных и поучительных исследований, ответ ищет каждое новое поколение историков. Новый путь поиска мне видится в исследовании одной, довольно малочисленной в масштабах страны группы, но именно из этих малых групп и их выбора, я думаю, сложилась в итоге победа Франции. Сослагательное наклонение, всегда присутствующее в серьезном анализе исторического процесса, в данном случае более чем оправданно: выбор, перед которым стояла Франция и каждая социальная группа в отдельности, заслуживает исследования, призванного не только понять, как это произошло, но, и это важнее, что же собственно произошло, что выбрали французы в целом и каждая группа в отдельности?

Кризис королевской власти, вызванный болезнью Карла VI и его фактическим неучастием в управлении страной, создал уникальную ситуацию для аппарата власти, получившего непредусмотренную законами свободу действий и ставшего перед выбором: охранять ли интересы короля или воспользоваться его проблемами для своих «частных нужд»? Выбор, сделанный чиновниками в пользу «общего интереса» и зашиты короля от всех, в том числе и от самого короля, важен не только сам по себе, но и как ключ к пониманию связи власти и ее служителей. Периоды кризисов всегда благоприятны для злоупотреблений, к тому же Парламент становился объектом корыстного интереса различных кланов и политических группировок.

Защищая свои прерогативы и власть, парламентские чиновники существенно развили компетенцию и права Парламента, и в этом смысле период правления Карла VI стал временем укрепления королевской власти и органов центрального управления. Кризис во Франции первой трети XV в. способствовал решающей победе сильного государства, а вклад чиновников Парижского Парламента в эту победу раскрывает сущностные черты, присущие формирующемуся социальному слою служителей власти.

§ 4. Парламент: суд и не только

Парижский Парламент — это верховная судебная инстанция Французского королевства: по объему своей компетенции и месту в обществе он не имеет аналогов ни в одной другой стране этого периода. Парламент совмещал в себе суд первой инстанции для земель королевского домена и высший апелляционный суд для всех подданных короны. На деле же он был главным институтом реализации королевской власти, основное предназначение которой общество видело в установлении «правосудия для всех». В период становления королевской власти во Франции в иерархии функций короля — судебно-административная, финансовая и военная — первое место занимало именно судебно-административное ведомство. Военные функции были в ведении знати, крупных сеньоров, королевские финансы еще не получили достаточного развития, и налоги собирали, как правило, откупщики — влиятельные и богатые горожане. Судебно-административная функция была в этот период ведущей областью становления аппарата королевской власти. На вершине ее стоял Парижский Парламент, и не случайно он был самым крупным по численности чиновников институтом власти.

Большие права, полученные Парламентом, объяснялись особенностями процесса становления централизованного государства во Франции — первоначальной слабостью королей и узостью социальной базы монархии, сильными провинциями и разнообразием их прав и традиций, мощными центробежными силами в стране. Недооценивать эти силы французская монархия не могла, поэтому в системе управления отразилось стремление королевской власти обратить эти особенности на благо центра, в частности, путем наделения королевских чиновников в областях и городах широкими административно — судебными полномочиями, воспроизводящими в миниатюре центр.

Такими судебно-административными чиновниками короля были бальи на севере (Лангедойль) и сенешали на юге (Лангедок) Франции. Они назначались и оплачивались королем и были наделены в своих областях судебно-административными и финансовыми полномочиями короля. В землях королевского домена судебно-административные функции исполняли королевские прево. Парижский Парламент был апелляционным судом, куда поступала кассационная жалоба после ее рассмотрения в суде прево, бальи или сенешаля. Таким образом, Парламент был на вершине судебно-административной пирамиды королевской администрации во Франции, а также главным институтом верховной власти короля.

В идеале, сам король был верховным судьей, к которому мог апеллировать любой подданный. И такие судебные функции король сохранил за собой — так называемое удержанное правосудие (justice retenue). Однако оно использовалось в основном для дел знати или окружения короля, а также для помилований (исключительные права даровать помилования любому преступнику принадлежали только королю). Все такие дела решались на заседаниях Королевского совета.

Право решать остальные дела король передал своим чиновникам — так называемое делегированное правосудие (justice deleguee): на этом основании королевские суды прево, бальи и сенешалей вершили правосудие от его имени. Во главе этих королевских судов стоял Парламент, объявленный эманацией королевской власти, представляющий без посредников самого короля.

С конца XIII в., времени выделения из Королевской курии в отдельное судебное ведомство, и до второй половины XV в., когда создаются парламенты в других областях Франции по аналогии с Парижским, становление верховного суда королевства происходит путем расширения компетенции Парламента. Основным каналом являлось дарованное подданным право обжаловать решение суда любого уровня, будь то суд бальи, светского сеньора или церкви, апеллируя непосредственно к королю. Парламент использовал это право для вмешательства в муниципальную, сеньориальную или церковную юрисдикцию и сокращения их полномочий.

Не менее важным инструментом в борьбе Парламента за укрепление королевского суда стало все более расширительное толкование так называемых королевских дел (les cas royaux), в которые он включал все дела, имеющие какую-либо значимость в общественной жизни. Наконец, королевский суд получил право разбирать в качестве первой инстанции даже те дела, которые относились к сеньориальной или церковной юрисдикции, путем «перехвата дел»: если королевский чиновник первым схватил преступника, если в деле фигурируют атрибуты королевской власти — королевская печать, ссылка на королевские ордонансы и т. д.

К компетенции Парламента относились и наиболее тяжкие преступления — «оскорбления величества» (lese-majeste), куда включались посягательства на прерогативы и интересы не только короля, но и его чиновников, объявленных в период исполнения ими королевских функций «частью тела короля». Помимо судебной деятельности, важнейшей функцией Парламента было утверждение королевских актов (droit d'enterinement). Оно означало проверку на законность и соответствие предшествующим законам любого акта, указа или соглашения, подписанного королем. Только после такой проверки и утверждения Парламентом этот акт получал законную силу и подлежал исполнению. Разумеется, обязательному утверждению в Парламенте подлежали все королевские ордонансы (законодательные акты). Это была значительная по объему, вполне рутинная, каждодневная работа Парламента, которая становилась достоянием общества только тогда, когда он указывал королю на незаконность составленного акта (так называемое право ремонстрации). Таким образом, Парламент принимал активное участие и в законодательной политике короны.

Парижский Парламент стремился к максимальному расширению своей компетенции и монополии на решение наиболее значимых дел. Однако его стремления сталкивались не только с «удержанным судом» короля, но и с судебными прерогативами, которыми обладали другие институты королевской власти, в частности Палата счетов, и иные корпорации, например Парижский университет. В целом следует подчеркнуть, что нерасчлененность судебно-административных функций короны была характерна именно для этого периода становления королевской власти; в дальнейшем суд выделился в отдельную область, а за королем закрепились в основном административные функции.

Со второй половины XV в. достигнутая Парижским Парламентом монополия в области судебно-административных функций в королевстве была ликвидирована: он стал жертвой собственного успеха, поскольку концентрация в его структурах слишком большого объема дел препятствовала быстрому их решению. В областях Франции создаются парламенты с аналогичной компетенцией и монополией: в 1443 г. — в Лангедоке, в 1453 г. — в Дофинэ, в 1462 г. — в Гиени, в 1477 г. — в Бургундии.

Значимость избранного в данной книге периода в истории Парижского Парламента заключается в его уникальности: учреждение уже достаточно оформлено и структурировано в обществе, но еще не потеряло монополию на верховную судебную власть во Франции. По меткому выражению Ж. Метман, об этом периоде французской истории можно смело сказать, что все в нем было «судом», все концентрировалось в Парламенте и его усилиями распространялось на всю страну[13].

§ 5. «Свидетели»

Организационная история Парижского Парламента зафиксирована в законодательных актах французских королей — ордонансах XIII–XV вв. Их изучение позволяет понять механизм деятельности государственного аппарата, заложенные законами принципы функционирования верховного суда королевства, характер и строение парламентской корпорации[14]. Но теория власти, не подтвержденная практикой работы аппарата, годится только для музея древностей человеческого прекраснодушия. Применялись ли эти законы? Как они преломлялись в эволюции этого института? Как влияли на самих чиновников?

На эти вопросы могут дать ответы только архивы Парижского Парламента. Учитывая то место, которое занимал Парламент в жизни французского общества, читатель не удивится, что архивы этого института власти составляют самую значительную часть Отдела древних актов Национального архива Франции. И все же их объем, занимающий площадь 7 км², способен привести в отчаяние исследователя, и, по признанию специалистов, он не имеет аналогов ни в одной другой стране мира[15]. Подробные протоколы слушания дел, гражданских отдельно от уголовных, утренних отдельно от послеобеденных, а также заседаний Совета, записи соглашений, решений — все сохранилось с первых дней работы Парламента и вплоть до 10 октября 1790 г., когда архив Парламента был опечатан, а верховный суд королевства прекратил свою работу.

Настоящее исследование основано на комплексном изучении выборки из архивов Парижского Парламента — пятитомном издании «Дневников» двух секретарей по гражданским делам (greffiers civiles, далее в тексте — гражданские секретари) Парижского Парламента Никола де Бая и Клемана де Фокамберга, охватывающих период с 19 ноября 1400 г. по 18 апреля 1436 г. Издание осуществлено А. Тюэте, выдающимся выпускником «Школы хартий», основанной в Париже в 1821 г. по инициативе Людовика XVIII для подготовки специалистов-архивистов. Имя А. Тюэте известно в исторической науке благодаря подготовленным им публикациям источников по истории Франции XIV–XV вв. Среди них «Дневники» гражданских секретарей едва ли не самое известное и наиболее используемое историками творение А. Тюэте.

Оно названо «Дневниками», и немало исследователей, в том числе и автор этой книги, были введены в заблуждение относительно характера источника. Например, выстраивая типологию средневековых источников, О.А. Добиаш-Рождественская отнесла «Дневники» к жанру мемуаров[16]. Хотя они изданы именно как дневники, т. е. день за днем, последовательно по годам, и хотя они содержат оценки и мнения секретарей, «Дневники» — это подлинное творение их издателя А. Тюэте, который выбрал из огромного массива протоколов Парламента те материалы и записи, которые содержат личные оценки секретарей, а также все, что относилось к их деятельности. Поэтому несколько слов стоит сказать об истории парламентских протоколов и месте гражданских секретарей в Парламенте. В числе других вопросов ранней истории Парламента трудно датировать и появление должности секретаря, как и начало систематического ведения протоколов заседаний. Первым секретарем, чьи записи принято считать началом парламентской документации, был Жан де Монлюсон. В 1263 г., по-видимому, по собственной инициативе и для облегчения своей работы по сохранению опыта Парламента и судебных прецедентов он начинает запись протоколов заседаний: этот регистр носит название по первому слову, с которого он начинается — Olim[17]. Оценив удобство и выгоды ведения точных протоколов. Парламент уже предписывает следующему секретарю Никола де Шартру вести протоколы заседаний и тем самым придает им статус официальных.

Название должности прошло ряд этапов. Сначала тех, кто вел протоколы, называли нотариусами. Ордонанс 1272 г. назвал их уже «писцы приговоров» (clers des arrets). Их было двое: один для уголовных, другой для гражданских дел. С 1361 г. чиновника, ведущего протоколы, стали называть секретарем (greffier), а с 1405 г. это название было закреплено исключительно за Парламентом. Секретарей было трое — по гражданским (гражданский секретарь) и уголовным (уголовный секретарь) делам, а также по представлениям прошений. Гражданский секретарь занимал самое влиятельное положение, поскольку в его ведении находились все вопросы функционирования парламентской машины. Он был, таким образом, главой всех вспомогательных служб Парламента: нотариусов, — судебных исполнителей. В его обязанности входило ведение всей документации, редакция и переписка решений, контроль за их исполнением, хранение документов. Обеспечивая работу Парламента, гражданский секретарь отвечал за организацию заседаний, оформлял командировки чиновникам и следил за предоставлением замен на время их отсутствия, согласовывал сроки рассмотрения дел и обеспечивал необходимыми документами, наконец, регистрировал и подписывал королевские ордонансы и письма, направленные в Парламент.

Гражданский секретарь был причастен и к еще одной существенной области функционирования Парламента — пополнению его состава: он фиксировал назначения на должности, вел процедуру голосования на выборах и подсчет голосов, выдавал документы о вступлении чиновника в должность.

Проводимая Парламентом в этот период политика по распространению своих принципов на весь государственный аппарат, дабы встать во главе королевской администрации, нашла отражение в расширении обязанностей гражданского секретаря: он фиксировал назначения чиновников местного аппарата (сенешалей, бальи), чиновников других органов центрального аппарата, споры и конфликты из-за должностей. С этим связано участие гражданского секретаря в выборах канцлера: здесь он, так же, как и в Парламенте, вел протокол выборов, подсчитывал голоса, читал от имени короля текст клятвы канцлера, записывал все обстоятельства процедуры.

Особое положение гражданского секретаря выражалось и в том, что он вел все переговоры от имени Парламента с другими институтами власти, с канцлером, Королевским советом, королем. В результате гражданские секретари находились в гуще политической жизни Франции и знали достаточно много, чтобы сделать свои записи ценным свидетельством эпохи. Однако именно Никола де Бай стал первым секретарем, чьи записи можно причислить к мемуарам; до него секретари лишь сухо вели протоколы заседаний, сообщая помимо этого только о смерти, выборах или назначениях чиновников. Я связываю такой поворот в истории парламентских протоколов не только с личными качествами этого, действительно выдающегося, чиновника, но и с уровнем зрелости учреждения, когда на ответственную должность был выбран человек, преданный интересам Парламента и приложивший максимальные усилия для улучшения его работы. Более того, он записывал в протоколах (чего никогда не делали его предшественники) все споры, конфликты и разногласия, имевшие место внутри Парламента. Благодаря этому мы имеем возможность узнать, как такие конфликты решались, как выглядела корпорация изнутри. Клеман де Фокамберг продолжил «стиль» своего предшественника.

Благодаря характеру опубликованной А. Тюэте выборки из протоколов Парламента мы имеем возможность рассмотреть следующий круг вопросов: организация работы учреждения и степень влияния самих чиновников на нее; комплектование кадров Парламента с участием самой корпорации; позиция Парламента в политической жизни Франции этого периода. Все это можно изучить только на основании протоколов учреждения, иных источников просто нет. Кроме того, данные протоколов позволяют проанализировать некоторые черты парламентской этики и культуры: самоидентификацию парламентской корпорации в целом и двух ее секретарей в частности. При этом следует оговорить, что в настоящей книге не показана работа Парламента как такового, практически отсутствуют судебные решения, и мы не рассматриваем судебную процедуру и все, что связано с основной деятельностью верховного суда. Нелишне напомнить также, что парламентские протоколы — это не юридический или политический трактат, каких было написано немало в то время, в том числе и королевскими чиновниками, где излагаются представления о короне и власти, о ее служителях и обществе. Но благодаря протоколам мы имеем возможность узнать, как реализовывались на практике подобные представления, что не менее важно.

Из записей секретарей, их комментариев и замечаний мы узнаем о жизни Парламента, о взглядах его чиновников — из их поступков и слов. Однако это официальные записи, а не личные дневники, поэтому секретари сообщают лишь то, что имеет отношение к работе учреждения или то, что они считают нужным и возможным записать. Мы не можем узнать из протоколов о личных взглядах секретарей или других чиновников, об их жизни и представлениях вне Парламента.

И все же этот важнейший в истории Парламента период нашел отражение в протоколах в том смысле, что в них с небывалой прежде полнотой запечатлена самоидентификация парламентской корпорации.

Еще одно обстоятельство наложило отпечаток на записи секретарей: столь разнообразная и обширная деятельность отнимала все силы и все время чиновника, как бы лишая иных интересов, кроме парламентских. Поэтому протоколы можно рассматривать как отражение «личной жизни» секретаря, как его исповедь, обращение к современникам и потомкам с увещеваниями, размышлениями, наблюдениями.

Таким образом, записи гражданских секретарей были не только хроникой жизнедеятельности Парижского Парламента, они содержат хронику важнейших событий Франции первой трети XV в. Причем ценность этой хроники в том, что она велась парламентским чиновником и в определенной мере отразила точку зрения института на события в стране, да и сам отбор таковых свидетельствует о парламентской интерпретации политической жизни страны.

В силу характера издания «Дневников» гражданских секретарей в книге используется следующая система ссылок на источник: в тексте ссылки даются на день, месяц и год (по новому стилю) того заседания, о котором идет речь; для всех остальных источников используется традиционный способ отсылок, равно как и для фрагментов «Дневников», цитируемых дословно[18].

§ 6. Игра в термины

Всякое научное изыскание имеет дело со специальными терминами, поэтому изначальная договоренность о них облегчит взаимопонимание автора и читателя, применительно к Парламенту в книге употребляется термин «институт власти» (учитывая оформленность структуры и компетенции этого органа власти) и термин «учреждение», подразумевающий его специализацию и конкретное назначение в государстве.

Для обозначения парламентского чиновничества используется несколько терминов: «персонал» — охватывает конкретный состав Парламента на данный момент; «аппарат» — обозначает целевое распределение функций и должностей в строгой системе; «корпорация» и «среда» — два взаимосвязанных термина, чрезвычайно важных для истории парламентского чиновничества.

Понятие «парламентская корпорация» правомерно употреблять с середины XIV в., с ордонансов 1342–1345 гг., когда были отменены ежегодные наборы нового состава и чиновники Парламента получили статус корпорации. Тем самым верховная власть признала, что для вступления в Парламент необходимо обладать строго определенным набором качеств профессионального порядка, прежде всего образованием и опытом работы. В корпорацию Парижского Парламента входили собственно судьи — президенты и советники трех палат, а также генеральный прокурор короля и два адвоката короля, три секретаря — гражданский, уголовный и по представлениям, четыре нотариуса и двенадцать судебных исполнителей[19].

Оформление парламентских чиновников в корпорацию отразило не только сущностную черту средневекового общества, где корпоративность была главной формой социальной организации, но и присущие чиновничеству независимо от вида правления и эпохи общие черты, а среди них непременно корпоративность и корпоративный дух, т. е. определенную замкнутость, внутренние связи, некую «круговую оборону» против остальных, секретность обсуждений, совместное пользование благами, ревностное отношение к внешним знакам уважения.

Однако деятельность Парламента обеспечивалась более широким кругом чиновников и практиков суда, составлявших парламентскую среду, в их числе прокуроры, адвокаты и их помощники. Парламентская среда была основой корпорации, источником пополнения кадров, несла на себе печать этики и культуры института. В заключение несколько слов о термине, вынесенном в заглавие книги. Русское слово «чиновник» имеет общеславянские корни и образовано от употребляемого во всех славянских языках слова «чинъ», т. е. порядок, правило, степень, чин, должность, собрание[20]. Таким образом, чиновник — тот, кто имеет чин или должность. Во французском языке также употребляется аналогичное слово, восходящее к общеевропейской языковой основе — латыни. От латинского слова officium — должность, служба — во французском языке тот, кто действовал от имени короля и осуществлял часть его функций, именовался officier. Помня о принадлежности этого слова, введенного в русский язык Петром I (1701)[21], к армии, все же представляю правомерным вынести в заглавие такой перевод слова officier применительно к чиновникам Парламента. И дело не только в том, что это французская история и специальные термины должны быть максимально приближены к оригиналу, разумеется, без явного ущерба для русского языка, и не только в том, что и русское слово «чин» было также употребительно в прошлом в отношении званий военных. Само слово «офицер» выражает сущностную черту этого социального слоя, отношение к своему делу как к службе почти военной по дисциплине, строгости внутреннего уклада, следованию клятве и субординации.

«Офицеры власти» — это название, на мой взгляд, наиболее точно передает тот образ профессиональных служителей короля, который создавали и отстаивали в обществе чиновники Парижского Парламента.

§ 7. Парижский Парламент к началу XV в достижения и трудности

Парижский Парламент, как и все институты высшего государственного управления централизованной монархии, был генетически связан с прежними сеньориальными структурами королевской власти, и прежде всего с Королевской курией. Именно из этого, когда-то единого органа управления королевством вышли три основных института центрального аппарата: законодательный (Королевский совет), судебный (Парламент) и финансовый (Палата счетов).

Поэтому всю историю Парижского Парламента в XIII–XV вв. можно представить в виде пути от сеньориальной курии к государственному институту. Сложность этого пути, многообразие его дорог не поддаются краткому изложению, а наличие в отечественной литературе фундаментального труда Н.А. Хачатурян о политическом строе французской сословной монархии, где показано положение Парижского Парламента в структуре государственности, освобождает от необходимости подобного экскурса[22].

Датой рождения Парижского Парламента, его отделения от Королевской курии и начала самостоятельного развития принято считать серию ордонансов конца XIII в.[23] К началу XV в. Парламент был уже вполне сложившимся институтом с определившейся структурой, отлаженным механизмом работы, фиксированным персоналом и широкой компетенцией.

Парламент состоял из трех палат: Верховной, называемой, как правило, собственно Парламентом, которая выносила решения и приговоры, а для наиболее важных дел собирала чиновников всех трех палат; Следственной палаты, ведущей расследования дел и дающей по ним предварительное заключение; Палаты прошений, принимающей жалобы и апелляции от всех областей королевства Франции. Уголовные дела разбирались в специальном помещении — так называемой Уголовной башне (Tournelle Criminelle), где приговоры выносили только чиновники-миряне; а во второй половине XV в. была создана и отдельная Уголовная палата[24].

С самого начала была определена и численность Парижского Парламента (около 100 человек), складывавшаяся следующим образом: четыре президента, тридцать чиновников Верховной палаты (Grande Chambre) — пятнадцать мирян и столько же клириков, сорок чиновников Следственной палаты (Chambre des enquetes) — шестнадцать мирян и двадцать четыре клирика, восемь чиновников Палаты прошений (Chambre des requctes de Palais). К Парламенту относились также восемь чиновников Палаты прошений короля (Chambre des requetes de I'Hotel), дублировавшей функции аналогичной палаты Парламента и являвшей собой, таким образом, анахронизм Королевской курии. Завершали состав Парламента двенадцать пэров Франции (шесть светских и шесть церковных), призванных вершить дела знати («суд равных»)[25].

Задержимся еще на численности и структуре: исходя из документов и согласно общепринятому мнению в историографии, цифра «100» необъяснима с точки зрения нужд Парламента и имеет скорее символический смысл — аналогию с римским Сенатом[26].

Помимо апелляции к античной традиции, цифра «100» символизировала приоритет судебной палаты: Парламент был самым крупным по численности органом государственного аппарата. Для сравнения: Канцелярия короля насчитывала всего сорок человек; Палата счетов, ведавшая всеми финансами короны, — двадцать четыре; государственная Казна — десять чиновников[27]. Таким образом, определенная ордонансом численность Парламента призвана была выразить значимость института, его абсолютное верховенство в структуре государственного управления, вытекавшее из особого места суда в реализации власти и приоритета функции короля-судьи[28].

Важно подчеркнуть, что эта цифра была скорее контрольной: ее нельзя было существенно менять без санкции короля. Однако Парламент и сам стремился укоренить такую численность, что вскоре обернулось источником непреодолимых трудностей для института, не справлявшегося с увеличивающимся по мере расширения судебной власти короля потоком дел, что вызывало нарекания в адрес Парламента со стороны всех слоев общества.

С этой точки зрения, обратим внимание на двенадцать пэров, чье присутствие в Парламенте было обязательным при рассмотрении крупных государственных дел. Они представляли светскую и церковную знать, от церкви — архиепископ Реймса, епископы Лана и Лангра (все трое герцоги), Бовэ, Нуайона и Шалона (все трое графы); от светских сеньоров также три герцога — Нормандии, Бургундии, Аквитании, и три графа — Фландрии, Тулузы и Шампани[29].

Не оспаривая общественного веса и места в государстве этих сеньоров, нельзя не заметить соразмерности, симметричности состава пэров, а уж число «12» невозможно объяснить функционально, вне библейской традиции. Здесь, как и в численности Парламента, символика цифр воз–26 обладала над прагматической целесообразностью, и двенадцать пэров, самых крупных светских и церковных сеньоров, оказались заложниками профессиональных чиновников, чье подавляющее большинство не позволяло знати оказывать сколько-нибудь заметного влияния на решения Парламента. В итоге двенадцать пэров превратились в орнаментальные фигуры, поддерживающие внешний блеск Парламента, ибо не имели юридически закрепленных преимуществ перед остальными членами института.

Вместе с тем, присутствие 12 пэров на заседаниях, особенно при рассмотрении дел знати, в сочетании с преимуществами дворян при отборе чиновников в Парламент способствовало поддержанию авторитета дворянства и смягчению эффекта от преобладания профессионалов суда.

И ещё одна важная черта парламентской организации видна уже на примере структуры Парламента: королевские ордонансы закрепляли верховенство лиц духовного звания над мирянами. Этот фактор тем более заслуживает внимания, поскольку парламентская корпорация, как и всякая средневековая социальная организация, активно способствовала созданию парламентских династий и была заинтересована в преемственности парламентских традиций. Преобладание лиц духовного звания было не только следствием воздействия церковной организации на формирование светской власти, но вызывалось жизненно важной задачей Парламента — борьбой с церковной юрисдикцией, а для этого нужно было иметь формальное право и реальные знания в делах церкви[30]. Участие лиц духовного звания в работе верховного суда подверглось существенной трансформации, также связанной с укреплением королевской власти. Вначале представители церкви были необходимы Парламенту, поскольку они лучше других были подготовлены своим образованием и опытом к работе суда. Со временем, по мере увеличения знатоков права и практиков суда, они покинули Парламент, который к тому же начинал работать в течение всего года, что было несовместимо с основными функциями духовенства. Однако люди духовного звания были потребны Парламенту в его претензиях на часть юрисдикции церкви. Эта коллизия была разрешена в период папской схизмы, когда король Франции получил широкие права раздавать бенефиции и использовал их для поощрения своих чиновников. Так Парламент сохранил в своем составе значительный процент чиновников-клириков, имевших несколько церковных бенефициев и должностей, но они уже не были собственно духовенством и обязаны были такой церковной карьерой службе королю.

Стабилизация состава Парламента выразилась окончательно в ордонансах 1342–1345 гг., отменивших устаревшую процедуру роспуска Парламента и набора королем новых чиновников на следующую сессию[31]. Таким образом, было официально признано оформление внутри Парламента обширного и постоянного по составу слоя профессионалов, способных обеспечить деятельность суда. И хотя с самого возникновения Парламента там была группа профессиональных легистов, почти постоянно заседавших в Парламенте, отмена ежегодных наборов открыла неограниченные возможности для формирования чиновников-профессионалов суда, закрепления специалистов, повышения личной активности и инициативы. И главное — в этих ордонансах фиксировалось право Парламента выбирать самому нужных ему людей. Так, статья 7 ордонанса от 8 апреля 1342 г. определяет следующую процедуру формирования Парламента: теперь не король и его приближенные, а специальная комиссия профессионалов, во главе с канцлером Франции, состоящая из трех президентов Парламента, десяти мирян и стольких же клириков — чиновников Верховной палаты — определяет состав всех палат, а король только его утверждает. Статьи 2–3 ордонанса 1345 г. устанавливают, среди прочего, окончательный состав всех палат Парламента и передают выбор кандидатов полностью во власть чиновников института.

Стабилизация парламентской среды и право самой корпорации комплектовать свои кадры определили облик Парламента, его социальный состав. В исследуемый нами период социальный облик парламентской корпорации можно представить по данным, полученным Ф. Отран. Средний возраст вступавшего в Парламент чиновника в 1390–1418 гг. составлял 42 года. Покидали службу в Парламенте по следующим причинам и в таком соотношении: из 490 чиновников за 1345–1454 гг., чья судьба известна, умерли состоя на должности 289 человек, или 59%; перешли на другую службу 142 человека, или 29%; передали свое место другому 28 человек, или 5,7%; смещены 26 чиновников, или 5,3%. О стабилизации состава свидетельствует также пожизненное жалованье, получаемое после долгой службы. Так, в 1408 г. в Парламенте насчитывался 31 чиновник, прослуживший более 20 лет, из них пожизненное жалованье имели 26 человек; аналогичны данные для 1420 г. — 14:12. При этом в различной степени родства в период 1405–1417 гг. находилось 73,8% всего состава Парламента. В то же время парламентские чиновники были вовлечены в формирующиеся политические партии бургиньонов и арманьяков: по данным Ф. Отран, бургиньонов в Парламенте было больше, чем арманьяков — 134 чиновника против 100. Социальное происхождение чиновников Парламента выглядит следующим образом: в 1345–1454 гг. из 678 человек аноблированных было 46, или 6,80%, дворян — 245 человек, или 36,24%, недворян — 131, или 19,38%, социальная принадлежность для остальных 256 чиновников не установлена.

Параллельно шел процесс изживания сеньориальной природы института в пользу публично-правовой. Менялся в этой связи и характер приносимой чиновником клятвы: если с конца XIII в. обязанности чиновника не отличались от обычных функций слуг сеньора, то к началу XV в. в текст клятвы были внесены понятия «общественного блага» и «пользы государства» как новых ориентиров работы верховного суда[32]. На первый план выдвинулась профессионализация Парламента: ордонанс от 6 апреля 1287 г. удалил из Парламента представителей высшего духовенства; ордонанс от 22 апреля 1291 г. — бальи и сенешалей, поскольку они не являлись членами палат; в 1296 г. Парламент освободился от ненужных чиновников, не знающих законов, оставив только советников. В ордонансе от 3 декабря 1319 г. ясно выражалась эта тенденция: «Король желает иметь в Парламенте людей, которые смогут там постоянно работать, не уезжая и не отвлекаясь на другие дела»[33].

Та же тенденция структурной стабилизации отразилась в эволюции сроков работы Парламента: от четырех сессий в год при Людовике IX до превращения Парламента в 1299 г. в постоянно действующий орган, работающий со дня Св. Мартина зимнего 12 ноября до конца сентября, с отпуском в один месяц[34].

Организационная зрелость Парижского Парламента сочеталась с процессом укрепления и дальнейшего расширения его компетенции, напрямую связанной с успехами централизации и усилением королевской власти во Франции. Трудами легистов в XIV в. были разработаны и внедрены в практику основополагающие принципы судебного суверенитета короля: «Вся полнота судебной власти исходит от короля» и «Король — император в своем королевстве»[35]. С расширением прав короля и их проникновением во все сферы жизни общества расширяется и компетенция Парламента. С присоединением к короне новых земель и прогрессом централизации страны возрастала и роль Парламента в делах королевства, в этой области монополия Парламента особенно наглядна. Напомним, что Парламент стал называться верховным апелляционным судом только с XIII в., с присоединением Нормандии, Шампани и Лангедока, где существовали аналогичные судебные курии. Установление частичного контроля Парижского Парламента над местными судами в виде посылки его чиновников на их сессии превратилось вскоре в прямое подчинение этих судов власти Парламента. И хотя суд Нормандии — Палата Шахматной Доски (L'Echiquier de Normandic) был объявлен в 1315 г. автономным, Парламент отправлял туда своих чиновников, а суд Шампани — так называемые Дни Труа (Les Grands Joure de Troyes), был выездной сессией Парижского Парламента с 1267 г.[36]

В основе судебной монополии Парижского Парламента лежала теория легистов — идеологов централизованной монархии — о верховном суде как эманации королевской власти, зафиксированная в ордонансах[37]. Парламент как бы олицетворял короля-судью. Но патриархальная оболочка, традиция верховного защитника слабых и гаранта справедливости для всех качественно видоизменилась от того, что суд вершили знатоки права и практики, профессиональная группа, со своими интересами, с опорой на законы, коллегиальным принципом вынесения приговоров.

Отсюда проистекала объективная двойственность природы Парижского Парламента в период складывания централизованного государства: являясь эманацией королевской власти, выступая от имени короля, Парламент должен был защищать его интересы, однако усиление публичноправовых основ службы чиновников с неизбежностью превращали Парламент в защитника интересов королевства, лишь по традиции именуемых «интересами короля». Поэтому нередко уже в этот период Парламент защищал «интересы короля» от самого короля, его непродуманных действий, незаконных указов, от небрежения новыми реалиями.

В этой борьбе Парламент опирался не только на широкие правовые санкции, полученные по королевским ордонансам, но и на утверждающееся в обществе новое представление о короне как общественной должности, как службе с четким разграничением обоюдных прав и обязанностей короля и его подданных. Процесс изменения представлений о природе королевской власти был неизбежным последствием формирования правового государства, где каждое сословие, каждый человек подчинен определенным законам, и только соблюдение их всеми есть гарантия сохранения этого государства.

Заинтересованность Парижского Парламента в усилении и расширении королевской власти сказалась на политике института во всех областях его деятельности и сделала его чиновников ревностными поборниками сильной государственности, которую они готовы были отстаивать от любых посягательств, от внешней агрессии Англии до ошибок короля и тайных интриг его изменчивого окружения.

Роль Парижского Парламента в процессе формирования централизованного государства во Франции общеизвестна и доказана. Однако никто не задумывался до сих пор над исследованием связи между функциями учреждения и общественным обликом его чиновников. Между тем такое исследование позволит приподнять завесу тайны над функционированием аппарата власти, над связью чиновника и учреждения. Именно такое исследование я и намерена предложить вниманию читателя. В нем главное внимание уделяется трансформации в сознании чиновников Парламента идей, лежащих в основе их учреждения, интерпретация ими риторики королевской власти. Важность этой теме придает трансформация приватных слуг короля в профессиональную группу служителей власти, действующих на основе законов. Хотя личный момент преданности королю остался, как сохранились и иные связи с различными группами и клиентелой, природа службы изменилась. Достигнув статуса корпорации, чиновники Парламента тяготеют к автономии, что ставит их в особые отношения к королю. Они отстаивают его власть, но могут действовать и против его интересов, поскольку у них появляются свои интересы и большие возможности их защищать. В работе института, его политической линии была своя логика, и она не зависела от конкретного состава людей. В основе ее лежали выработанные этой группой служителей власти представления о себе, о суде, о короле, и эти представления определяли логику их поведения. Поэтому в данном исследовании именно парламентская культура превращается в фактор развития учреждения.

Наконец, исследование социально-культурной практики такой микрогруппы, как корпорация чиновников Парижского Парламента, выводит на одну из центральных проблем в современной историографии — рождение бюрократии и государства Нового времени. В исследуемый период бюрократия только зарождается, ей присущи еще черты сеньориального аппарата, но уже на этом этапе видны сущностные параметры самоидентификации служителей власти: корпоративность и замкнутость, тяготение к автономии, риторика «общего блага» для защиты своих интересов. Но эти интересы сыграли ведущую роль в становлении государства во Франции.