Офицеры власти. Парижский Парламент в первой трети XV века

В историографии место и роль Парижского Парламента и его чиновников в общественно-политических событиях страны остаются наименее изученной темой. До сих пор единственным исключением является исследование начала XX в Э. Глассона, специально посвященное роли Парламента в политической истории Франции[140]. Однако оно охватывает период с конца XIV в. до начала Великой французской революции, и в силу этого интересующий нас отрезок времени занимает всего несколько страниц. Исследований политических событий Франции этого периода всегда было немало, ведь речь идет о последнем, завершающем и победоносном для Франции периоде Столетней войны, равно как и о первой гражданской войне в истории страны — так называемой борьбе бургиньонов и арманьяков.

Но и в этих работах Парижский Парламент практически не упоминается или существует на «обочине» сюжета. Между тем ясно, что Парижский Парламент уже в силу своего положения в системе государственного управления должен был быть тесно связан с политическими событиями в стране, и это придает исследованию позиции его чиновников особую значимость. Так или иначе, Парламент был втянут в борьбу партий, которые пытались использовать институты королевской власти в своих целях и даже контролировать их работу и комплектование. Отсюда вытекает историографическая традиция выискивать среди чиновников сторонников той или иной партии, семьи или группировки, подсчитывать, сколько в каждый период было «людей» бургиньонов и арманьяков[141].

Однако из количества не вырастало качества, число сторонников партий странным образом не сказывалось на позиции Парламента в целом. В то же время, большинство исследователей вынуждено признать парадоксальный факт: слабое участие Парламента в политической борьбе этого периода. Так воспринимается невмешательство парламентских чиновников в перипетии этой борьбы и даже сознательный отказ от него Э. Глассон первым заявил об идейном нейтралитете Парламента в политических делах[142]. Но чем он был вызван, остается неясным Почему институт, так настойчиво отстаивавший свой приоритет в решении всех главных вопросов жизни общества и государства, не желал вмешиваться в конфликт, определявший жизнь Франции первой трети XV в.? На мой взгляд, ответ не был найден потому, что неверно был сформулирован вопрос. А он должен быть поставлен иначе: было ли неучастие парламентских чиновников на стороне бургиньонов или арманьяков невмешательством в их борьбу?

Да, среди чиновников Парламента были сторонники и бургиньонов, и арманьяков, на разных этапах превалировали либо те, либо другие. Но политика, проводимая Парламентом как институтом государственного управления на всем протяжении изучаемого периода, отличалась некоторыми неизменными чертами. Каковы идейные корни этих черт, мы и попытаемся определить.

Политическую жизнь Франции первой трети XV в. определяют две войны: гражданская — борьба бургиньонов и арманьяков, и Столетняя Причем они совпадают по времени и по приемам в том смысле, что обе враждующие партии используют внешнего соперника в своих интереса, обе запятнаны сговором с англичанами.

Позиция Парижского Парламента в Столетней войне столь же не прояснена, как и в случае с гражданской войной[143]. О ней пишется так же мало, но по другой причине: привнося логику разумных доводов в поведение людей, историки считают, что позиция чиновников, оставшихся в Париже, ясна. Если чиновники Парламента, вместо того чтобы отправиться вослед Дофину Карлу, остались в Париже и служили под властью англо-бургиньонов, значит они были их сторонниками.

Такая «логика» превращает и крестьян, возделывающих поля, принадлежащие королю «двойной монархии», и купцов, торгующих в городах на территории, оккупированной англичанами, в национальных предателей[144]. Действительно, у чиновников Парламента, в отличие от крестьян, был выбор: после 1418 г. для земель «буржского короля» Карла был создан Парламент в Пуатье. Туда уехала часть парламентских чиновников. правда, из числа явных арманьяков. Да и потом туда перебирались чиновники из Парижа по мере укрепления авторитета Карла.

Но так поступили не все. Попробуем понять почему.

Внимание исследователей сосредоточено, главным образом, на вопросе об отношении к англо-бургиньонским властям и «двойной монархии», и Парижский Парламент причислен к сторонникам союза двух корон — Англии и Франции, без убедительных оснований и скрупулёзного анализа Полным курьезом, кстати, весьма показательным, можно считать раздел в многотомной «Истории Франции в Средние века», где Ш. Пти-Дютайи пишет о «взаимодействии» Парламента и новых правителей, но в доказательство этого приводит лишь один эпизод — когда Парламент отказался выполнить «заказ» новых властей: отменить «свободы церкви Франции» (галликанизм). В настоящее время этот период активно изучается английскими историками, которые пытаются переложить всю вину за беды Франции в Столетней войне на самих французов. Английские авторы обеляют и оправдывают политику английских властей во Франции, прибегая к сложной аргументации.

В ход идет все: и восхваление политики герцога Бедфорда, регента Франции, якобы отстаивавшего основы французской монархии, и разделение новых правителей на английский и бургундский элемент, в адрес которого, прежде всего Филиппа Доброго, обращены обвинения за антифранцузские акции властей, и даже физические недостатки, внешнее уродство Карла VII, наконец, малозначимость в глазах современников подвига Жанны д'Арк, казнь которой якобы была вовсе не замечена французами[145].

Разумеется, этот период чрезвычайно насыщен разносторонними процессами, многое остается неясным. Есть и поле для мифотворчества. В самом деле, как могло получиться, что страна, на ⅔ принадлежавшая англичанам, вдруг, не выиграв ни одной крупной битвы, освободилась от оккупации?[146]

Снятие осады Орлеана — этот подвиг Жанны д'Арк. конечно, имел больше моральную, чем военную значимость. Однако Жанна д'Арк была вскоре отстранена от боевых действий, а ее последующее пленение, обвинение в колдовстве и казнь не способствовали подъему ее авторитета в глазах современников.

Как могло случиться, что французы, поколениями любившие герцогов Бургундских, вдруг повернулись в сторону арманьяков? Тем более, что «буржский король» Карл VII был официально лишен права на трон, и этому акту присягнули почти все политические силы страны. Как бы ни хотелось верить в чудо, в то, что «христианнейший» народ Франции находился под особой опекой Божественного промысла, у победы в Столетней войне были свои герои. Сегодня мы не можем еще представить себе всю картину свершавшегося в стране процесса, определившего победу. Но приближение к ней возможно через исследование отдельных факторов, в конечном итоге способствовавших победе Франции.

Одним из таких факторов была, на мой взгляд, политика Парижского Парламента в годы гражданской войны и англо-бургиньонского правления. На ее примере мы можем понять, почему «союз двух корон» оказался непрочным эфемерным образованием, вопреки средневековой традиции объединенных королевств, различных по языку и территории.

Анализ политики Парижского Парламента требует внимания к мелочам, к подспудным процессам, так как зачастую открыто чиновники не могли выступить против «законных» властей. Поскольку анализ строится далее по проблемному принципу, необходимо представить себе сложную канву политических событий этого периода.

§ 1. Основные вехи политической жизни

В связи с болезнью Карла VI и ослаблением его личного участия в управлении государством началась борьба за первое место на вершине власти. Главными соперниками и претендентами были дядя короля Филипп Храбрый герцог Бургундский и младший брат короля Людовик герцог Орлеанский. На стороне первого были преимущества возраста и опыта: он был к началу XV в. могущественным и умелым политиком. Необходимость защищать интересы своих обширных владений, в том числе Фландрию, давала повод обвинять его в желании использовать Францию как орудие собственных, нередко отличных от французских, целей. В этом смысле герцог Орлеанский был антиподом своего соперника: любимый и верный брат короля, он считал себя самым близким к нему человеком, чьи интересы никогда не расходились с интересами короля Франции. Оба противника были умны, образованы, оба были меценатами и патронами блестящей клиентелы. Однако симпатии большей части французов и, в первую очередь, парижан были отданы герцогу Бургундскому. Для этого было немало причин: он слыл искусным политиком, с ним считались везде в Европе, его земли процветали, двор не уступал королевскому. А герцог Орлеанский имел репутацию распутного, легкомысленного и жестокого правителя; к тому же французам не внушала доверия его жена Валентина Висконти, которой молва приписывала близкое знакомство с магией и колдовством. Но главная причина недовольства, умело подогреваемая бургиньонской пропагандой, заключалась в том, что Людовик Орлеанский, будучи фактическим правителем страны в этот период, ассоциировался с ухудшением жизни, с ненавистными налогами, якобы отмененными Карлом V Мудрым на смертном одре, т. е. с ним связывали все, что кого-либо не устраивало в сегодняшней жизни. Был ли виновен герцог Орлеанский в тех или иных нововведениях или так поступил бы любой правитель на его месте, никто не разбирался; его не любили и считали тираном.

Борьба двух «партий» приняла иные формы и масштаб со вступлением на политическую арену сына Филиппа Храброго — Жана Бесстрашного. Этот неудачливый вояка имел славу «защитника христианства» и «образцового рыцаря»; так, он, в числе других, проиграл битву при Никополе и даже попал в плен к султану, что странным образом прибавило ему популярности. Открывшееся после смерти отца в 1404 г. поле битвы за опеку нал больным королем Франции вполне подходило политическим амбициям Жана Бесстрашного.

В его арсенале самым мощным оружием оказались популизм и демагогия: обвиняя Людовика Орлеанского во всех бедах Франции, он сумел быстро стать любимцем страны и особенно парижан, впоследствии благодарных ему за то, что с его помощью в 1412 г. в Париже был восстановлен муниципалитет, ликвидированный королем в 1383 г. после восстания майотенов. Все эти козыри очень пригодились ему, когда в ослеплении борьбы он пошел на крайнюю меру. 23 ноября 1407 г. его люди убили герцога Орлеанского, когда тот возвращался из дворца Барбетт от королевы Изабо Баварской, чьим любовником он давно слыл. Впервые в истории страны был убит столь знатный и высокопоставленный человек. Жан Бесстрашный сам испугался и попытался весьма неумело списать свои действия на козни дьявола. На выручку незадачливому политику пришли ученые мужи из Парижского университета, давно мечтавшие возглавить общественное движение за реформы. Они предложили обществу известную со времен античности теорию тираноборчества, доказав допустимость сопротивляться тираническому правлению вплоть до убийства тирана. Однако, в отличие от идей античности и даже их последующего развития в Средние века, в данном случае речь не шла об убийстве монарха, в ней содержался призыв сопротивляться тому, кто незаконно узурпировал королевские полномочия. В зале дворца Сен-Поль доктор богословия Жан Пти произнес свою четырехчасовую речь с цитатами из Священного Писания, античных авторов, отцов церкви и легистов, ставшую апологией тираноборчества.

Страна вступила в гражданскую войну — так называемую борьбу бургиньонов и арманьяков (по имени главного политического сторонника герцога Орлеанского, его тестя Бернара д'Арманьяка)[147]. Франция разделилась на партии, группировки, кланы, в войне так или иначе участвовали все. Воспользовались ею и внешние враги: в августе 1415 г. английские войска высадились во Франции.

Ряд внушительных поражений французской армии закончился катастрофой 25 октября 1415 г. при Азенкуре, когда погиб цвет дворянства страны. Вскоре альтернативы переговорам о мире не оказалось: страна разделена на враждующие партии, экономика в упадке, король Карл VI — лишь тень короля, нет армии, денег, последний оставшийся в живых сын короля запятнан убийством своего дяди Жана Бургундского и потерял право на престол «христианнейшего» королевства Франции.

И до этой даты обе партии прибегали к помощи англичан, но с 1415 г. вопрос о союзе с Англией стал решающим фактором в политической борьбе. Англичане выбрали бургиньнов: последние выглядели сильнее, к тому же никогда не выказывали враждебности Ланкастерам, да и связь Фландрии, которой владел герцог Бургундский, с английской экономикой была мощным стимулом. У партии арманьяков не было выбора, кроме как стать силой национального единства.

Позиции бургиньонов подкрепил и поступок королевы Франции Изабо Баварской: еще в ноябре 1417 г. она бежит из Парижа к герцогу Бургундскому. Правлению арманьяков в Париже оставались считанные месяцы. 29 мая 1418 г. парижане, всегда симпатизировавшие бургиньонам и ждущие от них долгожданных реформ, открыли ворота Парижа войскам герцога Бургундского. Дофин Карл бежал из города, как и большинство его сторонников: те, кто успели. С этой даты начинается англо-бургиньонское правление в Париже, которое длилось 18 лет. Месть арманьяков завела страну в тупик. Во время переговоров между Дофином Карлом и герцогом Жаном Бургундским на мосту в Монтеро в 1419 г. окружение Карла предательски убило соперника, поставив под сомнение, как уже было сказано, право Карла на трон. Наконец, серия договоров превращает многолетних соперников — королевства Англии и Франции — в союзников: в декабре 1419 г. был заключен англо-бургундский союз, 21 мая 1420 г. — договор в Труа, по которому Франция и Англия объявлялись соединенным королевством, в июне Генрих V Ланкастер женится на дочери Карла VI Екатерине. Ребенок, родившийся от этого брака 5 декабря 1421 г. — Генрих VI — становится после смерти обоих королей (Карла VI и Генриха V) в 1422 г. королем «двойной монархии».

Формально король Франции был вправе заключить такой союз, имевший аналоги в истории. К тому же Франция выигрывала от этого союза, поскольку она в несколько раз превосходила Англию по территории и населению, что ставило англичан перед угрозой ассимиляции. Родившийся от этого брачного союза ребенок был в равной степени французом и англичанином. И все же французы воспринимали его как чужака, прежде всего потому, что права на французский престол не передавались по женской линии, и сын Екатерины Валуа не мог быть королем Франции. Но главное, два народа десятилетиями жили в состоянии войны и привыкли воспринимать друг друга врагами. Формирующийся в обоих королевствах патриотизм встал на пути союза двух корон, способствуя победе Франции и поражению Англии в Столетней войне.

К 1422 г. сменились главы обеих враждующих партий: во главе бывших арманьяков становится Дофин Карл — будущий Карл VII, и эта партия из сеньориального клана превращается в партию борьбы за возвращение на трон законного наследника, т. е. в партию национальную. Во главе бургиньонов стал сын Жана Бесстрашного Филипп Добрый. И хотя он был более искусным политиком и уж во всяком случае более удачливым, чем отец, симпатии французов не перешли к нему по наследству[148]. Сказались усталость от войны, разочарование от несбывшихся надежд на реформы в государстве. Так начался сложный процесс переориентировки страны в сторону партии Карла, с одной стороны, и эволюция политики бургиньонов, с другой стороны, от попытки встать во главе Франции к замыканию на интересах исключительно своих владений.

Опыт союза двух королевств — Англии и Франции — не удался. Не случилось и расчленение Франции, несмотря на значительные центробежные силы и большую разницу между Севером и Югом. Франция выиграла войну, восстановила свои прежние границы; победу одержали сторонники Карла Валуа и защитники национальной монархии — «силы будущего», по словам Ф. Отран[149].

Попробуем определить место чиновников Парижского Парламента в этих процессах. И главное, попытаемся понять, какие идеи двигали ими. И наконец, какое значение для развития институтов королевской власти во Франции имела политика Парламента в политических конфликтах этого периода.

§ 2. Против убийства тирана

Идеи тираноборчества, впервые выраженные во Франции как политическая теория именно в этот период, были лишь «верхушкой айсберга»: страна переживала период болезненного для сеньориального строя укрепления государственности и вместе с ней появления публично-правового суда, призванного обеспечить «правосудие для всех». Реакцией на этот процесс во многом и была вспыхнувшая гражданская война, поводом для которой явилась распря двух высокопоставленных сеньоров из-за власти. Гражданской эту войну делает не столько всеобщее противостояние, разделение страны на враждующие кланы, сколько центральный конфликт: противостояние правосудия — справедливости, обычая — судебной процедуре[150].

Идеи политического насилия как наиболее быстрого способа решения проблем в государстве явились в этот период центральной темой идейной борьбы во Франции. Отношение к этим идеям различных групп и слоев общества, отдельных деятелей и мыслителей не только вносило вклад в развитие этих идей, но и в определенной мере способствовало самоидентификации самих групп, осознанию ими своего места в обществе.

Процесс создания публично-правового государства, основанного на праве и законе «для всех», появление слоя профессиональных служителей государства был подкреплен целенаправленной переводческой работой, вдохновляемой и оплаченной королем Карлом V Мудрым, давшей в руки апологетов государственности мощную аргументацию признанных античных авторитетов, в том числе Аристотеля[151]. Но, как оказалось, одни и те же идеи могли служить диаметрально противоположным целям. Тираноборчество, провозглашая своей целью защиту государства и закона от покушений на них «тирана», на деле подрывало этим государственность и законы, ибо акт индивидуального насилия без процедуры суда посягал на фундаментальную основу государства как силы, обеспечивающей законность и справедливость. Напомним еще раз, что в этот период тираноборческие идеи во Франции не распространялись на персону короля.

Идеи тираноборчества во Франции XV в. сплотили вокруг себя активные силы общества: и сторонников реформ в государстве, и противников злоупотребления властью, и теоретиков идейного обновления общества из Парижского университета, и сильные городские слои, прежде всего парижан. А чиновники Парижского Парламента кажутся стоящими в стороне[152].

Зададимся вопросом: в чем это выражалось?

Итак, 23 ноября 1407 г. около 8 часов вечера «Людовик, сын короля Карла V и родной брат царствующего короля Карла, герцог Орлеанский» был убит. Это был вызов: убить брата короля, каковы бы ни были его проступки, такого Франция еще не знала. Общество пребывало в шоке. Однако королевский прево Парижа Гийом де Тенонвиль тут же начал расследование, заметим, без чьих-либо санкций[153]. И меньше чем через двое суток, 25 ноября он докладывал Королевскому совету результаты расследования, назвав исполнителей убийства и дом, где они укрывались, т. е. «указал» на заказчика, который здесь же присутствовал. Жану Бесстрашному ничего иного не оставалось: он отвел в сторону Людовика Анжуйского и объявил, что это он убил герцога Орлеанского «по наущению дьявола»[154]. Назавтра весь Париж открыто говорил о том, кто убийца (26 ноября 1407 г.).

Но уголовного дела так и не возбудили ни в Шатле, ни в Парламенте. Почему? Растерянность, возможно, сменилась пониманием, что убийство брата короля, равно как и уголовное наказание кузена короля, одинаково пагубны для авторитета власти, ибо допускают возможность посягательства и на королевскую особу[155].

Вернемся к записи секретаря. В ней после описания убийства следует странное на первый взгляд рассуждение. Оно о том, что в это время в Париже находились король, Дофин, дяди короля герцоги Беррийский, Анжуйский, коннетабль Франции, адмирал Франции, сеньоры и главы суда, Парламента и Шатле (23 ноября 1407 г.). За этим замечанием проглядывает позиция. Ни для кого не было секретом, что Людовик Орлеанский был в тот момент олицетворением всех гражданских и человеческих пороков: жестокий правитель, чьей злой воле приписывались и ухудшение жизни, и налоги, и раздор в стране; к тому же, погрязший в «пучине греха»[156]. Смерть его воспринята была в Париже как избавление и заслуженная кара, а убийца выглядел спасителем и орудием возмездия.

Парламентские чиновники знали об этих настроениях в обществе, но их волнует одно — процедура свершения правосудия. Зачем прибегать к помощи оружия, когда в Париже в этот момент есть возможность найти справедливость: у короля или чиновников суда? Зная об отношении общества к жертве, парламентские чиновники не могут оправдать и убийцу. В приведенном выше комментарии секретаря мне видится ключ к пониманию сути занятой Парламентом позиции: осторожного и стороннего наблюдателя.

Так, он дает санкции королевскому прево Парижа 10 февраля 1408 г. возбудить дело о краже трупов с виселицы в Монфоконе, чему препятствует Парижский университет, претендуя на это расследование ввиду того, что трупы использовались в колдовских целях, а такие дела подлежат его суду. Подозрения в краже, по слухам, падали на убитого герцога Орлеанского, жена которого Валентина Висконти, как считалось, обучила его приемам магии и колдовства. Расследование могло хоть как-то продвинуть судебным порядком дело об убийстве герцога Орлеанского, пусть и через обвинение его в колдовстве, злоумышлении против больного короля Карла VI[157].

Однако время было упущено. Уехав из Парижа в свои земли, Жан Бесстрашный ищет поддержки и защиты. И в Генте на весьма представительном собрании прозвучало первое оправдание герцога бургундского, произнесенное его канцлером Симоном де Со[158]. Ко времени, когда делались робкие попытки привести в действие судебную машину, герцог Бургундский уже считал себя героем и национальным спасителем.

Окончательный вид стройной теории идеям тираноборчества придали богословы из Парижского университета, а провозгласил ее доктор теологии Жан Пти в зале дворца Сен-Поль в присутствии высшей знати, чиновников государственного аппарата, докторов и магистров Парижского университета и горожан 8 марта 1408 г.[159] Известно, что в ее написании участвовали и адвокаты Парламента — Андре Котен, Никола де Савиньи, Пьерде Мариньи, правда, не по поручению Парламента, а по своим убеждениям. Хотя в кулуарах поговаривали о том, что часть теологов была эпатирована и аргументацией Жана Пти, и самой попыткой оправдать убийство, вслух никто не решался противостоять общественной эйфории, кроме одного — Жана Жерсона — самого знаменитого теолога Франции того времени и канцлера университета, который прежде сам отдавал дань этим витавшим в воздухе идеям, но, увидев последствия их применения, отрекся от них навсегда[160].

Не выступил против Жана Пти и Парижский Парламент, однако не выступил и за, что было уже актом политического мужества[161].

Остановимся еще немного на этом вопросе, чтобы отметить разницу в поведении членов двух равно авторитетных корпораций: Парламента и университета. Многие были однокашниками, многих связывали личные и интеллектуальные симпатии. В кризисные же периоды «служба» превалировала над «дружбой»: парламентские чиновники явно были в тени, тогда как университетская корпорация задавала тон в стране. Здесь, среди прочего, сказывалась разница между органом власти и интеллектуальным учреждением. Теряя к ХV в. в результате основания новых университетов монополию на знания, а вместе с ней и значительную часть доходов, Парижский университет искал свое место в меняющемся мире и, как казалось, удачно нашел его, взяв на себя роль рупора общественного недовольства, способного возглавить социальное брожение. Раскол церкви, вызванный папской схизмой, усилил влияние Парижского университета, чей теологический факультет стал главным авторитетом в католическом мире. Это придало университету новый вес в обществе, поставило его в центр политической борьбы. Это же превратило его в демагогического и безответственного глашатая опасных для страны идей[162].

Итак, Парламент никак не участвовал в деле оправдания герцога Бургундского. Но вот что любопытно: с той же последовательностью он отказывался от участия в иске вдовы и сына убитого герцога Орлеанского. Этот малоизвестный эпизод заслуживает внимания, ибо он свидетельствует о последовательном нежелании Парламента вмешиваться в дело об убийстве герцога Орлеанского.

Ход драматических событий лета 1408 г. таков: воспользовавшись отъездом Жана Бургундского, вдова и сын герцога Орлеанского решились воззвать к королевской защите[163]. Заметим попутно, что их действия активно поддерживала и королева Изабо Баварская. Чувствуя, как накаляется атмосфера в Париже, чиновники Парламента закончили сессию раньше обычного (23 августа), чтобы отправиться на ежегодную выездную сессию Парламента в Шампани (так называемые Дни Труа). Их маневр не удался: уже 25 августа все чиновники, собравшиеся ехать в Труа, были задержаны в Париже, поскольку канцлер издал указ, запрещающий выезд из города их повозок, на которые уже были погружены дела и документы, предназначенные для работы сессии, провизия, одежда и другие вещи чиновников, адвокатов и прокуроров. Причиной задержки была герцогиня Орлеанская, которая «просила суда над герцогом Бургундским, по чьему приказу был убит герцог Орлеанский, и для этого чиновники должны были оставаться в Париже со всеми президентами». 26 августа в Париж приехали из Мелена Дофин и королева Изабо, а 28-го — герцогиня Орлеанская «в черном, на четырех лошадях, покрытых черным сукном, сопровождаемая множеством покрытых черным повозок и свитой» (28 августа 1408 г.).

Парламент не смирился: в тот же день был отправлен Никола де Бай в Лувр к королеве, «чтобы узнать, есть ли решение по делу сеньоров и повозок»; Жан де Монтегю от имени королевы продолжал настаивать на том, что чиновники нужны в Париже в полном составе, а в Шампани есть те, кто «смогут дать отсрочку добрым людям». Им открыто указали на неоправданность и неуместность их спешки. Но дело так и не было возбуждено, хотя сторонники герцога Орлеанского получили известные преимущества: в большой зале Лувра доверенное лицо герцогини Орлеанской Тома дю Бур, аббат де Серизи, в присутствии Дофина и всех высших государственных чиновников произнес речь «против оправдания, предложенного со стороны герцога Бургундского касательно смерти герцога Орлеанского» (11 сентября 1408 г.)[164].

Так наметился новый поворот в деле: отныне никто не упоминает о самом факте убийства, хотя оно и подразумевается, но теперь вся борьба сконцентрировалась на оправдательной речи («Justificacio ducis Burgundie super morte ducis Aurelianensis») Жана Пти, размноженной и распространенной по всей стране усилиями бургиньонов[165].

Этому повороту способствовала также ранняя смерть двух главных фигурантов дела: в 1408 г. умерла вдова Людовика Орлеанского Валентина Висконти, в 1411 г. умер и Жан Пти.

Такой поворот дела был на руку «государственникам», обратившим свой гнев на эту речь. Добиваясь ее запрещения, они не только не выступали открыто против одного из первых лиц в королевстве и вдохновителя убийства — герцога Бургундского, но выводили из круга обвинений даже автора речи: все дальнейшие акции касались исключительно текста речи и ее идей[166].

Так, в период временной победы арманьяков в Париже при большом стечении народа были публично сожжены все найденные экземпляры речи Жана Пти «из-за больших ошибок, касающихся веры, найденных в этой речи» (25 февраля 1414 г.). Процедура была осуществлена епископом Парижа при участии Парижского университета.

Затем 7 августа 1416 г. в Парламент пришла целая делегация Парижского университета, чтобы призвать Парламент осудить речь Жана Пти и тем остановить ее пагубные для общества последствия. Очень важно, что для оправдания убийства герцога Орлеанского авторитета Парижского университета оказалось вполне достаточно. Посеять бурю оказалось легче, чем восстановить порядок. В своей речи магистр теологии Жерар Маше, выступая от имени университета, говорил о последствиях идей Жана Пти: это «сочинение (escriture) является ущербом королевскому суду, порядку и общественному благу королевства, содержит обольщение и открывает путь к преступлениям и убийствам, предательствам… так что отцы опасаются быть убитыми собственными детьми, и наоборот»; в ней оправдано убийство «бесчеловечное, предательское, незаконное и преднамеренное… ведь нет такого закона, который бы оправдал такую смерть без разрешения и распоряжения короля, которому дан меч суда и никому другому». Так Маше отметил важную деталь, оскорбившую в свое время и Парламент, а именно: убийство совершено «в главном городе королевства, в источнике (en la fonteinne de justice) суда» (7 августа 1416 г.).

Призывы Маше имели целью просить Парламент присоединиться к акции университета: «Проснитесь, вы, судьи, встаньте, вы, королевские прокуроры и адвокаты, и весь двор суда на возмездие этому преступлению, иначе оно падет на вас». Такая поддержка могла переломить ситуацию: все прежние попытки осудить речь как «скандал против веры» закончились поражением, хотя 104 7 октября 1413 г. по указу короля был даже возбужден инквизиционный процесс против этой речи. Но несмотря на три собора французской церкви сторонники герцога Бургундского оказались сильнее, чем защитники веры и законности[167]. Во главе борьбы с идеями тираноборчества стоял Жан Жерсон, и сегодня ясно, что его благородное поражение сродни заранее известному исходу битвы Дон Кихота с ветряными мельницами. Ведь речь Жан Пти апеллировала к общественному недовольству, к жажде в обществе наказать кого-то за ухудшение жизни. Вселенский собор в Констанце, длившийся с 1414 по 1418 г. и собранный для решения неотложных задач по устранению раскола церкви (прекращение схизмы и выбор нового Папы, осуждение ереси Яна Гуса, Иеронима Пражского, Уиклифа, реформа церкви), сталкивающимися усилиями Жана Жерсона и Жана Бургундского был втянут в обсуждение тираноборческой доктрины Жана Пти[168].

Парламент принял просьбу университета благосклонно, но пообещал лишь «ознакомиться с приказами короля, распоряжениями и письмами», а также поговорить с адвокатом и прокурором короля.

Парламент долго заседал и много обсуждал эту проблему, и решение далось ему непросто: секретарь записывает после долгих заседаний, что «ничего не решено» (nоn est conclusum). Наконец, 16 сентября (больше чем через месяц), «всё взвесив», Парламент выносит свое решение: он осудил доктрину, но не только и даже не столько ее. Он восстает против всех частных войн и актов насилия как угрозы законам королевства и власти короля и прежде всего судебной власти. Парламент «от имени короля» и, кстати, вовсе без его санкции объявил, что «никто, какого бы сословия и состояния он ни был, отныне и впредь под угрозой жизни и имущества не имеет права говорить, объявлять, заявлять или наставлять во владениях короля, что позволено какому-то вассалу или подданному или другому лицу убивать кого-либо сообразно (своему. — С.Ц.) мнению, выгоде или обиде (par arguet, blandices ou deceptions), не дожидаясь решения или приговора компетентного судьи». Этим же решением Парламент запрещает копировать и распространять текст речи Жана Пти, а имеющиеся копии требует передать в Парламент для их уничтожения; приказано объявить об этом решении «в Шатле и главных местах в бальяжах, сенешальствах, превотвах и других королевских местах… чтобы никто не смог оправдаться незнанием» (16 сентября 1416 г.).

Итак, не дожидаясь решений Констанцского собора, зная о трех провалах на соборах во Франции, без санкции короля чиновники решаются осудить доктрину Жана Пти и ее сторонников и обозначить плоды их действий как преступление против власти короля.

Внешне такое поведение объяснимо: 1416 г. — время тиранического господства арманьяков, агония их режима, сопровождавшегося слежками, доносами, всеобщей подозрительностью. Тогда посмотрим, как относился к доктрине Ж. Пти якобы обновленный пробургиньонский Парламент, оказавшийся с 1418 г. полностью под властью герцога Бургундского и его сторонников. Не забудем, что Жан Бесстрашный большое значение придавал речи Ж. Пти в свою защиту, немало усилий и денег потратил на подкуп кардиналов, от которых зависело решение вопроса на соборах во Франции, как и французских делегатов на соборе в Констанце[169]. И ему была не безразлична позиция такого авторитетного института, как Парижский Парламент, поэтому, едва овладев Парижем, Жан Бесстрашный начинает давить на Парламент с целью отменить решение от 16 сентября 1416 г. В драматический для страны период, когда она была разделена на две части — пробургиньонскую и продофинскую, когда войска англичан стремительно двигались в глубь страны и уже пал Руан, герцог Бургундский от имени короля присылает в Парламент распоряжение об отмене главного для него: ордонансов о галликанизме и осуждении речи Жана Пти. Требования герцога Бургундского выглядели если не издевательскими, то явно не соответствующими обстановке в Париже. Тем не менее Парламент собирается на заседание 27 марта 1419 г. и выслушивает речь канцлера о том, что «король выражает неодобрение теми, кто под прикрытием его писем вели и продвигали некоторые процессы против веры, задевавшие честь герцога Бургундского, относительно речи Жана Пти». От имени короля канцлер потребовал, чтобы решения, принятые тогда Парламентом, были отменены и «уничтожены», а также чтобы Парижский университет отменил сделанное им в то время «или иначе бы позаботился об этом». Парламент отложил решение вопроса до следующего дня. Но и 28 марта, собравшись, Парламент не принял никакого решения, оправдываясь тем, что «дело очень значительно и нанесло большой ущерб». И в последующие дни решение так и не принимается, и в ходе бурных обсуждений как-то само собой больше не упоминается вопрос о речи Жана Пти, и все аргументы касались только «старых свобод церкви Франции», отмены которых требовал герцог Бургундский. Споры шли до 31 марта 1419 г. и закончились неудачей герцога Бургундского, которому было отказано в его требованиях, причем речь Жана Пти даже не упоминалась в окончательном отказе.

Неприятие Парламентом насилия за рамками закона и без участия суда стало причиной конфликта уже с момента установления правления бургиньонов в Париже. Бунт в Париже в конце мая 1418 г., открытие ворот города войскам герцога Бургундского освещаются так, что, читая свидетельства современников и труды историков, видишь только единодушие города. Но противники насилия были, и среди них — парламентские чиновники. Дело даже не в корпоративной солидарности (в числе арестованных «арманьяков» были и парламентарии). Город захлестнула волна насилия, по подозрению в симпатии к арманьякам было арестовано, а потом убито без суда свыше 800 человек. Выступить против толпы, назвать виновных в разжигании страстей было непросто. Париж в эти дни ликовал, народ встречал бургиньонов как освободителей от «тирании» арманьяков[170]. Но парламентские чиновники видели в этих увеселениях лишь нарушение порядка в городе: для них было достаточно и того, что Парламент не мог заседать более недели из-за беспорядков в городе. Когда же, опасаясь войск арманьяков, окруживших Париж, началась расправа с арестованными, тут Парламент начал действовать. Ги де Бар, назначенный бургиньонами королевским прево Парижа, при вступлении в должность вынужден выслушивать от Парламента «мнения, касающиеся мира, спокойствия и сохранения города и жителей Парижа», которые в письменном виде передаются ему для исполнения и «прекращения грабежей, арестов людей… без позволения суда» (31 мая 1418 г.). Парламент вновь и вновь посвящал заседания обсуждению ситуации, пытаясь что-то предпринять «для успокоения жителей Парижа, для сохранения и единения королевства» (6 и 8 июня 1418 г.).

Последний всплеск «народного гнева» пришелся на 20 августа 1418 г., когда подстрекаемые лозунгами о «дурных правителях» толпы горожан взломали ворота Большого и Малого Шатле для расправы над заключенными. Показательно, что среди прочего в городе росло и недовольство Парламентом, который «затягивает» решение дел о каждом арманьяке, и в числе других акций парижане намеревались «обвинить без приговора людей суда в небрежности или коррупции, в незнании или утаивании», что в этой ситуации означало политически ангажированный суд. В итоге чиновники были вынуждены не только прекратить на несколько дней работу, но и спрятаться, дабы не попасть в руки толпы. Не случайно секретарь сообщает о выдаче 8–9 заключенных с условием, что тогда люди разойдутся и прекратят расправы, и хотя они «обещали и поклялись их передать в руки суда или прево Парижа, не убивая… без долгого промедления убили» (20 августа 1418 г.). Политические расправы взволновали наконец и людей герцога Бургундского, который вскоре отмежевался от страшных последствий преданности бургиньонам, осудив действия зачинщиков бунта и даже организовав 26 августа показательную казнь наиболее кровожадных, среди прочих — и Капелюша, знаменитого палача Парижа[171]. Лишь в этом смысле позиция Парламента, который не побоялся в разбушевавшемся городе, обезумевшем от вседозволенности, заявить, что это безобразие и позор, была сходна с действиями герцога Бургундского[172].

Кстати, последний, развязав войну убийством противника, теперь примерял на себя роль миротворца и защитника законов: 30 августа 1418 г. он отмежевался от действий бургиньонов в Париже и поклялся помогать суду королевства. Но прежде Парламент пригласил лейтенанта королевского прево Парижа и прокурора Шатле, чтобы заявить о «безобразиях и скандале, происходящих в Париже… и опасностях, которые могут из этого последовать». Здесь же вновь, как весьма опасный прецедент, повторены слухи о готовившемся «обвинении… людей суда в небрежности, незнании и коррупции». От имени Парламента первый президент приказывает королевскому прево «так об этом позаботиться, как положено в подобных случаях… иначе Парламент об этом позаботится своей властью, как и положено, ибо управление королевством… может хорошо и длительно осуществляться только при помощи суда» (22 августа 1418 г.). Так Парламент напомнил герцогу Бургундскому и его сторонникам о первопричине, что породила чудовище политических расправ в Париже — убийстве без суда герцога Орлеанского 23 ноября 1407 г. И герцог Бургундский не мог не расслышать и упрек, и угрозу.

Напомню еще раз, что так ведет себя «обновленный», «пробургиньонский» Парламент, только месяц назад принесший клятву верности новому правителю страны: свои прерогативы Парламент поставил выше партийных интересов. Неприятие насилия вынудило Парламент изменить позицию по отношению к Дофину Карлу после событий на мосту Монтеро — убийства 10 сентября 1419 г. во время переговоров о мире герцога Бургундского Жана Бесстрашного. Оно не только явилось основанием для отстранения Карла от престола и последующего возникновения «союза двух корон». Оно нанесло сокрушительный удар по тем силам в обществе, которые так долго и скрупулезно искали возможности примирения расколотой страны, в их числе и парламентским чиновникам. Но использование политического насилия Дофином Карлом сделало для парламентских чиновников невозможными дальнейшие переговоры с ним. Печальные вести о событиях в Монтеро пришли в Париж к вечеру 11 сентября 1419 г. и повергли Парламент в шок[173]. Записывая все, что стало известно в тот момент, Клеман прямо указывает на предательский характер действий окружения Дофина: «Герцог Бургундский, зная о некоторых заговорах и довольно явных действиях, опасался попасть в ловушку, тем не менее доверяя договоренностям, столь торжественно заключенным… чтобы никто не мог его обвинить и укорить, что договор не был заключен из-за дурных советов… около пяти часов после обеда вошел внутрь… где находился Дофин и его люди, и входя, очень смиренно склонился перед Дофином… как положено» (11 сентября 1419 г.)[174].

Одно последствие этого события отныне доминирует в Парламенте. Карл потерял право на французский престол. И если для политических партий и групп это был вопрос расстановки сил, то для парламентских чиновников это был вопрос принципов, которые они отстаивали в процессе становления государства. Политическое насилие, подрывающее основы государственной и правовой системы, являлось для них незаконным, а его участники — преступниками: «Из-за этого многие крупные преступления и невосполнимый ущерб ожидались в будущем… к позору совершивших это» (11 сентября 1419 г.)[175].

Так парламентские чиновники во имя отстаиваемых принципов государственного управления отказались от идеи примирить враждующие партии, ибо без соблюдения законности все равно не будет порядка.

Парламентские чиновники в этом вопросе находились в меньшинстве: Франции потребовалось пройти через две гражданские войны, озлобление всех против всех, через убийство двух королей — Генриха III и Генриха IV, чтобы вспомнить, что лежало в основе воцарившейся атмосферы политических репрессий. И в день казни Равальяка, убийцы Генриха IV (1615 г.), Парламент вновь напоминает о «пагубных последствиях речи Жана Пти» и осуждает ее[176]. Но мы теперь знаем, что об этих последствиях парламентские чиновники предупреждали общество, и не их вина, что оно было еще не готово понять: насилие — кратчайший путь не к миру, а к войне. Позволительно задаться вопросом, почему парламентские чиновники так «опередили» своих современников, чем вызвана такая «прогрессивная позиция»? Объяснять это личными достоинствами парламентских чиновников этого периода довольно бесперспективно хотя бы потому, что состав Парламента постоянно менялся, а позиция оставалась неизменной. Причины, на мой взгляд, лежат глубже, — они в самооценке служителей власти, их защите своего места в обществе.

Сведение политических счетов путем насилия посягало на власть Парламента как органа установления «справедливости», наносило ущерб судебной власти короля. Защищая судебную процедуру разрешения конфликтов, парламентские чиновники защищали свою власть, которая так много проигрывала от политических расправ. Они не становились открыто на сторону ни одной партии, осудив, однако, вместе с Парижским университетом убийство герцога Орлеанского, вопреки общественной эйфории. В действиях герцога Жана Бургундского они видели ущерб суду и порядку, но его убийство людьми Карла также не было поддержано Парламентом.

Защищая, по сути, свою власть, парламентские чиновники в итоге утверждали в обществе важнейшие принципы государственного управления и ценности правового государства.

§ 3. Мир любой ценой

Позиция парламентских чиновников в отношении политического насилия была частью их отношения к гражданской войне в целом. Отстранившись от оправдания герцога Бургундского, лишив своей санкции политические расправы в Париже в период вступления войск бургиньонов, осудив Дофина Карла за убийство Жана Бесстрашного на переговорах в Монтеро, парламентские чиновники таким образом боролись против главного своего врага — частной войны, которая являлась преступлением против власти короля, ущемлением его прерогатив и компетенции его институтов.

Отношение Парламента к борьбе бургиньонов и арманьяков было довольно специфическим и стояло в обществе несколько особняком на всем протяжении этого многолетнего конфликта[177]. Суть его в том, что парламентские чиновники не видели разницы между враждующими партиями, считая порожденную ими гражданскую войну злом. Так Парламент думал с самого начала конфликта, так продолжал думать в меняющихся обстоятельствах. Так до поры думал едва ли ни один Парламент.

Прямое упоминание «о споре между сеньорами Орлеанским и Бургундским» относится к концу 1405 г., т. е. за два года до убийства Людовика Орлеанского: Парламент напоминает о том, что он передал в августе на рассмотрение Королевского совета целую программу, призванную положить конец «спору», из-за которого в королевстве происходит «недостаток в суде». Таким образом, с первого же упоминания о борьбе бургиньонов и арманьяков Парламент определяет ее последствие — «ущерб суду» королевства (23 ноября 1405 г.).

Исходя из этого парламентские чиновники реагируют на обращения к ним враждующих партий. 16 августа 1409 г. граф де Невер, из партии бургиньонов, выслушал в Парламенте суровую отповедь в ответ на призыв защитить его интересы: ему указали, что причина ущемления его интересов — сама борьба партий, «одно из дурных дел, которые в большом количестве совершаются в королевстве». Та же позиция Парламента была выражена на открытии сессии 12 ноября 1410 г., когда было заявлено, что «еще не читали в истории о таком ущербе королевству, какой наносят брабантцы, лотарингцы, арманьяки и другие со всех концов королевства… и совершили все зло, какое можно совершить, кроме публичного поджога… все разрушили и унесли, что можно было унести, и разграбили к большому бесчестью короля и королевства». Вновь эта позиция звучит и на заседании 13 июля 1411 г., на котором обсуждались действия в отношении «воинов герцогов Бургундского и Орлеанского и других, кто вредит королевству во многих областях».

Позиция парламентских чиновников резко отличалась от мнения в обществе, где если и осуждалась война в целом, то все же вина возлагалась на одну из партий или выстраивалась своеобразная иерархия зла[178].

Сторонники обеих партий предпринимали усилия склонить на свою сторону Парламент, в частности, имела место попытка его подкупа сторонниками бургиньонов, которые традиционно были сильны в Париже. Депутация от Парижа пришла в Парламент и предложила «помощь» в уплате налога на содержание армии. Объясняя свою щедрость «положением, обязанностями и низкими доходами» чиновников Парламента, депутация обвинила «герцогов Орлеанского, Бурбонского, графов Алансона и Арманьяка и многих других их сторонников и соучастников», которые совершают «атаки, захваты, поджоги, грабежи и убийства и другие насилия… против этого города и его жителей». Очевидно, что в обмен на денежную компенсацию (уплату части налога с Парламента) власти города рассчитывают на переход парламентских чиновников в ряды бургиньонов. Парламент после недолгого обсуждения оставил в силе свое прежнее решение самому уплатить налог в размере 1.000 турских ливров (14 ноября 1411 г.).

По существу, парламентские чиновники пытались выглядеть третейскими судьями в этом конфликте, исходя из утверждаемого ими образа верховного суда как защитника «общего блага». Поэтому еще на заре зарождающегося конфликта в 1401 г. герцог Бургундский Филипп Храбрый обращался в Парламент с надеждой, что именно эта палата будет стоять на страже соблюдения законов в государстве. Уехав из Парижа по случаю женитьбы своего сына, он отправил письмо в Парламент, прося его «заниматься делами короля, чтобы его домен и собственность не управлялись так, как сейчас. Ибо, по правде, это большая жалость и печаль (то, что происходит)». Ответ Парламента выдержан в духе утверждаемого им образа суда: «Угодно ли Вам узнать, что во всех делах его домена и имущества, которые нас касаются или нам принадлежат, как и в области наших обязанностей в делах суда и других, для чего мы и призваны, мы всегда готовы обсуждать, советовать, трудиться и работать всей нашей властью самым законным и тщательным образом, каким сможем и должны к выгоде и чести сеньора короля и его королевства, и Вашей» (29 октября 1401 г.)[179].

И именно поэтому к Парламенту апеллировали обе враждующие партии, как уже упоминавшийся Филипп де Невер, брат Жана Бургундского, когда в Париже поговаривали о том, что он повесил королевского сержанта, который привез ему вызов в суд по делу о владениях в Куси (сержант был найден на дороге повешенным, а рядом с ним валялись обрывки разорванного письма), и, испугавшись, граф де Невер оправдывается тем, что он «почитает Бога, всех святых, суд и короля», что «он слишком стар для таких дел», и что «ему лучше было бы умереть, чем совершить подобное» (16 августа 1409 г.). Или арманьяки, чьи письма о том, что «честь короля, его суд и состояние королевства и общего блага ущемлены и попраны», обсуждались 9 сентября 1410 г.

Такие обращения косвенно подтверждают значимость для партий заручиться поддержкой Парламента, хотя он всячески уходил от прямого ответа. Так, 20 мая 1412 г. герцог Орлеанский, с целью объяснить свои действия Парламенту, использует в качестве гонца некую «бедную женщину из деревни в области Дюнуа» (ей обещали, что если она доставит письмо, ее мужа, которого держат под стражей в гарнизоне Шатоден, отпустят); а 23 мая 1412 г. гонцом был уже «добрый старый крестьянин». Однако Парламент решил оба письма отправить королю и его совету, «полагаясь на их решение».

Точно так же Парламент поступил и с письмом герцога Бургундского, присланным в Парламент 28 ноября 1414 г., в котором он «жалуется, что жители городов Шалон и Витри… не пустили его внутрь городов, не продали ему продуктов за его деньги», ссылаясь на королевские приказы.

Почему же обе партии обращаются в Парламент? Тем более что Парламент передает все письма в Королевский совет. Видимо, для обеих партий важен общественный резонанс своих действий, они хотят оправдаться перед учреждением, призванным защищать право всех подданных на «справедливость».

В то же время Парламент вел активные действия ради прекращения войны, даже невзирая на запреты, поскольку мир воспринимался им как основное достижение верховной власти, в первую очередь судебной[180].

Парламент не был нужен для оправдания политического насилия, зато использовался властью для попыток восстановить мир и законность в стране. В ответе короля на письмо принцев, требующих суда над убийцами Людовика Орлеанского, 20 июля 1411 г. сказано, что письма эти были прочитаны «в нашем присутствии и многих нашего дома и Совета и Палаты Парламента в большом количестве», и заявлено однозначно, что «если не смогут найти… доброго согласия и мира, готовы… совершить добрый суд и такой, что ни вы, ни другие не будут иметь повода печалиться из-за несвершения суда»[181].

Утверждая образ верховного суда как защитника порядка, Парламент действовал против нарушителей мира в областях Франции. Так, 4 сентября 1409 г. в Парламенте слушался доклад помощника бальи и королевского прокурора Витри о «многих преступлениях, проступках и нарушениях, совершаемых в бальяже Витри многими крупными сеньорами и другими… чтобы об этом позаботились». Тогда же были вызваны в Парламент бальи и королевский прокурор Шомона, «чтобы найти способ арестовать некоторых преступников, из-за которых могут произойти большие беды в Шампани». О том, что именно решили, не говорится, дабы «сохранить в тайне». 17 декабря 1409 г. Парламент призывает королевского прокурора и сержантов из Пуату для обсуждения действий «против герцога Беррийского» (партия арманьяков). Вот когда пригодилось Парламенту правило секретности заседаний: ему приходится действовать «против всех» и поэтому осторожность была совсем не лишней. Однако вскоре Парламент сталкивается с противодействием окружения короля, втянутого в борьбу партий и использующего верховный суд в своих целях. На заседании 20 января 1412 г. говорится, что «многие обращались в суд и возбуждали дела против некоторых капитанов и других чиновников нашего короля, но они не решались в Парламенте до сих пор по причине писем от короля». Парламент направляет представительные делегации одновременно ко всем главным лицам страны — канцлеру герцога Бургундского, канцлеру герцога Гиеньского, Людовику Анжуйскому, Дофину, королевскому прево Парижа, — дабы «узнать намерения сеньоров Франции» и, главное, требовать, «чтобы, если нет особых препятствий, из-за которых не могут свободно говорить с королем и сеньорами, Парламент мог бы свободно и беспрепятственно вершить суд». Как подчеркивает Парламент, вместе с делегациями пошли и «почтенные люди от университета и буржуа Парижа» в стремлении «показать авторитет и благо этой палаты для чести короны и выгоды подданных».

Удалось ли Парламенту «узнать намерения сеньоров», сказать трудно, но сеньоры могли понять намерение Парламента восстановить законность в стране. А вскоре они убедились в твердости этого намерения. 1 августа 1412 г. Парламент вынес жесткое решение против герцога Лотарингского, одного из бургиньонов, за «грабежи, поджоги и другие огромные преступления»: у него отбирается Нёфшатель и передается в руки короля, а также на него и «его сообщников» налагается огромный штраф. Показательно, что «объявление этого приговора долго откладывалось из-за просьб и ходатайств некоторых крупных сеньоров, которые препятствовали этому перед королем, дабы избежать худшего, как некоторые говорили». 27 августа 1412 г. в число судей «против арманьяков» король включает четырех чиновников: Жана дю Драка, четвертого президента Парламента, Эсташа де Л'Атра, Никола де Бьянкура и Пьера Бюффьера, в чьем неприятии борьбы партий он не мог сомневаться[182].

За год до падения Парижа под власть бургиньонов Парламент предпринимает попытки наказать нарушителей мира: речь шла о пропагандистской акции Жана Бургундского, отправившего в города страны (Париж, Амьен, Осерр, Шалон, Труа, Реймс и др.) письма, которые его сторонники прикрепляли на ворота храмов, в наиболее людных местах, «содержащие угрозы огнем и мечом» наказать тех, «кто ныне управляет рядом с королем» (т. е. арманьяков). В этих письмах они названы «вымогателями, растратчиками, тиранами, предателями, отравителями (намек на болезнь короля. — С.Ц.) и убийцами» (24 мая 1417 г.).

Парламент пытался передать вопрос об официальной реакции на подобные обвинения Королевскому совету (14 июля 1417 г.), но проволочки ясно показали паралич власти. Тогда после речи генерального прокурора короля Парламент вынес свое решение, и оно было весьма смелым шагом в период, когда число сторонников бургиньонов росло по всей стране и письмо герцога Бургундского было повсеместно в городах встречено сочувствием. 21 июля 1417 г. Парламент заявляет, что эти письма являются «дурными, подстрекательскими и скандальными и ущемляющими королевское достоинство». Поэтому Парламент постановляет публично на заседании разорвать эти письма и так же публично разорвать все экземпляры в Париже и других городах королевства, во всех бальяжах, сенешальствах и превотствах и разгласить на всех перекрестках, «чтобы все, кто имеет копию письма, принес или отправил ее немедленно после этого объявления под угрозой штрафа в 100 серебряных марок в Палату Парламента»[183].

У нас нет точных сведений, какие именно меры предлагал Парламент для выхода из политического кризиса, но главный путь парламентские чиновники явно видели в переговорах о заключении мира на любых условиях. «Необходимо непрерывно, безостановочно добиваться у короля, Дофина и людей Совета согласия и прекращения раздоров подданных королевства» (13 января 1418 г.).

Стоит обратить внимание на то, что стремление к миру требовало от Парламента известных уступок, поскольку условия его заключения иногда наносили ущерб власти короля. Так, 3 сентября 1410 г. договор о мире между герцогами Бретонским и Бургундским был заключен ценой уменьшения королевского домена, и вызванные к королю первый президент Парламента Робер Може, генеральный прокурор короля и Никола де Бай вынуждены были согласиться на раздел земель, «ибо оно для блага королевства и чтобы избежать многих неприятностей, которые могут произойти в королевстве, если этого соглашения не будет»[184].

Поэтому парламентские чиновники участвуют во всех переговорах о мире, давая наказы своим депутатам. 3 августа 1412 г. в Парламент было отправлено закрытое письмо короля, в котором он предписывал отправить шесть «достойных людей и первого президента» в качестве делегатов на собрание Штатов, которое будет в Осерре 10 августа, «для установления мира в королевстве». Вернувшись из Осерра 27 августа 1412 г. Анри де Марль и шесть чиновников Парламента рассказали о том, как был заключен мир между герцогами Бургундским и Орлеанским («эти сеньоры торжественно обещали мир между ними»). О радости Парламента свидетельствует тут же принятое решение организовать молебны во всех церквах Парижа и общую процессию горожан, в которой пойдут и чиновники Парламента.

Новые обращения в Парламент о действиях враждующих сторон встречали один и тот же призыв — садиться за стол переговоров. Это же Парламент постоянно советует окружению короля, не имея больше возможности говорить с ним самим (13 июля 1413 г.)[185]. На заседании 2 августа 1413 г. собрались все палаты Парламента, чтобы обсудить, с какими предложениями поедет делегация на переговоры о мире в Понтуаз к герцогам Беррийскому и Бургундскому, «имея для этого достаточные полномочия». Предложения со стороны арманьяков были присланы в Парламент накануне, и в ходе их обсуждены были даны рекомендации с учетом мнения приглашенных — Парижского университета, церковных иерархов, глав Палаты счетов, купеческого прево города. Обсуждения шли долго и сложно, единое мнение стольких политических сил вырабатывалось с трудом; особенно медлил университет. Тогда Парламент решает (3 августа 1413) дать свое мнение, не дожидаясь остальных, и «пойти с Университетом, если он захочет пойти, или без него, если не захочет, просить выслушать их ответы… учитывая очевидную опасность» положения в стране. Возможно, такая позиция Парламента повлияла на крутой поворот, совершенный университетом: 4 августа в Королевский совет во дворец Сен-Поль пошли все чиновники Парламента, представители университета, Палаты счетов, капитула Парижа; здесь же были и Дофин, и герцог Беррийский, и другие сеньоры. От имени делегации выступил мэтр теологии Парижского университета, взяв слова из Псалма «Просите мира Иерусалиму», он выразил единое мнение в отношении заключения договора, «что это добрый, справедливый и святой мир и должен быть заключен, и заключить его может только король». Вслед за этим по городу разнесся клич, и тысячи людей, «пешие и конные… буржуа и горожане Парижа», подтянулись к королевскому дворцу, «чтобы просить мира и отказа от войны».

О том, с какой тщательностью Парламент готов был следить за соблюдением мира, можно судить по программе мер, которую он разработал ради сохранения статей мирных договоров в Понтуазе и Осерре, заключенных с участием Парламента, на заседании 30 октября 1413 г.; и вообще судить, каковы те меры, которые Парламент в состоянии использовать для поддержания мира в стране. Проект поражает обстоятельностью: заставить всех имеющих власть, светскую и духовную, присягнуть этому миру, и требовать от них пресекать любую попытку словом и делом нарушить статьи договора; крупные сеньоры должны «изучить внимательно в их Советах договор, которому они и их главные советники клялись… чтобы эти договоры соблюдались по форме и по содержанию… и если эти советники увидят или узнают, что их сеньоры или другие делают или хотят сделать что-то против этих договоров или части их, пусть они предупредят или остановят сеньоров». Так же должны поступить все бальи, сенешали, прево, эшевены и коммуны королевства; для них предусмотрена специальная мера: имена и фамилии всех принесших клятву «будут записаны общественным лицом и переданы как можно быстрее канцлеру для хранения в Казне короля или другом месте». Все эти чиновники, имея на местах судебную власть, обязаны наказывать «всех подданных, нарушающих этот мир, или ропщущих и говорящих вещи, которые могут стать причиной, поводом или прикрытием нарушения мира». Здесь предусматривались и обычные стимулы для доносительства: «Всем, кто справедливо и без обмана заявит о нарушителях мира… отдавать ⅓ штрафа, на который будет осужден нарушитель». К бдительности призываются и церковные суды. Особенно строгие меры против «нарушителей мира» предлагаются для Парижа как столицы: здесь квартальные, пятидесятники и десятники должны следить, чтобы в городе не было никаких «собраний или волнений», и даже назначаются к прево Парижа 30–40 «добрых сержантов», которые должны будут объезжать город и таверны, «чтобы подслушивать, нет ли где ропота или разговора, который может быть причиной нарушения мира».

Столь тщательная и до деталей разработанная программа действий выдает не только стремление Парламента любой ценой удержать хрупкий мир, но и его бессилие против разгула политических страстей. Ну что дадут хранящиеся в Казне списки присягнувших, если те не верят в честность противной стороны? И что могут 40 сержантов в море таверн и других общественных мест, где собираются бургиньоны в пробургиньонском Париже? Эту программу принято считать звеном в установившемся в Париже тираническом правлении арманьяков. Но нельзя не видеть за политическими задачами момента извечную мечту парламентских чиновников хоть как-то закончить распрю «сеньоров» в стране, пусть и ценой доносов и угроз. Говорить о жестокости или незаконности мер, предложенных Парламентом, и не видеть отчаянности этих мер и их невыполнимости в ожесточившемся обществе — значит не понимать реальной ситуации в тот момент в стране.

Переговоры следуют за переговорами, в них везде и всегда участвуют парламентские чиновники, которые снова и снова, держа свои советы в секрете, ищут путей примирения (29 марта 1414 г., 10 января 1416 г., 13, 15 января, 18 апреля 1418 г.).

Призыв к объединению королевства перед лицом английской интервенции становится лейтмотивом парламентской политики после 1415 г.[186] Так, на заседании 2 июня 1418 г., где обсуждалось, что «надо сделать для мира, единства и спасения королевства», было решено отправить солидную делегацию к Дофину Карлу, чтобы убедить его «вернуться к королю в Париж и не удаляться от короля, королевы и других… дабы держать и укреплять королевство в мире, любви и добром единстве, чтобы лучше сопротивляться англичанам». Вновь парламентские чиновники говорят об этом на заседаниях 6 и 8 июня 1418 г. Вскоре такая позиция Парламента начинает вызывать недовольство короля и его окружения. 15 февраля 1419 г. король направил в Парламент письмо, где высказал свои претензии: находясь вдали от Парижа и не желая туда возвращаться, король «удивляется»: и политике Парламента по отношению к Парижу и другим городам, и, главное, посольствам к Дофину, которые были сделаны без его ведома и разрешения. Те же претензии повторяет и герцог Бургундский, описывая в письме Парламенту свои усилия для «мира и единства королевства», сваливая их неуспех на противную сторону.

Парламент собрался на заседание, чтобы продумать ответ королю, где среди прочих «оправданий» своих действий и скрытых упреков в адрес короля и герцога Бургундского заявляет, что посольство было отправлено с печатью канцлера королевства и главы Королевского совета, и «туда поехали для добрых целей и с добрыми намерениями, и от этого не последовало никакого ущерба, угрозы или несообразности».

Как только ответ был готов и послы отправлены к королю, Парламент вновь 17 февраля 1419 г. назначает делегатов на переговоры с людьми Дофина Карла «о всеобщем прекращении войны в королевстве». 21 февраля от Дофина были получены ответные письма, которые Парламент торжественно прочел 22 февраля в присутствии канцлера, королевского и купеческого прево Парижа, делегации Парижского университета, эшевенов и других буржуа и жителей Парижа. Письма эти были «ратифицированы и одобрены». Затем были обнародованы и закрытые письма Дофина, где он сообщает о достигнутом перемирии с англичанами, «чтобы его соблюдать между реками Сеной и Луарой».

В этом контексте можно оценить, какова же была мера неприятия Парламентом насилия, если после стольких усилий по установлению диалога с Дофином, даже ценой конфликта с королем, он сразу и бесповоротно прервал переговоры из-за убийства на мосту Монтеро Жана Бесстрашного.

Парламентские чиновники стараются следовать букве закона и принципам, лежащим в основе власти их института, но лишь на ниве переговоров, отказываясь «послужить делу мира» в ином качестве, например как воины (5 февраля 1414 г.). В этом вопросе важна не столько зашита Парламентом своих прерогатив, сколько отстаивание самого принципа: парламентский чиновник не имеет права принимать сторону одной из партий, пусть и по приказу короля, тем более брать в руки оружие. Своим оружием, и весьма мощным, они считали судебные и административные полномочия, политическую власть в стране. И это существенно, учитывая, что среди парламентских чиновников были сторонники обеих враждующих партий[187].

Обретая авторитет беспристрастного суда, Парламент защищает своих чиновников от подозрений в принадлежности к враждующим партиям. В этой связи очень характерен конфликт Парламента с арманьяками в период их «тиранического правления» в Париже. 31 августа 1417 г. от имени короля поступил приказ об изгнании из государственного аппарата сторонников бургиньонов, в том числе и из Парламента. В Парламент прислали поименный список из 21 чиновника, подлежащих удалению из Парижа «на некоторое время», «под предлогом того, что их подозревали в благосклонности и приверженности герцогу Бургундскому». Но Парламент категорически против. Решено отправить в Королевский совет делегацию из президентов и советников, чтобы «показать… невиновность этих советников и чиновников». Получив отказ, Парламент выторговывает хотя бы изменение формулировки. Деталь? Для Парламента — ключевая. Парламент добивается от короля для своих чиновников «охранных грамот» специального содержания, где говорится о том, что все они отправлены самим же королем в разные части королевства «по некоторым нуждам, касающимся дел короля и Парламента», чтобы снять с них на будущее обвинения в причастности к борьбе партий.

Почему Парламент встает на защиту 21 чиновника? Ведь они принадлежат к разным, воюющим партиям. Видимо, репутация учреждения значила больше, чем политические задачи близкой им партии. Парламент в целом заинтересован в бесперебойной работе: она дает его чиновникам и власть, и благосостояние, и политический вес в обществе.

Но все чаще в протоколах секретаря появляются записи о том, что Парламент закрыт, не может работать из-за обострения ситуации. Фраза «Суд не работает» (Curia vacat) стала лейтмотивом в жизни Парламента в период гражданской войны. Парламент не работает, приговоры не выносятся, чиновники не могут прийти во Дворец — что может быть хуже для его служителей? Какие сиюминутные успехи той или иной партии возместят этот простой? И главное — бездействующий суд создает опасный прецедент: общество начинает само вершить свой скорый, пристрастный и незаконный, с точки зрения магистратов, суд.

Именно эта связь положения и власти Парламента со стабильностью в государстве определяла политику учреждения в отношении гражданской войны: она была объявлена «ущербом суду королевства» и посягательством на власть Парламента. Так, на заседании 4 сентября 1409 г., разбирая действия в бальяже Витри «многих крупных сеньоров», Парламент однозначно квалифицировал их как «дело, касающееся короля и его суда». 12 ноября 1411 г. Парламент дал отсрочку рассмотрению дел «из-за препятствий воинов в королевстве и особенно на дорогах Франции во всех областях».

На открытии сессии 12 ноября 1410 г. связь войны с работой суда объявляется Парламентом как основная черта сложившейся обстановки в стране: «Из-за больших опасностей… во всех областях королевства… никто не решается приезжать в Париж, как из-за воинов, а точнее их назвать ворами и грабителями, так и из-за разбойников и шаек», тяжущиеся «стороны не могут вовремя предстать перед судом и преследовать свой иск из-за воинов». Ущерб суду — вот главный итог войны, суду и, следовательно, законности в стране. Призванный защищать интересы короля, Парламент и в этом вопросе защищает прежде всего свои интересы, ибо его власть прямо зависит от власти короля. И когда Парламент 9 марта 1412 г. наказывает чиновников за «восстание против короля», т. е. за участие в партии арманьяков, он тем самым пресекает и отступничество от интересов института власти.

Поэтому, слушая на заседании 13 июля 1413 г. доклад о переговорах о мире, Парламент повторил, что и бургиньоны, и арманьяки «ущемляли и ранили власть и авторитет короля и его суда, которыми это королевство, являющееся самым благородным, раньше управлялось». И всякий раз, когда Парламент действовал против гражданской войны или его просили высказать свои предложения по ее прекращению, он неизменно определял ее главным образом как ущерб суду и королевской власти (последнее упоминание — 15 июля 1417 г.).

Так в ходе гражданской войны Парламент отстаивает принцип незаконности частной войны в королевстве, который был одним из важных в развитии теории королевской власти как суверенной и стоящей над всем обществом силы порядка[188]. Парламентские чиновники были против любой войны, объявленной не королем, объясняя это заботой о власти короля (29 августа 1412 г.). Например, в упоминавшемся уже эпизоде с обращением в Парламент графа де Невера, последнему, среди прочего (16 августа 1409 г.), было сказано, что его действия — «очень дурной пример», ибо создают прецедент неподчинения королю и его законам.

Выступая против гражданской войны, Парламент использует свою главную прерогативу — возбуждение судебного иска, т. е. против незаконных акций действует с помощью закона. Так, 6 мая 1410 г. генеральный прокурор короля возбуждает иск против действий герцога Лотарингского (бургионьон), квалифицируя его акции как оскорбление величества (lesé-majesté) — высшее преступление в королевстве. 17 мая 1410 г. во время рассмотрения этого дела действия герцога Лотарингского были квалифицированы именно как наихудшее уголовное преступление: «Восстания, неподчинения, грабежи, убийства и другие преступления против короля и его суверенитета, которому герцог, являясь его слугой и вассалом (homme lige), обязан подчиняться».

Весьма показательно, что в тот же день, когда утром было вынесено это решение против бургиньона, после обеда рассматривался иск герцога Бретонского (арманьяк), протестующего против рассмотрения в Парламенте его спора с капитулом Сен-Мало, и этот протест был квалифицирован как «ущерб королю и его сеньории». Так в один день Парламент наказывает и бургиньона, и арманьяка (17 мая 1410 г.).

Наконец, в развернутом виде положение о незаконности частной войны в королевстве было представлено 16 июля 1417 г. по поводу писем герцога Бургундского, отправленных им в разные города, чтобы «склонить их к неподчинению королю». Зная о благосклонности к этим письмам в городах, Парламент решается осудить действия герцога Бургундского и квалифицирует их как частную войну, незаконную и, следовательно, преступную. В своей речи генеральный прокурор так определяет «законную» войну: «Только король имеет право объявлять войну, и она должна быть вызвана необходимостью, а не произволом»; никто не имеет права «давать повод чиновникам и подданным своего сеньора поднимать бунт или мятеж». Исходя из этого, герцог Бургундский объявляется преступником, ибо «он хочет привлечь на свою сторону благосклонность народа королевства, давая повод народу и подданным короля оказать неподчинение королю, что является самым большим злом, какое вассал или подданный может совершить в отношении своего сеньора, и особенно сейчас, зная о состоянии королевства и о том, что враги (англичане. — С.Ц.) готовы высадиться в королевстве»[189].

Благосклонность и даже любовь к герцогу Бургундскому, которых он добился в стране, объясняются во многом его демагогией и популизмом, ибо он играл на самых чувствительных струнах: прежде всего выступал против налогов и обещал их отменить[190]. Желая изобличить лживость подобных обещаний. Парламент особо подчеркивает законность налогов: «В отношении же того, 122 что в письмах говорится о тальях, каждый знает, что во время войны в случае — необходимости позволительно (loisible) собирать талью и поборы, и всем известно, что герцог Бургундский, находясь в Париже, объявлял и собирал много талий и поборов».

Можно объяснить смелость Парламента тем, что в этот момент он действует по указке арманьяков, чье правление установилось в Париже в этот период. Так и поступали практически все исследователи. Отдельно взятые, действия Парламента вполне могут быть объяснены политической конъюнктурой, и только рассмотренные в комплексе на всем протяжении этой войны, они приобретают черты самостоятельные и вполне независимые от конкретной ситуации. В самом деле, даже если принять высказывания Парламента в 1417 г. как выполнение воли арманьяков, нельзя не услышать в них обвинений против гражданской войны, независимо от того, кто ее ведет. Парламент обвиняет нарушителей мира и законов, ущемляющих власть короля и его администрации, и те же самые слова могут быть обращены и обращались (как мы видели) и в адрес арманьяков[191].

Парламентские чиновники видели в войне ущерб своей власти, положению и материальному благополучию, поэтому однозначно выступали против гражданской войны и, как следствие, против обеих партий и были единственными, кто соглашался на любой мир, если он не посягает на основы власти[192]. Думаю, что нет нужды в восхвалении Парламента: он следовал своему пониманию общественного назначения суда — быть прибежищем закона и справедливости. Суть института — в монопольном праве вершить суд и устанавливать «справедливость для всех», и поэтому сведение личных счетов индивидуально и вне суда расценивалось им как посягательство на его монопольную власть. Парламент может функционировать в полном объеме своих функций только в мирное время. Отстаивая власть короля, в том числе утверждая власть короля объявлять войну и, следовательно, ставя вне закона войну частную, парламентские чиновники развивали идейные основы королевской власти, публично-правовые принципы деятельности его институтов и лишали правовых санкций политические расправы и произвол.

§ 4. «И те, кто были французами, стали англичанами»[193]

В истории Парижского Парламента едва ли не самым драматичным и сложным является именно этот период раскола и существование в течение 18 лет двух параллельных Парламентов с одинаковыми функциями и компетенцией: в Париже — под властью англо-бургиньонов и в Пуатье — под властью Карла Валуа[194]. Зная о приверженности парламентских чиновников идеям сильной централизованной власти и корпоративным принципам, можно оценить, насколько этот раскол стал «проверкой на прочность» и этих идей, и этих принципов. Внешняя сторона событий вполне позволяет считать традиционно сильную пробургиньонскую часть Парламента виновной в этом расколе и, следовательно, в связи с крахом «двойной монархии», проигравшей стороной. Допустимо также причислять парламентских чиновников, работавших в Париже в 1418–1436 гг., к предателям интересов Франции, как их называли сторонники Карла Валуа[195]. Однако у чиновников Парламента в Париже была своя логика поведения, свидетельствующая о четкой позиции, понять которую можно, проследив, как и почему это произошло.

Состояние войны с Англией определяло все сферы жизни общества, и угроза английского вторжения учитывалась Парламентом задолго до 1415 г., определяя его жесткую политику по поиску мира в стране перед лицом «традиционных врагов королевства». Еще в 1409 г. (31 декабря) мелькает в протоколах информация об отслеживании французами подготовки Англии к высадке во Франции.

Эта угроза постоянно отмечается Парламентом в качестве главного стимула для примирения враждующих группировок в стране: 31 августа 1413 г. Парламент настаивает на неотложных мерах ввиду «неминуемой угрозы от англичан»; 31 июня 1417 г. в ходе обсуждения новых налогов в королевстве говорится о необходимости «сопротивляться англичанам и другим противникам королевства»; 2 июня 1418 г. в переговорах Парламента с Дофином Карлом звучит требование «держать и укреплять королевство в мире, любви и добром единстве, чтобы лучше сопротивляться англичанам, старым врагам королевства». Отношение к англичанам в Парламенте не изменилось и после перехода Парижа под власть герцога Бургундского, и это стоит отметить, поскольку принято считать Парижский Парламент «предательским» с 1418 г. Между тем после лета 1418 г. Парламент не прекращает действии против англичан — врагов страны. Так, 12 ноября 1418 г. говорится о необходимости защитить Руан от англичан; 29 декабря того же года Парламент отправил посольство к королю с целью уговорить его «сильнее нападать на англичан, которые осаждают Руан».

Парламент поддерживал герцога Бургундского и продолжал работать после расправы «над арманьяками», но было ли это национальным предательством? Парламентские чиновники приносят клятвы (возобновление работы «обновленного» Парламента) 30 августа 1418 г. «в присутствии герцога Бургундского», но клятвы их — «королю и его суду, служить и подчиняться им законно». В клятве есть и слова поддержки герцога Бургундского, но в чем? «Участвовать… с герцогом Бургундским, чтобы поддержать, охранять и укреплять суд короля, мир и спокойствие королевства и Парижа». И самое важное: одновременно герцог Бургундский приносит «клятву» Парламенту: «Служить законно королю и подчиняться ему, помогать и способствовать его суду». И только в этом позиция парламентских чиновников «пробургиньонская»[196].

Итак, в действиях парламентских чиновников в период от вторжения англичан в 1415 г. до заключения договора в Труа в 1420 г. видна позиция Парламента по отношению к войне с Англией: никакого предательства национальных интересов, никакого пособничества «старым врагам». При этом чиновники проводят грань между войной гражданской и войной внешней, считая последнюю самым важным делом, ради которого обязано сплотиться все общество. Именно под этим углом зрения оценивают они и гражданскую войну после 1415 г., квалифицируя сговор с англичанами как национальное предательство[197]. Уже в 1416 г. (22 января) Парламент судит некоего каноника за преступление против величества (lése-majesté): «Он советовал и помогал королю Англии и англичанам против общего блага королевства». Парламент квалифицирует действия и Жана Бургундского как предательство национальных интересов, поскольку «он запрещает кому бы то ни было из своих подданных вооружаться против англичан». Причина — сговор с врагами: «Он заключил перемирие и перерыв в войне с Англией на один год, хотя король объявил войну против англичан» (11 августа 1416 г.).

Стоит в полной мере оценить мужество парламентских чиновников, ведь, заключив перемирие с англичанами, герцог Бургундский развязал себе руки против арманьяков, царивших в Париже в это время, и собирался нанести им решающий удар. 13 августа 1416 г. Парламент вместо работы вынужден спешно решать, как оборонять Париж от надвигавшихся на него войск герцога Бургундского, отчего «Парламент, адвокаты и прокуроры и жители Парижа были очень взволнованы и возбуждены». Угрозы герцога Бургундского тем более реальны, поскольку «коннетабль и войска ушли (из Парижа) против англичан в Арфлёр».

На заседании 16 июля 1417 г. генеральный прокурор обвинил герцога Бургундского в преступлении против королевского величества, поскольку он подстрекал города и подданных к неповиновению королю в такое опасное время, «как сейчас, видя состояние королевства и то, что враги высадились в королевстве».

Парламент всегда видел в гражданской войне эту направленность — ослабление страны перед внешним врагом: 25 ноября 1418 г. упоминается об игнорировании многими дворянами и городами призыва короля к ополчению (бан и арьер-бан), когда «пришло мало людей под предлогом споров и раздоров в королевстве»[198]. Таким образом, Парламент делает различие между врагами внутренними и внешними, считая, что с первыми надо искать пути примирения. Одним из реальных путей национальной консолидации Парламент считает проведение реформ в государстве, выполнение части разумных требований воюющих партий. Так, 17 апреля 1417 г. Парламент обсуждает, а 15 мая предлагает принять программу реформ, устраняющую «некоторые ошибки, которые есть в управлении королевством». В ее разработке принял участие весь Парламент, окончательный вид программе должны были придать пять чиновников Парламента, среди них Никола де Бай, и предложить ее на заседании Королевского совета. Такая позиция Парламента нашла единомышленников и в лице кардинала Сен-Марка, отправленного Папой для поиска путей примирения внутри Франции (3 мая 1418 г.).

Однако главные усилия Парламента в 1417–1419 гг. были направлены именно на примирение короля с Дофином, что важно для характеристики политической позиции его чиновников.

Впервые переговоры Парламента с Дофином Карлом упоминаются 14 января 1417 г.: тогда Парламент отправляет двух своих советников в Компьень к Дофину, чтобы «умолить его позаботиться о войне, которую ведут в королевстве англичане и другие отряды грабителей во многих частях королевства». Вновь «пробургиньонский» Парламент ищет пути примирения с Дофином: 21 июня 1418 г. в Лувре собирается Королевский совет, где обсуждаются меры для «мира, единства и сохранения королевства», среди них — посольство к Дофину в Мелен, дабы уговорить его «вернуться в Париж и не удаляться от короля, королевы и их родственников, которые находятся в обществе короля, чтобы лучше сопротивляться англичанам». Посольство было отложено, так как пришло известие, что Дофин уехал еще дальше от Парижа, и отправлено только 8 июля 1418 г., в его состав вошли два чиновника Парламента. В итоге 16 сентября 1418 г. был заключен мир между королем и Дофином: от короля в Венсенском замке присутствовали королева Изабо, герцоги Бургундский, Бретонский, Анжуйский, Алансонский; от Дофина — его советники и послы. 19 сентября 1418 г. мир был утвержден Парламентом, все чиновники которого поклялись его соблюдать. Радость была всеобщей, в Париже зажгли огни, звонили во все колокола.

Обратим еще раз внимание на то, что поиск мира и объединения королевства имеет в виду общего врага — англичан, о сопротивлении которым Парламент не устает сообщать. Но этот мир не принес согласия: еще через месяц, 15 ноября 1418 г. во дворце Сен-Поль в присутствии Парламента, университета и муниципалитета Парижа были объявлены претензии короля к Дофину в связи с принятием последним титула королевского наместника (lieutenant général). Король настаивает на повторении клятвы Парламента договору, заключенному в сентябре, уже не уверенный в лояльности парламентских чиновников.

И действительно, Парламент не прекращал общение с Дофином Карлом. Когда продвижение англичан внутри страны стало угрожать Парижу, Парламент в числе других неотложных дел решает отправить посольство к «Танги дю Шателю и другим капитанам и воинам, называющим себя сторонниками Дофина», чтобы рассказать им об «опасности, в которой находится королевство из-за войны, которую они ведут против подданных короля и против Парижа, и попросить их, по крайней мере, если они не хотят мира, чтобы заключили перемирие на некоторое время» (9 февраля 1419 г.). Реакция короля и герцога Бургундского была быстрой и категоричной: никаких переговоров с Дофином — вот путь к единению страны[199]. 10 февраля 1419 г. от имени властей с Парламентом, который пригласил на заседание купеческого прево и эшевенов, членов Королевского совета и даже квартальных, десятников и просто «почтенных буржуа Парижа», говорил первый президент — ставленник бургиньонов. Его речь свелась к упрекам Парламенту за его попытку договориться с Дофином и к призыву «не делать заговоров, собраний… или частных консультаций… чтобы не возбуждать подданных к бунту или мятежу одних против других… и чтобы в переговорах о мире… не делать отделения или отъединения Парижа, чтобы его поставить в подчинение Дофину или тех, кто называет себя правителями от его имени, против короля и герцога Бургундского и против всех остальных городов королевства, подчиняющихся им». Для герцога Бургундского главный враг — Дофин Карл, а поиски Парламентом примирения с Дофином для него еще «большее зло, чем война, ибо через это средство война и раздор не прекратятся вовсе, но усилятся».

Следует обратить самое пристальное внимание на этот открытый конфликт «пробургиньонского» Парламента с герцогом Бургундским, поскольку он не только перечеркивает картину единодушия «очищенного» Парламента и бургиньонских властей, бытующую в историографии, но и обнажает главное препятствие такому единодушию: нежелание герцога Бургундского идти на компромисс во имя сохранения единства страны и прекращения войны[200].

Со всей откровенностью конфликт Парламента и властей был обозначен на заседании 15 февраля 1419 г., где собралось около 200 человек: весь Парламент, представители Парижского университета, купеческий прево и почтенные горожане. Собранию были зачитаны письма от короля и герцога Бургундского из Провена. Король «удивлен» (s'emerveille) всей линией поведения парламентских чиновников, а герцог Бургундский обвиняет во всех бедах Дофина Карла: «И если кто-то иначе говорит, пусть они этому не верят». Парламент дает ответ в присутствии представителей университета и муниципалитета и настаивает на своем: «Эти послы были мудрыми и честными людьми, которые не совершили никакой ошибки и зла». Когда же послы короля пожелали получить в письменном виде все то, что было заявлено устно, им через сутки ответили, что «не дадут никакого письменного ответа, и пусть они доложат о сказанном» (устно).

Явной демонстрацией неповиновения Парламента стала отправка в тот же день новой делегации к «Танги дю Шателю и другим капитанам, называющим себя сторонниками Дофина, чтобы вместе поговорить об общем перемирии в войне» (17 февраля 1419 г.).

Обмен письмами с Дофином продолжался вплоть до убийства герцога Бургундского (сентябрь 1419 г.) сторонниками Карла: 21 февраля 1419 г. он сообщает Парламенту и Парижу о перемирии, заключенном с англичанами в области между Сеной и Луарой; 13 марта 1419 г. он извещает, что принял титул регента королевства, и Парламент, одобряя этот шаг, заявляет, что этот шаг не наносит «ущерба или урона власти короля, нашего суверенного сеньора, ибо от этого регентства и управления королевством… никак не вытекают такие последствия». Более того, он выступает посредником между Дофином и королем, убеждая последнего в необходимости начать переговоры и объявить перемирие на это время, «о чем Дофин много раз просил… и ничего не было сделано». Упрек в адрес противников Дофина здесь почти не скрыт, и Парламент не только благодарит Дофина за эту инициативу переговоров, но и намерен «ускорить и преследовать перед королем переговоры о мире в королевстве». Парламент даже отправляет к королю с этой миссией президента Следственной палаты и нескольких чиновников (3 апреля 1419 г.).

В итоге герцог Бургундский от имени короля требует от Парламента больше не вступать в переговоры с Дофином «в обход короля и без его разрешения или приказа» (3–4 мая 1419 г.).

Кстати, за стенами Дворца сближение Парламента с Дофином одобрялось не всеми: так, Ги Аннекен открыто заявлял, что в Париже дурное и предательское управление, «и все эти прево и эшевены в душе арманьяки!». 5 мая 1419 г. прево и эшевены, а также 21 «почтенный буржуа Парижа» обратились в Парламент с просьбой возбудить против него «гражданский иск (a fin civil)», поскольку речи Аннекена «ведут к бунту, чтобы возбудить некоторых людей убить «прево и чиновников». Ги Аннекен, посаженный в Шатле, был переведен по приказу Парламента в Консьержери, а дело передано на рассмотрение епископа Парижа, так как обвиняемый был человеком духовного звания[201].

И перемирие между Дофином и Жаном Бесстрашным было заключено в июле 1419 г. с участием Парламента, в частности президента Жана Рапиу (15, 20, 31 июля 1419 г.)[202].

Зная о кропотливых усилиях парламентских чиновников по поиску мира и примирения враждующих партий в стране, мы можем понять, почему убийство во время переговоров на мосту в Монтеро в сентябре 1419 г. герцога Бургундского сторонниками Карла воспринималось Парламентом как катастрофа.

Реакция осуждения убийства была единой и в окружении Карла VI, и в Парламенте. Но подоплека ее все же была разной[203]. Окружение короля все время подозревало Дофина в предательстве, в бунте против короля, хотя он не хотел подчиняться лишь герцогу Бургундскому. Для этого окружения убийство в Монтеро явилось долгожданным и удобным во всех отношениях поводом объявить Дофина «преступником», теряющим право на престол Франции. В Парламенте же все эти годы предпринимались реальные шаги на примирение с Дофином. Но оправдать убийство он не мог[204]. Обратим на это внимание: даже в такой ситуации Парламент не только не обвиняет самого Дофина, но даже высказываются сожаления о нанесенном ему непоправимом ущербе, поскольку помимо «очень больших неприятностей еще более крупные ожидаются от этого в будущем». Более того, здесь четко осознают, что Дофин теряет права на французский престол: «к позору совершивших это в ущерб моему сеньору Дофину главным образом, которого ожидало наследство и преемственность после короля, в чем он имел бы очень много помощи и покровительства, а теперь — еще больше врагов и противников, чем раньше» (11 сентября 1419 г.)[205]. Убийство воспринималось как катастрофа не только в Парламенте, но и за его стенами. «Пробургиньонский, предательский» Париж так ждал союза с Дофином, что всего лишь через год после превращения в «город бургиньонов» снял знаки Бургундского дома в момент начала переговоров в Монтеро. На следующий день Парламент собрал в своем зале канцлера, капитанов и воинов, королевского и купеческого прево, чиновников других королевских ведомств, квартальных, пятидесятников, десятников, просто буржуа и жителей Парижа — словом, всех для принесения 130 клятвы верности закону и порядку в стране, дабы «помогать и заботиться всей властью в охране, сохранении и защите Парижа и… в общем сохранении и защите королевства; сопротивляться телом и всей силой позорным предложениям и предприятиям преступников, бунтовщиков и нарушителей мира и единства королевства, заговорщикам, виновным и замыслившим смерть и убийство герцога Бургундского» (12 сентября 1419 г.).

Вторым важнейшим звеном в политике Парламента в период, предшествовавший заключению договора в Труа, была активная и даже инициативная поддержка им сопротивления англичанам. Особое внимание уделялось обороне отдельных городов, особенно Руана, осада и последующая сдача которого стали одной из трагических страниц в истории Столетней войны.

Парламент неотступно следил за действиями короля, выслушивая доклады об «отчаянном положении Руана, осажденного англичанами». В городе царил ужасающий голод, не было средств для содержания гарнизона и армии, для покупки и подвоза продуктов. Канцлер обратился с просьбой о помощи для защиты города, «что-бы из-за отсутствия финансов и помощи Руан не был взят и оккупирован врагами». Парламент дал на защиту Руана 1.000 франков (15 ноября, 12 декабря 1418 г.).

Затем в Парламент пришли представители Парижского университета с просьбой повлиять на короля и герцога Бургундского и заставить их защитить Руан (20 декабря 1418 г.). Авторитет Парламента и его возможность влиять на действия короля были явно переоценены университетом, но факт такого обращения показателен. Парламент отправил делегацию из пяти советников во главе с президентом Следственной палаты Жаком Бранларом к королю в Понтуаз (26 декабря 1418 г.). По-видимому, последствия были невелики. 29 декабря 1418 г. чиновники собирались для обсуждения того, что они сами могут сделать «для сохранения Парижа, Руана и всего королевства». В тот же день до Парламента дошли слухи, что король и герцог Бургундский собираются уехать в Бовэ. В Понтуаз вновь отправились Жак Бранлар с двумя советниками к королю, прося не удаляться от Парижа иначе как для «преследования англичан, осаждающих Руан». Очередное такое посольство, теперь в Бовэ, было направлено 12 января 1419 г., т. е. через 14 дней. Кстати, здесь впервые возникает обстоятельство, характерное для последующей «посольской» деятельности Парламента — она осуществляется им за свой счет, т. е. из фонда взимаемых штрафов (13 января 1419 г.). Вскоре Парламент признает, что его усилия «имеют малый результат ввиду отсутствия помощи Руану» (14 января 1419 г.). Власти вынуждены оправдываться перед Парижем и Парламентом, что «сделали все возможное для сбора людей и налогов от добрых городов королевства, но многие не подчиняются… и большинство дворян королевства вовсе не подчиняются приказам короля» (17 января 1419 г.).

Третьим важным направлением в деятельности Парламента в этот период было участие в сборе налогов на оборону страны. Сбор налогов никогда не был легким делом, а их увеличение явилось источником постоянного напряжения в обществе. Так, в Парламент постоянно шли жалобы от городов, не желавших платить «налоги на оборону вообще», а не своего города, и в этом была одна из особенностей городского партикуляризма, проявившегося в Столетней войне. На заседании 27 мая 1411 г. рассматривалась жалоба от городов Оверни, отказавшихся платить налог на содержание гарнизонов в крепостях, поскольку «область… разорена и разграблена… до такой степени, что удивительно, как там могут жить люди». Но главное в том, что «эти крепости находятся вне их области… и если надо что-то платить, пусть это делают те, кого эти крепости защищают и охраняют, а не они, кому от них ни тепло ни холодно». Участвовал Парламент и в сборе налога с Парижа (6, 11 ноября 1411 г., 27 марта 1415 г., 11 февраля 1418 г.).

При этом Парламент следил за тем, чтобы его добровольное участие в уплате налогов не обратилась потерей привилегий. Уже с начала английской агрессии (22 марта 1415 г.) попытка лишить Парламент привилегий имела место, но получила отпор, когда Королевский совет решил обложить чиновников-мирян Парламента налогом на общую сумму 600 парижских ливров «по причине войны, которую вели англичане против королевства». В ответ Парламент заявил, что «и в прошлом в королевстве были очень большие трудности, но никогда не платили субсидий чиновники-миряне», учитывая «их малое жалованье и выгоды, а также обязанности и освобождение от налогов, соблюдавшееся до сих пор»[206].

Свою власть Парламент использовал и для контроля за расходованием денег. В период агонии режима арманьяков власти просили Парламент помочь в изыскании средств для «зашиты королевства». В ответ на эту просьбу Парламент выдвинул программу исправления «ошибок в управлении королевством» (15 мая 1417 г.). Выслушать мнение Парламента о способах изыскания средств явился сам коннетабль Бернар д'Арманьяк, но вместо этого услышал требование отстранить от должностей всех главных комиссаров по сбору налогов и предоставить полный отчет о финансах. Поскольку нужно было в течение 4–5 месяцев собрать 8.000 – 9.000 франков, а в казне не было ни гроша, то Парламенту передали кое-какие бумаги о состоянии финансов (24 мая 1417 г.). Отчеты изучались еще целый день. 26 мая 1417 г. в Парламент вновь пришел коннетабль с представительной свитой, чтобы выслушать мнение Парламента о том, «как заставить все сословия заплатить королю». Парламент отверг предложенный властями способ «принуждения» сословий, уплатив от себя 2.000 франков. Вскоре и «мнение Королевского совета» о способе собрать налог было представлено для одобрения в Парламент (9 июня 1417 г.). Таким образом, Парламент участвует в этой не свойственной ему деятельности — сборе налогов, т. е. выполняет функцию сословно-представительного органа, поскольку в той ситуации расценивал это не как финансовый, а как политический вопрос[207].

За санкциями в Парламент обращались и бургиньонские власти: 3 октября 1418 г. в Парламент пришли канцлер, купеческий прево, эшевены и представители университета, чтобы обсудить решение о новом налоге на содержание армии и «защиту королевства».

Обращение в Парламент было вызвано тем, что налог предполагалось собрать со всех сословий, привилегированных и непривилегированных, а также с университета, обычно освобожденного от налогов. Парламент дал санкцию на сбор налога только после того, как узнал мнение города и университета, а также добавил в формулировку о налоге слова, что он предназначен на «сопротивление англичанам и поддержку жителей Руана, осажденного ими» (10 октября 1418 г.).

Как же случилось, что эти «французы», чиновники Парижского Парламента, потратившие столько сил на сопротивление англичанам, «старым врагам королевства», искавшие любой ценой мира и прекращения гражданской войны, вызывавшие поочередно гнев и короля, и бургиньонов, и арманьяков своими переговорами с враждующими партиями, — превратились в «англичан», в тех, кто присягнул договору в Труа, кто его соблюдал и исполнял, кого считали предателями?[208] Прежде всего поэтапность перехода от подданных Карла VI к подданным короля «двойной монархии» малолетнего Генриха VI несколько смягчала удар. И тем не менее возможность проследить перипетии этого «превращения», предоставляемая парламентскими протоколами, может многое прояснить в истинных мотивах поведения парламентских чиновников, в подлинной трагедии «ланкастерского» Парламента в Париже и ее последствиях для этого института власти[209].

Отметим, что с самого начала переговоров с Англией, завершившихся договором в Труа, чиновники Парламента были в целом настроены к ним враждебно[210]. Впервые о начале этих переговоров и реакции на них Парламента мы узнаем из протокола заседания 17 мая 1419 г., когда именно в Парламент пришли за советом и помощью канцлер, маршалы и главы Парижа: они сообщили о закрытом письме короля, которым он приказывал изъять 20.000 франков у глав монетного ведомства, предназначавшиеся для содержания армии, и отправить ему для оплаты поездки в Понтуаз на переговоры с англичанами. И Парламент решается, видимо, с согласия обратившихся за помощью, отказать королю, убедив его «в большом ущербе и неминуемых бедствиях, которые последуют, если эти суммы будут изъяты». Тем не менее уже 27 мая 1419 г. стало известно, что королева Изабо и герцог Жан Бургундский направились в Понтуаз «договариваться о мире и браке». К ним присоединились по приказу короля и чиновники Парламента: первый президент и четыре советника, сторонники бургиньонов (29 мая 1419 г.). Подозрения властей в возможной нелояльности Парижа подтверждает письмо герцога Бургундского, прочитанное здесь 18 декабря 1419 г. канцлером: в нем содержалось требование в случае одобрения намерений, скрепить письмо к королю Англии печатью и подписями чиновников всех основных институтов власти в Париже. Герцог Бургундский прямо требует сообщить ему, «каково отношение в Париже к договору и есть ли намерение утвердить, исполнять и осуществлять своей властью то, что решат король, королева и герцог Бургундский». И хотя единогласно (nemine in contrarium redamante) эти письма признали «разумными, полезными и правильными», подозрения властей были не безосновательны. Так, только в этой перспективе начавшихся переговоров с Англией понятна реакция Парламента на введение нового налога через две недели после письма герцога Бургундского. 4 января 1420 г. в Парламенте шло бурное и однозначно негативное обсуждение сбора тальи с Парижа, поскольку это происходило якобы с одобрения Парламента. И вот тут, вновь единодушно (concordablement), было решено, «чтобы избежать и устранить крупные несообразности и скандалы», грозящие от этого налога, вообще прекратить его сбор, а деньги, уже собранные, вернуть обратно. Такого ещё не бывало в практике, и, чтобы никто не усомнился в подлинности этого решения, назавтра пригласили в Парламент («если захотят прийти») канцлера, королевского прево, генеральных советников финансов, Палаты счетов, купеческого прево и эшевенов, всех почтенных горожан, дабы «предупредить их об опасностях и несообразностях… и заявить им, что Парламент не давал никогда ни согласия, ни разрешения на сбор тальи, никогда не приглашался и не присутствовал на обсуждении и принятии этого налога, и что в этом решении все президенты и советники единодушно одного мнения». В этой напряженной ситуации Филипп Бургундский решил привлечь Парламент к переговорам с Англией и тем снять противостояние: в письме от 3 февраля 1420 г. он просит прислать на переговоры представителей Парламента. Но чиновники не спешат с ответом. Собравшись 5 февраля 1420 г. и высказываясь вполне лояльно о переговорах, тем не менее они не только не согласны отправлять туда своих послов[211], но и решают дождаться мнения остальных институтов, получивших аналогичные письма: Королевского совета, купеческого прево и эшевенов Парижа. А когда все, включая Палату счетов и Парижский университет, собрались 7 февраля 1420 г., выяснилось, что все ждут мнения Парламента и готовы поступить так же, как он. Круг замкнулся. Тогда Парламент высказал свое главное соображение — потребовать, чтобы переговоры проходили в Париже, надеясь, видимо, что совместными усилиями согласных с ним институтов и чиновников ему удастся повернуть переговоры в иное русло. Реакция короля была отрицательной: в письме 12 февраля 1420 г. он потребовал прислать послов в Труа «для блага и сохранения королевства». В это же время обозначился и конфликт Парламента с канцлером, который практически исключил Парламент из круга доверенных лиц власти. Отношение Парламента к начавшимся переговорам не могло абстрагироваться оттого факта, что англичане — по-прежнему враги королевства, и даже в период переговоров Парламент продолжал защищаться от их продвижения. Так, 29 февраля 1420 г. он обсуждал, как поступить с крепостью Бомон, которую англичане грозятся взять в ближайшую субботу, а крепость охраняла дорогу, по которой шло снабжение Парижа. И в совершенном отчаянии, при отсутствии какой-либо поддержки войск, Парламент решил добровольно сдать крепость, «видя, что она скверно охранена, плохо вооружена и не снабжена продуктами и не способна противостоять большой силе», чем ждать, пока «эту крепость захватят англичане, которые из-за этого могут очень разозлиться и принести еще большие убытки области вокруг». Как могли относиться парламентские чиновники к переговорам о союзе с теми, кого воспринимают как врагов, которых лучше не злить?

И все же парламентские чиновники понимали, не могли не понимать, что ситуация в стране тупиковая. Договор с Англией казался единственным спасением страны и условием ее дальнейшего существования[212]. Брак Генриха V и Екатерины Валуа, дочери Карла VI, должен был сделать английского короля зятем, объявленным по договору «сыном Карла Валуа VI», а их ребенка — законным наследником обеих корон, и поэтому парламентские чиновники пытались хоть как-то улучшить условия этого договора, понимая неизбежность его заключения.

Вместе с тем, герцогу Бургундскому приходилось постоянно убеждать Парламент в том, что договор обусловлен тяжелейшей ситуацией в стране и преследует цель спасти ее: на заседании 29 апреля 1420 г. канцлер огласил в Парламенте письмо Филиппа Доброго, в котором он снова и снова объясняет, что стремится «помочь и избежать очень больших опасностей, убытков и помех… по причине войны между королевствами и избежать еще большего кровопролития и… избавить народ и подданных королевства от ущербов и потрясений, которые они испытывали и переносили ранее изо дня в день… для сохранения короля и его сеньории и чтобы избежать разорения и разрушения королевства и его законных подданных»[213].

К этим объяснениям были добавлены сведения о короле Англии Генрихе V «как о благоразумном и мудром, почитающим Бога, мир и правосудие». Таким образом, в ход были пущены все средства убеждения, однако Парламент соглашался одобрить этот договор только при условии его корректировки и внесения «некоторых изменений и мнений». Отсутствие уверенности властей в покладистости Парламента подтверждают и слова канцлера, который от себя вновь напомнил чиновникам, что «ранее они обсуждали и решили осуществить, поддержать и исполнить то, что решат король, королева и герцог Бургундский». Тут он прямо спросил их, «намерены ли они придерживаться этого» и получил в ответ «общее мнение» (in turba), что надо еще раз все обсудить. На следующий день канцлер, первый президент Парламента и Жан Ле Клер, президент Палаты прошений были отправлены в Понтуаз к королю Англии, чтобы «он принял и обсудил эти переделки». Таким образом, Парламент все еще колебался, поддерживать ли договор в Труа[214].

Наконец, 24 мая 1420 г. Парламент получил письма отдельно от короля Карла VI, герцога Бургундского и короля Англии Генриха V, где они просили принести клятвы договору в Труа и соблюдать его условия, что и было выполнено. Чужеродностъ короля Англии, как и его ставленников — канцлера и первого президента, отчетливо сознавалась Парламентом. Так, 18 июня 1420 г. вскоре после заключения договора в Труа канцлер Э. де Л'Атр умер, и в записи об этом в протоколе Парламента явно сквозит ощущение возмездия: выбранный епископом Бовэ с согласия Папы, он так и не смог воспользоваться плодами этого продвижения, «которое стоило больше, чем принесло выгод (qui lui plus cousté que proufité)». И вместо выборов нового канцлера, на законности и необходимости которых настаивал Парламент, должность получил Жан Ле Клер в оплату его услуг при заключении договора в Труа. Когда этот пассаж 22 июня 1420 г. бурно обсуждался в Парламенте, первый президент, ставленник новых властей, покинул помещение, «как только начали обсуждать этот вопрос». Все это свидетельствует о далеко не безоблачных отношениях Парламента и властей в этот период.

В последний раз Парламент предпринял попытку пересмотреть договор в Труа, когда он должен был вступить в силу. После смерти Генриха V 31 августа 1422 г. и Карла VI 21 октября 1422 г. королем «соединенного королевства Англии и Франции» должен был стать малолетний Генрих VI. На заседании 27 октября 1422 г. стало ясно, что Парламент пытается отсрочить вступление в силу договора в Труа. Канцлер открыто упрекнул его в нарушении этого договора, так как «после смерти короля Карла VI были выданы приговоры без имени короля», хотя герцог Бедфорд «считает, что надо было назвать в приговорах и письмах короля Генриха королем Франции и Англии». Для нажима на Парламент канцлер вынужден вновь напомнить об ордонансе 1407 г., согласно которому «после смерти короля его старший сын в любом возрасте будет коронован королем как можно быстрее… и будет управлять… через Совет и мнение самых близких». Но Парламент вновь что-то обсуждал и никак не мог решить, «называть ли в письмах Генриха королем или подождать до приезда герцога Бургундского и герцога Бедфорда». Более того. Парламент написал им письма, чтобы узнать точнее их мнение, хотя мнение герцога Бедфорда им только что представил канцлер. Герцог Бургундский написал в Парламент и просил разузнать, «какую должность ему хотят поручить и как использовать» (7 ноября 1422 г.), и лишь после этого он намерен был приехать в Париж. Таким образом, герцог Бургундский занял выжидательную позицию, и ждать от него помощи Парламенту не приходилось.

Для вступления в силу договора в Труа потребовалось вновь собирать Парламент, куда пришли и новый регент Франции герцог Бедфорд, встреченный не очень дружелюбно, поскольку, как пишет секретарь, он «сел на высокий стул, где привык сидеть первый президент». Герцог вынужден вновь напомнить об обстоятельствах заключения договора в Труа, его благих целях, а также о положении Дофина Карла, который «не имеет никакого права наследовать королевство Франции и если имел какое-то право, то потерял его и стал его недостоин и полностью лишен… по причине ужасного и гнусного преступления, совершенного в его присутствии, по его приказу и согласию». Герцогу Бедфорду пришлось также обещать вернуть Франции Нормандию. Лишь после этого Парламент принес обычную клятву, как делалось при открытии очередной сессии, и признал Генриха VI королем Франции (19 ноября 1422 г.).

Все годы существования «английской Франции» Парламент присягал договору (последний раз — за месяц до сдачи Парижа войскам Карла VII 15 марта 1436 г.)[215]. Однако по мере усиления конфликта Парламента с властями договор в Труа превратился в форму противостояния парламентских чиновников разделу страны и нарушению ее законов. Если власти требовали присягать договору в Труа, Парламент в ответ требовал его соблюдать. Именно отношение властей к сути договора в Труа обнаружило со временем эфемерность «союза двух корон» и истинные намерения английских властей.

Анализ того, что делал Парламент при англо-бургиньонах, позволит дать более точную оценку роли парламентских чиновников в преодолении кризиса власти. Оказавшись в силу обстоятельств под властью законного, с точки зрения договора в Труа, короля Генриха VI, рожденного от брака Екатерины Валуа и Генриха V Ланкастера, парламентские чиновники сумели в этих условиях сохранить то, что они считали самым важным во французском королевстве. Став «англичанами», они продолжали защищать законы Франции, и это помогло им остаться «французами». Так лояльность чиновников Парламента в Париже внесла вклад в сохранение сильной королевской власти во Франции.

§ 5. На страже законов Франции

После всех попыток сопротивляться договору в Труа и внести в него изменения Парижский Парламент все же утвердил его и поклялся соблюдать. Итак, было ли это актом национального предательства? Юридически — нет, поскольку договор в Труа, заключенный королем, которому обязаны подчиняться все подданные, не ущемлял права французской стороны. Он был на бумаге «союзом двух корон», не подчиненных друг другу, и все органы государственного аппарата сохраняли свое место в системе управления. К тому же договор сулил прекращение губительной для Франции войны, восстановления мира, законности и стабильности в стране[216]. И вся дальнейшая история взаимоотношений Парламента с англо-бургиньонскими властями пронизана требованиями парламентских чиновников соблюдать договор в Труа и продуманными нарушениями новыми правителями сути договора, раскрывшими в итоге истинные, антифранцузские, цели установившегося правления.

Как я намерена показать, политика парламентских чиновников продолжала линию института в предшествующее время, хотя она приобрела иные формы. При этом следует обратить внимание на характерное для историографии этого вопроса в целом противоречие: наряду с традицией французской историографии называть Парламент этого периода «бургиньонским» не менее уверенно заявляет о себе английский термин «ланкастерский». Однако известно, что в 1422 г. не было проведено «чистки» даже аналогичной 1418 г., хотя и ее масштабы нами скорректировны[217]. Клятву принесли все, кто работал в Парламенте на момент вступления в силу договора в Труа. Тем не менее следует отметить, что вместе с постоянным оттоком чиновников из Парижского Парламента в Пуатье в этот момент произошло сокращение численности Парламента, связанное с расколом бургиньонов в 1422 г. Оно было вызвано изменением положения герцога Бургундского при новых властях: Филипп Добрый не получил никакой официальной должности в королевстве, а регентом страны стал брат Генриха V Джон Ланкастер, герцог Бедфорд[218].

Поэтому меньшинство бургиньонов приняло правление англичан, большинство же мечтало об иной власти во главе с Филиппом Бургундским. И хотя клятва Генриху VI была принесена, самые преданные сторонники бургиньонов не скрывали грусти, воцарившейся в Париже. К ним относились и чиновники Парламента, хотя и не бывшие слепым орудием в руках ни Жана Бесстрашного, ни Филиппа Доброго, тем не менее предпочитавшие в должности регента «француза».

Главные направления деятельности Парижского Парламента остались неизменными, восстановление мира и единства в стране, объединение ее в прежних границах, соблюдение законов и полноты компетенции институтов королевской власти. Присягая договору в Труа, Парламент исходил из того, что этот договор обещал обеспечить все вышеназванные цели[219]. Однако скорее всего непреднамеренный обман английских властей стал причиной последующего кризиса «союза двух корон», а дальнейший ход событий выявил всю нереальность и эфемерность такого государственного объединения.

Мир в глазах парламентских чиновников был основой существования государства и соблюдения законности в нем. И Парламент был готов присягнуть любому договору, обещавшему этот мир установить. Но принес ли договор в Труа долгожданный мир? И мог ли его принести? С самого начала Парламент расходился с новыми властями в представлениях об этом мире, поскольку они по-разному относились к «Буржскому королевству» Дофина Карла: для Парламента мир и законность обеспечивало только объединение страны в границах, существовавших до договора в Труа; для английских властей никакой компромисс с Карлом Валуа был невозможен[220].

Парламент не желал мириться с таким уменьшением территории распространения своей власти и постоянно искал контакты с Карлом[221]. Такая политика парламентских чиновников встречала с первых же дней недовольство властей, от которых постоянно исходили угрозы и требования никоим образом не сближаться с Дофином. После установления «соединенного королевства Франции и Англии» Парламенту приходилось действовать более завуалированно. И все же можно отметить, что Парламент продолжал постоянно следить за действиями войск Карла (об этом всегда аккуратно сообщается в протоколах). При этом властям не удавалось втянуть парламентских чиновников в акции против перешедших на сторону Карла. Так, на заседании 5 марта 1428 г. герцог Бедфорд потребовал от Парламента принять участие в разбирательстве дела королевского прево Парижа против человека, «находящегося с врагами в неподчинившихся областях», т. е. у Карла. Однако первый президент Парламента признался, что «вовсе не намерен вмешиваться в это дело». Осада Орлеана и победа Карла стали поворотным пунктом в политике Парламента: в октябре 1429 г. Парламент начал с послами Карла переговоры, содержание которых хранилось в секрете (10 октября 1429 г.)[222]. Именно в контексте этого становится понятной реакция Парламента, приветствовавшего сближение с Карлом герцога Бургундского, видя в нем приближение к долгожданному объединению страны. Этому способствовали и успехи Карла VII, триумфально объединяющего под своей властью Францию в то время, как «двойная монархия» не смогла дать обещанного мира, постепенно все более ужесточая репрессии против своих врагов, множившихся с каждым днем. О наличии постоянных подозрений властей в отношении Парламента свидетельствуют строгие распоряжения все чаше присягать договору в Труа. Так, через гол после торжественной присяги Парламента власти потребовали повторить процедуру, причем клятву должны были возобновить все, от президентов до судебных исполнителен. В письме короля содержится и прямая угроза в адрес тех, «кто делает или пытается говорить и делать что-то против», и запугивание смещениями и арестами (11 апреля 1421 г.). Подобная процедура повторялась с подозрительной монотонностью, превратившись со временем в пустую формальность, поскольку в самом требовании властей приносить клятву содержалось все больше сомнения в ее эффективности[223]. Таким образом, стремление парламентских чиновников восстановить в прежних границах королевства власть своего учреждения определила их ориентацию на того правителя, который мог реально осуществить эту задачу.

Налоговая политика английских властей стала еще одной сферой противостояния Парламента режиму. В Парламенте английские правители получали постоянный отпор просьбам о денежных субсидиях, тем более, что вначале английские власти обещали отменить ненавистные налоги, выполнив тем самым главные обещания бургиньонов. Власти требовали от обнищавшего населения Франции лишь полной верности и денег, а в ситуации устойчивого отказа английского Парламента оплачивать оккупацию на континенте выход у властей был один: для господства англичан во Франции деньги должны были давать сами французы[224]. Несмотря на возможно искреннее желание Генриха V и герцога Бедфорда укорениться во Франции, целью завоевания оставалось быстрое и бесцеремонное обогащение, поэтому такой режим неизбежно вынуждал использовать нажим, окрик и угрозы (18 июня 1423 г., 17 апреля 1424 г., 11 ноября 1424 г., 7 января 1429 г.)[225].

Отношение англо-бургиньонских властей к Парламенту, его авторитету и мнению, компетенции и месту в системе государственного управления обусловило конфликт Парламента с новым режимом[226]. В нарушение договора в Труа Парламент не занял подобающего ему места в системе управления. Власти требовали от него беспрекословной лояльности: на любые свои акции — лишь простого одобрения, чистого жеста подчинения[227]. Оппозиция Парламента привела к тому, что вскоре самые крупные и важные дела власти решили передать в Королевский совет в Руане.

Свидетельством оппозиции Парламента могут служить и предпринимаемые с начала бургиньонского правления акции властей по сокращению компетенции института. Так, уголовное дело об арманьяках пытались изъять из ведения Парламента (9 сентября 1418 г.), чему настойчиво сопротивлялся генеральный прокурор короля. Он прямо заявил, что подобные акции являются «неразумными и неучтивыми… ибо лишают Парламент полноты суверенитета, каковой никакой судья или суд не может и не должен иметь в этом королевстве». Возмущение Парламента было столь бурным, что один из чиновников, назначенных в комиссию по расследованию «дел арманьяков», заявил, будто его оторвали от других дел, в то время как он не стремился войти в эту комиссию. Нарушения совершались и в существенной в период войны области — финансах, причем при попустительстве Палаты счетов, и вновь Парламент и генеральный прокурор короля протестовали, например, против передачи земельных доходов епископа Шартра кардиналу дез Юрсену (25 февраля 1419 г.). Одновременно Парламент выступал и против «советников и чиновников герцога Бургундского», совершивших многие злоупотребления и грабежи «к большому скандалу и ущербу суда» в области Фландрии с целью изъятия у казны денег от чеканки монеты (27 апреля 1422 г.)[228]. Парламент воспринимался властями оппозиционно, и ему не давали решать дела, в которых власти были заинтересованы. Так, 10 марта 1423 г. в Парламент обратились некие «заговорщики и противники», арестованные по приказу герцога Бургундского в Париже, дело которых намеревались изъять из ведения Парламента. Последний заявил канцлеру о «помехах, которые могут последовать от уменьшения» прав института.

Наконец, важнейшим вопросом, намеренно изымаемым из ведения Парламента, был вопрос о землевладении и королевском домене, на уменьшение которого Парламент не пошел бы никогда.

Опасения Парламента по поводу уменьшения домена высказывались и раньше. Так, Парламент несколько дней подряд обсуждал королевские ордонансы по поводу «суда и домена короля», и на эти обсуждения были приглашены чиновники Палаты счетов, с целью предупредить их о незаконности намечаемой акции (15 февраля 1417 г., 27 февраля, 1 марта — 3 марта 1417 г.)[229].

20 сентября 1418 г. генеральный прокурор короля Жан Агенен протестовал в Парламенте против решения Палаты счетов о передаче некоторых прав на Овернь герцогу Бурбонскому, Парламент обещал «сделать все, что необходимо согласно разуму и доброму суду». На заседании 7 декабря 1418 г. передачу герцогства Овернь герцогу Бурбонскому генеральный прокурор назвал «ущербом королю». При этом обнаружился конфликт с канцлером, ибо на три просьбы генерального прокурора подписать иск о возбуждении дела, как положено, он получил отказ из Канцелярии и вынужден был просить об этом Парламент, который единодушно (nemine contradicente) решил возбудить дело и подписал иск.

Открытый конфликт обозначился к концу 1418 г., когда король обратился к Парламенту, наряду с другими институтами власти, с просьбой найти способ получить необходимые денежные средства, дав право «продавать, закладывать и передавать земли и сеньории домена в графствах, барониях, шателениях, городах в размере 2.000 ливров». После чтения письма все разошлись, чтобы отдельно обсудить и высказать свое мнение. Парламент, в компетенцию которого входила охрана королевского домена, повел себя неожиданно: он отказался вмешиваться в этот вопрос. Считали ли парламентские чиновники, что есть и иные, менее губительные для короны, источники получения денег или столь острую нужду казны относили на счет недальновидных действий властей, ясно одно: Парламент не пожелал своим авторитетом санкционировать уменьшение домена (10 декабря 1418 г.). Уничижительный тон ответа Парламента едва прикрывал его оппозицию избранному курсу на сокращение домена короля. Так, 7 декабря 1424 г. из письма о назначении нового бальи Лиона, переданного на утверждение Парламента, стало известно, что графство Макон отдано герцогу Бургундскому, «о чем они не видели ни одного письма и поэтому протестуют»[230].

Заранее предвидя конфликт с Парламентом, англо-бургиньонские власти не только не ставили его в известность о своих решениях, но в 1425 г. решили вообще изъять все дела о землевладении из ведения Парламента и передать их Королевскому совету в Руане (16 апреля 1425 г.), что было также частью политики отделения Нормандии. Естественно, что такое сокращение компетенции Парламента, да еще в важнейшей области, вызвало в нем бурю протеста[231]. В ходе обсуждения этого вопроса Парламент открыто заявил, что это решение есть прямое нарушение договора в Труа (4 мая 1425 г.). На заседании 17 июля 1425 г. было единодушно решено, что «Парламент не должен ничего отправлять, но должен сам знать эти деда».

Исход конфликта был заранее предрешен, однако важно, что Парламент стал в оппозицию властям, поскольку не соглашался на уменьшение своей компетенции. Так, 10 октября 1430 г. здесь просто для сведения зачитались письма короля о передаче герцогу Бедфорду «герцогства Анжу, графства Мэн и виконтства Бомон-ле-Роже». Тем не менее, если письма поступали на утверждение Парламента, он продолжал протестовать: так было 4 декабря 1433 г. по поводу сокращения королевского домена, и отказываясь эти письма утвердить, Парламент выказал сомнения в законности этих писем, «учитывая юный возраст короля», считая что «из-за этого утверждения домен короля может уменьшиться, а они все были обязаны сохранять домен»[232]. Вновь, как и прежде, он делал упор на нарушении властями договора в Труа. Зная об этой позиции Парламента, к нему обращались и другие институты, обиженные нарушениями, и 22 апреля 1434 г., разбирая жалобу Парижского университета на действия Королевского совета в Руане, ущемляющие «мирный договор», генеральный прокурор короля обвинил власти в нарушении статей договора в Труа, поскольку «по мирному договору Парламент является и должен оставаться главным и суверенным судом», и члены Королевского совета в Руане, действуя «против власти и чести Парламента», наносят ущерб «королевскому достоинству». Поэтому прокурор решил возбудить дело против членов Королевского совета «как частных лиц и виновных в оскорблении величества» (lése-majesté).

Парламент выступал также решительным противником отделения Нормандии[233], однако вывод некоторых историков о союзе Парламента и герцога Бедфорда, в свою очередь боровшегося против сепаратистских планов герцога Бургундского, кажется мне несправедливым[234]. Ибо Парламент готов был поддержать любого, кто заботился о целостности страны и компетенции ее верховного суда. По существу, оба правителя грабили страну, и их столкновение было неизбежно, что и использовал Парламент, проводя свою политику, оппозиционную планам расчленения Франции.

Суть позиции Парламента в том, что он протестовал против уменьшения своей власти. Она проявилась и в вопросе о местном судебно-административном аппарате: если раньше все должности сенешалей и бальи утверждались в Парламенте, то теперь он лишь из протестов узнает о смещениях чиновников. Так, 25 января 1426 г. разбиралась жалоба отстраненного королем и герцогом Бедфордом бальи Вермандуа. Канцлер объяснил Парламенту, что «герцог Бедфорд был информирован о плохом отправлении этой должности и потому отстранил его», но Парламент не намерен был сдаваться, решив вести переговоры с канцлером и с регентом и узнать, «кто возбудил регента отстранить бальи Вермандуа».

Существенные изменения претерпел и традиционный союз Парламента и канцлера, столь способствовавший усилению власти судебной палаты. Именно кризис власти привел к этому небывалому прежде явлению: оформившаяся к концу XIV в. традиция выдвижения на должность канцлера президентов Парламента и участие парламентских чиновников в его выборах опиралась на единство интересов и согласованность действий этих институтов власти. К тому же она гарантировала союз канцлера с Парламентом[235].

После вступления в Париж войск герцога Бургундского должность канцлера оказалась в руках Эсташа де Л'Атра, ставленника бургиньонов. В обстановке, воцарившейся в Париже, уже не могло быть и речи о соблюдении процедуры выборов канцлера. Обоюдные попытки установить хоть некоторый союз успеха не имели. Впрочем, новый канцлер поспешил обеспечить себе более спокойную жизнь и уже в 1420 г. добился должности епископа Бовэ.

Власти натолкнулись на сопротивление Парламента при назначении нового канцлера. Им стал Жан Лe Клер, президент Палаты прошений, получивший эту должность за услуги на переговорах о заключении брака Генриха V и Екатерины Валуа и договора в Труа. Парламентские чиновники были явно возмущены пренебрежением к традиции выборов и потребовали учета своего «доброго мнения». Фактически требования Парламента сводились к соблюдению формальности: «Согласно королевским ордонансам… призвав советников Парламента… предусмотреть на эту должность… достойного человека, который… чтит благо королевства и общественное благо, образован в деле суда, как положено по должности». Формальности были соблюдены, и Жан Ле Клер был «избран» Парламентом. Когда же в 1425 г. он «добровольно» сложил с себя полномочия, власти поставили на должность канцлера епископа Теруанна Луи Люксембургского, ставленника герцога Бедфорда[236]. И вновь состоялся фарс с «выборами» уже назначенного канцлера, по настоянию парламентских чиновников, стремившихся сохранить хотя бы видимость законности[237] (7 февраля 1425 г.).

Источником постоянных, со временем все более острых конфликтов Парламента с канцлером являлась, как видим, несамостоятельность этого всесильного чиновника, его прямая зависимость от короля и его окружения, от политической конъюнктуры, что и привело после 1418 г. к расколу традиционного союза и «перерастанию канцлера» Парламентом. К началу 1420 г. раскол обозначился вполне определенно: Парламент был обижен на то, что канцлер принимает важные решения, не советуясь с ним. На заседании 12 февраля 1420 г. чиновники выразили свое недовольство, поскольку «канцлер не должен принимать никаких решений… не призывая кого-либо из Парламента и особенно первого президента». Ответ канцлера был вполне откровенен: «Он позвал туда тех, кого посчитал нужным, и что всякий раз, если будет надо, позовет туда тех, кого пожелает». Секретарь записывает в протоколе, что «Парламент был недоволен этим ответом канцлера».

Надо заметить, что конфликт Парламента с канцлером после 1418 г. нарастал постепенно и не был плодом предвзятой позиции ни одной из сторон. Э. де Л'Атр искал союза с чиновниками Парламента. Так, 19 августа 1418 г. он лично пришел в Парламент, дабы разрешить спор о том, может ли чиновник-мирянин быть первым президентом Следственной палаты. Спор чиновников канцлер решил прекратить, поставив этот вопрос на обсуждение и «спросив мнение президентов и советников». Чиновники Парламента также искали этого союза, и 27 августа 1418 г. направили к канцлеру делегацию по вопросу о папской схизме, дабы ничего не было решено без учета мнения генерального прокурора. Канцлер и Парламент даже продемонстрировали единение перед англичанами, когда те захватили Мант и осадили Понтуаз, и 9 февраля 1419 г. канцлер собрал президентов и советников трех палат Парламента, «чтобы обсудить, что необходимо сделать главным образом для зашиты, сохранения и спасения королевства и особенно Парижа».

Но конфликт был неизбежен: канцлер по природе своей должности не мог находиться в оппозиции властям, к тому же его легко было сменить, легче, чем сменить состав Парламента в 100 человек.

Уже весной 1419 г. появилась первая «трещина». На заседание пришел канцлер и объявил письмо об отмене «старых свобод церкви Франции», не выслушав генерального прокурора короля и в его отсутствие (31 марта 1419 г.).

Традиционная для канцлера функция посредничества между короной и Парламентом потеряла в новых условиях свой смысл. 11 марта 1422 г. канцлер пришел в Парламент выслушать мнение по вопросу о схизме, чтобы передать его королю Англии; однако чиновники отказались говорить на эту тему, поскольку их мнение «не будет иметь большого эффекта, раз решение уже принято». 16 июля 1423 г. он пришел в Парламент, чтобы выслушать мнение о письме муниципалитета Амьена, просившего разрешения обложить налогом церковь города для строительства укреплений. Чиновники настаивали на необходимости слушания дела в Парламенте и вызове сторон. В планы канцлера не входило соблюдение принятой процедуры, и в ответ ему пришлось выслушать отповедь чиновников: «Парламент не привык выносить приговоры или решения, не выслушав стороны». Когда же канцлер ответил им, что не намерен возбуждать дело, а хочет лишь услышать кратко и определенно их мнение, чтобы решить, что ответить, чиновники заявили, что это письмо «неразумно, и его нельзя утверждать, не рискуя заслужить отлучение от Церкви».

С новым канцлером Луи Люксембургским парламентские чиновники уже не церемонились и не соблюдали даже видимости «союза»[238]. 16 февраля 1426 г. Парламент вынес приговор без консультации с канцлером, хотя вопрос был весьма щекотливым и канцлер мог быть против этого решения. Канцлер тоже не скрывал своего отношения к Парламенту. 6 марта 1426 г. на обсуждении писем короля Генриха VI по поводу папской схизмы парламентские чиновники решили пригласить канцлера, чтобы выслушать его мнение. Парламентской делегации канцлер сказал, что обдумает их предложение, и 9 марта 1426 г. Парламент вновь отправил к нему делегацию, члены которой уже с трудом согласились выполнять это поручение, но канцлер опять не пришел. 11 марта от имени канцлера пришли гонцы и заявили, что тот по-прежнему ждет мнения Парламента, а что до их просьбы прийти к ним, то он посоветовался с членами Королевского совета, которым кажется, что канцлеру не пристало и не подходит присутствовать на обсуждении в Парламенте писем, уже прошедших обсуждение в Королевском совете. Важная деталь: «гонцы» передали слова канцлера, многое проясняющие в истинных отношениях двух институтов — «президенты и советники смогут в его отсутствие более свободно обсуждать, чем в его присутствии», считает канцлер. И это говорит канцлер, который должен быть главой суда.

Конфликт Парламента с канцлером в период англо-бургиньонов помог чиновникам окончательно освободиться от одного из сеньориальных принципов управления, согласно которым канцлер был главой суда. Уже 8 августа 1432 г. было сказано по поводу решения, принятого вопреки позиции канцлера: «Парламент… ни в чем не является подчиненным канцлеру, как и никакому другому суду»[239]. 8 ноября 1435 г. чиновники решили сами открыть очередную сессию Парламента в отсутствие канцлера.

Так кризис власти в «английской Франции» наглядно доказал жизнеспособность коллективной формы управления: один чиновник, даже всесильный, был бессилен перед лицом неблагоприятных обстоятельств, а коллектив профессионалов оказался практически непобедим.

В период англо-бургиньонского правления областью конфликта Парламента и властей стали и принципы галликанизма, законодательно оформившие новые отношения королевской власти и церкви во Франции[240]. Галликанизм воспринимался Парламентом как одно из завоеваний королевской власти в процессе централизации, и наступление английских властей на это завоевание не могло не рассматриваться как антифранцузская акция. Позицию Парламента в отношении галликанизма определяла не только вполне конкретная заинтересованность чиновников-клириков в получении от короля церковных бенефициев, являвшихся дополнительным доходом, но и мощный институциональный стимул — автономия от Рима церкви Франции расширяла права короля в церковных делах и, следовательно, права Парламента в этой области юрисдикции. Поэтому главный пафос деятельности Парламента основывался на защите интересов короля, и если в период утверждения галликанизма Парламенту приходилось бороться с его противниками, опираясь на санкции короны, то в период англо-бургиньонского правления он лишился и этих санкций и вынужден был сам организовывать оппозицию пересмотру «старых свобод церкви Франции».

Усиленный папской схизмой процесс «автономизации» церкви Франции после завершения Констанцского собора и избрания Папы Мартина V воплотился в ордонансе от 25 ноября 1417 г., подготовку которого вел Парламент, «изучая все ордонансы, конституции, решения, инструкции, письма, касающиеся возвращения церкви Франции к старым свободам»: отныне выборы на вакантные церковные должности осуществляет король, прекращается вывоз денег в папскую курию за пределы Франции (20, 22 и 25 ноября 1417 г.). Вскоре Парламент стал главной опорой королевской политики в делах церкви. Возрастание роли Парламента происходило на фоне колебаний, а затем и отхода Парижского университета, являвшегося на ранних этапах зачинателем и теоретиком галликанизма. Вскоре Парижский университет превратился в проводника политики новых властей, что определило его конфликт с Парламентом, в том числе и в этой области. Важно иметь в виду, что галликанизм был долгое время программой арманьяков, и пробургиньонский университет в этом вопросе следовал своим политическим пристрастиям[241]. Позиция Парламента определялась интересами усиления королевской власти в делах церкви, и в этой мере была антибургиньонской. Впервые об этом было отчетливо заявлено на заседании Парламента 26 февраля 1418 г., на котором Парижский университет был обвинен в нарушении решений Констанцского собора и новой королевской политики в отношении церкви, в оскорблении величества. Из обвинительной речи королевского адвоката Гийома Ле Тура мы узнаем очень важную подробность: Парижский университет пытался привлечь к суду папской курии первого президента и советников Парламента, «которые посоветовали эти решения» королю.

Политика Парижского Парламента по сохранению «старых свобод церкви Франции» и защите галликанизма составляла не только важную часть укрепления королевской власти во Франции, но была еще одной областью конфликта Парламента и англо-бургиньонских властей, следовавших конкордату, заключенному между Папой Мартином V и королем Франции и восстанавливавшему власть Папы во Франции в ущерб прежним принципам галликанизма[242].

Конфликт возник в первые же месяцы установления бургиньонского правления в Париже. 3 августа 1418 г. на рассмотрение Парламента было вынесено решение об отмене ордонанса «о возвращении церкви к старым свободам». Парламент не спешил подчиняться распоряжению и передал генеральному прокурору короля изучение этого вопроса. Позиция Парламента была окончательно сформулирована к концу августа. Суть ее — зашита королевских ордонансов, неугодных герцогу Бургундскому, уже в начале 1418 г. предпринимавшему попытку их оспорить. Парламент направил делегацию из президентов и советников к канцлеру, «чтобы ничего не было сделано в ущерб старым свободам церкви Франции» (27 августа 1418 г.). При этом выясняется важная подробность: Парламент опасался, что власти обойдут его при принятии решения. Об этом говорилось в письме короля: «Король хочет, чтобы ордонансы о возвращении церкви к старым свободам были отменены и чтобы эта отмены была совершена в его Совете» (15 февраля 1419 г.).

Однако Парламент намерен был поставить вопрос на обсуждение, исходя из того, что «предмет очень важный». На этом обсуждении присутствовали власти Парижа и представители Парижского университета (16 февраля 1418 г.). Несмотря на «очень настоятельные просьбы» университета объявить и утвердить эти письма, Парламент недвусмысленно высказался в пользу генерального прокурора и заявил, что «дело очень существенно затрагивает короля и королевство» и требует отмены ордонансов короля, утвержденных Парламентом, что относится к ведению «этой палаты, и никакой другой не должно принадлежать». Решение Парламента было единодушно (consonants) и означало открытый конфликте властями. Еще через день (18 февраля) Парламент собрался на чрезвычайное заседание и решил, как действовать против тех, кто стремится в угоду своей «частной выгоде… отозвать и отменить конституции, ордонансы и решения, касающиеся свобод церкви Франции». Парламент угрожал преследовать всех, кто «по благосклонности или из частной выгоды наносит урон общественному благу, церкви королевства к смуте, разорению и полному разрушению церквей, общего блага и добрых нравов». И Парламент начинает преследовать нарушителей королевских ордонансов: на заседании 25 февраля 1419 г. генеральный прокурор выступил против действий кардинала дез Юрсена и чиновников Палаты счетов, отдавших тому, «противно ордонансам о свободах церкви Франции», доходы с епископства Шартра, полученные им в дар от Папы. Прокурор объявил, что письма «сделаны королем в ущерб ордонансам».

Действия Парламента шли вразрез политике властей, о чем им было прямо заявлено в письме короля (27 марта 1419 г.), где объявлялось, что «таково было желание короля и герцога Бургундского», чтобы письмо, отменяющее ордонансы, касающиеся свобод церкви Франции, было объявлено в Парламенте. Обсуждению дальнейших действий было посвящено несколько заседаний, ибо «предмет был очень важный и большого ущерба» (28, 29 марта 1419 г.). Наконец, на заседании 30 марта 1419 г. в присутствии канцлера и королевского прево Парижа было поставлено на голосование: объявить ли королевские письма или выслушать протест прокурора. Несмотря на давление на Парламент, результаты голосования свидетельствуют о твердой позиции: из 41 чиновника 29 были за то, «что прежде надо выслушать прокурора… и показать ему письма до объявления», и лишь 12 чиновников «мнения противоположного, что надо объявить письма, не слушая прокурора и не показывая ему писем». Когда решение вновь не было принято и объявление писем отложено, канцлер припугнул, что письмо будет все равно объявлено. Тогда Парламент решил (31 марта 1419 г.) отправить послов к королю в Провен и разъяснить ему свою позицию и ущерб королевской власти от отмены прежних решений.

Однако канцлер волевым решением (31 марта 1419 г.) «заставил объявить письма, отзывающие ордонансы… не выслушав прокурора и в его отсутствие». Более того, он распорядился удостоверить это объявление традиционной подписью секретаря (lecta, publicata et registrata). И разгорелся скандал: советники Парламента заявили секретарю Клеману де Фокамбергу, что «он не должен был, зная мнение и решение Парламента, писать ничего, из чего следовало бы, что Парламент одобрил эти письма». Стоит обратить внимание на желание властей придать законность своим решениям путем объявления их в Парламенте. Но для сохранения своего авторитета Парламент делает заявление: «Подпись секретаря была сделана с целью избежать и смягчить всеми способами скандалы и раздоры, но не по решению, ни с согласия Парламента… и по этой подписи не должны и не могут решить, что Парламент одобрил эти письма».

Заинтересованность парламентских чиновников в праве короля распределять церковные должности и бенефиции была вполне прагматичной; более того, парламентские чиновники берут на себя смелость объяснить «регенту и наследнику Франции» королю Англии Генриху V все выгоды для королевской власти такого источника поощрения своих чиновников (31 августа 1420 г.). Нежелание Парламента пересматривать ордонансы о «свободах церкви Франции» даже по настоянию короля Англии, бывшего в то время регентом Франции, выражалось не раз (14 января, 11 марта, 8 июля 1422 г.). Парламент продолжал следить за действиями властей в этом вопросе и даже выделил для этого своего чиновника, которому назначили специальное жалованье (заседания 5, 21 июля 1424 г.) ввиду подготовки к собору духовенства Франции.

Обращаясь за поддержкой Парламента в конфликте с Папой, власти, естественно, слышали в ответ обвинения в отступлении от «старых свобод церкви Франции». Когда канцлер передал в Парламент обвинение курии Рима «во многих ущербах и злоупотреблениях… общественному благу королевства и его церквей, короля и его подданных», Парламент продолжал настаивать на том, что единственный надежный способ противостоять этим нарушениям — соблюдать королевские ордонансы, касающиеся свобод церкви Франции (4 ноября 1424 г.).

О приверженности Парламента принципам галликанизма свидетельствует и такой факт. Желая заручиться поддержкой института, английские власти обещали следовать прежней политике короны в отношении церкви. Так произошло на заседании 1 сентября 1424 г., где канцлер просил о введении нового налога на войну и заверял Парламент в том, что власти очень расстроены вывозом из страны денег в курию Рима за получение бенефициев «в противовес ордонансам… из-за чего многие церкви королевства разрушены полностью и там прекратились службы», и намерены «поддерживать церковь Франции и духовенство в их старых свободах». Тем не менее власти непоследовательны в этом вопросе, и Парламенту всякий раз приходится отстаивать свое право решать дела о бенефициях, опираясь на прежние ордонансы: на заседании 15 и 16 июня 1425 г. он вновь объявил их основой своей деятельности, назвав эти ордонансы «добрыми и действенными, справедливыми и разумными, согласными с общим правом». Более того, узнав о том, что часть чиновников Парламента пыталась встать на сторону властей, он строго их осудил (21 августа 1425 г.)[243].

Новая попытка была предпринята властями в 1426 г. (5 февраля), в ответ генеральный прокурор короля объявил эти решения «приносящими очень большой вред», а прежние ордонансы — «святыми, справедливыми и разумными».

Однако на этот раз власти не намерены были играть в либерализм, и Парламенту стало известно, что если он откажется утвердить решения Королевского совета, канцлер намерен «лично прийти в Палату, чтобы заставить объявить эти письма и написать регенту об отказе Парламента». Угроза была достаточно откровенна, и Парламенту ничего не оставалось, как оговорить, что он делает это ради «поддержания союза» и «чтобы избежать разделения и еще большего скандала», но не раньше, чем они «будут исправлены и переделаны… чтобы они не были так открыто в ущерб ордонансам и свободам» (11 марта 1426 г.).

Поскольку окончательно вопрос так и не был решен, Парламент продолжал распределять свободные бенефиции (11 мая, 12 ноября 1426 г., 11 марта 1432 г., 19 марта 1433 г.) и придерживаться отмененных королевских ордонансов, поощряя обращение клира с жалобами на незаконное получение бенефициев, фактически своей властью проводя в жизнь принципы галликанизма.

Отстаивание Парижским Парламентом королевских прав в делах церкви получило столь широкий резонанс, что к нему обращались за помощью в проведении нового собора в Базеле представители церкви, прося не допустить разгона собора «принцами» (11 февраля 1432 г., 18 марта 1432 г.). Парламент всячески способствовал полноценному участию духовенства Франции в Базельском соборе, обращаясь с просьбой к регенту Бедфорду (7 апреля 1432 г.). Именно в этот период Парижский университет вновь стал их союзником из-за решения Бедфорда основать университет в Кане в нарушение интересов Парижа (7 апреля 1432 г., 3, 24 апреля, 7 мая, 19 июня, 23 июля 1433 г.)[244].

В целом в этот сложнейший период Парижский Парламент остался верен принципам галликанизма и отстаивал королевские прерогативы в области церковных дел в противовес действиям верховной власти. Логическим продолжением этой политики явилась ведущая роль Парижского Парламента в утверждении принципов национальной церкви Франции при Карле VII и в принятии Прагматической санкции. Однако в период «двойной монархии» защита «свобод церкви Франции» была частью защиты Парламентом государственного суверенитета и сильной королевской власти во Франции[245].

Итак, Парижский Парламент в период существования «двойной монархии» был последовательным и открытым проводником договора в Труа, которому регулярно присягал на всем протяжении этого периода. Можно сказать, что он был ему предан даже больше, чем сами заключившие его стороны. Он был самым непримиримым и стойким приверженцем основополагающей идеи договора: союз двух разных, ни в чем не подчиненных друг другу королевств, со своими законами и институтами власти. Однако новые власти не принесли Франции мира, разделение общества лишь усиливалось по мере успехов Карла Валуа, ставших необратимыми после снятия осады Орлеана. Неприкосновенность королевского домена также не входила в планы властей, приступивших к активному разделу земель, а строптивость Парламента привела только к передаче всех дел о землевладении в Королевский совет в Руане. Наконец, законы страны, успехи централизации, налоговая политика ставились английскими правителями в зависимость от интересов их, по существу, оккупационного режима во Франции, чьей целью был грабеж и подчинение своим целям завоеванной страны. Отстаивая договор в Труа, как и законы страны в целом, Парламент, формально работая при оккупационном режиме, на деле в течение 18 лет стоял на страже интересов государства во Франции и в ситуации острого политического кризиса власти сумел защитить достигнутые успехи в строительстве сильной королевской власти, обеспечив преемственность королевской политики и институтов государственного управления в стране[246].

§ 6. Сохранить «христианнейший» город Париж

Парижский Парламент, к началу XV в. обладавший широкой компетенцией в области административного управления страной, использовал ее в период кризиса власти для контроля за работой местных органов, и главной его заботой, имевшей отчетливый политический аспект, стал Париж. В своей деятельности Парламент опирался также на исключительные полномочия, полученные им по ордонансу от 3 ноября 1415 г.: в момент обострения ситуации в стране в связи с началом английской агрессии и продолжающейся гражданской войной Париж перешел под преимущественный контроль Парламента[247]. В полной мере эти полномочия пригодились Парламенту и Парижу в период англо-бургиньонского правления, когда город был оставлен властями, и Парламент проявил тогда административные способности и политическую дальновидность. Эта важная сторона деятельности Парламента в должной мере не оценена в историографии, а между тем она дает возможность вскрыть истинные мотивы деятельности парламентских чиновников в период политического кризиса и оценить ее итоги в контексте сохранения Франции как самостоятельного государства.

Нахождение в одном городе местного суда, т. е. суда первой инстанции, каковым являлся Шатле, и высшего судебного органа страны было чрезвычайно соблазнительно для тех, кто по тем или иным причинам хотел перенести рассмотрение своего дела из Шатле в Парламент. Ввиду этой угрозы сохранялась постоянная необходимость в разграничении компетенции между Парламентом и Шатле. В этом вопросе Парламент не поддавался на лестные уговоры передать в его ведение выгодные дела и старался соблюдать права Шатле и королевского прево. Однако будучи судом первой инстанции для земель королевского домена, Парламент сохранял за собой функции заботы о Париже как столице, в частности, в компетенцию Парламента входила забота о состоянии улиц и мостов Парижа[248]. Соблюдение Парламентом прав местного судебного и административного аппарата в предшествующий период заложило прочные основы союза этих институтов власти, выдержавшего испытание и в годы англо-бургиньонского правления, поставившего их перед необходимостью самим заботиться о городе. В этой деятельности Парламента, ставшей одной из самых значительных по объему в эти годы, выделяются три основных аспекта: контроль за деятельностью местного судебного и административного аппарата, беспрецедентная помощь в обеспечении города жизненно важными продуктами и, наконец, защита города и отстаивание его роли как многовековой столицы королевства Франции.

Традиция союза и взаимопомощи Парламента и властей Парижа стала основой для складывания системы совместного управления с самого начала англо-бургиньонского правления, которое с первых же месяцев знаменовалось отъездом из Парижа властей: и короля Карла VI, и герцога Жана Бесстрашного, и Дофина Карла Валуа, увезенного королевским прево Танги дю Шателем в первые часы вступления в Париж войск бургиньонов.

Взаимопомощь становится потребностью всех институтов, оставшихся в Париже, и уже на заседании 22 октября 1418 г. впервые обозначилось появление некоего консультативного совета, объединяющего все власти города: «Для распределения продуктов и других вопросов, касающихся управления и поддержания порядка» Парламент приказал купеческому прево и эшевенам собираться ежедневно на заседания в городской ратуше и направил туда для консультаций двух своих чиновников. С тех пор такой совет собирался регулярно, число парламентских чиновников, помогавших в управлении городом, постоянно возрастало, и вскоре совет стал полномочным органом власти в городе, поскольку в него вошли также и королевский прево, и Парижский университет, и «почтенные буржуа»[249]. На заседании 2 января 1419 г. совет получил оформление: в него вошли представители от Шатле, четыре чиновника Парламента, прево и эшевены, а также пять горожан, среди них меняла и суконщик, чтобы «обсуждать все необходимое, надлежащее и полезное для… доброго управления и поддержания порядка в Париже». Вскоре число парламентских чиновников, участвующих в совете, достигло 20 человек (10 января 1419 г.). На заседании 18 января 1419 г. совет получил одобрение властей города: для его утверждения собрались чиновники Парламента, ректор Парижского университета, чиновники Шатле, королевский и купеческий прево и эшевены и «многие почтенные люди коллежей и церкви». Совет возглавил Жиль де Кламеси, чиновник Палаты счетов. Все решения были присутствующими «ратифицированы, поддержаны и подтверждены»[250]. Не следует думать, что в городе не было оппозиции и царило единодушие в отношении самостоятельно учрежденного органа без санкции короля: уже на заседании 6 марта 1419 г. члены совета во главе с королевским прево пришли в Парламент и обратились с симптоматичной просьбой: дабы избежать «гнева сеньоров, обидных и опасных слухов в свой адрес, они просили все принимаемые ими решения объявить решениями короля и Парламента», если эти решения будут одобрены последним. Следует учесть также, что к этому времени Парламенту удалось уже добиться от короля подтверждения полномочий совета, названного «комиссарами по делам суда, порядка и превотэ», вызвавшего сопротивление части горожан: на заседании 31 января 1419 г. об этом было сообщено Парламенту, а 6 февраля 1419 г. отправлено посольство к королю. Все эти действия превратили в конечном счете Парламент в гаранта и контролера всей деятельности властей разного уровня в городе.

Целью этой деятельности Парламента становится зашита законов и борьба с ошибками и злоупотреблениями властью, ставшими в годы кризиса опасной тенденцией в работе органов суда и администрации Парижа. Парламент старался поддерживать высокий авторитет королевского прево и Шатле, стимулировать их усердие, предотвращать вмешательство извне в управление городом. При этом Парламент настойчиво боролся с вымогательствами чиновников Шатле, с множеством «новшеств», вводимых прево, и проверка работы Шатле прочно входит в практику Парламента. На заседании 16 апреля 1420 г. Парламент издал специальное постановление, требующее от чиновников Шатле сообщать ему, если дело передастся на дополнительное расследование, иначе оно будет признано незаконным. На заседании 24 апреля 1423 г. сержанты обратились с жалобой на действия прево и получили в Парламенте поддержку: он запретил прево нарушать королевские установления о Шатле. В 1425 г. (20 января, 26 января, 3 февраля и 9 февраля) Парламент обсуждал новые ордонансы, «касающиеся чиновников превотэ и Шатле». В сложном деле, потребовавшем изучения регистров Шатле, его чиновники отдали решение в полное ведение Парламента (22 января, 18 февраля, 19 марта 1434 г.). Создавшиеся в Париже благоприятные условия для всяческих нарушений законов потребовали от Парламента особых мер и в отношении чиновников Шатле и превотэ, что входило органично в общую политику института по защите законности в государстве. Уже в самом начале бургиньонского правления имела место беспрецедентная попытка посягательства Шатле на компетенцию Парламента, когда сержант опечатал имущество покойного советника Парламента, чье завещание было отдано в Парламент для исполнения (1 октября 1418 г.). Парламент по настоянию родственников, друзей и душеприказчиков покойного вынужден был напомнить Шатле о последней воле советника и неприкосновенности компетенции Парламента. 30 июля 1421 г. Парламент вызвал к себе чиновников Шатле, чтобы пресечь злоупотребления с дополнительными платами, требуемыми за каждое слушание дела (по 4 солида); «и почти все участники заседания были того мнения, что было бы разумно найти средство против этого… и составить новый ордонанс». В 1423 г. Парламент специально занимался разбором незаконного поведения прево, вызвав его на допрос: в Парламент поступило множество жалоб на дополнительные платы (1 золотой), которые прево требовал от всех, кто после 1418 г. получал в Шатле должность, хотя назначения происходили по королевским письмам. Ссылки прево на то, что «его предшественники обычно тоже брали» с сержантов, вынудили Парламент пригрозить ему судом (6, 12 февраля 1423 г.).

16 марта 1425 г. Парламент вновь вызвал прево, чтобы выслушать его объяснения по поводу участившихся жалоб на незаконные поборы, взимаемые им. Объяснения прево были вполне рациональны: он напомнил, как герцог Бедфорд поручил ему должность «очень ответственную, особенно в нынешнее военное время», в силу чего он вынужден держать для охраны больше людей, чем в мирное время. Вместе с тем ему обещали, что он будет пользоваться обычными выгодами от этой должности, которые вошли в традицию, и он не увеличивал их, а поскольку его предшественники тоже брали платы с вновь назначенных, они и теперь сами несут ему дары, хотя он их и не просит об этом; и еще он напомнил об особых милостях от короля, вошедших в традицию, — носить оружие, дорогие одежды и украшения, в чем он также лишь подражал своим предшественникам. Наконец, он заметил, что лишен многих традиционных выгод из-за сложной ситуации в городе и поэтому вправе получить хоть какую-то компенсацию[251].

Парламент осознавал, разумеется, неизбежность большинства злоупотреблений, вызванных трудностями военного времени, и пытался лишь ограничить их, исходя из своих представлений о высоком авторитете органов королевской власти. В решениях Парламента мы находим такие меры, как 158 борьба с незаконным распределением денег от чеканки монеты (7 марта, 16 марта, 10 октября 1419 г.); запрет увеличивать количество прокуроров Шатле до 40 человек, что приводило к задержке решения дел (29 октября 1425 г.); отмену жалованья советника-клирика, вступившего в брак (11 ноября 1426 г.); борьба со взятками в Шатле (8 февраля 1427 г., 14 марта 1427 г.); требование к секретарю Шатле соблюдать правила ведения документации и регистров (12 апреля 1427 г.); требование к лейтенанту прево соблюдать ордонансы о велении дел в Шатле, «которые не охраняются и не соблюдаются из-за ошибок и небрежности лейтенанта» (5, 6 сентября 1427 г., 10 марта 1428 г.); требование соблюдать взаимодействие прокуроров и чиновников Шатле при расследовании дел (10 декабря 1427 г., 14, 21 июля 1430 г.); запрет нарушать ордонансы в отношении церквей Парижа (21 марта 1431 г.), как и отмена иных ошибок в работе Шатле и прево (22 января, 18 февраля, 19 марта 1434 г.).

Во взаимоотношениях Парламента и Шатле всегда видное место занимали вопросы формирования персонала и решение споров, возникавших при этом. В этой области деятельности Парламент опирался на свои полномочия по утверждению чиновников всего административно-судебного аппарата страны, однако в отношении Шатле Парламент действовал с учетом особой важности союза с ним, тем более в годы кризиса власти[252]. С персоналом Шатле значительные трудности возникли с самого начала бургиньонского правления и потребовали вмешательства Парламента, использовавшего свое право контролировать работу местных органов власти. На заседании 18 ноября 1418 г. рассматривался вопрос о замещении должности лейтенанта королевского прево Парижа по уголовным делам: Никола Сюрро обратился за помощью в Парламент и рассказал, что от имени герцога Бургундского и прево Парижа его неоднократно просили занять должность лейтенанта прево, что не входило в его планы. В итоге он решил попросить Парламент найти способ избежать конфликта с властями города, не принуждая его к неугодной деятельности[253]. Парламент подсказал весьма оригинальное решение: он посоветовал ему исполнять эту должность, но не брать за нее жалованья, «удовольствуясь выгодами этого лейтенантства», продемонстрировав тем самым временность пребывания на этой должности. Однако этот вопрос стал хорошим поводом для главного обвинения Парламента в адрес чиновников Шатле и прево, поспешивших раздать должности далеко не самым подходящим людям, спровоцировав жалобы и злоупотребления, которые «изо дня вдень происходят из-за недостатков, незнания и небрежности многих», пришедших в Шатле, где они «не работали и не имеют достаточного знания, ни желания работать там». В итоге Парламент потребовал у королевского прево «позаботиться об исполнении должностей людьми компетентными, опытными и подходящими вместо тех, которые являются… невеждами, небрежными и неподходящими для должностей в Шатле».

Сложная политическая ситуация в городе вызывала многочисленные перестановки в аппарате Шатле, и Парламент боролся за соблюдение законности и недопущение необоснованных смещений по политическим мотивам. Так, уже в начале 1419 г. вакантной оказалась сама должность королевского прево Парижа (25 января 1419 г.). Опираясь на свои полномочия. Парламент решил использовать процедуру выборов и 3 февраля 1419 г. в присутствии канцлера приступил к голосованию (scrntine). Мнения были почти единодушны (concordablcment paucis demptis), и был избран Жиль де Кламеси, чиновник Палаты счетов. Однако, поблагодарив за «доверие», он просил не утверждать его или хотя бы дать отсрочку. Парламент не внял его просьбе и утвердил в тот же день, а первый президент повел в Шатле вводить в должность. Стремление Парламента любой ценой спасти город и его органы власти от хаоса вызвало недовольство короля, о чем он написал (15 февраля 1419 г.) как об опасном самоуправстве. На это чиновники Парламента заявили, что смена прево была сделана «по справедливым и разумным причинам», к тому же самым законным для Парламента способом — «путем выборов в присутствии канцлера и многих других». Вскоре противостояние накалилось настолько, что Жиль де Кламеси, заявив, что «неугоден некоторым жителям Парижа», а также купеческому прево и эшевенам, сам просил об отставке. На заседании Парламента 6 октября 1419 г., где рассматривался этот вопрос в присутствии канцлера, Палаты счетов, Шатле, купеческого прево и эшевенов, квартальных и других чиновников города, состоялись повторные выборы королевского прево. Выслушав добровольный отказ Жиля де Кламеси, чиновники Парламента, Палаты счетов и канцлер удалились в «Уголовную башню» и приступили к голосованию. Дебаты продолжались два дня и закончились вновь избранием того же Жиля де Кламеси, попытавшегося снова отказаться, но его аргументы были признаны неубедительными[254]. Так Парламент продемонстрировал всем намерение не допустить вмешательства политических страстей в формирование органов власти. Он предвидел усложнение политической ситуации и способствовал продвижению на должность купеческого прево своего советника Гуго Ле Кока, а в 1422–1425 гг. королевские письма о новых назначениях прево и других чиновников города утверждались Парламентом без всяких возражений (3, 21 февраля, 1 декабря 1422 г., 20 января, 9 февраля 1425 г.)[255].

Взаимодействие Парламента и Шатле в этот период было весьма разнообразным и обоюдовыгодным. Так, тюрьма Шатле, где содержались и заключенные по приговору Парламента, была источником получения штрафов и оплаты чиновников Парламента, поскольку взимание штрафов входило в обязанности Шатле, а предназначенные Парламенту суммы передавались на ежегодных собраниях накануне закрытия очередной сессии. Значимость этой деятельности Шатле особенно возросла после 1418 г. при неуклонном сокращении жалованья парламентских чиновников (9 апреля 1422 г., 30 мая 1422 г., 11 мая 1423 г., 23 декабря 1424 г., 5 апреля 1425 г.).

Опираясь на право президентов охранять (veiller à la sureté) город, полученное от короля по упоминавшемуся ордонансу 3 октября 1415 г., Парламент расширил свои полномочия и по мере ухудшения ситуации в городе вмешивался в рассмотрение всех хозяйственных, административных, финансовых проблем, поставив задачу обороны и сохранения Парижа. Уже 16 ноября 1417 г. лейтенант королевского прево, купеческий прево, эшевены и горожане пришли в Парламент за советом, как подвезти продуты, избежав грабежа и захвата. На следующий день Парламент обсуждал способ, по предложению купеческого прево, собрать некоторую сумму денег с жителей Парижа, которая крайне необходима для укрепления города и его нужд ввиду надвигающейся опасности со стороны герцога Бургундского. Парламент решил сам не вмешиваться в сбор налога, так как это все же не входило в его компетенцию, но послать в помощь купеческому прево нескольких парламентских чиновников для совещаний. При этом Парламент добровольно участвовал в налогах с города, зная о тяжелом положении горожан (11 февраля 1418 г.), а также своей властью призывал к участию и другие институты, пользующиеся освобождением от налогов. Так, на заседании 3 октября 1418 г., где обсуждалась уплата нового налога «на дело войны, сохранения, охраны и зашиты королевства», который жители Парижа решили собрать со всех «привилегированных и непривилегированных», в том числе и с Парижского университета, Парламент просил ректора объяснить на собрании университета истинное тяжелое положение страны и убедить их заплатить вместе со всеми. Своей властью Парламент также распоряжался теми суммами из казны, которые находились в Париже, и потребовал их траты только на нужды города, прежде всего на его оборону и защиту (20 января, 6 февраля, 6, 16 марта 1419 г.).

«Щедрый» дар властей брать часть доходов от Парижа, предназначенных казне, на нужды и оборону не мог покрыть всех расходов, и в письме от 15 февраля 1419 г. король возмущен фактом изъятия Парламентом средств из поступлений в казну от чеканки монеты в Турнэ, Сен-Кантене и Париже на нужды города.

На этих заседаниях речь идет не только о плачевном состоянии финансов города, но и о злоупотреблениях в их расходовании. При этом Парламент обращался с просьбами к чиновникам финансов о помощи в устранении этих ошибок. Уже на заседании в конце октября 1419 г. генеральный правитель финансов Гийом Ле Клер попросил освободить его от должности ввиду невозможности в нынешнем состоянии финансов обеспечить оборону и безопасность Парижа и представил полный отчет о финансовом положении.

Если вопросы финансов и их распределения всегда были в поле зрения Парламента, особенно в случае возникновения споров и злоупотреблений, то совершенно новой для Парламента областью деятельности явилось в этот период участие в хозяйственной жизни города[256]. Прежде чем коснуться этой области деятельности Парламента, следует отметить, что никогда, ни до, ни после периода англо-бургиньонского правления, Парламент не занимался в таком объеме и с такой подробностью проблемами города. Уже в начальный период бургиньонского правления Парламент оказался единственным защитником Парижа и вынужден решать проблемы обеспечения города продуктами, организуя отряды по 100 человек во главе с прево Парижа для сопровождения привозимых товаров (22 октября 1418 г.). При этом Парламент обращался к королю и герцогу Бургундскому с просьбой помочь городу в этом и выделить 200 воинов «для сопровождения продуктов и защиты купцов от насилия». Все вопросы обеспечения города решал отныне учрежденный совет из представителей всех властей города, и главные вопросы сводились к подвозу продуктов и дров, а также к ценам на самые необходимые товары. Любопытно отметить, что проблемы возникли в Париже сразу же после установления бургиньонского правления, и об этом было прямо заявлено на заседании 15 октября 1418 г., поскольку задержка продуктов приписывается «воинам, называющим себя воинами короля, герцога Бургундского и других», по чьей вине при сильном уменьшении населения Парижа цены выросли до невиданных прежде сумм. 26 ноября 1418 г. Парламент разработал подробный план мероприятий для снижения цен на дрова в преддверии холодов. Палате счетов, главам Вод и Лесов Шампани и Бри поручено осуществить вырубку 300 арпанов леса на дрова в королевских лесах Бонли, Лей, Сенар и Помлеруа или других, более близких к Парижу, где это выгоднее и нанесет меньше ущерба. Затем эти дрова решили продать платежеспособным купцам по цене не меньше 6–8 турских ливров за каждый арпан, обязав их продавать дрова, согласуясь с изменениями цен и погоды. Те купцы, которые имели дрова и завышали цены на рынке, получили строгое распоряжение Парламента продавать по строго установленным расценкам. Но купцы попытались сразу высказать недовольство, заявив, что такая система полностью убыточна для них. Парламент не поддался нажиму и возложил обязанность контролировать цены на дрова на своего чиновника вместо королевского прево, отказавшегося от этих опасных полномочий. Парламенту приходилось думать и о мерах по снижению цен на хлеб и другие продукты, и эти меры давались чиновникам труднее всего, поскольку у них не было опыта в таких вопросах. Единственной мерой Парламент по-прежнему считал ежедневные совещания со всеми властями города. В итоге он установил строго фиксированную цену на дрова и назначил адвоката Г. Роза для контроля за этими ценами (15 декабря, 2 декабря 1418 г.). При этом Парламент предлагал всем недовольным явиться и «сообщить о своих убытках и ущербах», с тем чтобы он мог позаботиться о них. Таким образом, цены на дрова и продукты питания являлись главной заботой Парламента во все годы англо-бургиньонского правления[257].

Не стоит думать, что заботы Парламента о снабжении города давались легко и без конфликтов. Напротив, ему пришлось столкнуться с жестким сопротивлением и использовать в полной мере свою власть верховного суда, к тому же облеченного королем особыми полномочиями[258]. Решающим фактором, определившим успех парламентских акций, стал уже упомянутый совет, постоянно собиравшийся для консультаций и обеспечивавший Парламенту мощную поддержку всех властных структур Парижа. В создании этого совета Парламент проявил свою глубокую приверженность коллективной форме управления, столь характерную для этого института власти, которая доказала свою жизнеспособность в тяжелых условиях англо-бургиньонского правления. Уже в самом начале деятельности адвоката Г. Роза, назначенного Парламентом для контроля за исполнением решения о ценах, возник конфликт (3 января 1419 г.) с одним из купцов, привезших дрова. Спор о цене быстро перешел в стычку, и поскольку дело происходило в лодке этого купца, он перешел от угроз вызвать Г. Роза в суд к намерению сбросить его в реку. Парламент, естественно, строго допросил купца, приговорил к штрафу и посадил в тюрьму. Напуганный Г. Роз попросил Парламент освободить его от столь опасного поручения, в чем ему было отказано, а в качестве компенсации назначена дополнительная плата в размере 1 солида в день за контроль в Париже и 24 солида — вне стен города. Однако этот инцидент продемонстрировал реальность угрозы «ропота и бунта» в Париже в отношении действий Парламента, который обсудил меры по пресечению возможных конфликтов (9 января 1419 г.). Акцию неподчинения Г. Розу попытался предпринять и купеческий прево, но его чиновники, уполномоченные следить за ценой на дрова, которым он в течение 8 дней запрещал давать отчет Г. Розу или еще кому-либо кроме себя, явились в Парламент и сказали, что готовы «подчиняться и купеческому прево, и Г. Розу, и комиссарам Парламента, и всем другим… согласно ордонансу Парламента» (20 января 1419 г.). Вскоре возникла и более широкая оппозиция в городе действиям Парламента, который вновь прибег к помощи учрежденного им совета и добивался подтверждения принятых мер (31 января 1419 г.). Для окончательного утверждения действий комиссаров Парламент отправил посольства к королю и герцогу Бургундскому, чтобы получить их формальное одобрение и тем самым снять напряжение в городе (6 февраля 1419 г.). По-видимому, одобрение короля было получено, но его воздействие на ситуацию в городе резко снижалось из-за его фактического отсутствия в Париже.

Никакие попытки нажима на Парламент в вопросе обеспечения города не имели успеха, поскольку он оправдывал крайние меры чрезвычайностью ситуации. Когда на заседании 12 марта 1420 г. булочники Парижа заявили, что новый ордонанс, изданный Королевским советом, приведет их к разорению и отказу от своей профессии, Парламент, сославшись на многочисленные жалобы горожан, приказал судебному исполнителю объявить повсюду в Париже, чтобы «под угрозой повешения» булочники выпекали подобающий хлеб и по разумной цене. Более того, в этой связи Парламент высказал открыто претензии королевскому прево и чиновникам Шатле, не проявившим должного усердия и не указавшим булочникам на их ошибки, «что повлекло жалобы, угрозы, ущербы и помехи». Вновь в Парламенте разбирались действия булочников Парижа 17 июня 1420 г., объявленные «ошибками, злоупотреблениями и заговором… нарушающим ордонансы и общественное благо». Суровые меры наказания были применены Парламентом по докладу генерального прокурора короля и в отношении мельников Парижа (12 июля 1420 г.): они должны просить прошения у Парламента и генерального прокурора «за злоупотребления и вымогательства… в ущерб королевским ордонансам и общественному благу», пройти с зажженными свечами по улицам Парижа до Нотр-Дам, а затем будут заключены в Консьержери. Более того, найденное у них зерно должно быть куплено по установленной цене, промолото и роздано бесплатно в богадельню (Hotel-Dieu), заключенным, нищенствующим орденам, «в других местах скопления бедняков и бедного люда на площадях Гревской и Мобер». Только расплатившись полностью, они будут выпушены из тюрьмы, при этом части их запрещалось отныне быть мельниками или помощниками мельника под угрозой штрафа в 100 парижских ливров. Столь резкие меры были вызваны ухудшением ситуации в Париже, которая и провоцировала многочисленные злоупотребления. О них вновь идет речь на заседании 31 мая 1421 г., где говорится о «пекарях-булочниках Парижа, совершающих много ошибок в профессии, несмотря на ордонансы, не раз изданные Парламентом», который приказал судебному исполнителю пройти по всем домам булочников в городе, осмотреть и взвесить хлеб, и там, где найдет нарушения, изъять весь хлеб и раздать «бедным и в больницы». В ответ на оправдания пекарей, что цена на хлеб в ордонансах ограничена, а цена на зерно — нет, что вынуждает их уменьшать вес хлеба, Парламент посоветовал им обратиться к комиссарам, назначенным Парламентом: те готовы продать им зерно дешевле. Таким образом. Парламент дает понять, что оправдания булочников лишь прикрывают их стремление нажиться на кризисе продуктов в Париже. Проверки цен на зерно и на хлеб вновь поручили прево и одному из булочников Парижа (11 ноября 1426 г.; 14, 20 марта 1431 г.).

Как видим, приоритетом в политике Парламента была забота о выживании города и прежде всего беднейших его слоев. Такая позиция усилила авторитет института в городе: к нему обращались с жалобами на все властные органы и получали поддержку самые незащищенные слои. Так, 23 июля 1430 г. в Парламент обратились с жалобой на королевского прево муж и жена, жившие в его доме 8 месяцев, будучи беженцами из Мениля, и теперь опасавшиеся, чтобы уплата ими денег за проживание, которые предназначались якобы на «содержание воинов в доме этого сеньора», не было истолковано как свидетельство их крепостного состояния. 30 августа 1430 г. в Парламент обратились с жалобой и торговки старьевщицы, которым чиновники Шатле не разрешали торговать на их привычных местах у церкви Сен-Мартен, заставляя их ходить на рынок Ле Аль по понедельникам, средам, пятницам и субботам, хотя на своих местах они торгуют по 6–12 лет. Парламент, переговорив с генеральным прокурором и чиновниками Шатле, внял этой жалобе, «видя их бедность и нужду народа и из-за бедствий военного времени».

Для того чтобы в истинном свете оценить эту кропотливую, ежедневную и весьма трудную деятельность Парламента по снабжению и спасению Парижа, достаточно только представить себе положение верховного суда французского королевства, столь ревниво оберегавшего свою компетенцию и власть в решении важнейших вопросов страны, а теперь при англо-бургиньонах вынужденного вступать в препирательства с булочниками, мельниками и старьевщиками, взвешивать хлеб и следить за каждой лавкой и ценой на товары в ней. Ясно, что Парламент никогда не стал бы заниматься этим, если бы не придавал делу сохранения Парижа политического значения.

Парижский Парламент рассматривал вопрос о снабжении, обороне и спасении Парижа как задачу особой значимости. Наряду с известным партикуляризмом городов и областей Франции, отчетливо проявившемся в ходе Столетней войны и существенно повлиявшем на ее ход и последствия, положение и роль Парижа как традиционного центра страны, многовековой столицы королевства определили позицию парламентских чиновников в отношении города. Одной из самых главных претензий Парламента к властям в период англо-бургиньонского правления стало их невнимание к Парижу, расцениваемое Парламентом как нарушение законов страны. С самого начала установления бургиньонского правления в Париже четко обозначилось это принципиальное расхождение между Парламентом и властями: уже на заседании 15 октября 1418 г., на котором рассматривалось бедственное положение города, в Парламенте было решено, по предложению доктора теологии Парижского университета Жана Куртекисса, отправить к королю и герцогу Бургундскому делегацию «от всех сословий Парижа и им рассказать о положении города», прося обеспечить охрану купцов, привозящих продукты и дрова. Однако вскоре, переходя к самостоятельным действиям по снабжению Парижа, Парламент на заседании 22 октября 1418 г. недвусмысленно дает понять, что вынужден действовать в одиночку из-за «отсутствия короля и герцога Бургундского» в Париже.

Отсутствие верховных правителей в Париже стало лейтмотивом существования города в период всего англо-бургиньонского правления[259]. И в этом заключалась одна из уникальных и своеобразных сторон кризиса центральной власти, нашедшего свое образное выражение в «одиночестве» Парламента. Столица Французского королевства со времени избрания Гуго Капета, графа Парижского, на престол Франции была всегда местом «пребывания» короля, даже если король отсутствовал, он как бы незримо присутствовал здесь посредством главных институтов его власти, и это делало Париж столицей королевства[260]. Парадоксальность ситуации заключалась в том, что основные институты власти остались в Париже и в период англо-бургиньонского правления, однако нежелание верховных глав страны жить в Париже поставило институты в двусмысленное положение: лишало их в какой-то степени легитимности.

В самом деле, Жан Бесстрашный установил режим своего правления в Париже летом 1418 г., но за весь год «правления» посетил всего один раз этот, по выражению Алена Шартье, «город бургиньонов»[261]. Еще меньше тянуло сюда его сына Филиппа Доброго, тем более что он не получил после установления «двойной монархии», так много обязанной ему, никакой официальной должности[262]. Больной Карл VI, переходивший в руки очередного «победителя», не бывал в Париже. Наконец, с заключением договора в Труа Генрих V возил с собой Карла VI как символ легитимности своих действий, после его смерти малолетний Генрих VI лишь эпизодически появлялся в Париже, живя в Англии. Герцог Бедфорд, регент королевства, хотя и живал в Париже, но также разрывался между Лондоном, Руаном, где находился Королевский совет, и театром боевых действий. Что же касается Дофина Карла, то, буквально выкраденный королевским прево Танги дю Шателем, увезшим его из Парижа в первые часы вступления войск герцога Бургундского, он посетил его триумфатором после добровольной сдачи города и только через год — в 1437 г., но, помня пережитые там потрясения и неуверенный до конца в его лояльности, Карл VII так и не смог полюбить этот город.

Весь период англо-бургиньонского правления Париж находился в двусмысленном положении: никто не оспаривал его звания столицы, будь то расколотого или объединенного государства (обе столицы по договору в Труа должны были сохранить свой статус), но в любом случае лишь как «образа» и «мифа».

Именно этот образ, этот миф и отстаивали в Парижском Парламенте все годы англо-бургиньонского правления, и именно эта деятельность является ценнейшим вкладом парламентской корпорации в конечную победу Франции[263]. Парламентская корпорация с первых же месяцев установления англо-бургиньонского правления поставила знак равенства между спасением Парижа и защитой королевства, произнося эти слова всегда вместе — «Париж и королевство Франция»[264]. Не забудем, что Парламент заботился и о других городах, оказывая посильную помощь деньгами и советами, побуждая власти в многочисленных посольствах защитить эти города. И все же Париж, его престиж и место в королевстве Парламент отстаивал настойчивее всего, оценивая политику властей, в том числе и по их отношению к Парижу.

Впервые Парламент на заседании 29 декабря 1418 г. четко сформулировал свою претензию к герцогу Бургундскому и королю по поводу их отъезда из Парижа, когда отправил за свой счет посольство уговорить их «больше не удаляться от Парижа». Единственным оправданием отсутствия короля в Париже для Парламента были бы боевые действия против англичан, но в этот период король стал игрушкой герцога Бургундского в его планах раздела Франции и примирения с этой целью с Англией. Новое посольство было отправлено вначале 1419 г. (12, 13 января), причем полностью за счет средств Парламента. Отчитываясь об итогах посольства на заседании 17 января 1419 г., канцлер объявил о том, что король был очень доволен теми усилиями по защите Парижа, которые предприняты в его отсутствие, однако в ответ на просьбу «не удаляться от Парижа» потребовал, чтобы к нему были присланы в Ланьи, где он тогда находился, представители властей города для участия в советах и обсуждениях. Здесь же узнаем интересную деталь: находясь в тяжелом материальном положении, Париж тем не менее оказал помощь королю для зашиты Руана, «и все добрые города королевства не поставили столько воинов, сколько Париж предложил и готов был дать». Таким образом, зашита Парижа была для Парламента, как и других властей города, органической частью обшей политики зашиты городов Франции[265]. Обсуждая в Парламенте наказы посольству, отправляемому в Ланьи, решено было «посоветовать королю и просить вернуться или в Париж, или в Венсенский лес, или в Сен-Дени», т. е. как можно ближе к Парижу.

Многократное повторение этой просьбы свидетельствует о придании Парламентом важного политического смысла пребыванию короля именно в Париже, где сосредоточены институты его власти. Ввиду противоположной политики герцога Бургундского вовсе не случайно, что именно эта главная просьба Парламента не была услышана. Ответ, полученный от короля и герцога Бургундского из Ланьи, обнаружил глубокое пренебрежение к положению в Париже, поскольку король и его Совет заявили, что не могут вернуться в Париж, «так как он недостаточно обеспечен продуктами для короля и его окружения… хотя он (король) имел намерение туда вернуться сразу же, как только он будет обеспечен продовольствием». В ответе короля обозначена и новая драма бургиньонского Парижа: «…находясь в Провене, король может получать более свободно помощь своих вассалов, подданных, союзников и доброжелателей, чем если бы был в Париже, в который многие не хотят приходить столь охотно» (21 января 1419 г.). Таким образом, уже к началу 1419 г. Париж, многовековая столица королевства, превратился в опасный и опальный город.

Безусловно, защита Парижа определялась заинтересованностью Парламента в нормальных условиях для работы, однако политический подтекст этой позиции выражен в приравнивании «доброго управления и порядка в Париже» к «сохранению королевства». Поэтому ему приходилось уже с начала 1419 г. самому выискивать средства для содержания гарнизона в Париже (26 января, 6 февраля 1419 г.), и, зная лучше других о плачевном положении финансов в городе, он ищет любую возможность договориться с обеими враждующими партиями с целью защитить Париж. Так, получив известие о продвижении английских войск, захвативших Мант и осадивших Понтуаз, Парламент собирает заседание 9 февраля 1419 г., чтобы обсудить меры по «защите, охране и сохранению королевства и особенно Парижа» и отправить послов к королю и герцогу Бургундскому, дабы «дать им понять положение Парижа». И тут же решено отправить посольство к Дофину Карлу и Танги дю Шателю «и другим капитанам и воинам, называющим себя капитанами для Дофина», прося их приостановить боевые действия на некоторое время, «чтобы в течение этого времени они смогли бы снабдить продовольствием и позаботиться о Париже для сохранения его и всего королевства».

Эта политическая линия Парламента на союз с Дофином Карлом ради зашиты Парижа вызывала крайнее недовольство герцога Бургундского, которого он уже не скрывал (10 февраля 1419 г.). Перейдя к открытым угрозам в адрес парламентских чиновников и всех, кто искал примирения с Дофином Карлом, он потребовал, чтобы «в будущих переговорах о мире… не делать разъединения или отделения Парижа и его передачи в подчинение Дофину… против короля и герцога Бургундского… ибо этим война и раздор вовсе не прекратятся, но усилятся и станут более опасны для Парижа и всего королевства, чем сейчас». Несмотря на щедрые заверения герцога Бургундского в стремлении к «доброму миру и единству королевства», в отчете послов ясно слышится его тревога, как бы Парламент и власти Парижа не договорились самостоятельно с Дофином. В этом истинный смысл и таких обращенных к Парламенту требований герцога Бургундского, как «соблюдать мир и согласие», не прибегать к «заговорам, совещаниям и частным консультациям», «не возбуждать подданных к бунту». Письма короля и герцога Бургундского, направленные в Парламент и обращенные к властям города (15 февраля 1419 г.), выдержаны в недоумевающе-враждебном тоне и свидетельствуют об окончательном разладе во взаимоотношениях Парламента и властей. В своем ответе Парламент уже не пытался сгладить это противоречие и решительно отстаивал занятую позицию. Так, признавая справедливость упрека короля за самовольное смещение чиновников в муниципалитете Парижа, Парламент пояснил, что не может согласовывать своих действий с королем ввиду большого расстояния и опасности дорог, тем более что ранее он многократно просил короля через посольства, «отправленные в Понтуаз, Бовэ, Бомон, Гонес, Ланьи, не удаляться от Парижа, чтобы ему сообщать нужды Парижа и иметь более свободно от него помощь». Сближение Парламента с Дофином стало постоянным предметом торга, и вновь в ответ на просьбу Парламента позаботиться о снабжении Парижа продуктами (27 марта 1419 г.) герцог Бургундский потребовал «оставаться в единстве и добром подчинении».

Установление «двойной монархии» не изменило положения Парижа: по-прежнему город сам беспокоился о снабжении, обороне и безопасности. Нежелание новых правителей обосноваться в Париже, поставить его в прежнее положение столицы королевства выявило чужеродность их власти и антифранцузскую природу[266].

В этом контексте объяснима и негативная реакция горожан на угрозы осадивших Париж войск Карла во главе с Жанной д'Арк сровнять город с землей (7 и 8 сентября 1429 г.). Кстати, в записи о событиях этой осады сообщается, что Париж хорошо вооружен и снабжен достаточным количеством продуктов; что гарнизон защищался самоотверженно, хотя перевес сил был на стороне осаждающих (в соотношении 4:1).

Негативно реагировал Парламент и на враждебные слухи, распространяемые в Париже накануне передачи города в руки Карла VII. Парламент высказывает претензии купеческому прево и эшевенам, которые, вместо того чтобы «собирать… мудрых и достойных людей, советников и буржуа и доброжелателей… ничего не делают» (7 января 1436 г.). Предлагая различные меры, Парламент по-прежнему обосновывает их «благом короля… а также города и его жителей». И снова, созданный из Парламента, королевского и купеческого прево, муниципалитета и Парижского университета, а также представителей иных институтов, совет собирается ежедневно в городской ратуше и решает оперативные вопросы для «поддержания единства и согласия в городе». Об атмосфере, царившей в Парламенте накануне передачи города Карлу VII, свидетельствует весьма любопытный эпизод (11 февраля 1436 г.). Члены Королевского совета сообщили Парламенту о готовящемся восстании «людей низкого сословия» с целью освободить некоего рыцаря, воевавшего в войске Карла VII и плененного англичанами, а теперь находящегося в тюрьме Консьержери. Из возмущенного доклада членов Совета мы узнаем интересные подробности о содержании этого опасного для властей заключенного. Оказывается, что в тюрьме он встречался и разговаривал со всеми, с кем хотел и кто приходил к нему ежедневно, и даже угрожал этим чиновникам, когда они хотели перевести его в тюрьму Большого Шатле, что «позовет своих людей» на помощь. И это в тюрьме, находящейся под контролем муниципалитета и Парламента! Парламентские чиновники обещали разобраться, усилить охрану, но предупредили всех, чтобы «с ним ничего не случилось».

Парламент приветствовал вступление войск Карла VII, среди прочих причин и как результат добровольного открытия ворот Парижа[267].

Одним из важных последствий этого периода для дальнейшего развития государства во Франции явилось осознание чиновниками значимости нахождения короля в столице[268]. Больной, малолетний, даже редко появляющийся в учреждениях центральной власти, но только король делает их работу легитимной, не говоря уже о том, что лишь присутствие короля делает Париж столицей, хотя многовековая роль столицы и превратила Париж в самый крупный город Западной Европы. В период англо-бургиньонского правления город обезлюдел, экономика зачахла, в то время как города, где находились Карл или английские власти, неуклонно развивались[269]. Как бы ни хотели чиновники высшего государственного аппарата придать себе значимость и автономизировать работу своих учреждений, отсутствие короля существенно сказалось на их положении и деятельности. Именно поэтому чиновники Парижского Парламента так настойчиво умоляли Карла VI вернуться в Париж, шли на переговоры с Дофином, упрекали герцога Бедфорда и герцога Бургундского в невнимании к Парижу. Кризис власти, выразившийся в том числе и в отсутствии в Париже главы государства в период англо-бургиньонского правления, доказал чиновникам и обществу, что только тесный союз центральной власти и ее институтов является прочной основой и оптимальной формой функционирования и этих институтов, и самой власти.

§ 7. Жалованье в политическом аспекте

В период англо-бургиньонского правления отношение властей к Парламенту, его авторитету, мнению, компетенции и месту в системе государственного управления, являвшееся надежным критерием для парламентских чиновников в выработке их ориентации, обусловило его конфликт с новым режимом. Сокращение числа чиновников, отсутствие жалованья и его задержки, общие тяготы войны потребовали от оставшихся чиновников особой преданности сохранению института, и существование Парижского Парламента в течение 18 лет англо-бургиньонского правления должно быть признано в значительной мере заслугой самих парламентских чиновников.

Возобновление работы Парламента ордонансом 22 июля 1418 г. позволило парламентским чиновникам создать видимость преемственности, однако дальнейшая политика англо-бургиньонских властей не оставила в итоге никаких надежд на восстановление былого престижа института[270]. В нарушение договора в Труа, Парламент не занял в системе «двойной монархии» подобающего ему места.

Сложность и завуалированность конфликта Парламента с властями, если иметь в виду строгую секретность обсуждений, с особой тщательностью соблюдавшуюся именно в этот период, требуют от исследователя поиска косвенных выражений истинных отношений. Таким показателем взаимоотношений Парламента и англо-бургиньонских властей мне видится вопрос об оплате работы чиновников, давно замеченный исследователями, но не оцененный в полной мере. Действительно, если рассматривать вопрос жалованья в отрыве от политической проблематики, то претензии парламентских чиновников выглядят неправомерными. Во-первых, проблемы с жалованьем существовали всегда, особенно в период Столетней войны, и объяснялись трудностями военного времени. Были они и до 1418 г.[271]. Во-вторых, проблема с жалованьем не была специфической «парижской» проблемой: Парламент в Пуатъе испытывал те же трудности[272]. Но только в Парижском Парламенте вопрос об оплате стал центральным вопросом отношений с властями.

«Жалкое и нищенское существование Парламента в Париже», по выражению Э. Можи, внешне не очень отличалось от положения Парламента в Пуатъе, основанного по ордонансу от 21 сентября 1418 г. Дофином Карлом: там также постоянно маячил печальный вопрос об оплате работы чиновников, к тому же этот Парламент должен был заново комплектовать состав палат, организовывать работу[273]. Но Парламент в Пуатье креп вместе с успехами Карла VII, в то время как Парижский Парламент неотвратимо беднел и обезлюдевал, кроме того он был фактически оставлен властями на произвол судьбы, оплачивать его работу не хотел никто. Последствием этого конфликта с англо-бургиньонскими властями явилось неуклонное сокращение численности чиновников Парламента: указом от 22 июля 1418 г. Парламент возобновил работу в составе 70 человек, в 1421 г. — 48 человек, в 1423 г. — 42 человек, в 1425–1426 гг. — 50 человек, в 1430 г. — 47 человек, в 1431 г. — 40 человек, в 1432 г. — 25 человек, в 1435 г. (накануне вступления войск Карла VII в Париж) — 28 человек[274].

Анализ политики парламентских чиновников в эти трудные годы подтверждает не только организационную зрелость учреждения, но и глубокую преданность его чиновников самому факту существования верховного суда королевства в Париже как столице и символу судебной власти короля.

Парижский Парламент берет на себя изыскание средств для хотя бы минимальной оплаты своих чиновников, самостоятельно распоряжаясь средствами, поступающими в виде штрафов по приговорам, причем делает это вопреки королевскому запрету (15 ноября 1418 г.). С 1419 г. четыре парламентских чиновника получают задание брать часть поступлений от генерального сборщика Казны для оплаты своих чиновников (13 января 1419 г.). Однако главным и надежным источником получения средств для выплаты жалованья чиновникам становятся поступления в казну от бальяжей, которые подчинялись в этот период судебной власти Парижского Парламента. В период с 1419 по 1429 г. в Парламент регулярно привозят деньги следующие города и области: Турнэ, Вермандуа, Нуайон, Лан, Реймс, Суассон, Труа, Шалон, Лангр[275].

Другим способом добывания денег стали обращения Парламента к чиновникам Казны и финансов, разнообразные меры воздействия на них с целью добиться внимания к нуждам парламентских чиновников. На заседание 21 августа 1419 г. Парламент вызвал Луи Кюльде, генерального чиновника монет короля, для объяснений. «Парламент удивляется тому, что он, кто знает положение Палаты… не приложил никакого старания» и не передал необходимых для жалованья денег.

Парламент использует любые источники пополнения фонда жалованья для чиновников, проявляя большую изобретательность. Так, на заседании 29 марта 1420 г. выясняется, что задолженность по оплате достигла 6 месяцев «из-за больших нужд и задач, возникших у короля», который обещает в будущем платить исправно. Парламент решает взять недостающие средства за счет конфискации движимого и недвижимого имущества у «восставших, неподчиненных, нарушающих мир», вопреки изданным запретам и ордонансам короля, а также взимая долги (13 июля 1425 г., 1 марта, 19 июля 1426 г.).

Регулярно выставляя перед властями ультимативные требования немедленной выплаты положенных денег и гарантий на их получение в будущем, угрожая в противном случае прекратить работу, Парламент тем не менее продолжал ее, причем немало упорства и настойчивости было проявлено чиновниками в вопросе решения в полном объеме поступающих дел[276]. Несмотря на тяжелые условия Парламент настаивал также на ведении протоколов и документации в полном объеме, объявляя недопустимыми нарушения «правил, стиля и общих установлений» Парламента[277].

Хотя Парижский Парламент использовал все имеющиеся у него средства для выплаты жалованья, претензии чиновников неуклонно возрастали и вопрос об оплате был зачастую единственным, для чего собиралась Верховная палата. При постоянном сокращении численности ситуация в Парламенте Парижа была, по-видимому, не так катастрофична, как ее представляли чиновники. С этой точки зрения, возраставшие претензии Парижского Парламента к англо-бургиньонским властям выглядят довольно странно, если не рассматривать их в политическом аспекте.

В этой связи представляются далеко не случайными постоянные обращения парламентских чиновников к властям с жалобами на задержку жалованья: Парламент пытается выяснить таким способом отношение к себе властей, прибегая к угрозе прекратить работу, если просьбы не будут удовлетворены. Впервые Парламент сформулировал свою просьбу на заседании 21 ноября 1422 г., когда задолженность составляла 4–5 месяцев. На заседание 24 ноября 1422 г. пришли канцлер и епископ Парижа, члены Королевского совета, в присутствии которых Парламент в довольно категоричной форме выразил требование погасить задолженность. Главный аргумент, превратившийся со временем в угрозу, состоит в невозможности дальнейшей работы в таких условиях. Наконец, 2 декабря, когда задолженность достигла 6 месяцев, Парламент сообщил канцлеру о намерении прекратить работу, однако работу не прекращает, «чтобы избежать скандала». Понятно, что скандалом Парламент считает вовсе не конфликт с властями, а именно прекращение работы. В этом конфликте, на который сознательно шел Парламент, обращает на себя внимание категоричность тона чиновников и их неоправданно жесткая позиция, поскольку они работали эти полгода без жалованья и вдруг решают вовсе остановить работу. Это «вдруг» может несколько проясниться, если посмотреть, что предшествует конфликту. Ему предшествуют смерть Карла VI, препирательства Парламента перед вступлением в силу договора в Труа, наконец, приход на заседание 19 ноября 1422 г. герцога Бедфорда, чье появление было встречено с плохо скрытой враждебностью: именно на этом заседании канцлер уламывал Парламент признать договор в Труа вступившим в силу.

О том, что Парламент таким способом стремился выяснить отношение властей к себе, свидетельствует и такой аргумент: на заседании 24 ноября 1422 г. было заявлено, что главная забота состоит в том, чтобы «из-за отсутствия жалованья некоторые советники не были бы вынуждены оставить должности и практику, как уже сделали другие, чтобы обрести иные должности и практику». Прозрачный намек на Парламент в Пуатье используется в качестве угрозы, провоцируя власти на подтверждение их заинтересованности в дальнейшей работе Парламента в Париже.

С тех пор Парламент всякий раз прибегал к этому неотразимому оружию конфронтации: постоянно напоминал о задолженности, как, например, через день после присяги новому королю Генриху VI. И отныне требование об оплате становится надежной защитой Парламента от нажима властей.

Важным направлением стало недопущение раскола корпорации: Парламент отвергал все попытки властей оплатить работу лишь части чиновников. Со всей отчетливостью противостояние этой попытке властей проявилось в очередном всплеске борьбы Парламента против задержки жалованья в 1425 г. Тогда на заседании 3 августа 1425 г. Парламент заявил о стремлении получить жалованье «для всех вместе, не ища оплаты частичной и отдельной», т. е. для части чиновников. Так Парламент усиливает свои претензии к властям, используя корпоративный принцип своей организации. При этом позиция Парламента остается прежней: прекращение работы по вине властей, не платящих жалованья своим чиновникам, он считает «несообразностью», переадресуя возможные упреки в адрес властей. И вновь обстоятельства этих бесспорно логичных претензий Парламента придают им политический оттенок. Когда противостояние Парламента и герцога Бедфорда достигло апогея в вопросе об изъятии из ведения Парламента всех дел, касающихся землевладения и передачи их в ведение Совета в Руане, Парламент отказался выполнить это требование регента и тут же поставил вопрос об оплате своей работы, усиливая конфронтацию и придавая ей характер широкомасштабной зашиты интересов института в целом (17 июля, 3 августа 1425 г.).

Весной 1426 г. вопрос о задолженности Парламенту за 8 месяцев рассматривался в контексте спора о «старых свободах церкви Франции». Тогда на заседании 1 и 2 марта 1426 г. Парламент обращается к канцлеру и чиновникам финансов, угрожая в противном случае «прекратить работу, и больше он не сможет действовать и продолжать, учитывая нагрузки президентов и советников и изъяны в уплате их жалованья, которое является ничтожным». Из последнего замечания о «ничтожном жалованье» в сравнении с нагрузками, а также из упоминающейся в тот же день передаче Парламенту 532 турских ливров в счет уплаты долгов ясно, что какие-то деньги Парламент продолжал получать, и требование об оплате ставится не буквально, а в контексте диалога с властями. Лучшим подтверждением этому служит тот факт, что работу Парламент так и не прекратил.

Продолжение работы Парламента в таких условиях выглядит уже как оппозиция властям. Новый всплеск ее приходится на весну 1428 г., в период противостояния Совету в Руане, отобравшему у Парламента наиболее важные дела. На заседании 8 марта 1428 г. по поводу «способа уплаты жалованья» решено отправить делегацию к канцлеру и членам Королевского совета, чтобы «показать им положение Парламента, угрожая иначе отправить делегацию к регенту». На заседании 17 марта 1428 г. в состав делегации включены 4–5 советников, которые должны «рассказать о состоянии и намерении» Парламента прекратить работу. Наконец, 20 марта к ним присоединились и президенты, а требование свелось к получению до 23 марта всех выплат, полагающихся Парламенту. Новое обострение произошло весной 1429 г., и эту дату невозможно объяснить иным, нежели снятием осады с Орлеана: на заседании 31 мая 1429 г. были прекращены слушания дел и обсуждалась задолженность за 10 месяцев. Тут же решено идти к герцогу Бедфорду, чтобы предупредить, что «без уплаты не могут больше служить». Далее узнаем подробности встречи с регентом, который заверил делегацию, «что хорошо осведомлен о (состоянии Парламента), достаточно претерпевшего, и что скоро они получат хорошие известия, и он о них позаботится и вознаградит их за долготерпение так, что они останутся довольны». Заметим, что впервые регент говорил с делегацией в небывало заботливом тоне, что также, очевидно, связано с атмосферой, царившей в «английской Франции» после снятия осады с Орлеана[278].

Лучшим доказательством истинных претензий Парламента является его реакция на «милостивые» заверения регента: на следующий день (1 июня 1429 г.) Парламент решил добиваться от него немедленного получения денег. Но вопрос не был решен и к началу 1430 г., когда Парламент вновь решает прекратить работу (cum intimacione cessacionis) (25 января, 8 и 22 февраля 1430 г.). Это противостояние Парламента и властей не осталось незамеченным в обществе, и оно воспринималось именно как конфронтация. Об этом косвенно свидетельствует версия в «Дневнике Парижского Горожанина» относительно раскрытого в Париже заговора с целью передать город в руки арманьяков, т. е. Карла VII: по его версии в число заговорщиков входят не только чиновники Шатле, купцы и ремесленники, но и чиновники Парламента[279].

Наконец, накануне открытия сессии 1430 г. Парламент решает идти на прояснение ситуации: он собирается три дня подряд для выработки плана действий (3–5 октября 1430 г.). Объявив, что король задолжал Парламенту за два года, чиновники направляют к нему в Руан делегацию с подробной инструкцией из 10 пунктов. Главный пафос первых пунктов сосредоточен на обосновании высокого положения Парламента в структуре государственного аппарата, «большой пользы и необходимости его, блага суда и, напротив, опасности, неуместности и вреда, происходящих от беззакония или отсутствия суда». Королю приходится напоминать и о том, что чиновники Парламента, «люди большого знания и опыта», что «они постоянно занимаются делами Парламента с очень большим и постоянным усердием за очень маленькое жалованье», и какое место прежде занимал Парламент при распределении денег, следуя сразу же после двора короля, королевы и Дофина, «перед всеми остальными людьми и всякими нуждами», теперь же им «приходится самим поддерживать честь короля и Парламента» заёмами, залогами, продажей рент и движимого имущества. В инструкции подробно расписано поведение делегатов: вначале добиваться полного погашения задолженности; «если увидят, что им не смогут заплатить, просить оплаты хотя бы за один год до дня Всех святых с гарантией, что остальное получат до Пасхи». Только в этом случае решено обещать королю продолжить работу «наилучшим образом к чести короля и Парламента». Если же делегация получит отказ, то по поручению Парламента должна сообщить, что «в этом случае у президентов и советников нет намерения начинать работу».

В этом смысле весьма знаменательно, что герцог Бедфорд понял истинные претензии Парламента занять привычное место в системе государственной власти и отказался их признать. 9 октября 1430 г. послы выехали в Руан, а уже на заседании 24 октября 1430 г. читалось закрытое письмо «от короля», т. е. герцога Бедфорда. В нем после уважительных обращений и огорчений по поводу плачевного положения чиновников Парламента следует резкий выпад против их претензий занять главное место в королевской администрации. Герцог Бедфорд был «очень удивлен» упреками парламентских чиновников, «ибо считает, что среди наших чиновников не должно быть оплачиваемых в последнюю очередь (des derreniers paiez)». Парламенту, как и другим институтам, в настоящее время нет возможности заплатить «так скоро, как хотите и просите заплатить». При этом выражается надежда на продолжение работы института, «которая так необходима для поддержания общественного блага в нашем королевстве Франции». Это последнее замечание о «нашем королевстве», как и четко выраженный призыв к Парламенту продолжить работу свидетельствуют об известном повороте в позиции герцога Бедфорда, искавшего в изменившихся не в пользу английского правления обстоятельствах поддержки там, где прежде он видел лишь препятствие.

В начале 1431 г. Парламент вновь решает прекратить работу. Обсуждая 10 и 12 февраля вопрос о том, когда прекратить работу, парламентские чиновники вспоминают, что не раз откладывали это решение во избежание скандала и в надежде получить все деньги, но «в течение этого времени не получили ни одного знака, ни малейшей видимости обеспечения». Решено было продлить работу до Пасхи, а затем, если не получат жалованья, прекратить работу. Решение было принято единодушно (concorditer et unanimiter), чем подтверждается твердое намерение парламентских чиновников продолжать конфронтацию с властями. Однако и это решение, по-видимому, имело целью лишь припугнуть власти, поскольку Парламент продолжает работать. И лишь с весны 1431 г. он прекращает работу. На заседании 9 апреля 1431 г. обсуждалось известие о том, что кардинал из Англии везет деньги, предназначенные якобы для жалованья чиновникам, и вскоре ожидается в Руане. На заседании 28 апреля 1431 г., после получения письма от канцлера, первый президент обсуждал, продолжать ли работу Парламента или прекратить. В итоге решили «прекратить слушания дел и вынесение приговоров с 1 мая до дня Пятидесятницы, а после него прекратить совсем и закрыть все комнаты… если не будет жалованья». Так впервые Парламент действительно выполнил угрозу. Отныне он собирался на заседания Совета только по вопросу о жалованье. Ответ канцлера был представлен на заседании 25 июля 1431 г.: период задолженности по жалованью достиг двух с половиной лет, а ответ канцлера содержал лишь отчет о больших усилиях короля и трудностях, об уменьшении доходов королевства и отсутствии в настоящее время денег для уплаты Парламенту «полностью, но по возможности заплатят часть». Кроме того, рухнули надежды на получение денег из Англии, Парламент которой отказывался оплачивать оккупационный режим во Франции[280]. Поэтому канцлер объявил решение короля платить впредь жалованье «из его доходов от Франции и Парижа», т. е. Парламент, столько сил прикладывавший для выживания столицы, был поставлен перед драматическим выбором: либо отказаться от категоричных требований, либо обирать парижан. И он предпочел союз с Парижем, заявив, что требует оплачивать его работу, как положено по закону, из поступлений в казну, вне зависимости от источника поступлений. Что же касается неопределенных обещаний канцлера заплатить в будущем, то Парламент отправил к нему первого президента для получения четких ответов на вопрос, «с какого времени и сколько заплатят сейчас, а сколько — потом?» Назавтра (26 июня 1431 г.) выяснилось, что канцлер обещал заплатить за три месяца, а остальное — от «поступлений с Парижа и этой области Франции по мере возможности короля». Парламент составил ответ королю, в котором сообщил, что после «долгого и бурного обсуждения и все взвесив» он решил прекратить работу, если им не заплатят хотя бы за год и не дадут гарантий на получение остального, причем из казны, а не только от Парижа. Парламент не работает практически все лето 1431 г., и вскоре вновь снаряжается посольство в Руан для получения денег, причем, как явствует из заседания 14 августа 1431 г., на котором разрабатывалась инструкция послам, само посольство оплачивают чиновники из своих скудных средств — по 2 франка с каждого. При этом Парламент очень тревожится из-за приостановленных дел, которые ждут своего решения, однако заявляет, что «по очень справедливым и очень разумным причинам, очень настоятельным» он решил не работать. Послы вернулись лишь в ноябре, и на заседании 14 ноября 1431 г. был выслушан их скорбный отчет: обещанная канцлером оплата даже трех месяцев не была получена, более того, самих же чиновников обвинили в этом, поскольку они отказались от оплаты трех месяцев, требуя оплаты за год, и поэтому деньги «король употребил на свои нужды». Печальный итог посольства усилили жалобы делегатов, не получивших от короля обещанных 200 франков в оплату их 10-недельных расходов: «Заплатил только 80 франков, а остальное они делали на свои деньги». Парламент поблагодарил их за усилия и «большое терпение, с которым они вообще выслушали странные обращения и слова короля».

Вопрос об оплате чиновников рассматривался в этот момент в связи с готовящимся приездом в Париж малолетнего Генриха VI впервые после объявления его «королем Англии и Франции». На заседании 15 ноября 1431 г. выбирается советник Парламента, который должен будет от имени Парламента добиваться уплаты жалованья, «чтобы… поддержать Парламент без изменений или сокращений», от каковой миссии поочередно отказались несколько чиновников.

Вместо обещанного жалованья на заседании 21 декабря 1431 г. — запоздалого открытия очередной сессии — король потребовал принести помимо обычных клятв еще и клятву «подчиняться Генриху… как королю Англии и Франции и никому другому, не помогать его противнику, не мешать ему, охраняя всеми средствами Париж». Таким образом, вместо возврата долгов Парламенту даются лишь приказы и абстрактные обещания «их охранять и поддерживать»[281]. В это трудное время с особой силой проявилось единство и сплоченность парламентской корпорации: когда король предложил оплатить работу части чиновников. Парламент решил перевести остальных на решение уголовных дел и тем самым не допустить раскола корпорации (26 января 1432 г).

На заседании 13 февраля 1432 г. Парламент решил направить своего чиновника к канцлеру с просьбой о помощи в получении денег; 15 февраля 1432 г. делегация из 5–6 советников направлена по тому же поводу к герцогу Бедфорду. Однако результатов по-прежнему нет, поскольку тот еще не «видел состояния финансов». Наконец, 20 февраля первый президент собрал заседание и объявил решение герцога Бедфорда уплатить в первую очередь из полученных денег «на расходы королевы, людей Высшего совета и Парламента», и деньги для этого есть; к тому же герцог Бедфорд обещал отныне платить ежемесячно начиная с 1 января этого года, при этом первый президент доверительно сообщил, что «герцог Бедфорд себе из этих денег не оставил ничего». В надежде на улучшение дела 22 февраля 1432 г. в Парламент обратились с жалобой Жан Рапиу, адвокат короля, и Гийом Бартелеми, генеральный прокурор, рассказав, как в 1421 г. их попросили служить на этих ответственных должностях, отказавшись от всех прочих «жалований, денег и практики» за 400 ливров жалованья, и с тех пор они честно служили в течение 10 лет и ничего не нажили, и им еще должны по 1.200 франков. Надежды на восстановление порядка в выплате жалованья чиновникам вскоре рухнули, поскольку уже на заседании 5 апреля 1432 г. сказано, что жалованье получено только за 1 месяц. При этом Парламенту наконец раскрылась системы выплаты, установленная регентом. Казначей сказал советникам, так и не получившим жалованья, что герцог Бедфорд «запретил кому-либо выдавать деньги, если нет его подписи». Вновь Парламент отправил депутацию к канцлеру и регенту, а на заседании 12 апреля уже прямо сказано об обмане: «Король и герцог обещали платить… но мы ничего не получили», так что решили снова прекратить работу. Тогда же у казначея они узнали, что «готовых денег нет, но после Пасхи будут», и решили повременить с исполнением угрозы, отменив только объявление приговоров до Пасхи (15 апреля 1432 г.). Однако после Пасхи на заседании 24 апреля Парламент узнал от казначея, что распоряжение об уплате Парламенту от регента не поступало, и после его распоряжений о деньгах «у казначея не из чего платить» Парламенту. «Видя манеру, которая принята в распределении финансов», Парламент отправил делегацию к регенту с требованием «выполнить (его) обещания, иначе не смогут… продолжать работу, и они прекращают и не будут больше служить». Регент сказал, что сделает все возможное, но назавтра (25 апреля 1432 г.) от посланных к казначею советников Парламент узнал, что никаких распоряжений не поступало. Вновь (26 апреля) казначей пришел в Парламент и предложил дать 100 солидов «для самых срочных плат», но Парламент отверг этот соблазн раздробления в оплате. 12 мая 1432 г. уполномоченный от Парламента советник ходил к казначею и канцлеру, добиваясь получения денег за март, но «по ответу не было ни надежды, ни видимости получить в ближайшее время». И даже к осени (2 сентября 1432 г.) жалованье не было получено: в разговоре с герцогом Бедфордом ему напомнили об «обещании короля и его, которые не были выполнены. На это он ответил, как раньше, что позаботится». Парламенту самому приходится решать, что же делать (13 сентября 1432 г.): ожидая писем из Англии, «касающихся этих плат», он намечает собрать всех и «принять решение с согласия и в присутствии всех». 17 сентября 1432 г. Парламент собирается в полном составе, обсуждая, начинать ли работу. В итоге единодушно (unanimiter) решено, «что не будут больше служить». Однако сообщить это решение регенту не захотел никто; сначала отказался первый президент, затем предложенный многими Жан Бранлар вслед за десятью чиновниками, ранее выполнявшими подобное поручение. Вновь это обсуждается на заседании 10 ноября, накануне открытия очередной сессии, куда уже не приходят 5–6 советников. После «долгого и бурного обсуждения» оставили без изменения решение 17 сентября, но обсуждение проходит уже в 182 отсутствие первого президента, и сообщить ему об этом решении одни просили Филиппа де Нантерра, другие — секретаря Клемана де Фокамберга. Видимо, де Нантерр тоже отказался, и решение о прекращении работы сообщил сам гражданский секретарь, на что первый президент ответил, что «регент приказал открыть Парламент после дня Св. Мартина, когда все обязаны» прийти. Однако он не намерен был никого уговаривать, сказав, «чтобы пришли туда, кто хочет, и что никого не будут принуждать». Таковых нашлось немало, и 12 декабря 1432 г. очередная сессия Парламента была открыта.

Со временем парламентские чиновники не скрывают намеренного обострения ими ситуации заведомо утопичными претензиями. На заседании 28 ноября 1432 г. канцлер предложил Парламенту компромисс, учитывающий тяжелое положение казны и вообще «английской Франции»: король готов был уплатить полностью жалованье, но пока лишь 22 чиновникам, причем остальным не запрещалось работать и им обещали заплатить позднее. Кроме того, предлагалось ввести ограничение времени работы Парламента до двух дней в неделю (понедельник и четверг или в другие дни). Более того, власть готова была рассмотреть любое другое решение Парламента, учитывающее реальное положение дел, и «их выслушают охотно». Для того чтобы чиновники могли представить себе реальную ситуацию, король и члены Королевского совета готовы были дать отчет о финансах двум уполномоченным от Парламента чиновникам. После «долгого и бурного обсуждения» Парламент оставил в силе решение от 17 сентября, «если не получит надлежащего обеспечения, и по справедливым и разумным причинам отказывается служить». Услышав такой ответ, канцлер даже не пытался скрыть своего недоумения странным напором чиновников и прямо заявил им, что «не понимает, как можно вообще сейчас заплатить и полностью удовлетворить Парламент, зная о состоянии финансов». В ответе Парламента на упрек канцлера в абсурдности требований выражена позиция чиновников, сознательно идущих на конфликт: «Это вовсе не их дело вникать в вопросы финансов, они этого не знают, и среди них нет человека, который бы хотел в это вмешиваться». Нежелание Парламента вникать в трудности властей, помимо неприятия раскола корпорации, равно как и сокращения работы института, и есть по существу отказ от сотрудничества и союза с властями[282]. Получив в начале 1433 г. от канцлера небольшую сумму, который при этом напомнил, что выжал деньги из весьма тощей казны, Парламент заявил, что «эта сумма неприемлема, и в таких условиях он не намерен продолжать работу, требуя, чтобы им платили регулярно, из месяца в месяц и чтобы казначей обещал это Парламенту». Когда канцлер попросил чиновников дать этот ответ в письменном виде для передачи регенту и его Совету, «чтобы яснее понять», чиновники отказали ему и в этом, сославшись на то, что «ранее они много раз достаточно полно сообщали где положено, т. е. что они вовсе не намерены служить и не будут служить, если им не заплатят» (10 января 1433 г.).

Отстранение по настоянию канцлера первого президента Парламента и замена его на Робера Пьедефера не изменило позиции института в отношении оплаты. Когда на заседании, где было объявлено решение о новом президенте, канцлер продолжал заверять Парламент о «стремлении короля и людей Совета поддерживать Парламент и платить жалованье», тот настаивает, что «намерение Парламента, чтобы все советники, которые служили в Парламенте, были оплачены» (9 февраля 1433 г.). Поддержку Парламент неожиданно нашел и в лице казначея, разоблачившего ложность уверений регента, что в казне нет денег: придя на заседание 10 февраля 1433 г., он сообщил, что готов выплачивать жалованье ежемесячно, если не будет запрета от регента, «и ему кажется, что есть достаточно (средств. — С.Ц.) для оплаты суда».

Следует подчеркнуть, что Парламент тем не менее продолжал работать, несмотря на угрозы, имеющие целью скорее обозначить конфликт с властями. Так, на заседании 10 февраля 1433 г. Парламент принимает меры для обеспечения работы института в полном объеме, хотя чиновников уже явно недостаточно: решено, что все работающие в Парламенте, вне зависимости от должности, будут «осуществлять дела все вместе», поскольку в Верховной и в Следственной палатах нет достаточного числа чиновников, т. е. будут все вместе работать и в расследовании дел, и в вынесении приговоров (решение о форме выдачи и подписи этих приговоров принято на заседании 21 февраля 1433 г.). Продолжая работать, слушать дела и выносить приговоры, Парламент периодически пытается надавить на власти для получения жалованья, но не очень настаивает, перейдя фактически своей работой в оппозицию властям. Так, 26 мая 1433 г. на совете решался вопрос, объявлять ли приговор или подождать до получения жалованья, и в итоге решили дожидаться жалованья. К такому же способу получить жалованье Парламент прибегает и на заседании 4 сентября 1434 г., назначив двух своих чиновников сказать казначею, «что если не заплатят им за месяц, не объявят приговор». После открытия сессии на заседании 18 ноября 1434 г. назначена делегация к канцлеру «показать ему положение суда, не получающего жалованья».

И все же Парламент продолжает работу, и даже когда вопрос о том, открывать ли очередную сессию обсуждался в ситуации агонии англо-бургиньнонского режима, «учитывая перемены в городах и областях, повернувшихся к другому подчинению (т. е. к Карлу VII. — С.Ц.), после долгого и бурного обсуждения решили открыть Парламент для блага суда» (8 ноября 1435 г.). Имея представление о том, в каких условиях и с какими трудностями пришлось столкнуться Парламенту в период англо-бургиньонского правления, закономерно задаться вопросом, почему же при таком неуважении и невнимании властей парламентские чиновники не прекратили работу, но ценой личных усилий сохранили в итоге Парламент в Париже?

Первая и весьма веская причина заключалась в том, что Парижский Парламент обслуживал территории, отделенные от владений Карла Валуа, и Парламент в Пуатье был недосягаем для этой части страны. Люди были лишены возможности добраться в Пуатье, а парламентские чиновники всегда пропагандировали «благо суда» и его необходимость в обществе. Весь объем дел, все тома ежегодных слушаний и приговоров подтверждают выгоды для подданных такой настойчивости Парламента[283]. Обращение Парламента к властям в феврале 1419 г. с требованием не покидать Париж и обеспечить работу Парламента оказалось пророческим в отношении того факта, что люди из всех городов, крепостей и областей «со всеми своими нуждами приходят в Париж». Страна привыкла, что именно в Париже можно найти справедливость и суд. Такую традицию выгодно было поддержать тем, кто служил королевской власти, и в их числе Парламенту в Париже как символу верховного суда во Франции. Сохранив Парламент в Париже, его чиновники следовали этой традиции, и нежелание англо-бургиньонских властей уважать работу Парламента выявило недальновидность и антифранцузский характер их политики. В этой связи отстаивание Парламентом своих интересов оказалось на деле защитой целостности и суверенитета королевской власти во Франции. Они защищали не конкретного короля, они защищали «короля, который не умирает никогда», т. е. идею королевской власти во Франции, интересы государства перед любыми частными и сепаратистскими интересами. И история доказала, что именно образ короля, а не только конкретный король, будь то Карл VI Безумный или Карл VII Победоносный, важен для страны и служит национальному объединению[284].

Это дает право расценивать функционирование Парламента в Париже под властью англо-бургиньонов, считающееся едва ли не пособничеством сепаратизму и оккупации, национальным предательством, как вклад парламентских чиновников в укрепление королевской власти Франции.

На этом фоне принесение Парламентом клятвы верности Генриху VI накануне вступления войск Карла VII (15 марта 1436 г.) выглядит тактической формальностью. Показательно в этой связи, что имена присягнувших на верность парламентских чиновников фигурируют и в составе делегации Парламента, отправленной 16 апреля 1436 г. к коннетаблю де Ришмону, вошедшему во главе войск Карла VII в Париж, «приветствовать его и показать ему, что они… сохранили Парламент, готовы оказать почести королю и служить ему… как его верные, законные и истинные подданные». Через два дня был прислан уважительный ответ с заверениями в его благодарности чиновникам за их заботы «о благе короля… и состоянии суда» (18 апреля 1436 г.).

Вклад Парижского Парламента в конечную победу Франции нашел убедительное и логическое завершение на открытии новой сессии Парламента в ноябре 1436 г., в который вошли 26 чиновников из Парламента в Пуатье и 19 чиновников Парламента в Париже[285].

§ 8. «Прагматический патриотизм»

Объем приведенного в III главе материала может создать у читателя ложное представление о решающей роли парламентских чиновников в главных политических событиях эпохи, поэтому в заключение стоит снова напомнить, что речь идет об аутсайдерах, о тех, кого меньше всего слушали в обществе и чье мнение мало кто принимал в расчет вне стен здания Дворца на острове Ситэ. И почти полное умолчание в историографии о парламентских чиновниках в политических конфликтах эпохи вполне объяснимо: позиция института была не громогласна, малозаметна. Но это не значит, что её важность от этого уменьшалась.

Воочию увидев последствия гражданской войны, испытав на себе все тяготы политических репрессий, французы к середине XV в. могли оценить, приносит ли благополучие и покой нарушение закона даже с самыми благими целями, как и предупреждал Парламент.

История аутсайдеров, каковыми были парламентские чиновники в период политического кризиса первой трети XV в., интересна именно тем, что как раз они оказались в числе победителей. Служить закону оказалось выгодно, поскольку в итоге он становится прибежищем для всех. Более того, выгоду извлекли все партии, которые пытались склонить на свою сторону Парламент: политическая борьба имеет свойство переменчивой фортуны, и в конечном счете всем оказалось выгодно, что кто-то сохранил видимость нейтралитета и к нему можно прибегнуть в случае поражения как к защите.

Оценивая в целом роль Парижского Парламента в политической жизни Франции первой трети XV в., следует отметить, что своеобразие позиции парламентских чиновников было обусловлено сделанным ими выбором в пользу интересов сильной королевской власти, защиты институтов государственного управления и преданностью государственной службе. Это помогло им не только избежать компрометирующего участия в борьбе бургиньонов и арманьяков, но и последовательно, с позиций гражданского гуманизма противостоять теории и практике тираноборчества и политических репрессий. Отстаивание интересов Парламента помогло его чиновникам противостоять политике «двойной монархии» в разделе королевства и отмене успехов централизации королевской власти, что обеспечило Парламенту почетное место в ряду защитников государственности во Франции.

Уникальность опыта параллельного существования двух Парламентов, в Париже и Пуатъе, с одинаковыми проблемами (сокращением компетенции, задержками жалованья и неукомплектованностью состава) заключается в проявившемся именно в этих чрезвычайных, не повторившихся более никогда обстоятельствах, единстве парламентской среды[286]. Сходство ситуации породило и сходную политику, проводимую обоими Парламентами. Оба защищали галликанизм, неделимость территории, законы Франции. Разделенные политическими пристрастиями и обстоятельствами, они остались верными прежде всего интересам своего института власти. В протоколах Парижского Парламента за все эти 18 лет, когда он обезлюдевал, в том числе из-за переезда чиновников на службу в Парламент Пуатье, мы не найдем оскорбительных выпадов против этих чиновников[287]. А воссоединившийся Парламент стал ведущей силой национального примирения[288].

Наконец, политика Парижского Парламента в период «двойной монархии» дает интереснейший материал для размышлений о природе зарождавшегося в эпоху Столетней войны патриотизма[289]. Связанный с формированием национального государства, патриотизм зародился в конце XIV в. прежде всего в городах. Однако скоро он охватил все слои общества, воевавшего за «свою Францию». И тут начинаются различия. Что каждый вкладывал в это понятие? И что защищал? Патриотами традиционно называют горожан, сдававших свой город англичанам лишь после длительной осады, ужасающего голода и отсутствия надежды на помощь извне. Но известно также, что горожане защищали охотно и с энтузиазмом свой город, реже — округу, и уж совсем неохотно — отдаленные области, отказывались платить налоги на «Францию вообще». Партизанские отряды, состоящие из крестьян с рыцарями во главе и ведшие десятилетиями партизанскую войну, например в Нормандии, тоже были привязаны к своей округе и редко защищали другие области страны. Ясно, что патриотизм как защита родины требует раскрытия того, что каждый понимал под родиной: для одного — это стены родного города, самые прекрасные на свете, для другого — поля и замок, малая родина предков[290]. Для парламентских чиновников родина — понятие более широкое, связанное с «мистическим телом» государства: это их Дворец правосудия. Он символ их власти и значения в обществе, он олицетворение главной функции короля — суда для всех, он защищает их самих, придает их труду особое значение в жизни общества. Поэтому, защищая Парламент в весьма неблагоприятных обстоятельствах, при невнимании и неуважении властей, его чиновники тоже защищали родину, то лучшее, что, по их мнению, было в этом Французском королевстве, ради чего они потратили годы жизни на учебу, приобретение опыта, на восхождение по карьерной лестнице. Все вместе они отстояли этот оплот королевской власти во Франции — Дворец правосудия, и это завоевание пригодилось всем последующим поколениям французов.