Офицеры власти. Парижский Парламент в первой трети XV века

Складывание во Франции XIV–XV вв. централизованного государства в форме сословной монархии обусловило появление особого «сословия» служителей власти, сломавшего традиционные представления о трехчленном делении общества на молящихся, воюющих и работающих, причем «сословие» чиновников причудливым образом соединило в себе черты, присущие трем освященным традицией сословиям С молящимися чиновников связывали прежде всего духовные звания, имевшиеся у не менее чем 50% магистратов Парламента, что давало им право не только активно вмешиваться в юрисдикцию церкви, но и иметь церковные бенефиции и пребенды, получаемые уже за службу королю, а не церкви, так что служба королю приравнивалась к служению Богу[291]. Сословие воюющих было не менее близко парламентской среде: чиновники Парламента частью были выходцами из дворянства или становились дворянами, аноблируясь, и многие черты дворянства вошли в парламентскую этику, приспосабливаясь к службе короне, дающей чиновникам особую значимость, формулируя специфическую «честь» парламентской службы. Перспектива «дворянства мантии» лишь намечалась в этот период, однако именно в процессе его складывания можно обозначить те черты, которые существенно отличали «дворянство от закона» от «дворянства шпаги», причем на этих отличиях настаивает само чиновничество, видя в них свое raison d'etre[292]. С обоими благородными сословиями чиновников роднит и освобождение от налогов. В то же время, парламентское чиновничество — это сословие «трудящихся», для него труд есть самооправдание и самоидентификация, но труд весьма специфический, дающий право на особый статус в обществе, на некую исключительность и отличие от всех остальных[293].

В предыдущих главах анализировались представления чиновников о месте верховного суда в обществе, проявившиеся в работе Парламента. в комплектовании кадров, а также в политической позиции учреждения. Данная глава представляет собой попытку рассмотреть более общие взгляды и некоторые фундаментальные принципы, характерные для парламентской этики и культуры как форме самоидентификации парламентского чиновничества. В таком аспекте исследование предпринимается впервые и имеет целью выявить сущностные черты во взглядах парламентариев, сказавшиеся на работе учреждения: их представления о себе, о своем предназначении в обществе, о роли и месте суда в системе власти, о короне и государстве.

§ 1. «Совершенно особые чиновники короля»

Парижский Парламент, выросший из Королевской курии (Curia Regis) в отдельный судебный институт, сохранил в своем названии эту генетическую связь и придавал ей особое значение. В самом деле, если просмотреть парламентские протоколы на предмет выявления самоназвания института, то мы обнаруживаем, что он не называл себя никогда Парижским Парламентом, такого словосочетания в протоколах первой трети XV в. нет. Как же называл себя Парламент в этот период?

Единого названия не сложилось, хотя есть несколько близких по смыслу устойчивых словосочетаний: «Двор заседаний» (Cour de seances) (21 ноября 1405 г., 5 февраля 1414 г., 15 июля 1417 г.), просто «Двор» (Cour) (17 февраля 1406 г.), «Совет Короля в Парламенте» (Conseil du Roi au Parlement) (12 ноября 1408 г.), «Двор Парламента» (Cour du Parlement, Curia Parlamenti) (18 октября 1409 г., 20 октября 1410 г., 15 февраля 1421 г.), «Палата Парламента» (Chambre du Parlement, Camera Parlamenti) (31 августа 1417 г., 30 октября 1420 г., 28 ноября 1432 г., 12 февраля 1431 г.).

В этом разнообразии самоназваний Парламента стоит обратить внимание на две важнейшие черты. Во-первых, Парламент сохранил за собой слово «Двор» (Curia, Cour) и таким образом настаивал на своей исключительной роли в государственном аппарате, поскольку прямо апеллировал к Королевской курии как к первооснове. Так, самим названием Парламент претендует на высшую власть в государственном аппарате, и это вполне закономерно с точки зрения места суда в системе общегосударственных приоритетов, поскольку именно суд, т. е. установление справедливости для всех, являлся одной из самых главных функций королевской власти[294]. И не случайно при коронации наравне со скипетром королю вручалась «длань правосудия» (символическое изображение жеста судьи)[295].

Во-вторых, «двор суда» (Cour de Parlement), конкурирующий с королевским двором как институтом личных слуг короля, входил органически в символику «двойного тела короля»: короля как личности и короля как общественного института, олицетворяемого двором суда[296]. Закрепив за собой право называться в том числе и двором суда, Парламент в дальнейшем сохранил исключительно за собой старый королевский Дворец в Ситэ, откуда выехали сначала двор короля (при Карле V), а затем и остальные институты королевской власти. Двор суда превратился в Дворец правосудия (Palais de Justice), где пребывает и поныне, пережив все исторические коллизии и политические потрясения[297]. А слово «двор» стало означать во французском языке также «суд», судебное заседание, и именно так переводится в данной книге.

Анализ самоназвания чиновников Парламента открывает нам дополнительные существенные аспекты самоидентификации парламентариев, свидетельствующие о специфике этого слоя профессиональных служителей власти. Прежде чем представить характерные самоназвания парламентариев, скажем сразу, что они почти никогда не называют себя чиновниками. Кем же считают себя парламентарии?

«Сеньоры Парламента (12 сентября 1405 г.), сеньоры и министры суда (12 ноября 1407 г.), президенты и другие сеньоры палаты (28 августа 1408 г., 7 января 1412 г.), сеньоры заседаний (5 сентября 1408 г., 20 ноября 1408 г., 2 февраля 1409 г., 5 февраля 1414 г., 24 апреля 1417 г., 31 августа 1420 г.), сеньоры палат (16 марта 1415 г.), президенты и другие люди Парламента (11 сентября 1408 г.), президенты и другие сеньоры заседаний (30 октября 1408 г.), сеньоры суда (20 ноября 1408 г.), советники (26 ноября 1408 г., 20 ноября 1409 г.), советники заседаний (28 марта 1435 г.), люди корпорации Парламента (des gens du corps de Parlement) (5 ноября 1411 г.), люди и слуги короля в его Парламенте (14 ноября 1411 г.), клирики короля (clers du Roy), клирики Парламента (clerici de Parlamento) (28 ноября 1432 г.), советники короля (15 июня 1412 г., 3–5 октября 1430 г.). сеньоры и другие чиновники заседаний (5 февраля 1414 г.), советники и чиновники (31 августа 1417 г., 27 апреля 1418 г., 13 мая 1430 г.), президенты и советники суда (19 сентября 1418 г., 30 октября 1420 г.), президенты, советники и чиновники (21 февраля 1424 г., 30 мая 1427 г., 7 января 1429 г.)».

В этой кажущейся неоднородности можно тем не менее выявить ведущие тенденции в самоназвании парламентариев. Во-первых, понятие «сеньор», которое относится ко всем парламентариям вне зависимости от принадлежности к сословию дворян, хотя среди чиновников были и выходцы из неблагородного сословия[298]. Все они считали себя сеньорами, но не обычными сеньорами, а сеньорами суда, что объединяло всех чиновников в верховной судебной палате и «облагораживало» их по службе закону[299]. Такая устойчивая тенденция намечает поворот от возникновения слоя профессиональных служителей власти к рождению «дворянства мантии».

Следующим по частоте употребляется понятие «советник» для обозначения заседающих во всех трех палатах. По существу, все парламентарии — советники, а президенты — лишь главные советники. К фундаментальной для парламентской этики идее совета мы еще вернемся, сейчас же важно отметить, что члены трех палат и их президенты — это советники, в отличие от всех других чиновников суда. О важности для парламентариев понятия «советник» свидетельствует и такой факт. В ходе конфликта между Парламентом и королем, пытавшимся отменить пожизненное жалованье чиновникам, прослужившим менее 20 лет, выполнить неприятную «миссию» (отменить эти выплаты) поручили президентам, от имени которых Робер Може отказался исполнять распоряжение, заявив, что «президенты всего лишь члены суда, как и другие советники» (17 февраля 1406 г.).

И, наконец, очень важное обстоятельство — появление в самоназвании парламентариев понятия «чиновник». Оно всегда связано с людьми вне парламентской корпорации: как правило, это тоже судьи и чиновники иных судебных ведомств. «Канцлер и другие чиновники короля (12 ноября 1414 г.), люди и чиновники короля в бальяже Турнэ (19 ноября 1415 г.), бальи и чиновники короля в Пикардии, президенты, советники и другие чиновники короля, адвокаты и прокуроры (19 сентября 1418 г.), чиновники прево Парижа (15 ноября 1418 г.), советники и чиновники, адвокаты и прокуроры (16 ноября 1418 г.), прево и чиновники (12 марта 1420 г.), король, его люди, советники и чиновники (29 апреля 1420 г.), чиновники, адвокаты и прокуроры Шатле» (24 мая 1420 г.).

В самоназвании Парижский Парламент настаивает, таким образом, на отличии парламентариев от других чиновников короля и следит за соблюдением подобного отличия, пресекая посягательства на свои «привилегии». Например, когда несколько прокуроров было принято в состав работающих в Парламенте, им среди прочих наставлений было запрещено «называть себя сеньорами суда» (19 апреля 1404 г.). Особой привилегией Парламента были и названия всех должностей. Так, довольно громкое дело было связано с нотариусами Канцелярии и Казны, посмевшими назвать себя «в своих письмах секретарями» (greffiers). Запрещая подобное новшество, Парламент обосновывает свое решение ссылкой на особый статус парламентских чиновников перед всеми остальными, что должно выражаться в том числе и в названии должностей: «Двор заседаний есть суверенная палата королевства и столь знатная (notable), что это каждый видит и знает, и поэтому подобает, чтобы должности палаты имели бы особые преимущества и авторитет как в названии, так и иначе перед всеми другими, и поэтому нет ни одного места, кроме нее, и не должно быть, где бы называли себя секретарями» (21 ноября 1405 г.).

Проявившаяся в самоназвании парламентариев тенденция придать парламентским чиновникам особый статус была частью обшей позиции — утвердить в обществе исключительное положение парламентариев как хранителей высшей судебной власти короля, поэтому, настаивая на соблюдении процедуры выборов на должности в Парламенте, чиновники отмечают: «Королевские должности и особенно те, в которых есть судейское звание (judicature), должны распределяться выборами» (22 августа 1413 г.). В названии судебных должностей местного уровня Парламент также выделяет их принадлежность к магистратам. Так, делая распоряжения местным органам власти устранить ошибки в работе, Парламент передает исполнение их в руки «бальи и других судей королевства» (10 декабря 1427 г.). Будучи чиновниками и судьями, парламентарии в самоназвании настаивают, что они и не чиновники, и не судьи, а если и то и другое, то — совершенно особые чиновники и особые судьи (5 августа 1417 г.). Так, в перипетиях борьбы за галликанизм и право короля Франции раздавать по своему усмотрению освобождающиеся церковные бенефиции, активными получателями которых были и парламентарии духовного звания, Парламент настаивает, что он должен получать эти бенефиции за свою заботу о делах церкви во Франции и «иметь особую милость» (18 февраля 1412 г.).

Принципиально важным для парламентариев является сам факт получения бенефициев от короля Франции, а не от Папы Римского, поскольку они служат только королю, и «никому другому», как предписывает приносимая ими клятва. Поэтому, отказываясь платить церковную десятину, они обосновывают свои привилегии тем, что это «привилегии клириков короля». В число привилегий Парламент включал и право вмешиваться в споры о бенефициях, «ибо они совершенно особые (especiaulx) клирики короля и имеют особые прерогативы» (19 февраля 1412 г.). Подобное преимущество Парламент продолжал отстаивать, когда в ходе попыток отменить «старые свободы церкви Франции» англо-бургиньонские власти предлагали обращаться за бенефициями к Папе Римскому. Тогда Парламент отказался отступать от прежних своих привилегий, при этом «не запрещая и не препятствуя, чтобы простые палаты могли, если хотят, просить и преследовать свое обеспечение (provision)» (12 февраля 1421 г.).

«Простые палаты» — это, по мнению парламентариев, другие институты власти, но Парламент совсем не простая палата, и ей подобает особое, отличное от всех поведение, и потому все суды должны подчиняться Парламенту (7 января 1412 г.). Особое положение Парламента было выражено и в иерархии выплат содержания, в которой он находился сразу же после двора короля, королевы и Дофина, прежде всех остальных институтов королевской власти.

Особое положение парламентариев в обществе поддерживалось не только самоназванием, но и рядом привилегий и внешних атрибутов, часть которых безусловно отражала тенденцию превращения парламентских чиновников позднее в «дворянство мантии». Однако в их обосновании и идейной подоплеке сквозит та же тенденция, что и в названии института и его должностей: подчеркнуть особый статус Парижского Парламента в обществе. Первой привилегией, сближавшей его с благородным сословием, было освобождение от уплаты налогов. Вызванное стремлением подчеркнуть значимость парламентских чиновников, освобождение от налогов, хотя и схожее с дворянской привилегией, имело иные обоснования, акцентирующие отличие парламентариев от других подданных короля[300]. Парламентарии отстаивали эту привилегию, усматривая в ней не только экономический, но и моральный аспект. Об этом можно судить по тем фактам, нередким в годы гражданской войны и английской агрессии, когда Парламент платил налоги добровольно; тем не менее он требует указать, что добровольные дары Парламента не должны повлечь за собой посягательства на принцип освобождения от налогов (1 декабря 1411 г., 20 марта 1417 г., 7 января 1429 г.). Основанием этой привилегии парламентарии считали «малое жалованье и доходы их» (22 марта 1415 г.), а вовсе не желание имитировать дворянство.

Не отрицая правомерность рассмотрения парламентариев как зарождающегося нового дворянства, мне хотелось бы обратить внимание на ряд деталей, свидетельствующих о том, что в этот период парламентарии настаивают на своем отличии от всех прочих сословий, в том числе и от дворянства, и это отличие они выводят из характера их службы, которая отличалась от функций дворянства[301].

Так, парламентарии демонстративно отказывались от таких атрибутов дворянского сословия, как ношение оружия и езда верхом на лошадях[302]. Когда поступил приказ от короля всем чиновникам, в том числе «сеньорам и другим чиновникам заседаний», сопровождать канцлера в его поездках по Парижу, имеющих целью «поддержать добрых людей и жителей в единстве и уверенности (seurté)» ввиду угроз со стороны герцога Бургундского, парламентарии пытались избежать этой «почетной» миссии, ссылаясь именно на характер своей службы: «Палата является судебной (de justice) и не имеет сеньоров, привыкших ходить вооруженными, ни ездить на лошадях по городу, кроме как на мулах приезжать во Дворец… сеньоры сеансов не привыкли носить оружие, ни вести себя иначе, чем предписывает их занятие (soy mettre en autre estat que selon leur profession)… и им кажется странным ездить по городу, учитывая их положение и занятие (estaset profession)» (5 февраля 1414 г.). Таким образом, претендуя на привилегии аналогичные дворянским, парламентарии в этот период настаивают на своем особом статусе внутри «благородного» сословия. Все же большинство парламентариев, по замечанию секретаря, в итоге поехали «верхом и вооруженными» (montez et armez), однако такую уступку он обосновывает тем, что «даже люди церкви, буржуа и другие разных сословий» откликнулись на призыв короля (6 февраля, 9 февраля, 11 февраля 1414 г.).

В этой связи показательны случаи, когда парламентарии вполне добровольно и охотно восседают на лошадях и не считают это посягательством на свой особый статус, поскольку в этих случаях речь идет о внешнем престиже Парламента, участвующего в торжественных акциях. Так, шестнадцать чиновников едут на лошадях с «прелатами и другими к послам Англии… чтобы оказать почести англичанам» (8 августа 1414 г.). В другом случае речь шла о торжественной встрече «императора Сигизмунда, короля Венгрии и римлян; перед ним на лошадях ехали прелаты, герцог Беррийский… сеньоры заседаний и Счетов, прево Парижа и купцов, адвокаты и прокуроры заседаний и Шатле, буржуа, все на лошадях» (1 марта 1416 г.). Как видим, в данном случае лошади призваны лишь подчеркнуть статус процессии, и участие в ней соответствовало представлениям парламентариев о своем положении в обществе. В пользу такой трактовки свидетельствует и случай, когда речь шла о торжественном въезде в Париж короля «соединенного королевства Англии и Франции». Тогда парламентарии очень тщательно продумывали, в каком виде им следует появиться на церемонии, и Парламент, в контексте жесткого конфликта с властями, стремился подчеркнуть свое высокое положение в обществе, так не соответствующее отношению к нему англо-бургиньонских властей: он решил поехать на встречу «в длинных мантиях, приличествующих (decent), алого цвета, в шапках, подбитых мехом, на лошадях» (13 марта 1430 г.). Вновь упоминание о лошадях встречается, когда речь идет о присоединении к парламентариям адвокатов и прокуроров Парламента: им разрешено участвовать, если они имеют лошадей (13 июня 1430 г.). Выражением разочарования парламентариев накануне падения англо-бургиньонского режима представляется решение Парламента встречать регента герцога Бедфорда в 1434 г. «в почетных одеждах, пешими» (16 декабря 1434 г.).

Если поездка на лошадях могла восприниматься неоднозначно, например в военных целях, то отношение к ношению оружия не позволяло иной, кроме военной, трактовки, и потому встречало всегда недовольство Парламента. Восходящее к более глубокому идейному обоснованию в парламентской этике преимущества силы закона перед силой оружия, ношение оружия воспринималось парламентариями как посягательство на их главную привилегию и обязанность, определяющую их место в обществе: устанавливать мир и справедливость с помощью силы закона. Когда канцлер попросил «сеньоров заседаний» вооружиться для зашиты Парижа, секретарь был возмущен необходимостью потратить более 40 франков на вооружение и тут же вспомнил, что он к тому же и священник (prestre), подчеркнув двойное освобождение от ношения оружия (31 августа, 4 сентября 1416 г.).

Главная задача всех привилегий и атрибутов состояла в подчеркивании отличия парламентских чиновников от других подданных короля, во внедрении в общественное сознание представлений об особом статусе парламентария, обусловленного значимостью исполняемых им функций. В этом контексте показательны и те формы почтения, которые требовал Парламент от провинившихся в том или ином проступке людей. К наказанию (штрафы, тюремное заключение) Парламент обычно присоединял и особые ритуалы покаяния перед институтом, которые обязан был исполнить человек, как-то неуважительно или недостойно отозвавшийся о Парламенте или совершивший какой-либо проступок в отношении парламентария. О характере требуемых форм уважения к Парламенту, близких к религиозным, свидетельствует употребление для их обозначения слова «благоговение» (reverence), которое Парламент требует даже от короля[303]. Например, при попытке короля отменить пожизненные платы чиновникам Парламент заявил, что в связи с его особой властью и функциями в обществе «советников должны содержать и поддерживать в большой чести и благоговении (honneuret reverence)» (17 февраля 1406 г.). «Честь Парламента» не менее ревностно охранялась парламентариями: так, осуждая прокуроров за взятки и наказывая их за попытку протестовать против вынесенного решения. Парламент добавляет также и требование «в другой раз, если захотят передать какую-то просьбу, пусть передают ее в учтивой и надлежащей форме (en forme honeste et convenable)» (12 ноября 1414 г.). Подобные почести (honeur et reverence) считают полезным воздать Парламенту те, кто хочет заручиться его поддержкой и благосклонностью, например епископ Сансский перед созывом поместного собора в Париже (26 февраля 1429 г.).

Некоторые детали требуемого Парламентом «благоговения» раскрывают самооценку парламентариев и их стремление приравнять служителей закона к особой «священной касте» служителей культа государства.

Когда сборщик налогов с Парижа позволил себе угрожать судебному исполнителю, Парламент не только наказал его и отправил в тюрьму Шатле, но и простил лишь после того, как тот «смиренно на коленях умолял Палату простить его, что не оказал столь большого благоговения (reverence) к Палате, как она заслуживает» (18 мая 1403 г.). Здесь стоит обратить внимание также на позу: только на коленях, т. е. опустившись на оба колена, Парламент следовало умолять о прощении. В обществе, где важную смысловую нагрузку несли подобные формы поведения, опуститься на оба колена означало наивысшее почтение, которое подданный должен был оказать верховному лицу — королю[304].

Требуя к себе тех же форм почтения, что и к верховному суверену, Парламент так отстаивал свое положение «эманации королевской власти», органа, который без посредников (sine medio) осуществлял его верховную судебную власть, был «частью тела короля»[305]. Новые детали, весьма существенные для характеристики требуемых Парламентом форм почтения к себе, обнаруживаем в деле Р. Гризоля, маршала де Риё, который оскорбил судебного исполнителя Парламента и, будучи препровожден в тюрьму Консьержери, так умолял о прошении: «Многократно раскаивался, плача и твердя, что был пьян от вина в этот момент… на двух коленях заклинал о пощаде Палату, сложив руки, умоляя, чтобы она простила ему его проступок» (21 января 1405 г.). Помимо позы — опуститься на колени, здесь важна еще одна деталь — сложение рук, также означавшее наивысшее почтение, какое было возможно в средневековом обществе.

Наказывая Ж. Жандрю за жалобу герцогу Беррийскому на президента Пьера Боше, Парламент приговаривает его не только к денежному штрафу, но и к публичному покаянию, в данном случае «на коленях просить пощады (mercy) у Боше» (2 сентября 1406 г.).

При этом Парламент предупреждает, что в следующий раз Жандрю будет наказан и телесно (du corps). Публичное покаяние было неким аналогом современного «возмещения морального ущерба», однако моральный ущерб измерялся в средневековом обществе не столько материальным эквивалентом и возмещался не только деньгами. Моральное оскорбление возмещалось моральным же уничижением[306].

Когда в результате столкновения Г. Роза (уполномоченного Парламентом следить за ценами) с торговцем дровами последний был Парламентом отправлен в тюрьму, сам «пострадавший», Г. Роза, просил Парламент «отпустить и простить купца, не наказывая штрафом и тюрьмой», но Парламент отверг заступничество, заявив, что «купец будет сидеть в тюрьме по воле Палаты», и даже то, что сам купец «очень смиренно просил его простить», не смягчило решения (3 января 1419 г.). В этот же период контроля Парламента за ценами на продукты в Париже наказание мельников за нарушения «ордонансов короля и Палаты» включало и такую церемонию: десять мельников должны были явиться в Парламент и «выкрикивать прощение у Палаты», а затем пойти оттуда, «держа в руках свечи каждая по 1 ливру ценой через Большой мост к собору Нотр-Дам», где и поставить эти свечи зажженными перед образом Богоматери (12 июля, 1 августа 1420 г.).

Как видим, Парламент придавал большое значение именно процедуре покаяния, когда совершивший проступок в отношении Парламента или его чиновника не только терпит наказание, будь то штраф или тюремное заключение, но и просит прощения у Парламента и оскорбленного им чиновника (31 мая 1421 г., 20 июня 1425 г., 25 мая 1429 г.).

Непочтение к Парламенту влекло за собой наказание, даже если оскорбитель — его чиновник, правда, такие случаи стали возможны вследствие общего ухудшения положения Парламента в период англо-бургиньонского правления. Когда один из советников Парламента отказался внести свою долю в оплату посольства к королю «двойной монархии», его также наказали, и он добился прощения только после того, как «смиренно признал свою ошибку, после извинений, со слезами и мольбами (cum fletu et lacrimis) просил Палату… простить его ошибку» (30 августа 1431 г.).

Второй важной составляющей особого почтения к Парламенту являлись церковные церемонии. Помимо упоминавшейся процессии с зажженными свечами приведем еще один пример. Желая отблагодарить Парламент за «добрый суд» и вынесенное решение в пользу церкви Корделье в Париже против епископа Парижа, в Парламент явились два магистра теологии и четыре священника и сообщили о том, что они решили отблагодарить Парламент: «Для спасения Палаты, советников и чиновников ее решили отслужить три мессы, и каждый священник прочтет по две молитвы, а остальные — по семь псалмов» (3 марта 1428 г.).

В формах покаяния, требуемых Парламентом, четко выражено складывание новой идеологии государственной службы как некоего священнодействия в пользу общественного блага (chose publique). В исследуемый период активно формируется культ государства и государственной службы, и общество, хотя с трудом и неохотно, признает «слуг короля» неким светским священством[307]. Многозначна в этой связи речь, произнесенная в Парламенте легатом Папы, признавшим особый статус парламентариев и священный характер их службы. Взяв темой слова апостола Петра «Вы — род избранный, царственное священство (Vos estis regale sacerdotium)», он «применил эти слова к сеньорам, советникам, министрам суда», приравняв «знатоков и министров суда» к священникам, «ибо охраняющие гражданские законы также достойны именоваться священниками (qui merito tales sacerdotes apellat)» (14 апреля 1414 г.).

Большое внимание Парламент уделял и поведению людей на его заседаниях. Так, описывая опалу и казнь Жана де Монтегю, некогда всесильного мажордома королевского двора, Н. де Бай приводит такой момент, свидетельствующий о его непомерном возвышении: «Так возвысился, что почти ни разу, когда приходил в Палату Парламента, не снимал с головы своей шляпы, ни перед королем» (19 октября 1409 г.). Две важнейшие черты непочтительного поведения Жана де Монтегю раскрывают самооценку Парламента: обязанность всех приходящих в Парламент снимать головной убор, а также равенство короля и Парламента, и раз уж Монтегю не снимал шляпу в Парламенте, то не делал этого и перед королем.

Расположение людей в Парламенте должно было отвечать иерархии власти, выраженной в четком определении места, которое может занять каждый приходящий в Парламент[308]. Так, описывая первое посещение Дофином заседания Парламента, секретарь отмечает, кто где сидит при этом: «И сидел Дофин совсем один на высоком кресле (siege) клириков, на месте второго президента, и это кресло выделено и украшено, как кафедра (chaiere), и над его головой маленькое небо, а на другом высоком кресле мирян сидели сеньоры герцог (Бургундский. — С.Ц.), графы и другие из рода короля и прелаты, а на низких стульях, предназначенных клирикам (du rаnс desclercs), сидели канцлер, президенты и другие советники, на другой скамье ниже канцлера и герцога Гиеньского другие советники последовательно, а я у ног моего сеньора Гиеньского (Дофина. — С.Ц.)» (7 января 1412 г.)[309]. Строгая иерархия местоположения каждого на заседаниях Парламента олицетворяла порядок, и любое отклонение от него было в глазах парламентариев нарушением порядка, поэтому, описывая посещения Парламента коннетаблем д'Арманьяком, секретарь отмечает вызывающее поведение этого человека, пренебрежение к порядку, принятому в Парламенте: приходя в Парламент и пытаясь оказать на него нажим, коннетабль не утруждал себя следовать нормам поведения, принятым здесь, а, может быть, это был вызов и демонстрация силы; во всяком случае, придя в Парламент, садился «этот коннетабль над канцлером и всеми остальными» (24, 26 мая 1417 г.).

Точно так же повел себя в Парламенте и герцог Бедфорд, регент «соединенного королевства», и аналогии с деспотическим режимом Бернара д'Арманьяка напрашиваются сами собой. Придя в Парламент, «герцог Бедфорд сел один на высокое кресло (siege) Палаты, на место, где должен сидеть первый президент» (19 ноября 1422 г.). Отступление от правил новыми властями было, помимо прочего, дурным примером, и впоследствии эти нарушения Парламент строго контролировал: когда один из советников Следственной палаты перешел в Верховную и на этом основании попытался сесть выше, чем президент Следственной палаты, последний пожаловался на совете, прося «определить его кресло и место согласно приличию должности (secundum decentiam officii)» (29 мая 1423 г.).

Соблюдение иерархии в местоположении каждого должностного лица на заседании Парламента не только показывает встроенность этого института в средневековую систему ценностей, но и раскрывает ее важнейшее свойство — своеобразие корпоративного принципа: равенство всех членов корпорации базируется на строгой иерархии, где каждый занимает место в соответствии со своим положением, и такое сочетание делает эту систему эффективной и работоспособной.

Иерархия власти была предметом особого внимания Парламента и в его отношениях с другими институтами и корпорациями. Здесь, как и в других вопросах, Парламент отстаивает свое особое место в обществе, отвечающее важности исполняемых им функций, поэтому, когда в Париже готовились к приезду короля «двух корон» Генриха VI и чиновники Палаты счетов хотели идти вместе с Парижским Парламентом в торжественной процессии, им отказали, ссылаясь на четкое место каждого института в иерархии общественного устройства: «Кажется более подобающим, чтобы каждая Палата, коллегия или университет, едино (uniement), каждая в отдельности (a par soy), не смешиваясь с другими, предстала перед королем» (10 июня 1430 г.).

В этой связи самыми сложными были отношения Парламента с Парижским университетом. Парижский университет обладал равной Парламенту монополией, но в сфере идей. К тому же в этот период он имел даже собственную юрисдикцию[310]. Наконец, моральный вес Парижского университета во Франции перевешивал парламентский. Правда, в исследуемый период этот авторитет пошатнулся: ему нанесли невосполнимый ущерб папская схизма, Столетняя война, открытие новых университетов во Франции, и вмешательство университета в политику должно было это компенсировать[311].

Едва ли не самым драматичным обстоятельством, определившим сложность взаимоотношений Парламента и университета, был тот факт, что все парламентарии были выходцами из университетов, их связывали общность образования, прежние университетские узы, просто дружба с бывшими однокашниками и почтение к учителям.

Однако разная служба в государстве превращала прежних друзей в соперников и даже в идейных противников: Парижский университет первым разглядел и пытался остановить опасный для общества рост власти чиновников[312]. В ответ Парламент, например, защищая свой налоговый иммунитет, не спешил признать такие же права за университетом, и когда последний обратился в Парламент с просьбой подтвердить освобождение университетской корпорации от уплаты очередного налога, парламентарии придрались к форме (mie in forme debita) письма и объявили его «опасным и предосудительным», наносящим ущерб Парижу (23, 24, 30 июня 1419 г.).

Сложность отношений с университетом можно понять из следующего эпизода. Ректор Парижского университета пригласил на собрание университета всех парламентариев, которые были когда-то его студентами и здесь получали ученые степени, но сделал это в неподобающей, по мнению Парламента, форме — прислал студента с письмом и с наказом всем «присягнувшим Университету (jurez) быть на этом собрании». В ответ Парламент обрушивает на голову студента и в адрес ректора возмущенную отповедь: «Это вовсе не подходящий способ… учитывая положение (etat) Палаты, которая не является подчиненной (subjecte) или присягнувшей (jurez) никому, кроме короля». Так клятва чиновника служить королю, и никому другому должна, по мнению парламентариев, освободить его от всех прежних клятв и обязательств. Однако связь с университетом сохраняла свою ценность для его питомцев, и Парламент делает уступку, советуя ректору попросить каждого в отдельности, «кто приносил клятву университету», пойти на собрание, «и было передано этому гонцу, чтобы сказал ректору, и чтобы впредь больше так не поступал». В итоге гонцу пришлось оправдываться перед Парламентом, что так было сделано не из неуважения, а всего лишь «для быстроты (brifté)» (22 ноября 1410 г.).

О стремлении университета опереться на такие связи говорит демарш, предпринятый им в период восстания кабошьенов. Тогда, став во главе программы реформ, предложенной кабошьенами, университет решил заручиться поддержкой Парламента. На заседание пришли представители университета вместе с купеческим прево и эшевенами Парижа, рассказали об основных требованиях восставших и «просили, чтобы Суд присоединился к им… и отправил нескольких из Палат заседаний быть вместе с ними для осуществления этих требований». Кроме того университет прямо обращается к своим выпускникам и рекомендует им вспомнить об обязательствах перед Alma Mater: «Запретили под угрозой быть клятвопреступниками (sub pena perjurii) тем, кто присягал им, как-то мешать этому». Однако парламентарии сказали, что «не могут присоединиться, ни встать на их сторону, учитывая положение Суда, хотя во всем, в чем смогут помочь или содействовать, всегда будут к услугам». Так же Парламент отказался делегировать своих чиновников к восставшим, ссылаясь на допустимость сделать это только по приказу короля и его Совета. Наконец, в отношении тех чиновников, кто связан с университетом клятвой, Парламент рекомендует гибкость: «Суд уверен, что присягнувшие университету постараются не делать ничего, чего делать не следует». Такая обтекаемая форма оставляла чиновнику право следовать той клятве, которую он считал важнее всего, но Парламент явно рассчитывал, что это будет клятва королю (17 февраля 1413 г.).

Отстаивая свою независимость и неподчиненность никому, кроме короля, парламентарии в то же время следили за тем, чтобы университет не забывал приглашать их на очередные собрания выпускников, и обижались на невнимание. Так был обойден Клеман де Фокамберг, которого не пригласили в 1425 г. на очередное собрание (месса и обед) в коллегию нотариусов в церкви Целестинцев, хотя он там бывал ежегодно «согласно чести и прерогативе секретаря Парламента» (6 мая 1425 г.). О чести Парламента идет речь, когда президентов и советников пригласили присутствовать на завтраке в школе канонического права и на вечерне, а на следующий день — на начале занятий и на обеде в Hotel Dieu. Парламент заметил пришедшей делегации, что «по таким поводам вовсе не имеет обыкновения прекращать заседания», но не возражает, если «отдельные (singuliers) захотят туда пойти» (14 июня 1426 г.). В итоге 18 июня Парламент прекратил работу, так как «многие советники пошли из Суда в школу (Escoles)», и вся предшествующая риторика должна была лишь подчеркнуть, что это делают отдельные чиновники, а не учреждение в целом.

Так в самооценке парламентариев четко проступает их претензия на особый статус в обществе. И в самоназвании парламентариев, отличном от всех прочих чиновников, и в названии института, сохранившем связь с Королевской курией, видно, что Парламент в своих претензиях и привилегиях насаждал в обществе образ совершенно особенного служителя государства, каковым должен был представать парламентарий. Все эти усилия в целом служили укреплению авторитета не только самого института, но и судебной королевской власти, формированию в обществе уважения к зарождающемуся сословию профессиональных служителей нового культа — государства[313].

§ 2. Интерьер парламентской корпорации

Корпоративный принцип функционирования Парижского Парламента способствовал формированию определенных взглядов и системы ценностей. Он благотворно сказался на работе института, комплектовании персонала, участии в политической жизни общества. Однако едва ли не самым значительным последствием стало формирование общности парламентской среды, восприятия парламентариями себя как группы людей, связанных общей клятвой, работой и взаимной ответственностью. Вовсе не авторским произволом вызвано употребление на страницах этой книги выражений типа «Парламент решил», «Парламент приказал»… Именно Парламент, нерасчленённо и едино, выносит решения, действует, советует и защищается. Интересно узнать, как достигалось такое единство, что оно подразумевало, что давало чиновнику и что запрещало. Главное, необходимо понять, как воспринимала себя корпорация, что ценила в чиновнике, а что считала недостатком, т. е. определить, какой эталон парламентского служения она выработала к этому времени и пыталась представить обществу.

В предыдущем параграфе было показано, как в самоназвании парламентарии пытаются отделить себя от прочих чиновников короля, считая себя «совершенно особыми». Однако там речь шла о судьях, о тех, кто входит в состав трех палат Парламента. Между тем для работы парламентской «машины» столь же важны и необходимы были и прокуроры, и адвокаты, и судебные исполнители, и секретари, и нотариусы — все те, кого мы именуем здесь парламентской средой. Эта среда была одним из основных источников пополнения Парламента, оттуда он черпал свои кадры, уже прошедшие проверку на знания, работоспособность и преданность институту. Воспринимал ли Парламент этих, не входивших в его состав, но близких по образованию, опыту и образу жизни, чиновников «своими»? Данные, которыми я располагаю, позволяют ответить на этот вопрос утвердительно. Парламент воспринимает всех чиновников, так или иначе связанных с работой института, как единое целое.

Вот «сеньоры Суда» приглашают на совет вместе с членами палат всех «адвокатов, прокуроров и других находящихся в комнате слушаний», чтобы обсудить щекотливое дело с жалобой на действия герцога Беррийского (20 ноября 1408 г.). Вот парламентарии принуждены для поддержания парижан «в единстве и уверенности» ездить вооруженными и на лошадях, и прежде чем обсудить этот вопрос и отказаться от опасной «миссии». Парламент просит покинуть помещение всех, «кроме прокуроров и адвокатов», считая их своими (5 февраля 1414 г.). Вот они все вместе приносят присягу очередному договору о мире, «сеньоры палат, все адвокаты и прокуроры, нотариусы и другие, в том числе секретари» (16 марта 1415 г.). Очередная просьба канцлера к Парламенту вооружиться и защищать парижан обращена не только к членам трех палат, но и к нотариусам и секретарям (31 марта 1416 г.). Договору о мире присягают по требованию президента сначала «советники и чиновники, адвокаты и прокуроры», а на следующий день — «адвокаты, прокуроры и судебные исполнители» (16, 17 ноября 1418 г.). Когда Парламенту приходится самому заботиться о добывании средств для жалованья и посылать делегации к регенту в Руан, то на обсуждения приглашаются также и секретари, и судебные исполнители, «поскольку это касается всех» (20 августа 1431 г.). В этой связи нет нужды повторять все те факты единства парламентской корпорации, о которых шла речь в предыдущих главах. Напомним только еще раз, что даже в самые тяжелые времена задержек жалованья и сокращения компетенции Парламент тем не менее защищал единство своих рядов и отвергал попытки раскола, когда власти предлагали платить за работу лишь части чиновников (28 ноября 1432 г.).

Единство парламентской среды проявлялось и в такой важной для формирования парламентариев в особую группу области, как освобождение от налогов. Здесь Парламент также стремился защищать права не только судей, но и адвокатов, прокуроров и других чиновников. Так, в уплате налога с Парижа в виде добровольного дара участвовали «люди Суда, включая президентов, советников, секретарей, нотариусов и судебных исполнителей» (14 ноября 1411 г.). Об этом даре короля («Toctroy») не платить налогов Парламент напоминает вновь и требует включить в группу также адвокатов и прокуроров (20 марта 1417 г.). И наоборот, когда пытались в кратчайшие сроки восстановить разрушенные льдами мосты в Париже, были «вызваны адвокаты заседаний, живущие за Малым мостом», которых Парламент просил помочь в этом деле, равно как и судебных исполнителей (28 ноября 1408 г.). Точно так же Парламент просил адвокатов и прокуроров добровольно участвовать в уплате налога, «чтобы сопротивляться англичанам и врагам королевства» (3 июня 1417 г.).

Такой же принцип равенства установлен в Парламенте и в процедуре получения церковных бенефициев, которые были дополнительным заработком для всех чиновников-клириков, и поэтому все они должны были участвовать в оплате расходов делегации к Папе Римскому. Так, в 1410 г. было решено взять со всех, кто упоминался в составленном списке на получение церковных бенефициев, по 1 экю, и поскольку Парламент уже уплатил вперед 100 экю, то, «если кто-то… не заплатит или не сможет заплатить сейчас», секретарю велено позднее «удержать с них по 1 экю» (19 июня 1410 г.).

В основе действия корпоративного принципа лежит определенным образом интерпретируемая идея равенства всех членов данной корпорации, объединенных правами и привилегиями, которые вытекают из общего характера их службы и предназначения в обществе. Но это не означало, что между членами корпорации не делалось различий, наоборот, равенство покоилось на строгой иерархии должностей и службы[314].

В Парламенте четко отделялись магистраты трех палат — президенты и советники — от остальных судейских, но они пропагандировали себя как единую среду, не враждующую, не конкурирующую, связанную общей дисциплиной и обязанностями, поэтому, например, в самоапологии, произнесенной при посещении заседания Парламента Дофином, первый президент, перечислив состав палат, говорит: «Вместе с ними в Палате (находятся) адвокаты и прокуроры для расследования, ведения и защиты дел, каждый из которых приносит присягу» (7 января 1412 г.). Таким образом, присяга связывает воедино всю парламентскую среду, превращая ее в корпорацию служителей государства.

Однако в процедуре принесения клятвы также делалось различие: президенты, советники, секретари и судебные исполнители приносят ее при закрытых дверях (huiz clos), т. е. только в присутствии членов корпорации, а адвокаты и прокуроры — при открытых (huis ouverte) (12 ноября 1415 г.). Об этой разнице свидетельствует и тот факт, что они перечисляются секретарем отдельно (например, «суд и адвокаты и прокуроры» (13 августа 1416 г.). Об этом косвенно свидетельствует и характеристика внутреннего устройства корпорации как единого тела, приведенная в речи делегации Парижского университета: «Большой палец, указательный и средний, которые означают три сословия в Палате, а именно: президентов, советников, адвокатов и нотариусов» (19 августа 1404 г.).

Наглядным выражением единства парламентской среды стало совместное участие всех ее членов в торжественных процессиях, и эта демонстрация единства убедительнее прочих фактов показывала, какое значение Парламент придавал корпоративному принципу[315]. Именно так, все вместе, в строгой иерархии парламентских должностей предстал Парламент на похоронах короля Карла VI, и здесь «следом за президентами и советниками шли секретари и нотариусы Палаты… после них судебные исполнители, оберегая, чтобы никто не устраивал давки или беспорядка» (9 ноября 1422 г.). При подготовке к встрече короля «двух корон» Генриха VI Парламент отказал Палате счетов в просьбе идти вместе с ним в торжественной процессии. Совершенно иное отношение было проявлено к прокурорам и адвокатам: на торжественной встрече Парламент был представлен «в строгом порядке, по двое (deux en deux) президенты, советники, секретари, нотариусы, судебные исполнители, адвокаты и прокуроры» (24 ноября 1431 г.). В таком же единстве и порядке Парламент хоронил королеву Франции, супругу Карла VI Изабо Баварскую, и там вновь судебные исполнители шли впереди прокуроров и адвокатов, «расчищая им дорогу» (13 октября 1435 г.).

Ощущение единства парламентской среды было присуще членам корпорации, и они видели его истоки в характере их службы: по словам секретаря, это были «нерасторжимые узы уважения и общности, чтобы быть союзниками в утешении и труде» (12 февраля 1431 г.)[316]

Этой же цели должно было служить участие Парламента в похоронах своих чиновников. Зная о почти болезненном отношении парламентариев к перерывам в работе, можно в полной мере оценить, какое значение придавал Парламент этой традиции, если ради похорон прерывал работу. Все чиновники принимали участие в торжественных проводах бывшего парламентария. Вот как это обозначается в протоколе: «Было заседание совета около одного часа, потом объявление приговоров полтора часа, затем чиновники Суда пошли в церковь Сен-Марсель на похороны Пьера Рейльяка, бывшего советника короля» (10 июня 1402 г.). Чиновники расценивают участие в похоронах как продолжение своей работы и потому всегда прерывают заседания ради участия в похоронах (12 декабря 1409 г., 5 августа 1412 г., 1 марта 1414 г., 13 августа 1415 г., 1 июля 1421 г.), а если похороны должны состояться в другом городе, тогда Парламент дает отпуск тем чиновникам, кто намерен в них участвовать. Очень любопытный эпизод был связан с этой парламентской традицией: в 1407 г. потомки Жана де Марэ, бывшего одним из руководителей восстания майотенов в Париже в 1382 г., принесли письмо, в котором король разрешал погребение останков этого человека, казненного вместе с другими участниками восстания. Парламент, утверждая это решение, отмечает, что покойный был «доктором права и адвокатом короля на заседаниях», т. е. принадлежал к этой корпорации (11 марта 1407 г.).

Корпоративный принцип особенно пригодился для защиты чиновников от нападок, угроз или оскорблений, вызванных исполнением ими своих обязанностей. Принятые в государстве законы, направленные на защиту чиновников как особых слуг короля, наделенных в период исполнения ими государственной службы неприкосновенностью, были изданы под мощным давлением самих чиновников, очень быстро столкнувшихся со стремлением сделать их «козлами отпущения», удобной мишенью для критики власти[317]. Объявляя нападки на королевских чиновников наивысшим государственным преступлением — оскорблением величества (lèsemajesté), Парламент внимательно следил за неприкосновенностью своих чиновников, не делая в своей защите различий между корпорацией и парламентской средой. При этом принципиальное значение для характеристики корпоративного принципа имеет тот факт, что наказание зависит не от должности чиновника в парламентской иерархии, а от тяжести «оскорбления» и его обстоятельств.

Так, во время проведения выездной сессии в Шампани — так называемые Дни Труа — в 1402 г. нападкам подвергся не кто иной, как президент Парламента Пьер Боше, однако приговор Парламента был снисходительным, учитывая обстоятельства инцидента. Дело в том, что оглашение приговоров совпало по времени с цеховым праздником «холодных сапожников» (день Св. Креспена), и из-за этого президент не мог прочесть приговоры, поскольку оказался на площади перед огромной танцующей толпой; чтецу не позволили читать, обозвав при этом «курносой вонючкой» (camus punaiz); затем один из сапожников крутился у дома президента, пока все танцевали, в итоге произошла драка и дом, где жил президент, оказался почти в осаде; праздник был расстроен. Посадив многих в тюрьму, Парламент во избежание «крупных беспорядков в Труа» освободил затем из нее всех, а главному зачинщику разрешил пойти на праздник и обед, но не на службу в церковь (2 ноября 1402 г.). Куда большее возмущение Парламента вызвал поступок Карла Савойского, камерария короля, который приказал своим людям избить королевского прокурора в его собственном доме на том основании, что он в числе других присутствовал при аресте слуги камерария — Жана де Бовэ, «каковой слуга был вор и убийца и изгнан из королевства». Требуя скорого и примерного наказания от королевского прево, Парламент видит в этом преступлении опасный симптом ослабления королевской власти, «учитывая ущерб из-за болезни короля», что дает смелость нападать на его чиновников. А истоком «вдохновения» для подобных дел он считает знаменитый случай нападения Пьера де Крана на Оливье де Клиссона, коннетабля Франции и одного из самых близких Карлу VI людей. Это преступление было печально известно тем, что предшествовало первому приступу безумия короля. Парламент усматривает в этом «слишком опасный пример… и привычку еще свободнее с тех пор и до сего времени (нападать) на королевских служителей (lesserviteurs royault)» (13 января 1402 г.). И столь же строго он наказывает сборщика налогов Парижа за оскорбления и угрозы «еще худшее сделать» в адрес судебного исполнителя: Парламент отправил этого сборщика в тюрьму Шатле (15 мая 1403 г.).

Любые попытки воспрепятствовать исполнению решения Парламента, выраженные в форме противодействия судебным исполнителям, трактуются как посягательство на власть института. Когда на собрание университета в Орлеане были посланы судебный исполнитель и королевские сержанты «для оглашения решения» Парламента, но были «выгнаны вон из ассамблеи», Парламент не внял просьбам представительной делегации университета, просившей оставить в Орлеане рассмотрение дела, но взял его себе, «учитывая беспричинную вольность (simplece) и высокомерие университета» (3 января 1405 г.)[318]. За отказ выполнить постановление Парламента, переданное судебным исполнителем, был наказан маршал де Риё. При этом Парламент особенно возмутило то, что судебного исполнителя де Риё «обвинял несправедливо словами», и он потребовал не только уплаты штрафа, но и публичных извинений маршала перед этим судебным исполнителем, что тот и сделал (21 января 1405 г.).

Кроме того, Парламент настаивал на своем исключительном праве наказывать чиновников или знать о затеваемых против них процессах. Об этом свидетельствует такой факт. Прокурор короля решил испросить совет у Парламента прежде, чем начинать процесс по иску священников одной из парижских церквей, «так как прокурор не привык в такой манере делать заключения против советников заседаний, не поговорив об этом с Палатой» (17 февраля 1425 г.). За оскорбление в адрес советника Р. Агода Парламент наказал сержанта и освободил его из тюрьмы только после принесения им извинений (31 мая 1421 г.). Защищая честь института, Парламент поступает так и в отношении чиновников любого ранга, например, наказывает бальи Мортэня и его сержанта (область Турнэ) за их «бесчинства и нападки… на людей и чиновников короля» (19 ноября 1415 г.). Точно так же Парламент пресек попытку Парижского университета возбудить дело против королевского прокурора и лейтенанта королевского прево Парижа, отправив делегацию на собрание университета: защищая прокурора, Парламент объявил, что «такая же зашита будет сделана и в пользу лейтенанта прево» (15 декабря 1424 г.).

Отстаивая честь парламентской корпорации и неприкосновенность чиновников, Парламент добивался признания обществом особого статуса чиновника, действующего в интересах «общего блага». Чиновник мог быть уверен в том, что институт защитит его, если он исполняет добросовестно свои обязанности, и это укрепляло солидарность корпорации, равенство всех ее членов вне зависимости от должности.

Частью этого процесса стала защита Парламентом своих чиновников от угрозы преследования по политическим мотивам[319]. Когда стало известно, что герцог Бургундский схватил и посадил в тюрьму президента Парламента П. Ле Февра, Парламент собрался на экстренное заседание: президент Симон де Нантерр обратился с просьбой к магистратам трех палат дать согласие на написание обращения к герцогу Бургундскому с просьбой освободить Ле Февра. Находясь в конфронтации с герцогом Бургундским, угрожавшим арманьякам в Париже огнем и мечом, Парламент вступается за своего чиновника, обсуждая, в каких выражениях лучше написать письмо (sub qua forma verborum), чтобы добиться нужного результата (2 марта 1418 г.). В то же время Парламент противостоит аналогичным попыткам арманьяков: когда те попытались выслать из Парижа и сместить с должностей подозреваемых в симпатиях к бургиньонам (среди них 13 советников, один королевский прокурор, два нотариуса, уголовный секретарь и четыре судебных исполнителя — всего 21 человек), Парламент протестует и добивается для «своих» особых льгот (31 августа 1417 г.).

В период политических чисток в государственном аппарате и огульных расправ в Париже после установления бургиньонского режима Парламент сумел освободить Жана де Мени, писца уголовного секретаря, из тюрьмы «под предлогом того, что его обвиняют, будто он арманьяк (Arminague)» (31 мая 1418 г.). Парламент сумел добиться особых привилегий для своих чиновников и накануне краха англо-бургиньонского режима: канцлер разрешил чиновникам, не желающим возобновлять клятвы Генриху VI, покинуть Парламент и Париж, гарантируя им безопасность и обещая выдать охранные грамоты, а имеющим семьи — право взять с собой жен и детей (15 марта 1436 г.).

Безусловно, Парламент не мог поставить своих чиновников в совершенно особые условия и вывести из политической игры, но то, что он по мере возможностей пытался это сделать, свидетельствует о сущности корпоративизма, основанного не просто на солидарности и равном пользовании правами и привилегиями, характерном для любой корпорации, но на предназначении института, на его месте в обществе, диктующем и ряд ограничений, в том числе запрет политической деятельности, не связанной с работой суда и противоречащей ей.

В то же время, принадлежность к парламентской корпорации давала большие преимущества чиновникам в защите их частных интересов. Так, Парламент обещал своему чиновнику защитить его от произвола матери, грозившей лишить его наследства: по этой причине он отказывался ее посетить, боясь, что против воли будет принужден пойти на ущемление своих интересов; Парламент успокоил его и посоветовал поехать к матери, заявив, что «пересмотрит и попытается что-то сделать», если он «против своей воли согласится на что-то себе в ущерб» (28 мая 1407 г.). На защиту Парламента всегда могли рассчитывать чиновники-клирики в спорных делах о распределении церковных бенефициев. В частности, именно так Парламент поступил в отношении обоих гражданских секретарей: Никола де Бай получил поддержку Парламента в споре за место каноника церкви Камбре (26 июня 1411 г.); Клеман де Фокамберг — в споре за место каноника церквей Амьена и Арраса (13 июля 1420 г., 31 марта 1423 г., 15 июля 1430 г.). Укрепляли корпорацию и различные дары и пожалования чиновников друг другу[320]. Например, Никола де Бай получил вместе с первым жалованием деньги и мантию, завещанные нотариусом и королевским секретарем Жаном Берто тому, кто займет должность гражданского секретаря (24 июня 1401 г.). Как к коллективной собственности привык относиться Парламент к обстановке в своих помещениях. Например, после обновления мебели в залах Парламента деньги от продажи старой мебели отдали П. Коэ, судебному исполнителю, хотя по традиции она должна была принадлежать консьержу (23 марта 1407 г.).

Отношение к учреждению как общему делу, связывающему корпорацию одними интересами и задачами, порождало не только привилегии, но и обязанности. Так, возникшие финансовые сложности в отправлении мессы в капелле Дворца, с которой начинался рабочий день в Парламенте, было решено возместить за счет новых членов корпорации: каждый новый адвокат, приносивший клятву, обязан был отныне платить 2 экю или 2 франка, а прокурор — 1 экю (12 ноября 1406 г.).

Защитой интересов парламентской корпорации и привилегий государственных чиновников являлась и позиция Парламента в отношении пожизненного жалованья. Оно давалось чиновнику после многолетней службы и гарантировало, что служба институту будет должным образом вознаграждена и обеспечит старость. Эта привилегия отстаивалась корпорацией и как гарантия от злоупотреблений и взяток, которыми чиновник обеспечил бы себе безбедную старость[321]. Поэтому Парламент настаивал на сохранении пожизненного жалованья как формы укрепления авторитета парламентской службы и материальной обеспеченности чиновников. Таким образом, пожизненное жалованье было мощным стимулом укрепления парламентской корпорации, повышения престижа государственной службы в обществе.

В 1402 г. король попытался отменить пожизненное жалованье вместе с отменой дарений земель и доходов. Тогда Парламент не препятствовал этому, поскольку акция имела широкий размах (16 апреля 1402 г.). Подлинный скандал и открытое противостояние королю явились реакцией Парламента на решение 1406 г. отменить пожизненное жалованье всем парламентским чиновникам, «кроме тех, кто прослужил 20 лет и более». Усмотрев в этом посягательство на свой авторитет, Парламент устами Робера Може высказался весьма сурово и категорично. Взяв темой слова из Евангелия, Робер Може произнес гимн корпоративному принципу как божественному установлению, а королевские письма объявлялись «лживыми и незаконными». Как мы уже знаем, президент отказался от «привилегии» исполнить это решение, «ибо президенты, хотя имеют преимущества в решении дел и принятии приговоров, не могут временно отстранить или лишить никого должности, но только сам суд, т. е. все вместе, и к тому же только имея веские мотивы». Как удар по долгому строительству здания государственного управления и профессионализации государственной службы расценивает Парламент акцию короля: «Учитывая власть, честь и превосходство этих советников всем очевидные… из-за чего этих советников надо поддерживать в большой чести и благоговении, а не держать их, как детей в школе, рабов или слуг». Отмена пожизненного жалованья к тому же не лишена была абсурдности, на взгляд магистратов, ибо, сохраняя его тем, кто отслужил 20 лет, письмо отбирает его всего лишь у шести человек, из которых «кто-то прослужил 19 лет, кто-то — 18, а кто-то — 17». Разница в один-два года превращает саму отмену в бессмысленное оскорбление (17 февраля 1406 г.).

Одним из способов укрепления корпорации был и принцип секретности обсуждений, что еще раз показывает, как тесно связаны между собой работа учреждения и этика. Парламентарии не имели права разглашать разные точки зрения на решаемые вопросы, делать эти споры достоянием посторонних. Безусловно, такой принцип вызван спецификой работы судебного органа, чей приговор не должен сопровождаться знанием, какие аргументы внутри судейской корпорации ему предшествовали. Покров тайны, будучи одной из сущностных черт, присущих власти вообще, особенно значим для власти судебной, внушая обществу представление о непредвзятости судей и справедливости выносимого приговора. Разглашение споров и иных, нежели окончательно выраженных, точек зрения судей создавало угрозу их подкупа или другого воздействия, поэтому в уже упоминавшемся строгом предписании Парламента ограничить возлияния вином меньшим объемом и в ином месте главный упор делался на присутствии при этих «попойках» «чужих людей», которые «могли узнать секреты Палаты к опасности и скандалу Суда (in periculum et scandalum Curie)» (4 июня 1404 г.).

О нарушении чиновниками требования хранить секреты обсуждений в Парламенте Никола де Бай говорит как о причине падения авторитета института в обществе (12 ноября 1404 г.)[322]. Необходимость соблюдать тайну мнений упоминается всякий раз, когда разбираемое дело имеет политическую подоплеку, например в период гражданской войны, при возбуждении дела о «преступлениях и нарушениях, совершаемых в бальяже Витри многими крупными сеньорами» (4 сентября 1409 г.), или в момент обострения споров в обществе по поводу оправдания герцога Бургундского (13 ноября 1413 г.). Такой способ вынесения решений Парламент использует и в ситуациях, требующих особой деликатности, как, например, в случае конфликта вокруг университета в Орлеане, когда Парламент предложил всем заинтересованным сторонам письменно изложить свое мнение и передать его Парламенту, но «так, чтобы один не знал о мнении другого» (8 февраля 1405 г.).

Усилия Парламента по соблюдению этого фундаментального принципа работы судебного института имели целью внушить представление о Парламенте как о сплоченной и потому неуязвимой извне корпорации.

Но разные мнения были. Об этом свидетельствуют прямые сведения, содержащиеся в протоколах. Да и не могло быть иначе: разные взгляды, политические пристрастия, семейные связи, собственные интересы — все это неизбежно, когда в коллективе почти сто человек. Поэтому интересно узнать, как достигалось единство, как примирялись эти мнения, какой мотив лежал в основе окончательного приговора. Рассмотрение этого вопроса важно с точки зрения корпоративного принципа, поскольку дает возможность понять, от чьего мнения зависело решение вопроса — простого большинства или тех, кто стоял на вершине парламентской иерархии.

О том, что раскол мнений в Парламенте бывал, протоколы свидетельствуют не раз. В этом смысле важен и сам факт фиксации раскола, поскольку для самого учреждения интересен прецедент. Например, раскол мнений был по делу между герцогом Беррийским и сеньором де Шовиньи: из-за него решение не выносилось несколько дней, поскольку «тридцать человек были одного мнения и тридцать один — другого» (16 февраля 1402 г.). Заметим, что разделение мнений было почти равным, что могло выглядеть как тотальное противостояние двух группировок. Тем не менее решение было принято, хотя неясно, как «партии» примирились; можно предположить, что решение отражало простое большинство голосов. В пользу такой версии свидетельствует случай, когда голоса Парламента разделились поровну — по 22 голоса. Поскольку в данном случае невозможно было принять окончательное решение из-за «равного числа голосов» (in equali numero vocum), решили обратиться к канцлеру, чей голос и решил дело (26 мая 1403 г.). Простым большинством Парламент решил спор об ответе на королевские письма, отменявшие «свободы церкви Франции»: следует ли прежде выслушать генерального прокурора или объявить эти письма в обход его протеста. Из всех присутствовавших 29 человек были за то, чтобы прежде выслушать прокурора, т. е. фактически были против этих писем, лишь 12 человек — за немедленное их утверждение, хотя, как замечает секретарь, дважды, 15 и 18 февраля 1419 г., было решено сначала выслушать прокурора. Можно предположить, что эти 12 чиновников были открытыми сторонниками бургиньонов и пытались провести через Парламент указание герцога Бургундского, но им это не удалось, так как большинство парламентариев пробургиньонского Парламента остались верны многолетней политике института в этом важнейшем для власти вопросе (30 марта 1419 г.).

Парламент продолжал следовать этому принципу в годы англо-бургиньонского режима, например, когда решалось, ждать ли, как делалось прежде, жалованья из казны или взять деньги из собранных Парламентом штрафов; вопрос не был решен из-за равного числа голосов (utramque propter equalitatem opinionum ad partem) (26 февраля 1427 г.). Прямо об этом сказано и по поводу перехода адвоката из Шатле в Парламент и возможности совмещать обе должности в ситуации острой нехватки квалифицированных людей в Париже. Тогда вопрос решили «большинством советников», вопреки мнению «других, меньше числом» (13 мая 1430 г.); как и в случае обращения Парижского университета к Парламенту, ответили «согласно мнению большей части советников» (10 апреля 1434 г.).

Принцип большинства как способ решения вопросов вовсе не означал нивелировку парламентариев: уже то, что разные мнения всегда фиксировались в протоколах, свидетельствует об уважении к мнению каждого; однако предпочтение отдается демократическому принципу. Так, описывая обсуждение в Парламенте вопроса о сокращении домена короля, секретарь отмечает, что Парламент отказался утвердить королевское решение на основе мнения «всех, исключая четырех или пятерых советников» (2 сентября 1418 г.); или в случае обсуждения другого решения короля, когда отмечено, что «все единодушно, исключая двух-трех», приняли решение (28 марта 1435 г.).

Меньшинство имеет право на свое мнение и на его фиксацию, однако решение принимает большинство. В этом смысле очень интересна запись обсуждения вопроса об исправлении ошибки, допущенной сначала в приговоре прево Парижа, а затем и в Палате прошений Парламента. Тогда мнения высказывались разные, и в каждом случае речь шла о нюансах формулировки. Тем не менее секретарь фиксирует, что Парламент не может прийти к окончательному решению «из-за разности в мнениях»: 23 чиновника считали, что в приговоре содержится ошибка, 3 — что ее нет, 3 — что ошибки не будет, если обе стороны получат по половине оспариваемого имущества, еще 9 человек высказались в пользу такого решения, хотя считали, что ошибки не было и дело было решено правильно, 5 других абсолютно соглашались с этим выводом, лишь один-единственный считал, что ошибка содержалась и в приговоре Палаты прошений, и в приговоре прево Парижа. Дальше описывается, как Парламент пытался свести к некоему общему положению эти не совсем ясные формулировки: «Хотя большинство мнений сходилось и примирялось, полного единства не было, особенно в вопросе, использовать ли слово «ошибка», т. е. что в приговоре была ошибка». Обсуждение длилось несколько дней, «когда многие сеньоры заседаний и секретарь пытались, каждый в своем углу (endroit), согласить стороны, что не смогли сделать». В итоге, как ни странно, победил тот единственный, который настаивал на том, что была ошибка в обоих приговорах, правда, к этому тяготело и большинство (21 июня 1409 г.).

Принцип большинства был защитой единства и противостоянием нажиму извне, свидетельствуя об уверенности в преданности большинства интересам института[323]. Примерно так наставлял Парламент Симона де Нантерра, пришедшего на свое первое заседание в качестве советника Верховной палаты: «Учитывая, что он был впервые на заседании, где первый раз судил, не должен вовсе держаться или вести себя против Палаты… и чтобы он сел между сеньорами заседаний» (27 апреля 1407 г.). А когда трое советников, назначенных канцлером для «охраны малой печати», т. е. ставить печати на решения и письма Канцелярии, отказались поставить печать на решения Парламента, отправив их в Канцелярию, Парламент вызвал этих советников и выразил свое возмущение (redargua et blasma), усмотрев в этом предательство корпоративных интересов (28 июля 1419 г.).

В процессе формирования парламентской корпорации были выработаны представления о достоинствах и недостатках чиновника, сложилась четкая иерархия приоритетов в сфере самооценки чиновников как служителей власти. Специфика этих приоритетов позволяет лучше понять самоидентификацию Парламента как института власти. В эту обширную тему, достойную не одного исследования, я могу внести лишь несколько собственных наблюдений.

Кажется совсем не случайным, что едва ли не первая работа, посвященная особенностям парламентской среды, относилась к датам и восприятию возраста[324]. Возраст — вообще категория неординарная в средневековой культуре, и наши представления о средневековом обществе то как о мире молодых, то как о дряхлеющем мире, особенно в «осень Средневековья», лишний раз показывают, что для адекватной оценки казалось бы простой категории — возраста человека — надо знать особенности представлений о том, что понималось под словами «старый» и «молодой», поскольку отношение к цифрам было у средневекового человека вполне символичным[325]. В этой связи мое внимание привлекла одна любопытная закономерность: описывая карьеру чиновника, упоминая о его смерти, секретари практически никогда не указывают его возраст, ни точный, ни приблизительный. Это было бы просто объяснить пренебрежением к такой категории, если бы не противоречие: когда речь идет о других людях, например особах королевского дома или иных персонах, в силу своей значимости попадающих в протоколы Парламента, у них почти всегда возраст указывается. Так, секретарь всегда фиксирует возраст Дофина Франции, когда он упоминается в протоколах. В описании первого заседания Королевского совета, на котором присутствует Дофин как полномочное лицо, сказано, что он занял это место «в возрасте 10 лет или около того» (20 декабря 1406 г.). Первое посещение Дофином Парламента в качестве «лейтенанта короля» он совершил в возрасте «15 лет или около того» (7 января 1412 г.). В конце того же года Дофин впервые обратился с просьбой в Парламент, пытаясь вмешаться в выборы чиновника, уточняя, «что это первая просьба» его к Парламенту; секретарь и пишет, что Дофину «16 лет или около того» (26 ноября 1412 г.). Наконец, описывая смерть наследника трона, секретарь отмечает, что он «умер в возрасте 20 лет» (18 декабря 1415 г.).

Возраст точно указан и у герцога Людовика Орлеанского, когда секретарь пишет, что «в свои 36 лет» он был убит (23 ноября 1407 г.). Точный возраст указан и в записи о смерти герцога Беррийского: «Умер герцог Беррийский, дядя короля, брат его отца, 47 лет» (15 июня 1416 г.). Секретарь считает нужным указать возраст даже малолетнего сына герцога Бургундского Филиппа Доброго: «прибыл в Париж вместе с женой и сыном 1 года» (21 апреля 1435 г.). Есть сведения о возрасте и в случае с девочкой, отданной под охрану Парламента с целью защитить от попытки герцога Беррийского выдать ее замуж за художника, угодившего ему своей работой: ей, как указывает секретарь, было около 9 лет (7 января 1409 г.).

Поэтому я бы не решилась утверждать, что парламентариям чуждо понятие возраста как такового. Однако они почему-то напрочь отвергают его применительно к себе. За этим явно стоит нечто существенное для парламентской этики в целом. Ведь секретари отмечают возраст и других чиновников, например, точно указан возраст Жана де Монтегю, могущественного мажордома королевского двора: давая точное описание его внешности, манер, карьеры и поведения, секретарь считает нужным записать, что было ему 50 лет (19 октября 1409 г.). Возраст указывают секретари и в тех случаях, когда речь идет о людях, формально входивших в Парламент, но являющихся к тому же священниками, и поскольку речь идет об их смерти, указано их положение в церкви: это Пьер д'Оржемон, «советник короля и епископ Парижа… в возрасте 66 лет» (16 июля 1409 г.), Пьер де Молен, епископ Нуайона, «умерший… в возрасте более 80 лет» (8 августа 1409 г.); Г. де Годиак, «доктор обоих прав (in utroque), декан церкви Сен-Жермен-Л'Оксеруа в Париже и советник короля… в возрасте 80 лет умер» (9 мая 1414 г.).

При этом само понятие возраста занимает довольно важное место в иерархии парламентских должностей. Однако возраст понимается здесь как срок службы в Парламенте, как знак опыта, и в таком качестве есть достоинство чиновника или, наоборот, источник недостатков в работе, но в любом случае возраст — это категория работоспособности.

Прежде всего возраст чиновника — это основа уважения к нему Парламента. Так, канцлер Арно де Корби, который в начале гражданской войны был не в состоянии в полной мере исполнять свои обязанности и перемещаться вслед за королем по стране из-за почтенного возраста, решил прибегнуть к помощи Парламента, поскольку «ему очень трудно, учитывая его древний возраст, поехать к королю в Жьен». И Парламент походатайствовал за престарелого канцлера, обосновав перед королем необходимость его присутствия в Париже, чем спас его репутацию и, возможно, карьеру (12 и 26 ноября 1408 г.).

Срок службы в Парламенте, а не возраст в чистом виде, имел значение для парламентской шкалы ценностей, и чем больше срок этой службы, тем выше уважение и больше прав и привилегий. Именно поэтому, в отличие от остальных случаев, в описании парламентариев указан исключительно срок службы в Парламенте. Вот характерный пример: «Умер Жан д'Асье, советник заседаний, из области Шампань, который занимал должность 36 лет или около того» (18 января 1407 г.). Точно так же Никола де Бай, перечисляя свои достоинства, говорит, что «в течение 16 лет полностью и постоянно служил и осуществлял эту должность» (12 ноября 1416 г.).

Срок службы в Парламенте лежал в основе парламентской иерархии, и продвижение чиновника осуществлялось с учетом этого срока[326]. Когда на открытии сессии 1407 г. не оказалось ни одного из пяти президентов Парламента и был назначен временно президентом Жан дю Драк, чиновники Палаты прошений обратились с протестом: они доказывали, что в отсутствие президентов кто-то из них имел право его заменить. На это им возразили, что «сеньоры Палат говорят обратное», ибо часто, когда надо было президентам уходить срочно с заседаний в Совет или по другим делам, «самый старый из советников-мирян в Палате заменял президента», и поэтому заявили «старые миряне заседаний, что это (решение канцлера) еще больше в ущерб им, чем этим мэтрам Прошений… ибо на заседании было достаточно мирян и довольно старых, чтобы занять это место» (15 ноября 1407 г.). Ясно, что под «старыми» здесь понимается не возраст, а срок службы, который, конечно же, предполагал и немолодые годы чиновника. В споре между нотариусами по поводу вакансии в Парламенте, когда были назначены два чиновника, дабы установить, был ли Ж. Ле Бек самым старым среди нотариусов (antiquité)», проверка выявила, что Ф. Ле Мерсье «более старый в должности нотариуса, чем Бек» (31 июля 1410 г.). Точно так же на освободившееся место в Следственной палате претендовал чиновник на основании того, что «он самый старый из оплачиваемых нотариусов» (22 апреля 1411 г.). Из-за должности в Верховной палате поспорили два советника Следственной палаты, Гийом де Сане и Одар Жансьен: последний считал себя самым старым среди чиновников-мирян; де Сане настаивал на своем «возрастном» преимуществе на основании того, что сначала служил на должности клирика, а потом перешел на должность мирянина. О преимуществе срока службы свидетельствуют и случаи его нарушения. Когда в угоду Анри де Марлю был выбран его сын, секретарь отметил это как нарушение, поскольку тот «довольно молод и принят в Следственную палату около полугода», а уже поднялся в Верховную палату, и поэтому Парламент отмечает, «чтобы это не повлекло ущерба в подобном случае на будущее» (25 апреля 1414 г.). Показателен и факт претензии чиновника Верховной палаты сидеть выше, чем президент Следственной палаты, поскольку он рано поднялся в Верховную, и «особенно потому, что был советником короля в Парламенте за 10 лет до этого президента». Парламент признал его правоту и разрешил сидеть на заседаниях «прежде этого президента» (29 мая 1423 г.).

«Старые» чиновники Парламента признавались хранителями парламентских традиций. Так, в споре между церковью Сен-Мартен-де-Шан и жителями Пантена Парламент, прежде чем вынести приговор, решил посоветоваться «со старыми адвокатами», которые оберегают традиции (stilo) (19 февраля 1428 г.).

Возраст чиновника как свидетельство опыта и его преданности службе короне в то же время не должен был препятствовать работе и в этом плане мог стать основанием для некоторых ущемлений. На сложных выборах первого президента Парламента в 1403 г. пришлось идти на нарушение правила, согласно которому при продвижении чиновника учитывался прежде всего срок его службы. Выбирать нужно было между более молодым Анри де Марлем и чиновником с большим стажем Пьером Боше. Обстановка в Парламенте накалилась: кандидаты обзывали друг друга и в стенах Парламента, и вовне, так что во время выборов никто не хотел высказываться вслух. Тогда была сделана щадящая форма голосования: каждый подходил к канцлеру и ему называл свой выбор (votum et oppinionem suam). В итоге победил Анри де Марль, а основанием нарушения парламентских правил явилось состояние здоровья Пьера Боше. Канцлер объявил, что выбор более молодого кандидата сделан, «учитывая, что Боше был довольно в годах, и слаб, и болен, а Марль силен и трудолюбив». Чтобы смягчить удар, было сказано, что «Палата очень хорошего мнения о Боше, учитывая его знания, доблесть и другие достоинства» (22 мая 1403 г.). Возраст как признак утраты работоспособности стал причиной отказа чиновника Парламента от должности в пользу своего родственника: Парламент признал правомерность такой замены, учтя тот факт, что чиновник «был очень стар и слаб умом (imbecile), болезнен и не мог больше служить» (28 марта 1414 г.).

Только потеря чиновником способности полноценно работать была основанием для ухода, но никак не возраст сам по себе, поэтому, когда после подавления восстания кабошьенов в Париже, в ходе которого был отстранен от должности канцлер Арно де Корби и выбран Э. де Л'Атр, сторонник бургиньонов и «весьма угодный парижанам», вновь встал вопрос о канцлере, Арно де Корби все же не был восстановлен, хотя и прослужил в этой должности в течение 30 лет, поскольку был «старый и 88 лет, и стал слабоумен и так ослабел, что с большим трудом мог ходить» (8 августа 1413 г.).

Эту же аргументацию использовал герцог Бедфорд, когда добивался от Парламента утвердить отставку бальи Санлиса ввиду того, что военные обязанности, лежащие на этом чиновнике «в отношении врагов, бандитов и грабителей», требовали людей опытных в военном деле и способных ездить во главе отрядов на боевые операции, поэтому в решении Парламента сказано, что бальи отстраняется от должности не из-за ошибок, а по причине того, что «был старый… и не мог ездить на лошади, с оружием, преследуя врагов» (19 февраля 1424 г.). Ошибки в работе, вызванные преклонным возрастом, воспринимались Парламентом в контексте его политики по поддержанию работоспособности института, и поэтому он согласился с канцлером, который выразил свое недовольство некоторыми королевскими нотариусами, работавшими в Парламенте, поскольку те были «такими старыми и слабыми, что не могли служить» (13 ноября 1413 г.).

Возраст расценивался в парламентской этике как опыт и подтверждение доброго имени, но не должен был стать причиной ошибок. Так, Парламент возмутился поведением советника и потребовал от него добровольно оставить должность, поскольку «из-за недостатка зрения (débilité de sa vue)… он не мог ни читать, ни писать; тем не менее долгое время целиком получал жалованье, а его документы подписывал секретарь или нотариус палаты» (18 февраля 1419 г.). Да и сам Никола де Бай, едва почувствовав ухудшение зрения, счел благоразумным проситься на должность советника, не требовавшей таких усилий (секретарь вел всю парламентскую документацию), хотя он при этом подчеркивал, что еше вполне «чувствует себя здоровым (en santé, ni rompu, ni froissié, mais seulement ploié) и надеется еще послужить Парламенту, пока худшее (с ним) не приключилось» (12 ноября 1416 г.).

О том, что Парламент считал солидный возраст синонимом добродетели, свидетельствуют весьма недвусмысленные оценки молодости как источника непродуманных и даже незаконных действий[327]. Так, говоря об участниках восстания кабошьенов из числа чиновников Парламента, секретарь считает достаточной причиной их соучастия тот факт, что это «юные адвокаты и прокуроры заседаний» (8 августа 1413 г.). Еще более весомо такой аргумент был использован генеральным прокурором короля, протестовавшим против утверждения указов Генриха VI, «учитывая юный возраст короля» «соединенного королевства Франции и Англии», необдуманно идущего на уменьшение своего домена (4 декабря 1433 г.).

В контексте парламентских представлений о возрасте стоит оценить запись Никола де Бая, посчитавшего достойным внести в протокол известие о «своей доброй служанке», которая «прослужила верно (fideliter) ему самому 15 лет и 4 месяца и его предшественникам 9 лет и 3 года», ради похорон которой он пропустил один день работы, что делал всего несколько раз за все 16 лет, и всякий раз по весьма уважительной причине (31 марта 1416 г.).

Возраст, который являлся основным фактором при получении места парламентского чиновника в иерархии учреждения, имел и другое достоинство — долгое служение в Парламенте[328]. Так, когда возник спор за должность нотариуса Парламента, Н. де Лепуасс просил оказать милость его сыну и Парламент согласился учесть тот факт, что «этот Лепуасс долго, законно, достойно, мудро и похвально исполнял должность» (28 ноября 1404 г.). Когда канцлер обратился в Парламент с ходатайством о назначении на должность советника Жиля де Кламеси, «несмотря на ордонансы о выборах должностных лиц заседаний», он напомнил, что отец де Кламеси «хорошо служил королю» в Парламенте (29 июля 1406 г.). По той же причине без выборов был назначен королем и Королевским советом Филипп де Рюильи, который был сыном Жана де Рюильи, «рыцаря и президента… который хорошо служил королю» (13 августа 1410 г.).

Служба должна быть долгой и безупречной, тогда она дает чиновнику право на знаки почтения со стороны парламентской корпорации, поэтому Никола де Бай, прося Парламент оказать ему особую милость и без выборов назначить советником, так говорит о своих достоинствах: «Я служил и отправлял должность секретаря… 16 лет полностью и постоянно… самым законным (loyaument) и самым прилежным (diligemment) способом, каким только мог…» (12 ноября 1416 г). И сообщая о смерти Никола де Бая, Клеман де Фокамберг как главное достоинство умершего записывает, что тот «осуществлял должность гражданского секретаря 16 лет благородно и почтенно (grandement et notablement)» (9 мая 1419 г.). Те же принципы Парламент распространяет и на других чиновников, считая долгую службу основанием для особых привилегий. Когда после смерти Карла VI его слуги обратились в Парламент с просьбой дать им что-то из вещей короля в знак вознаграждения за их службу. Парламент посвятил разбору их спора немало времени, заверяя, «что каждому будет дано согласно службе… и особенно надо учесть интересы двоих, которые дольше всех служили королю», один из них — 20 лет (31 января 1423 г.).

Все эти знаки уважения к тем, кто служил долго интересам короля и институтов его власти, раскрывают приверженность Парламента значимости самой службы чиновника, лежащей в основе парламентской этики и иерархии ценностей. Долгая служба чиновника обеспечивала ему самому и его потомкам особые преимущества в Парламенте, что способствовало не только укреплению корпорации, но и созданию парламентских династий. Однако поскольку основой династий была доказанная многолетняя преданность учреждению, Парламент видит в процессе их возникновения стабилизирующий фактор. Так, секретари всегда отмечали должности, занимаемые чиновником в процессе восхождения. Например, описывая блестящую карьеру Жана де Монтегю, Никола де Бай замечает, что он был прежде секретарем и нотариусом короля и сыном королевского нотариуса (19 октября 1409 г.); сообщая о смерти первого президента Жана де Пупанкура, секретарь отмечает, что он был президентом три года, а ранее — адвокатом короля (21 мая 1403 г.).

Обязательным условием, предшествующим вступлению в корпорацию и как бы первой ступенью в парламентской иерархии, было получение чиновником образования, также требовавшее немало времени, поэтому образование практически всегда отмечается в перечне достоинств чиновника, следуя в иерархии сразу же после сроков службы. В этом смысле показателен случай с принятым на должность нотариуса Жаном де Сессьером, который попал в Парламент, будучи сыном парламентария Анри де Сессьера. Приняв его на должность, Парламент тут же отправляет его в Орлеан с наказом немедленно получить степень лиценциата гражданского права (28 ноября 1404 г.). Принимая чиновника, особенно в угоду членам парламентской корпорации. Парламент подчеркивает эту важнейшую составляющую его достоинств — образование[329].

Наличие образования включало в себя и опыт работы, необходимый для вступления в Парламент. Это выражали более широкие понятия — «состоятельность» и «пригодность» (souffisance et ydointé), не имеющие прямого отношения к собственно материальному достатку, поскольку контекст, в котором употребляются эти слова, связан с качествами человека и пригодностью к работе. Само понятие «пригодность» чиновника входило в обязательный набор качеств любого избираемого на государственную службу человека, даже на выборах канцлера в клятве, которую приносили выборщики, в их числе и чиновники Парламента, содержалось требование избрать «доброго человека, пригодного (ydoine) и подходящего, чтобы осуществлять должность канцлера» (8 августа 1413 г.). Об этой же «состоятельности» чиновника говорится применительно к парламентариям: в характеристике чиновника присутствует категория его «состоятельности и пригодности (ydointé et suffisance)» для исполнения должности[330].

Такой же критерий Парламент применял и ко всем судебным должностям в государстве. Так, он требует устранить ошибки в работе Шатле и выбрать туда «людей пригодных, опытных и состоятельных вместо тех, кто является… незнающим, небрежным и несостоятельным» для таких должностей (ydoines, expers et souffisans… ignorans… insuffisans) (18 ноября 1418 г.), а когда Парламент хвалит адвокатов и прокуроров, то за их «большую состоятельность и почтенные достоинства» (souffisance et notables merites) (22 февраля 1432 г.). Такой контекст исключает, по крайней мере на словах, критерий материального порядка, апеллируя исключительно к деловым личностным качествам — образованию, опыту и работоспособности[331].

Обязательный набор достоинств парламентского чиновника, необходимых для вступления в Парламент, включает несколько более размытое понятие доброго имени, под которым подразумевается безупречное имя человека, результат личных заслуг или, что еще лучше, семейной славы[332]. Так, рекомендуя сына Жиля де Кламеси в Парламент, канцлер упоминает, что он «добрый клирик и достойный человек» (29 июля 1406 г.). Об этом же говорится в письме, написанном собственноручно королем Карлом VI, отдающим вакантную должность в Парламенте Ж. де Майи; исполняя волю короля, Парламент отмечает, что руководствуется тем, что «де Майи довольно известен нравами и из благородной семьи (de noble lignage)» (24 апреля 1411 г.). Доброе имя (renommé) Парламент упоминает наряду с образованием и опытом как главными достоинствами чиновника (28 марта 1414 г., 27 апреля 1418 г., 27 апреля 1431 г.).

Добрые, мудрые, почтенные, хорошей славы, из знатной семьи, опытные, образованные и благородные — такова риторика, рассчитанная на укрепление авторитета института и государственной службы. Но она же свидетельствует о том идеале «офицера власти», к которому стремился Парламент и который он утверждал в обществе[333].

Вот как от имени короля «двух корон» Генриха VI были перечислены достоинства парламентария, которого рекомендовали принять на место покинувшего Париж секретаря Клемана де Фокамберга: король пишет, хваля Жана де Л'Эпина, что доверяет его «разуму, законопослушности, честности (proudommie), состоятельности и доброму старанию» (17 декабря 1435 г.). Король разваливающегося соединенного королевства попытался показать напоследок, что он уважает идеал парламентария, насаждаемый верховным судом.

Парламентская этика была одним из формообразующих факторов парламентской корпорации, диктуя определенное равенство чиновников внутри института, единые правила для получения привилегий. Вне зависимости от занимаемой должности все чиновники ощущали свое единство и сплоченность, позволившие им противостоять неблагоприятным обстоятельствам кризиса власти и не превратиться в жертву политических страстей. Оформление парламентского идеала службы не позволило с легкостью сделать Парламент ареной политической борьбы, и мифы о тотальных чистках Парламента в угоду арманьякам, бургиньонам и Ланкастерам разбиваются о неизменность парламентских принципов отбора чиновников. И даже если кто-то был принят на службу в угоду королю или его окружению, политической партии или семейному клану, но при этом соответствовал критериям, применяемым к отбору чиновников, его пристрастия и связи не пугали корпорацию, уверенную в своей способности переплавить любые частные интересы в «общий интерес» института. Именно поэтому обнищавший и неугодный властям Парламент при англо-бургиньонах говорит о своих чиновниках как о единой группе и так оценивает свои достоинства: «Советники, которые являются людьми большого знания и опыта… постоянно занимаются делами Суда с очень большим и постоянным трудом за очень маленькое жалованье» (3–5 октября 1430 г.). Таков был насаждаемый идеал, выдаваемый за действительность, и она подтвердила его общественную состоятельность.

§ 3. «Интересы короля, интересы королевства»

Парижский Парламент внес решающий вклад в утверждение судебного суверенитета короля. Выработанный королевскими легистами в начале XIV в. принцип «король является императором в своем королевстве» получил дальнейшее развитие в практике Парламента, который использовал свои полномочия для расширения понятия «интересы короля» до масштабов всей страны и превращения всех ее обитателей в подданных короля[334]. В то же время в основе взглядов парламентариев на природу и назначение института лежит оформившаяся благодаря усилиям легистов и практиков суда, теоретиков и идеологов общественного развития идея о публичном характере королевской власти, о короле как общественном институте[335]. В результате Парламент, обладавший исключительными прерогативами вмешиваться во все вопросы жизни общества, в определенной мере оказался и над королем как частным лицом, обязанным, по Жану Жерсону, «подчиняться разуму, Божественным законам и суду»[336]. Эта двойственная природа Парламента определила проблемы, связанные с осуществлением функций верховного суда королевства: государственные интересы по-прежнему именуются «интересами короля», однако развитие государства привело к складыванию системы жизненно важных для его существования «интересов», которые выходили за рамки личных интересов того или иного представителя королевского дома и могли вступать с ними в противоречие[337]. Поэтому для характеристики общественных взглядов парламентских чиновников важно исследовать вопрос о том, какие интересы защищал Парламент, от кого и во имя чего.

Верховный суверенитет короля в жизни общества и государства никогда не оспаривался Парламентом ни в одной области. Более того, Парламент признавал право короля вмешиваться во все вопросы работы суда и иметь решающий голос во всех спорах. Парламент всячески подчеркивает, что его обязанность — во всем подчиняться королю. Так, в ходе спора о форме распределения церковных бенефициев во Франции было заявлено, что чиновники Парламента «обязаны сделать то, что захочет король» (18 февраля 1412 г.). Парламент подчиняется приказам, исходящим от короля и Королевского совета. Например, во время долгого разбирательства дела графа Савойского Парламент подчинился указанию не предпринимать ничего, «если это не будет исходить от короля в его Высшем совете» (18 июля 1401 г.). Получая письма от враждующих партий бургиньонов и арманьяков, Парламент немедленно пересылает их королю с заверением, что не предпримет ничего, «пока… не получит ответа от короля» (23 мая 1412 г.). Даже когда Парламенту кажется неуместным содействовать боевому духу парижан перед угрозой продвижения войск герцога Бургундского при помощи разъездов парламентариев по городу на лошадях и при полном вооружении, тем не менее все они подчинились приказу короля (9, 10, 11 февраля 1414 г.). Получив приказ короля послать с ним в поход против войск бургиньонов нескольких парламентариев, Парламент объявил, что «Палате вовсе не принадлежит (право) выбирать в этом случае, но королю и его Совету, и Палата готова подчиниться» (21 марта 1414 г.). Получив письма о передаче части прав короля аббатству Сен-Дени в обмен на денежные средства, Парламент был возмущен их «ущербом королю» и подробно аргументировал свою позицию, но, поскольку «это была воля короля… и людей Высшего совета», был вынужден утвердить это соглашение (27 апреля 1418 г.). Так же безропотно Парламент присягает любому договору о мире, если перед тем принесли присягу «сеньоры королевского рода и Совета короля» (19 сентября 1418 г.). О своей преданности королю и твердом намерении исполнять его приказы парламентарии заверяют и после установления бургиньонского правления: благодаря короля за усилия по установлению мира, парламентские чиновники заявляют, что «всегда были и будут подчинены королю и его приказам» (4 мая 1419 г.).

Беспрекословная преданность королю или тому, кто в согласии с законами страны признавался королем в данный момент, становится удобным и надежным способом противостояния политической конъюнктуре. В согласии с этим принципом вполне оправданной выглядит акция парламентариев накануне вступления в Париж войск Карла VII, когда они написали ему письмо, заверяя, что «готовы сделать удовольствие королю и служить ему своей службой, как его верные, законные и истинные подданные» (16 апреля 1436 г.). И Карл VII мог вполне доверять таким заявлениям: Парламент всегда подчинялся королю, кто бы им ни был.

Такое поведение парламентских чиновников вытекало из сути приносимой ими клятвы служить «королю, и никому другому, защищать его интересы от всех и против всех» (8 августа 1413 г.). Парламентарий воспринимал свою работу исключительно как службу королю (12 ноября 1416 г., 29 декабря 1435 г.), поэтому он не оспаривал право короля назначать чиновников: «Королю хотелось дать место Жану де Рюильи», и он его получил (22 мая 1403 г.). В другой раз «король по просьбе некоторых крупных сеньоров» дал письма на вакантную должность двум людям, чтобы Парламент из них выбрал достойного (13 сентября 1401 г.). Даже в случае давления знати на выбор Парламента, если просьба исходила от короля, она исполнялась (16, 17 июля 1409 г., 10 января 1413 г.).

Правда, секретари всегда отмечают на полях протоколов, что назначение было сделано без процедуры выборов (non obstante electionem), однако это не выглядело в глазах Парламента незаконным (13 августа 1409 г.). Точно так же Парламент безропотно подчиняется приказам короля в период широкомасштабной смены чиновников местного аппарата (сенешалей и бальи): несмотря на жалобы и претензии отстраняемых и ущемленных, Парламент утверждал тех, кого предлагал король (23–25 октября 1414 г., 6 ноября 1414 г., 22 октября 1417 г.)[338].

Зная о приверженности Парламента соблюдению процедуры выборов на судебные должности, стоит обратить внимание на это «подчинение» королю, поскольку оно несколько противоречит, на первый взгляд, политике Парламента в области комплектования кадров и в целом не согласуется с претензиями института на независимость в этой области. Разгадка этого кажущегося противоречия заключается в стремлении Парламента всячески укрепить власть короля, которая на данном этапе развития института напрямую способствовала и власти самого Парламента. Не случайно поэтому замечание на полях протоколов секретаря о назначении королем чиновника: «Король выше выборов» (Rex est supra electionem) (22 мая 1403 г.). Парламенту в конечном счете было выгодно утвердить в обществе всевластие короля, его неоспоримое право на любые действия, его власть над обществом, превращающую людей разных сословий в единую массу подданных. Именно поэтому Парламент поддерживает и отстаивает судебный суверенитет короля, способствуя тем самым укреплению своей власти[339]. Так, в деле об оправдании герцога Бургундского Парламент осуждал идеи тираноборчества именно за содержащееся в них посягательство на исключительное право короля вершить суд, ибо только ему «дан меч (gleve) суда, и никому другому» (7 августа 1416 г.). В еще большей степени идеи суверенитета короля были развиты и поддержаны Парламентом в период папской схизмы и утверждения галликанизма во Франции, существенно расширившего компетенцию Парламента в области церковной юрисдикции, не говоря уже о материальных выгодах парламентариев, получавших за службу церковные бенефиции от короля. Выступая против тех, кто посягал на принципы галликанизма, Парламент объявлял их действия «ущербом королю, его сеньории, которую он держит от Бога одного», «очень большим сокращением его королевских прав, преимуществ и прерогатив». Парламент всегда напоминает о верховной власти короля в государстве и его неподчиненности никому, в том числе и Папе: «Король является императором в своем королевстве, которое он держит от Бога одного, не признавая (никакого) земного сеньора сувереном, и привык, как ему позволено (loisible), править и управлять королевством… издавать законы, статуты, ордонансы и конституции, о которых ему нет необходимости никому из подданных давать отчет», поэтому подданные, обсуждающие или нарушающие эти ордонансы, по версии Парламента, совершают самое тяжкое преступление в государстве — оскорбление величества (lèse-majesté) (25 февраля 1418 г.). Отстаивая интересы короля, Парламент подразумевает прежде всего интересы королевства, а не конкретно короля. Весьма любопытно в этой связи появление в протоколах Парламента такого нового понятия, как «величество королевства» (majesté du Royaume) (21 июля 1417 г.).

Представление о Парламенте как эманации королевской власти, идентификация его с персоной короля лежали в основе компетенции учреждения, однако парламентские чиновники пытались поставить знак равенства между королем и Парламентом[340].

Именно поэтому во всех наиболее важных или спорных актах Парламент пользуется формулой «Король и Парламент» со знаком равенства; наказывая за преступления, Парламент объявляет их «ущербом Королю и Суду»[341].

Поставив знак равенства между королем и Парламентом, его чиновники не только отстаивали таким образом суверенитет судебной власти короля, но и уравнивали свои интересы с интересами короля, под которыми уже подразумевали интересы суда и, как следствие, государства[342]. Любое посягательство на королевские права Парламент объявлял ущербом себе, но точно так же посягательство на свои права квалифицировал как государственное преступление (lèse-majesté): когда выяснилось, что платы за королевскую печать шли не в пользу Канцелярии и, следовательно, ущемлялись интересы чиновников, поскольку из этих денег выплачивалось жалованье, это было объявлено ущемлением интересов короля (12 ноября 1414 г.). Парламент настаивает, что его власть суверенна, как и у короля (16 апреля 1425 г.), и ущемление компетенции Парламента квалифицируется им как посягательство на права короля (27 февраля 1431 г.), в том числе и в вопросах о завещаниях, где у короля мог быть «интерес в части имущества», что служило и интересам Парламента, который получал долю этого имущества (29 марта 1435 г.).

Надо заметить, что общество с трудом и неохотно признавало за Парламентом такое исключительное положение. Например, в конфликте Парламента с Палатой счетов, не желавшей расставаться с судебными прерогативами, принадлежащими ей и постепенно отбираемыми Парламентом, на совещании у канцлера чиновники этой палаты хранили молчание, заявив, что «не скажут им ничего, но только в присутствии короля» (24 февраля 1402 г.).

Эти претензии Парламента пытался оспорить и Луи Кюльде, генеральный смотритель Монет, отказавшись выдать Парламенту деньги от чеканки монеты в Париже в период начавшихся трудностей с жалованьем. Парламент выразил «удивление» неподчинению Парламенту, «чьим подданным (subjet) он является». На этот упрек Луи Кюльде ответил «в манере довольно вызывающей (arrogant), что является подданным короля», а не Парламента. Этот обмен репликами повторился трижды, и трижды Луи Кюльде отказывался признать знак равенства между королем и Парламентом, хотя последний требовал признать «власть Палаты, подданными которой являются все люди суда королевства» (21 августа 1419 г.).

Так Парламент способствовал превращению всех сословий королевства в единую категорию — «подданных короля». Главным направлением этой политики явилось целенаправленное вытеснение сеньориального элемента из организационной структуры института и борьба с вмешательством знати в работу Парламента.

Показателем этого процесса может служить участие в работе суда 12 пэров Франции, формально входивших в состав Парламента.

Будучи анахронизмом Королевской курии, где решались все вопросы управления (суд, финансы, армия), присутствие пэров призвано было символизировать сеньориальную природу Парламента, обязанного решать важные вопросы от имени не только короля, но и самых крупных сеньоров страны. Очевидно, что дальнейшее развитие института, профессионализация суда неизбежно должны были вступить в противоречие с участием пэров в работе Парламента.

Избрание династии Валуа укрепило позиции знати и способствовало утверждению идей об ограниченной королевской власти[343]. Однако несмотря на знатность, эти лица не имели преимуществ при обсуждении и принятии решений. Со временем, окруженные профессионалами, двенадцать пэров оказались не только в численном меньшинстве, но и в моральном одиночестве. Вряд ли им удалось бы провести свое решение, если бы оно не поддерживалось большинством чиновников, ведь именно так решались все вопросы в Парламенте, поэтому право присутствовать на его заседаниях перестало служить их интересам.

Об этом красноречиво свидетельствуют протоколы: в начале XV в присутствие знати было крайне нерегулярным и отрывочным. В их число входят новые лица, в отличие от установленных законом. Например, 14 июля 1401 г. помимо чиновников Парламента и канцлера на заседании присутствуют епископы Нуайона и Парижа, Сен-Флура, Пюи, маршал Бусико, морской адмирал Франции; 26 августа 1401 г. — епископы Нуайона, Парижа, Байе, Мо, Макона, Пюи; 28 апреля 1406 г. — патриарх Александрии, епископы Парижа, Турнэ, Лиможа, Сен-Флура и т. д. Не удлиняя список примеров, отмстим, что главная особенность участия высшей знати в работе Парламента — это нефиксированность участников: от раза к разу приходили разные епископы и сеньоры. С точки зрения структуры Парламента, нефиксированность состава присутствующих на заседаниях сеньоров свидетельствует об их слабом участии, и даже, что важнее, об отказе их от надежд сколько-нибудь существенно влиять на решения профессионального суда. Главная функция, которую они продолжали выполнять в этот период, — орнаментальная: они придают торжественность заседаниям суда, поэтому единственный повод, по которому они всегда являются в Парламент, — открытие его очередной ежегодной сессии 12 ноября[344].

Другая особенность: практически нет представителей юга Франции, ни светских, ни духовных лиц. Север превалировал в управлении Францией, и так было до создания провинциальных парламентов по стране во второй половине XV в.

Помимо открытия сессий, приходила ли знать по каким-то еще поводам в Парламент? Да, причем круг вопросов, решавшихся в этом случае, весьма определен.

Первое и главное: Парламент всегда приглашал знать, когда речь шла о крупном землевладении или о домене короля[345]. Парламент созывал «расширенные» заседания также по поводу крупных политических дел, в том числе на выборы сенешалей и бальи[346]. Вполне логично поэтому присутствие знати на заседаниях Парламента, решавшего дела, связанные с борьбой бургиньонов и арманьяков[347].

Другим важным политическим процессом изучаемой эпохи являлась папская схизма и раскол католической церкви конца XIV — начала XV в. Здесь совершенно естественно присутствие высших иерархов церкви Франции, которые приходили в Парламент по этому поводу[348].

Вот и весь перечень дел, в которых участвовали высшие лица страны. О чем он свидетельствует?

Прежде всего о том, что в состав Парламента уже фактически не входят те двенадцать пэров Франции, которые оговорены в ордонансах. Причем формально, ордонансами, это не было отменено. Это отменила сама жизнь, вернее, эволюция Парламента в сторону его профессионализации, а также политические изменения в стране: Нормандия, Тулуза и Шампань потеряли независимость, а герцогство Гиень попало в руки англичан. Из прежних светских пэров остались только герцог Бургундии и граф Фландрии. Заметим в этой связи, что эти высшие лица отмечаются секретарем отдельно от членов Парламента, т. е. в сознании парламентских чиновников они и были уже в XV в. за пределами института.

Второй важный момент: Парламент все же не враждебен их присутствию. Почему? Здесь, мне кажется, проявилось одно из фундаментальных свойств Парламента — его по сути совещательный характер. При обсуждении важных вопросов высказываются мнения, даются советы, которые тем более ценны, чем ближе советующий знает существо дела, поэтому и приглашаются те лица, кого касаются обсуждаемые вопросы. Парламент уже достаточно уверен в своих возможностях принять правильное решение и противостоять давлению знати, чтобы опасаться мнения высокопоставленного лица.

Наконец, нельзя не заметить, что в основном речь идет о высших церковных иерархах, светских сеньоров в Парламенте уже почти нет. Разумеется, признание знатью профессионализации суда выражалось и так. Возрастание солидарности парламентских чиновников, среды очень сплоченной и в определенном смысле однородной, сводило шансы знати к нулю, поэтому она покидает Парламент, а дела, затрагивающие ее интересы, передаются в Королевский совет. Так Парламент лишался части компетенции, которая могла быть отобрана королем согласно праву «у задержанного суда (justice retenue)», зато приобретал больше самостоятельности и стал более однороден. Широта юрисдикции церкви в этот период была крупным препятствием на пути утверждения судебного суверенитета короля, поэтому Парламент использует приглашение церковных иерархов на заседания для передачи в свою компетенцию важнейших церковных дел. Только с этой целью Парламент еще продолжает терпеть на своих заседаниях людей, не входящих в его состав, не связанных с ним общей клятвой, общими целями и интересами.

Форма вмешательства высшей знати в работу Парламента и, главное, реакция на нее парламентских чиновников убедительно показывает осознанный выбор, сделанный ими в пользу отстаивания публично-правовых основ института. Сразу же отметим, что случаев прямого вмешательства знати, которые были бы указаны в протоколах, не так много, как можно было бы предположить из особенностей ситуации во Франции начала XV в., и относятся они в основном к периоду 1400–1418 гг.[349] Обнищание и упадок Парламента при англо-бургиньонах сказались и в этом, но знать явно недооценила возможностей Парламента в деле восстановления единства страны.

Первой формой вмешательства знати в работу Парламента, фиксируемой в протоколах, было обращение в виде ходатайств (через посылку приближенных или отправку писем) за одну из тяжущихся сторон. В этом ряду ходатайств можно назвать вмешательство герцогов Бургундского и Беррийского в конфликт Парламента с Палатой счетов на стороне последней (16, 23 февраля 1402 г.); их ходатайство о переносе дела между архиепископом Санлиса и Гийомом де Неллем (16 августа 1402 г.); просьбу герцогов Беррийского и Орлеанского за одного из претендентов на место капитана Сен-Мало (12 марта 1407 г.); присоединение герцога Беррийского к просьбе «нескольких крупных сеньоров» об отсрочке некоего дела (12 марта 1410 г.). Надо сказать, что подобные просьбы не посягали на власть Парламента и потому не встречались враждебно, тем более что они всего лишь принимались к сведению и не гарантировали испрашиваемого результата.

Совершенно иная, открыто враждебная реакция Парламента имеет место в тех случаях, когда высшая знать подобным вмешательством пыталась повлиять на решение своих дел или дел, связанных с личными интересами. В 1406 г. герцог Бурбонский пытался приостановить дело графини д'Аркур и Ги де Шатильона, а получив уклончивый ответ о том, что Парламент «сделает лучшее, что сможет», и не удовлетворившись им, вынужден был выслушать прямой отказ: «Учитывая ордонансы Суда и многих королей… вовсе не намерены откладывать дела» (23 января 1406 г.). В 1409 г. он же пытался заполучить конфискованные земли Понса де Кардильяка и натолкнулся на решительный отказ Парламента (3 мая 1409 г.). Неизменное возмущение парламентариев вызывали попытки знати помешать разбору дел в Парламенте. Так, парламентарии потребовали от Дофина и герцога Бургундского «прекратить помехи в разборе» Парламентом действий арманьяков; в ответ герцог Бургундский просит прекратить преследование Оливье де Станвиля и его сторонников (1 августа, 15 ноября 1412 г.).

Следует иметь в виду, что в большинстве случаев ходатайства исходили от короля, подстрекаемого знатью, однако тот факт, что Парламент отказывается исполнить эти просьбы и фиксирует их истинных инициаторов, свидетельствует о его попытке в такой форме защищать короля от назойливости его окружения, отстаивая суверенитет королевской власти.

В этой связи приведенные в главе II факты вмешательства знати в вопросы комплектования парламентских кадров имеют одну общую, весьма важную черту, никогда представители знати не вмешиваются лично, действуя всегда от имени короля, заручившись его письмом-«даром»[350]. Тем самым знать признает, что у нее отсутствует законное право вмешиваться в дела Парламента, а необходимость заручиться королевским письмом говорит о заведомо отрицательной реакции парламентариев на открытое давление знати. Так, на вакантную должность в 1401 г. претендовали «многие достойные люди, тем не менее король по просьбе некоторых крупных сеньоров» остановил свой выбор на двух кандидатах: один — из окружения герцога Беррийского, другой — племянник епископа Мо (13 сентября 1401 г.). В этом случае Парламент не протестует, поскольку оба кандидата обладали необходимым набором качеств, а право короля назначать своих чиновников никто не отменял. Но вот королева таким правом уже не обладает, и на полях протокола о выборах Н. де Бай считает нужным приписать, что за того, кто получил больше голосов, ходатайствовала королева по настоянию своего окружения (1 декабря 1402 г.). Проведя очередные выборы, Парламент требует занести в протокол, «что Гектор де Бруфиньяк получил больше всех голосов, чтобы никто не смог вообразить, будто его приняли из расположения к графу д'Арманьяку, который вместе с другими сеньорами рекомендовал его» (11 апреля 1404 г.).

Разумеется, у знати были большие возможности воздействия на парламентариев, входивших в разветвленные семейные, политические и иные группы и кланы, опутавшие политическую жизнь страны[351]. «Едва ли можно найти прелата, или советника, или чиновника, либо клирика, будь то в университете, или в другом месте, или буржуа, который так или иначе не слыл бы принадлежащим к той или иной партии», — сетовал Жан Жерсон на рубеже XIV–XV вв.[352] Обратим внимание на скудость сведений о связи парламентариев со знатью, на их тщательное укрывание и воинственную риторику, призванную доказать независимость Парламента. В этом контексте скандал на открытии сессии 1407 г., когда все президенты отсутствовали, приобретает особую значимость, поскольку кроме первого президента Анри де Марля ни один из президентов не занимался делами Парламента, но, напротив, делами посторонних лиц, в основном знати. Именно поэтому ситуация квалифицировалась как «бесчестье и скандал (esclandes) короля, его суверенного Суда и его Двора» (12 ноября 1407 г.).

Сеньориальный элемент вытеснялся из практики Парламента и превращался в фактор чуждый, незаконный и скандальный. Укрепляя суверенитет королевской власти, Парламент внедряет в общественное мнение идею о независимости суда от любых иных властей, кроме верховной. Однако все это происходит в весьма кризисные для Франции годы, потворствующие скорее обратному процессу — уменьшению власти короля в связи с болезнью Карла VI. Парадокс: именно в этот период идет укрепление и расширение королевской власти, и роль парламентских чиновников в этом процессе была едва ли не решающей[353]. Безоговорочно признавая право короля вмешиваться во все вопросы Парламента, его чиновники не могли не осознавать, что передают себя в руки психически больного человека, значительную часть времени находящегося в недееспособном состоянии.

Но понимали ли они, что Карл VI болен? И как они к этому относились?

О болезни Карла VI Парламент упоминает часто и в разных контекстах, но всегда с уважением и сочувствием. Однако главный пафос парламентариев — не допустить, чтобы болезнь короля стала помехой в работе Парламента и причиной нарушения законов. Так, в долгом конфликте Парламента с Палатой счетов последняя прибегла к заступничеству «наших сеньоров герцогов Берри и Бургундии, и Орлеанского, брата короля, который в это время страдал серьезной болезнью, от которой Бог в своем милосердии его избавит» (16 февраля 1402 г.). Парламент сумел отстоять свои прерогативы и защитить обиженного чиновника, получив от короля разрешение на разбор дела против Палаты счетов, поскольку «король из-за многих нужд занят так, что не мог этим (делом) заниматься» (15 марта 1402 г.). Столь же опасным прецедентом были названы действия Карла Савойского против Парижского университета, совершенные в период, когда «король… не мог лично позаботиться о деле» (23 августа 1404 г.). Действия герцога Жана Бесстрашного, после смерти отца попытавшегося сразу же встать во главе общественного недовольства «малым управлением королевства», Парламент расценил как опасный пример для подданных короля, «больного в своем дворце Сен-Поль в Париже болезнью повреждения рассудка, которая длится с 1393 года, с некоторыми перерывами» (19 августа 1405 г.). Нападение людей герцога Беррийского на дом епископа дю Пюи на улице Ломбар в Париже Парламент посчитал показателем атмосферы беззакония, воцарившейся в стране в связи с борьбой политических партий, воспользовавшихся болезнью короля: Парламент заявил, что эти действия нарушают «права и честь короля, который в этот день находился взаперти (encloz et enfermez) больным, и что это мешает суду, особенно в Париже, где совершается много преступлений и где каждый безнаказанно носит шпаги, кинжалы и ножи, и много оружия среди бела дня носят» (1 сентября 1406 г.).

Сам Парламент, напротив, предпочитает дожидаться просветления рассудка, периодически наступавшего у Карла VI, чтобы убедить его в законности своих действий. Так, из-за спора претендентов на должность капитана Сен-Мало в Бретани Парламент решил, что «подождут здоровья короля» (17 февраля 1406 г.); и вновь по тому же делу «подождут хорошего здоровья короля, в присутствии которого и в его Высшем совете будет объявлено то, что было решено в этом вопросе» (18 марта 1407 г.). В день очередных выборов в Парламент пришел сеньор де Дампьер и сообщил, что «король в своем проблеске здоровья с пятницы на субботу сказал, что многие просили у него свободное место… и что он хочет и его намерение, чтобы состоялись выборы самого достойного согласно королевским ордонансам» (12 марта 1408 г.). И даже скрепить печатью королевские ордонансы по делу о вывозе денег в папскую курию канцлер предложил отложить, «пока король будет в здравии или в состоянии выслушать» (12 ноября 1414 г.).

Сочувственное отношение парламентариев к болезни Карла VI сквозит и в весьма обтекаемых формулировках, которые использует секретарь для описания печального положения в стране. Когда фиксируется передача королем власти в руки королевы и Дофина, секретарь так обосновывает это решение: «Когда король занят или отсутствует (Roy empeschié ou absent)» (5 сентября 1408 г.). Описывая поход короля против враждующих партий в Жьен, секретарь уточняет: «Король болен своей обычной болезнью» (12 ноября 1408 г.). Окончательная передача власти в государстве в руки Дофина обоснована секретарем так: «Из-за многих препятствий, которые часто с ним (королем. — С.Ц.) происходят» (3 декабря 1409 г.). Выбор адвоката короля был осуществлен в Парламенте также без уведомления Карла VI, «так как король был болен своей обычной болезнью» (4 марта 1413 г.).

Если сравнить отношение парламентариев к болезням и физическим немощам своих коллег как к препятствию нормальной работе институтов власти с их отношением к болезни главы королевства — короля, от которого зависело все управление, то противоречие бросается в глаза. Почему же парламентарии так снисходительны к помехам в работе, идущим от неизлечимой болезни короля? Помимо весьма интересного феномена отношения общества именно к Карлу VI, которого современники и ближайшие потомки называли «Любимым» (Вienаimé), кстати, единственного из всех королей Франции, и лишь последующая традиция окрестила «Безумным», в этом вопросе выразился поворотный этап в становлении государства: если раньше все события в жизни общества приписывались личным достоинствам или грехам государя, то отныне король и общество взаимно ответственны[354]. Как ни парадоксально, именно болезнь Карла VI и неучастие его в непосредственном управлении страной способствовали укреплению институтов власти, победе публично-правовых основ их деятельности и повышению авторитета в обществе.

Поэтому вовсе не случайно о Карле VI сохраняли в Парламенте особенно добрую память и после смерти короля, именно после смерти, когда контраст с англо-бургиньонским правлением способствовал еще большей славе его правления. Желая добиться расположения Парламента, делегация Парижского университета напоминает, что «покойный король Карл VI был и являлся очень расположен (recommendé) к суду…» (7 декабря 1424 г.). Описывая похороны Изабо Баварской, вдовы Карла VI, секретарь не упускает случая вспомнить о величии этого короля: «Изабо Баварская, королева Франции, при его жизни жена очень возвышенного (hault), очень могущественного и превосходного (excellent) государя короля Карла Валуа VI» (13 октября 1435 г.).

Но отношения Парламента с королем были далеко не безоблачны, как может показаться из этих слов. Двойственная природа Парламента, защищающего интересы короля в качестве сеньориального суда земель домена и как верховного суда королевства, обусловила главную проблему. Выбор, сделанный Парламентом в пользу интересов государства, именуемых по-прежнему интересами короля, определил сложную гамму отношений Парламента и короля, любимого и больного, защищаемого от всех и против всех, в том числе и против действий самого короля[355]. В проведении этой политики главная роль отводилась генеральному прокурору короля, призванному защищать интересы короля во всех делах, задевающих его хоть в малейшей степени.

Должность генерального прокурора короля появилась в 1330 г. и замещалась королем. Однако с начала XV в., и это нельзя объяснить иначе, чем укреплением власти Парламента, кандидатуру на эту должность предлагал Парламент, который также участвовал в выборах. Должность была несменяемой, как и должность канцлера, что также показывает объем ее властных полномочий. Генеральный прокурор обязан был защищать права короля, неотчуждаемость домена, общественный мир и законность[356]. Однако отсутствие указаний на прямые инструкции короля генеральному прокурору дает основания предполагать, что его деятельность регулировалась Парламентом, и генеральный прокурор самостоятельно определял, где именно задеты интересы короля. Перейдя с начала XV в. под полный контроль Парламента, генеральный прокурор на всем протяжении изучаемого периода действовал в согласии с Парламентом, который, даже утверждая то или иное решение короля, всегда фиксировал протест генерального прокурора. Этот союз был важен для эффективной работы Парламента по защите общегосударственных интересов в условиях кризиса власти, поэтому Парламент очень резко отреагировал на попытку посягнуть на свое право выбирать генерального прокурора короля. Когда в период восстания кабошьенов в Париже умер генеральный прокурор короля Дени де Моруа, герцогом Бургундским была предпринята попытка провести на эту должность своего человека. События выглядят в передаче секретаря так. Когда канцлер и чиновники Парламента перешли в «Уголовную башню», где традиционно проводились выборы, и приступили к процедуре, явился Е. Ломбар, королевский нотариус, и сообщил «от имени герцога Бургундского», что выборы решено провести в Королевском совете в присутствии Дофина и делегированных туда чиновников Парламента. Парламент был шокирован и тут же решил действовать. К Дофину была направлена мощная делегация — Жан дю Драк, президент Парламента, Жан Жувенель, адвокат короля, Мишель де Лалье, чиновник Палаты счетов, и Никола де Бай, гражданский секретарь. Делегация изложила требование Парламента и его представление о значении должности генерального прокурора и необходимости его выборов именно в Парламенте: «И представили Дофину суть королевских ордонансов проводить выборы в Парламенте главных должностей и необходимость должности главного прокурора, и опасность, проистекающую из вакансии, и понимание (notice), которым обладал Двор больше (trop plus grant), чем кто-либо другой, того, кто полезен (utiles), а кто — нет (inutiles) на этой должности». Самое поразительное, что, как выяснилось, Дофин понятия не имел об этом и не намерен был мешать выборам. Заручившись поддержкой Дофина и узнав истинного инициатора акции, делегация отправилась к герцогу Бургундскому, который «милостиво» разрешил провести выборы и только пожелал, чтобы их итоги были сразу же сообщены в Королевский совет, т. е. ему первому (17 февраля 1413 г.). В этом противостоянии Парламента посягательству на процедуру выборов генерального прокурора короля, которая была гарантией политической неангажированности этой важнейшей для института должности, следует иметь в виду и угрозу конфликта с главами восстания кабошьенов, выступить против которых было смелой акцией Парламента. И они добились своего: генеральный прокурор был избран Парламентом, Палатой счетов и чиновниками Казны в присутствии канцлера (18 февраля, 4 марта 1413 г.). Тот факт, что в процедуре избрания генерального прокурора участвуют все институты центрального аппарата короля, свидетельствует в пользу усиления публично-правовых основ его деятельности и направленности на защиту интересов общества.

Генеральный прокурор присутствует на всех заседаниях, где решаются важнейшие государственные вопросы, и его позиция всегда отмечается особо: либо его согласие (présente et non contradicente Regis procuratore) (25 мая 1403 г.), либо его протест (29 марта 1419 г.), даже в том случае, когда Парламент вынужден подчиниться решению короля (11 марта 1426 г.), причем сама эта независимая от короля позиция генерального прокурора показывает степень отчуждения «интересов короля» от реальных поступков того или иного представителя королевского дома. Наконец, в исследованных материалах не встречается ни одного случая, когда генеральный прокурор протестовал бы против решения Парламента, т. е всегда их мнения совпадают или Парламент соглашается с доводами прокурора.

Что же включали Парламент и генеральный прокурор в «интересы короля»?

В изучаемый период, как и в предшествующий, главные усилия направлялись на сохранение целостности королевского домена и недопущение его распыления. Утверждение в конце XIII в. принципа неотчуждаемости домена совершилось благодаря особым стараниям легистов и королевских чиновников, требовавших даже отмены даров из земель домена в ходе общественного движения 1316–1317 гг. и 1356–1358 гг. С 1364 г. во время церемонии коронации король клялся также не отчуждать домен, что было реакцией на события Столетней войны[357]. Несоблюдение королем этого принципа было источником постоянных столкновений с Парламентом, участвовавшим в выработке теории о принадлежности домена короне, но не в виде собственности, а лишь с правом короля распоряжаться доходами с земель[358]. К тому же в общественном сознании царила мечта ограничить расходы короля доходами от домена, вера в то, что государство может существовать и развиваться исключительно на доходы от домена и не требовать от общества все возрастающих налогов[359].

Самым крупным делом первых лет XV в. был многолетний спор вокруг земель графа Савойского, подлежавших передаче Дофину согласно решению Парламента от 1390 г. Решение было отменено вмешательством короля и попыткой передать дело в ведение Королевского совета. Дело было вновь возбуждено в Парламенте в 1401 г.: на заседании 12 июля из жалобы уголовного секретаря Жана де Сессьера явствует, что король мешает исполнению решения Парламента, выработанного долгими усилиями и занявшего 24 листа, запечатанных и помешенных в специально изготовленный сундук в Шатле, пока не будет решено, как его исполнить. На следующий день де Сессьера остановил на улице незнакомец и начал выспрашивать, принято ли решение. А вскоре пришел сержант и от имени короля запретил передавать исполнительный лист по делу. Противодействие королю было акцией небезопасной: на это указывает и вопиющий факт избиения генерального прокурора в его собственном доме людьми графа Савойского. Однако вмешательство «многих сеньоров и дворян», в том числе герцога Орлеанского, помешало Парламенту строго наказать виновных. Возмездие Парламента настигло графа Савойского только в 1404 г., когда граф и его люди учинили вооруженное нападение на процессию Парижского университета в церкви Св. Екатерины, и хотя король своей властью и на этот раз пытался запретить расследование, ему это не удалось. В ходе разбирательства дела в Парламенте делегация университета назвала графа и его сторонников «врагами короля и королевства», а волю Парламента осуществил Королевский совет, приговорив графа к уплате штрафа университету, его дома — к разрушению, а слуг отдал под суд. Лишь в 1406 г. графу было разрешено вновь построить дом в Париже[360].

Во всех делах, затрагивающих королевский домен, обязательным было участие и согласие Парламента и генерального прокурора. Парламент следит также за покупкой земель для короля, в 1406 г. он передает меняле Парижа на хранение 1.000 турских ливров, предназначенных для покупки земель для короля в сенешальстве Бокера (15 декабря 1406 г.). В то же время Парламент отказал герцогу Беррийскому в утверждении королевского письма, отдающего в виде дара 600 ливров ренты с земель Понса де Кардильяка, конфискованных в пользу короля. Тогда же Парламент решил, что не подчинится письмам Дофина, передающим два замка из земель графа Савойского Г. де Мартелю, поскольку эти земли были отданы королю. Парламент заявил, что «не подчинится королевским письмам», данным Филиппу Наваррскому и нарушающим целостность королевского домена (3 мая 1409 г.). С большой неохотой Парламент возвращал прежним владельцам конфискованные в пользу короля земли, как это было в 1412 г., когда Парламент с оговоркой утвердил возвращение земель «мятежным вассалам» (3 сентября 1412 г.); или когда истек срок договора короля с графом д'Аркур и Парламент настаивал, чтобы его земли по-прежнему оставались «в руках короля», а графу было бы уплачено 8.000 франков (17 ноября 1416 г.).

С особой силой эта традиционная политика Парламента проявилась в отношении англо-бургиньонских властей, пытавшихся разделить между собой завоеванные земли. Так, попытка провести через Парламент передачу графства Макон герцогу Бургундскому натолкнулась на сопротивление генерального прокурора, потребовавшего показать ему королевский указ для определения, «ущемляет ли он короля» (7 декабря 1424 г.)[361]. Сопротивление Парламента передаче «всех дел и процессов о бенефициях и дарах сеньорий, земель, рент, доходов» в ведение Совета в Руане лишний раз доказывает, что договориться с Парламентом о разделе королевских земель англо-бургиньонские власти сочли нереальным. Когда в период агонии «английской Франции» Парламент собрался на экстренное заседание по поводу катастрофического уменьшения домена из-за «королевских писем», разбазаривающих земли, он ясно обозначил законность своей оппозиции: отказ утверждать такие письма Парламент обосновывает тем, что «домен короля уменьшится, а они все клялись его сохранять», да и «покойный король Карл VI запрещал» подобные акции, видимо, «забыв» об аналогичных столкновениях и с ним (4 декабря 1433 г.).

Вторым важнейшим после домена «интересом короля» Парламент считал поддержание мира и законности в стране. В этой связи действия Парламента против гражданской войны бургиньонов и арманьяков, против распространения идей тираноборчества объявлялись «защитой интересов короля». Уже в 1409 г. генеральный прокурор при поддержке канцлера возбудил уголовное дело против «дворян и их слуг… бродивших по королевству в течение 4–5 месяцев, сжигая многие дома» (28 февраля 1409 г.). С помощью генерального прокурора делегация из Пуату смогла обратиться к Парламенту с жалобой на действия герцога Беррийского (17 декабря 1409 г.). Вскоре подобные действия враждующих партий Парламент квалифицирует как оскорбление величества (lèse-majesté). Именно так генеральный прокурор охарактеризовал действия герцога Лотарингского против жителей Нефшателя (6 мая 1410 г.): «Из-за многих восстаний, неподчинений, грабежей, убийств и других преступлений против короля и его суверенитета, будучи его слугой и вассалом (hommage lige), и против жителей Нефшателя, являющихся подданными короля и его графства Шампань» (17 мая 1410 г.). Возбуждая на этом основании уголовное дело против герцога Лотарингского и конфискуя его земли в пользу короля, генеральный прокурор отстаивает на деле интересы подданных и общественный мир. Общее осуждение гражданской войны, наносящей ущерб королю, прозвучало на открытии сессии этого же года, и в стремлении к миру Парламент уравнял интересы короля и общества: «Совершили все зло, которое только можно совершить… к большому бесчестью короля и королевства» (12 ноября 1410 г., 9 августа 1412 г.). А отстраненный чиновник Палаты прошений Пьер де Л'Екла (de L'Esclat) был назван в числе сторонников герцогов Беррийского, Орлеанского, Бургундского, «кто восстал против короля» (9 марта 1412 г.). В 1417 г. Парламент созвал заседание о кризисе в стране, на котором генеральный прокурор выступил с речью, осуждающей действия герцога Бургундского с позиций общественной роли короля: подстрекать людей на неподчинение «своему государю и суверенному сеньору — очень большое зло» (16 июля 1417 г.). Так, гражданская война бургиньонов и арманьяков квалифицируется Парламентом как государственное преступление, поскольку она посягала на исключительное право короля вести войну и нарушала общественный мир. В этом же русле шло в Парламенте и осуждение идей тираноборчества и речи Жана Пти, названной ущербом суду короля, порядку и общему благу (7 августа, 16 сентября 1416 г.). Угрозу общественному миру, являвшемуся «интересом короля», усмотрел Парламент и в восстании кабошьенов, которое «топчет и ранит власть и авторитет короля» (13 июля 1413 г.). Пробургиньонский заговор в Париже Парламент также расценивает как посягательство на «честь короля» (8 мая 1416 г.).

Таким образом, очевидно, что «честь короля», «авторитет короля», «власть короля» означали для Парламента интересы общественного мира и законности, которые он готов был защищать от всех, в том числе и от короля.

В исследуемый период особое значение приобрел вопрос о статусе национальной церкви Франции в связи с папской схизмой. В этом вопросе Парламент настаивал на расширении прав короля, квалифицируемых как «свободы церкви Франции», а посягательство на них как «оскорбление величества» (10 июля 1406 г., 30 апреля 1416 г.). Не только отмена королевских ордонансов на этот счет, но даже простое обсуждение подданными королевских решений Парламент считает преступлением — «оскорбления величества» (25 февраля 1418 г.). Здесь же Парламент развивает идеи королевского суверенитета и расширение прав короля в делах церкви, объявляя, что неправомерно «ставить юрисдикцию и светскую (temporelle) власть и мощь короля» в зависимость от церковной юрисдикции. И когда англо-бургиньонские власти пытались отменить ордонансы о галликанизме, Парламент и генеральный прокурор защищали их, считая обратное ущербом «королю и королевству» (15, 25 февраля, 27 марта 1419 г.).

С особой ясностью выбор, сделанный Парламентом в пользу интересов государства, обнаруживается и в том, что Парламент включал в «интересы короля» заботу об институтах его власти и людях власти — чиновниках, борясь со злоупотреблениями и осуществляя контроль над соблюдением законов в органах управления.

В 1415–1416 гг. происходит широкомасштабная замена чиновников местного аппарата в связи с начавшимся английским вторжением, и Парламент использует этот повод, чтобы устранить имевшиеся нарушения законов: генеральный прокурор напоминает о незаконности и недопустимости совмещения должностей, о необходимости иметь квалифицированных помощников, недопущении увеличения аппарата, об отказе от службы частным лицам, наконец, об обязанности находиться у себя в области. Парламент, в свою очередь, напоминает о праве возбуждать дела о таких нарушениях (19 декабря 1415 г.). Вскоре генеральный прокурор сообщил Парламенту о нарушениях, допущенных бальи Витри и сенешалем Бокера, которые после назначения не спешили отправиться в свои области и продолжали находиться в Париже, хотя знали о положении у них и «поклялись находиться (resider) там» (3, 12 марта 1416 г.). В этот период замены чиновников генеральный прокурор протестовал против совмещения должностей хранителя вод и лесов двух областей — Лангедока и Гиени, поскольку в каждой из областей, по мнению генерального прокурора, нужен отдельный чиновник. Обосновывая свою позицию, он прямо обозначает общественный интерес в качестве основы своего протеста (pro expeditione rei publice) (28 июля 1416 г.). В итоге Парламент способствовал укреплению судебно-административного аппарата в областях страны, распространив на сенешалей и бальи парламентский кодекс службы[362].

В этом же русле следует рассматривать и особую заботу Парламента о состоянии Дворца в Ситэ — ремонт, обустройство, украшение залов. Производя различные траты и оплачивая работы, Парламент делает это по своей инициативе, из денег от штрафов, предназначенных королю, и обоснованием этих расходов служит «общественное благо этой Палаты Парламента» (15, 27 февраля 1404 г., 14 января 1406 г., 24 марта 1417 г.). Та же причина — честь суда — выдвигалась для обновления мебели в залах Парламента, поскольку «стулья и скамьи, а также вход (паперть) палаты были старые, испорченные, очень неприличные и к тому же неудобные (malaisez) и слишком низкие, величиной в полную ладонь или в полступни (d'environ pleinne paume on demi piet), из-за чего невозможно услышать адвокатов так, как полагается» (27 апреля 1406 г.). Все эти заботы Парламента являлись составной частью их представлений о «чести короля» и авторитете его судебной власти в обществе.

Можно с уверенностью сказать, что парламентарии к началу XV в. сделали окончательный выбор в пользу зашиты интересов короля, понимаемых широко: как общественный интерес, как зашита власти короля от нарушителей мира, законов и порядка. И в этой защите Парламент не останавливался даже перед необходимостью выступать и действовать открыто против актов самого короля. Об этих действиях в той или иной мере уже говорилось выше, здесь же мне хотелось бы обратить внимание на поразительную аргументацию Парламента: действия короля он объявляет «ущербом» королю, т. е., если не предполагать, что король вредит почему-то сам себе, ясно, что Парламент имеет в виду ущерб верховной власти как олицетворению общественного интереса и ущерб служителям этой власти[363]. Именно так, без обиняков, Парламент характеризует попытку короля вмешаться в конфликт Парламента с Палатой счетов на стороне последней: это обращение короля в Парламент названо «очень большим ущербом королю и общественному благу (tres grant prejudice du Roy, de la chose publique)» (23 февраля 1402 г.). Такова аргументация Парламента и в отношении попытки короля отменить пожизненное жалованье чиновникам: письмо короля названо «лживым», унижающим авторитет судебной палаты короля (17 февраля 1406 г.). Точно так же Парламент возмущен королевским ордонансом о сокращении числа чиновников в государственном аппарате: хотя это сделал король, Парламент заявил, что «не потерпит, чтобы это было объявлено на заседании, ибо это будет против чести короля» (14 августа 1406 г.). И король сам вынужден апеллировать к общественному интересу, чтобы убедить Парламент в правоте своих действий, как это было в случае соглашения между герцогом Бретонским и графом де Пантер (Pautevre), «ибо это соглашение для блага королевства» (3 сентября 1410 г.).

С позиций общественного интереса Парламент требует от короля соблюдать «королевские интересы», считая это прямой обязанностью короля как главы государства. Любая попытка отмены ордонансов «о свободах церкви Франции» встречала яростное сопротивление Парламента, требующего от короля и Дофина «для их блага и блага королевства держаться твердо и неизменно» принятых решений, «особенно потому что это одна из клятв, которую король дал при своем короновании… хранить церкви в их свободах» (16 марта 1418 г.). Парламент сопротивлялся и решению короля передать часть своих прав аббатству Сен-Дени за 200.000 ливров. Хотя привезенные письма напоминали Парламенту, что «такова была воля короля, Дофина, коннетабля и людей Высшего совета», адвокат короля назвал эти письма «очень неразумными и в ущерб королю, и что король этим очень обманывается (deceu)» (27 апреля 1418 г.). Позиция парламентариев остается неизменной и при англо-бургиньонах, от которых он требовал соблюдать общественный интерес, как положено претендующим на законность властям, например, в вопросе о галликанизме, чью отмену он объявил «приносящей вред (prejudiciable) королю, церкви… и общественному благу королевства» (31 марта 1419 г., 11 марта 1426 г.)[364].

Итак, Парижский Парламент всегда и во всех вопросах отстаивал интересы короля. И если в каждый конкретный момент король не мог разобраться, в чем состоит его королевский интерес, Парламент готов был ему это объяснить так, как он сам его понимал. Так в период кризиса королевской власти из-за болезни короля благодаря институтам центральной власти, в том числе Парламенту, удалось не только сохранить достигнутый уровень, но и значительно расширить и укрепить королевскую власть в стране. В сущности, Парламент никогда не оспаривал право короля вмешиваться во все области работы и жизни Парламента, от назначения чиновников до решения главных государственных дел. Парламент никогда не оспаривал свое подчинение королю. Он «всего лишь» путем расширения трактовки «интересов короля» до масштаба всего государства способствовал превращению короля в главу чиновников своего аппарата, обязанного соблюдать «интересы короля», важной составляющей которых были и интересы служителей власти.

§ 4. «…И правосудие для всех»

В становлении Парижского Парламента как института верховной судебной власти короля существенную роль сыграло идейное обоснование его особого места в обществе. В этой связи стоит обратить внимание на самоапологию Парламента, поскольку она раскрывает его интерпретацию идейной основы деятельности учреждения и направленность используемой риторики для оправдания своих претензий на исключительную власть в государстве.

В основе самоапологии парламентариев лежит принцип верховенства Парижского Парламента над всеми судами королевства, вытекающий из суверенной власти короля, которого без посредников представлял Парламент[365]. Этот принцип выражен в таких определениях, применяемых к Парламенту, как «главная (capital)», «суверенная», «центральная (unique)» палата (16 февраля 1402 г.); при этом наиболее употребительное и, следовательно, самое существенное определение — это именно «суверенная палата» (21 ноября 1405 г., 19 февраля 1424 г., 9 марта 1429 г., 8 августа 1433 г., 22 апреля 1434 г.). Об этом же говорит Парламент, отказываясь непосредственно участвовать в восстании кабошьенов и их попытке реформ: «Учитывая положение Палаты, которая является суверенной и главной и представляющей короля без посредников (sans moien) (17 февраля 1413 г.).

Как и король. Парламент является «источником суда», т. е. он обладает правом выносить решения, не подлежащие пересмотру никаким другим судом (17 февраля 1406 г.)[366]. В обществе, раздираемом враждой и войнами, Парламент объявлял себя «единственным убежищем суда, которое можно в настоящее время иметь в королевстве» (12 ноября 1408 г.). В самоапологии Парламент прибегает к сравнениям, свидетельствующим о понимании им роли суда в укреплении королевской власти. Так, первое посещение Дофином заседания было использовано Парламентом для провозглашения идей о своем предназначении в обществе: «Как город Рим возводился не только зданиями, но и 100 достопочтенными людьми, совершавшими правосудие и прозванными сенаторами, так же эта Палата была создана и установлена, чтобы совершать суд… в количестве 100 человек, предназначенных для верховного суда (justice capitale) королевства» (7 января 1412 г.).

Приоритет Парламента приходится отстаивать и от посягательств верховных властей, особенно в период англо-бургиньонского правления, когда нападкам подвергалась именно полнота компетенции института: выступая против указов короля, отбирающих часть полномочий у Парламента в пользу комиссии реформаторов, генеральный прокурор обосновывает свой протест тем, что эти указы «лишают эту Палату Парламента полноты (ressort) суверенитета, каковую никакой другой суд или палата не могут и не должны иметь в этом королевстве» (9 сентября 1418 г.).

В своих претензиях Парламент опирался на суверенитет королевской судебной власти, объявляя Парижский Парламент источником суда для всего королевства, что наряду с другими признаками делало Париж столицей, раз здесь находится главная судебная палата страны: «Главный город королевства, исток его суда (la fonteinne de justice)» (7 августа 1416 г.).

В этом представлении о величии верховной судебной палаты, стоящей над всеми другими судами и защищающей всех «людей суда короля», заложены важные для становления государства идеи о предназначении суда в обществе. Стоящий над всем обществом суд защищает именно общественный интерес, общее благо, то, что объединяет всех людей государства вне сословной принадлежности[367]. Именно это общественное благо (chose publique) становится обоснованием исключительного положения Парламента в системе государственной власти. И основой этой деятельности является принцип — «правосудие для всех». В долгом конфликте с Палатой счетов, пытавшейся изъять дело из ведения Парламента, тот отстаивал свое право вмешиваться в любое дело в государстве на основе этого принципа равенства всех перед законом, в том числе и того обиженного Палатой счетов чиновника, который обратился в Парламент за помощью. И Парламент боролся за это дело, «желая защитить его интересы, как он делал всем людям, просящим об этом» (16 февраля 1402 г.). А когда король пытался изъять дело, Парламент сопротивлялся на том основании, что «Палата является главной и создана, чтобы совершать разумное и справедливое всем без всяких исключений» (23 февраля 1402 г.). Об этом же говорит и канцлер на согласительном совещании Парламента и Палаты счетов: «По закону обиженный (greve) подданный короля имеет и должен иметь помощь в виде обращения к своему суверену, и для этого был создан Парламент» (24 февраля 1402 г.).

Это равенство всех перед законом выражено в праве быть выслушанным: «Палата… привыкла защищать права… каждого, кто придет на заседание, и выслушивать тех, кого надо выслушать» (7 апреля 1407 г.). Такая позиция Парламента способствовала быстрому росту компетенции института, поскольку стимулировала обращения к нему тех, кто по каким-то причинам хотел избежать суда первой инстанции. Так, например, желая изъять свое дело из ведения Парижского университета, имевшего в то время судебные полномочия, обвиняемые обратились в Парламент и вопреки протесту университета заявили, что «это разумно… и они пришли на заседание в главную палату… и нет человека, будь он хоть сарацин (tant fust Sarrasin), который бы пришел на заседание и попросил решения (distribution) и ему бы в этом отказали» (10 июля 1408 г.)[368]. Делегация городов Оверни, отказывавшихся платить очередной налог на содержание гарнизонов в крепостях, «от которых им ни тепло ни холодно», решила обратиться за помощью в Парламент, «ибо эта Палата учреждена, чтобы осуществлять правосудие в отношении всех» (22 мая 1411 г.). Об этом принципе деятельности Парламент напоминает в конфликте с Руаном при англо-бургиньонах: «Палата… всегда стремилась действовать… для защиты прав каждого» (9 августа 1426 г.).

Так принцип «правосудия для всех», избранный парламентскими чиновниками в качестве основы их деятельности, способствовал расширению власти института, его компетенции и авторитету в обществе, видевшем в верховном суде охранителя интересов всех подданных короля. В этой связи большую смысловую нагрузку несет само словоупотребление, за которым стоит глубокое идейное обоснование деятельности института: слова «суд» и «справедливость» во французском языке, как в большинстве языков романской группы, выражались одним словом — justice, и в этом смысле справедливость суда была предрешена, а любое отступление было нарушением сути суда. В изучаемый период употреблялось и еще одно слово для обозначения справедливости, понимаемой как равенство всех перед законом, как равное право добиться правды, — это слово equite. Оно широко употреблялось вместе со словом justice, как дополняющие друг друга понятия. Так, требуя от Парламента осудить речь Жана Пти об оправдании герцога Бургундского, Парижский университет напоминает, что судебная палата «давала клятву правосудия и справедливости (justice et equite)» (7 августа 1416 г.). А в своих действиях против Совета в Руане Парламент намерен был «предпочесть справедливость (equite) строгости (rigeur)» (9 августа 1426 г.).

Таким образом, самой сутью суда является справедливость, устанавливаемая в отношении всех подданных короля вне зависимости от их сословной принадлежности. В конфликте с Палатой счетов Парламент использовал этот принцип для обоснования своих действий: «Так как… не просит ничего, кроме справедливости», дело этого чиновника должно быть рассмотрено в Парламенте, а Палата его «много раз откладывала, хотя ясно, что это всего лишь справедливость, которой он добивается» (28 января 1402 г.). Также справедливость движет Парламентом, защищавшим свой выбор перед королем, решившим отдать должность не тому, кого хотел Парламент, человеку, чему Парламент противился «из-за справедливости» (26 мая 1403 г.). К справедливости взывает Парижский университет, прося Парламент наказать слуг графа Карла Савойского за нападение на университетскую процессию: «Палата будет доброй и справедливой дочерью, если найдет средство против» преступников (19 августа 1404 г.). Об этом же от имени университета просит Парламент адвокат Андре Котен, призывая Палату «быть настойчивой в своей справедливости» (20 августа 1404 г.). Предлагая свою помощь в деле утверждения ордонансов о «свободах церкви Франции», Парижский университет просит Парламент принять рекомендованных им людей «в своей доброй справедливости (bon justice)» (19 января 1405 г.).

Справедливость как сущность равного для всех суда четко обозначена и в словах герцога Анжуйского, который прибег к помощи Парламента в связи с обострением борьбы бургиньонов и арманьяков: «К ней (палате Парламента. — С.Ц.) особое доверие и надежда, ибо разбирая на заседании дело, старается всем обеспечить справедливость (pour lout asseure de justice)» (4 марта 1407 г.).

Если суть суда заключена в справедливости, то она же определяет его предназначение в обществе. Будучи основной функцией королевской власти — устанавливать справедливость для всех — судебная власть Парламента рассматривалась парламентариями как главная функция самой королевской власти, как способ управления государством, без которого оно теряет свой смысл и оправданность существования. Вера во всесилие суда, единственно способного внести порядок в общественное устройство, глубоко пронизывала всю деятельность парламентариев[369].

Эта вера опиралась, как на незыблемую твердыню, на слова Августина: «Чем были бы государства без суда, как не разбоем?» (23 февраля 1402 г.)[370]. Об этой роли суда говорит и герцог Анжуйский, стремясь склонить на свою сторону Парламент, что свидетельствует об общественном резонансе этих идей: «Через эту Палату королевство охраняет себя, как говорят, и без которой не могло бы сохраниться» (4 марта 1407 г.). И сами парламентарии говорят о том же: именно через суд «все блага сохраняются, (без него же) все блага уменьшаются и ущемляются (se degaste)» (7 января 1412 г., 16 марта 1418 г., 10 февраля 1433 г.). Таким образом, суд есть главная форма управления королевством, и именно суд должен стать опорой власти и надеждой общества в периоды смуты и потрясений: «Ибо управление королевством или 252 другой сеньорией может хорошо и долго осуществляться (conduire) и поддерживаться только судом» (22 августа 1418 г.). Об исключительной роли суда в управлении королевством Парламенту приходится напоминать и англо-бургиньонским властям в надежде добиться от них привычного для себя положения в системе власти, поручая президенту «объяснить королю (Генриху VI. — С.Ц.) среди прочего, как короли и государи должны следить, чтобы суд осуществлялся и охранялся в их королевствах и сеньориях, и какое благо от этого исходит, а если делать противное, какое зло от этого может последовать» (13 мая 1430 г.). Таков же смысл главного пункта инструкции послам, отправляемым к англо-бургиньонским властям: «Показать королю… большую пользу и необходимость, благо суда и, напротив, опасности, неуместность и зло, проистекающее от беззакония или отсутствия суда» (injustice on faulte de justice) (3–5 октября 1430 г.). Именно эта жизненная необходимость суда для существования государства явилась для парламентских чиновников надежным аргументом при примирении с Карлом VII накануне вступления его войск в Париж, и послы, отправленные к нему, делали упор на его собственную заинтересованность, «чтобы суд был защищен, дабы избежать неуместностей, которые могут произойти» (18 апреля 1436 г.).

Эта вера парламентариев во всесилие суда, в его исключительные возможности спасти государство от любых потрясений служила мощным идейным стимулом работы института. В таком контексте все общественные потрясения виделись им как следствие недостатка суда или отступлений самих судей от своей миссии. Поэтому Н. де Бай, характеризуя начавшуюся гражданскую войну, прямо указывает на ее источник: «Главная причина всего этого… есть недостаток суда (defaut de justice)» (9 сентября 1410 г.). И потому все бесчинства бургиньонов летом 1418 г. трактуются Парламентом как преступление, поскольку они не получили санкции суда. Парламент требует, чтобы «никто без разрешения и власти суда не арестовывал никого» (29 мая 1418 г.) «и чтобы прекратились грабежи и аресты людей, которые многие предпринимают без разрешения суда» (31 мая 1418 г.).

Судебная процедура есть единственная гарантия законности, есть путь, ведущий к свету, настаивали парламентарии. Об этом же напоминает Парижский университет: «Суд призван отделять свет от тьмы и видимость от истины (Curia dividat lucem a tenebris et palliationes a veritate)» (19 августа 1404 г.). Такова же программа, предлагаемая Парламентом Дофину в его первое посещение заседания: «Чтобы можно было сказать — продвигались в потьмах, ныне же путем суда выходим к свету (ambulavimus per tenebras, nunc per vias justice (in) luce ambulamus)» (7 января 1412 г.).

Именно такая функция Парламента в обществе давала парламентариям право претендовать на особые привилегии и исключительное положение, а сама эта функция придавала институту то «благородство», которое ставило его даже выше самого благородного сословия (ex nobili officio Curie) (20 августа 1404 г., 23 августа 1404 г.). Отсюда следует главная цель суда — мир и спокойствие в обществе, и эта миссия института в годы войн и вражды стала ведущей в его работе[371]. Отстаивая интересы парламентской корпорации, Парламент ссылается на эту главную миссию суда и исходит из нее в своем отношении к вражде партий, идеям тираноборчества, внешней угрозе: «И это означало бы конец Палаты и их (чиновников. — С.Ц.), поскольку творение суда есть мир (quia opusjustitie pax)» (17 февраля 1406 г.). В своих действиях Парламент ориентируется на возможность сохранить мир и, наоборот, пресекает угрозы миру (3–4 сентября 1410 г.). Именно об этом приносят взаимную клятву герцог Бургундский и институты власти в Париже после установления бургиньонского правления в Париже: обе стороны клянутся «помогать и способствовать королю и его суду… поддерживать, охранять и соблюдать суд короля, мир и спокойствие королевства и Парижа» (30 августа 1418 г.).

Неизменно негативна позиция парламентариев в отношении подстрекательств к бунту и неподчинению: дело суда — мир, и парламентские чиновники не могут поддерживать того, кто этому миру угрожает, — от введения неоправданного налога «из боязни, что народ еще больше возмутится (meuz) от таких писем, произнесенных в суверенной палате» (20 мая 1402 г.), до оправдания налога, обоснованного военными нуждами, поскольку «не должны вовсе давать повода чиновникам и подданным своего государя совершать бунты (sedition оn commocion)» (16 июля 1417 г.).

Сама идея мира входит в широкое понятие общественного блага, которым Парламент руководствуется в своей деятельности. Под этим общественным благом (chose publique) Парламент понимал очень широкий спектр общественных интересов, в данный период включавший и войну с Англией (22 января 1416 г., 29 апреля 1420 г.), и гражданскую войну (7 августа 1416 г.), и борьбу за галликанизм (3 ноября 1424 г., 11 марта 1426 г.), и даже спасение Парижа и снабжение его продуктами и топливом (22 декабря 1418 г., 12 марта г., 1 августа 1420 г.). Во всех этих случаях Парламент в своих решениях употребляет понятие общественного блага (chose publique, res publica) как цель своих решений. Но Парламент использует его для любого дела, куда он пожелал вмешаться, как в случае с университетом в Орлеане и нравами в нем (3 января 1405 г.). Всеобщее благо страны (bien universale du Royaulme) — вот самооправдание парламентариев и программа действий (7 января 1412 г.).

При этом для парламентариев характерно ясное осознание направленности своей деятельности на всеобщее благо. Так, Анри де Марль в своей речи по случаю утверждения на должность первого президента прямо противопоставляет работу на общественной должности уединенной работе души, ссылаясь на Иеремию, который отказался от публичной должности, «дабы предаться созерцанию (vaquer а contemplation)»; свой же выбор, по аналогии с Исайей, Анри де Марль характеризует как стремление «трудиться на общее благо» (8 августа 1413 г.). Об этой же публичности работы парламентария говорит и Н. де Бай, оставляя должность гражданского секретаря и подводя итог своей работы: сознавая свои недостатки, он оправдывается тем, что «в должности столь публичной, как эта, невозможно оказать милость каждому (la grace d' un chascun)» (12 ноября 1416 г.).

Защита общего интереса, общественного блага стала определяющим ориентиром в политике парламентской корпорации в целом, а отступления от него квалифицировались как преступления, чреватые общественным недовольством. Поэтому общий интерес четко противопоставлялся частному интересу, который всегда выглядит в глазах парламентариев утробой обществу и нарушением законов. Так, в конфликте с Палатой счетов недовольство Парламента вызывало скрывающееся за ее претензиями стремление опереться на поддержку знати, что воспринимается как частный интерес, противостоящий защите общего интереса, осуществляемой Парламентом. Называя прямо зачинщиков конфликта «друзьями маммоны (amicos de mammone)», стяжающих дружбу богатством неправедным, Н. де Бай квалифицирует такую ориентацию Палаты счетов как незаконную и опасную для общества: «Причина, по которой эти люди не хотели, чтобы суд вмешался… в том, что они хотят быть в исключительном положении (exemps) и имеют в друзьях и благодетелях высоких сеньоров как друзей маммоны» (16, 23 февраля 1402 г.). Сама позиция парламентских чиновников определялась, безусловно, клятвой, приносимой ими при вступлении в государственную должность, служить только королю, и никому другому. И то, что эта клятва трактовалась парламентариями как обязанность служить общему интересу, а не отдельному лицу, даже самому высокому, красноречиво говорит о выборе, сделанном ими в пользу интересов государства. Даже посылая к Папе очередную делегацию со списком кандидатов на вакантные бенефиции, Парламент требует членов делегации поклясться, что они не будут вести себя как частные лица и «не возьмут прямо или косвенно для себя или других никаких бенефициев и должностей… если послы сделают иначе, пусть король и Дофин их очень строго (griefment) накажут» (16 марта 1418 г.). Нарушение законов или посягательство на них усугублялось в глазах парламентариев подозрением в защите частного интереса. Так, посягательство на ордонансы о галликанизме, которые делались «некоторыми для их частной выгоды», парламентарии характеризуют как «ущерб общему делу… к разорению и полному разрушению церквей, против общего права и добрых нравов» (18 февраля 1419 г.). А действуя против договоренности церкви Сен-Жермен-Л'Оксеруа с канцлером, генеральный прокурор обосновывал свой протест тем, что каноники руководствовались «своими частными интересами» (12 марта 1426 г.). Намек на частную выгоду был использован Парижским университетом, чтобы подвигнуть Парламент действовать против решения властей о выкупе «вечных» рент в Париже, ибо «вся выгода от этой акции (constitution) пойдет в кошельки 7–8 человек», а не послужит общему интересу (8 августа 1433 г.)[372]82. И именно как против «частных лиц» Парламент возбудил дело против членов Королевского совета в Руане, посягавших на компетенцию института, объявив их поведение несовместимым с «общим благом» (22 апреля 1434 г).

Воспринимая и представляя себя защитниками общего интереса, оплотом всеобщего блага, парламентарии придавали в этом деле особое значение архивам института, поскольку запись в протоколе давала обратившемуся с просьбой или жалобой гарантию на учет его мнения при решении, поэтому зачастую главная просьба обратившегося в Парламент — записать ее в протокол (28 февраля 1405 г., 16 марта 1425 г., 20 января 143) г., 17 февраля 1433 г). Парламентские архивы как гарантия прав людей всех сословий королевства ясно осознавалась парламентариями. Поэтому секретарь охраняет протоколы, «которые были бы в опасности оказаться перепутаны, разбросаны и потеряны, что явилось бы ущербом неоценимым (dommage inestimable) всем, какого бы сословия они ни были, в королевстве» (16 сентября 1410 г.). Поэтому же Парламент строго следит за ведением протоколов, считая пробел в них ущербом обществу, и даже когда парламентариям не платили жалованья и началось обнищание института, из скромных средств не жалелись деньги на покупку пергамента, поскольку даже замена его на непрочную бумагу чревата пробелами, а это для парламентариев есть нарушение законов. И потому, например, в конфликте генерального прокурора с властями «соединенного королевства» по вопросу о галликанизме он посчитал достаточным для обоснования своей позиции передать властям протоколы заседаний Парламента, поскольку «в регистре… хорошо записан его протест секретарем, и поэтому он не будет давать свой протест (письменно) и передаст только регистр, ничего не убавляя и не добавляя, и этого будет достаточно» (19 августа 1433 г.)[373].

Предназначению Парламента как хранителя общего интереса служила и такая функция института, как передача в его архивы королевских ордонансов и указов (16 марта 1418 г.), что обеспечивало Парламенту возможность отстаивать законность в стране и следить за преемственностью законов[374].

В качестве хранителя и защитника общего интереса Парламент уповал на судебную процедуру как форму гарантии каждому быть выслушанным и иметь возможность высказаться в свою защиту. Именно судебная процедура была в глазах парламентариев формой зашиты интересов каждого и правосудия для всех. Так, Парламент готов выслушать протесты бальи Турнэ и Турнези и обещает никого не принимать на эту должность, не отстранять, пока не будут выслушаны те, кто заинтересован (28 апреля 1406 г.). Также письмо короля об отстранении и назначении нового бальи Витри встретило протест Парламента, напомнившего, что «согласно правилам суда (termes de justice) не могут его отстранить, не выслушав» (3 ноября 1424 г.). Об этом же правиле напоминает Парламент мэру и эшевенам Амьена, просившим заставить духовенство города участвовать в уплате налога эд, поскольку «Палата не привыкла выносить приговоры или решения, не выслушав стороны, и нет обычая утверждать письмо или приказ по такому вопросу без призыва сторон… и кажется, что не может и не должно приниматься Палатой никакого решения, чтобы принудить людей церкви, не выслушав их» (18 июня 1423 г.).

Такая процедура являлась в их глазах гарантией законности, и на ее более универсальный характер, связанный с необходимостью одобрения любого решения теми, кого оно касается, указывают аргументы, приведенные Парижским университетом в просьбе к Парламенту противостоять выкупу рент в Париже: «Не позволительно народу принимать законы против дворян, и, наоборот, не призвав тех, кого вопрос может касаться» (8 августа 1433 г.). Этот принцип, помимо прочего, сыграл важную роль в становлении и укреплении авторитета государственной службы. С трудом и в результате сложной борьбы чиновничеству удалось добиться, чтобы принцип неприкосновенности государственного служащего и запрет преследовать его за должностные обязанности утвердился в обществе[375]. Этому служила и парламентская процедура приглашения и выслушивания отстраняемого чиновника любого ранга как гарантия от произвола и политической конъюнктуры в комплектовании кадров государственных чиновников. И в этом тоже был общественный интерес, поскольку чиновники служили в конечном счете обществу, и оно было заинтересовано в профессиональных, политически лояльных и преданных общему делу людях на службе государству.

§ 5. Идейные основы общественного образа суда

В деятельности Парижского Парламента, в поведении и взглядах его чиновников нашли воплощение некоторые фундаментальные идеи общественного устройства, выработанные к XIV–XV вв. Существенное значение может представлять не только выявление этих более широких идейных основ в практике Парламента, но и анализ их интерпретации с учетом представлений парламентариев о предназначении суда в обществе, а также воздействие этих идей на общественные акции суда и формы пропаганды в этот период. Такой анализ позволяет реконструировать общественный образ суда, избранный и пропагандируемый его чиновниками.

В ряду общезначимых идей, нашедших воплощение в деятельности Парламента, первым выделяется фундаментальная для Средневековья в целом идея совета[376]. Сделанный анализ самоназвания парламентариев уже вывел на эту идею совета как главную при самоидентификации парламентских чиновников: в отличие от остальных служителей государства они называли себя именно советниками, видя истоки своей работы в окружающем короля совете избранных[377]. Однако фундаментальная идея совета получила свое развитие вместе с развитием государства и оформлением его публично-правовых основ, когда в совет входят уже не только близкие королю родственники, прямые вассалы и высшая знать, но и профессионалы, действующие с помощью законов. Даже президенты Парламента всего лишь советники (17 февраля 1406 г.), да и сам Парламент называют «советом короля в его Парламенте» (12 ноября 1408 г.). Свою работу парламентарии воспринимают именно как совет королю, который в конечном счете все решает и несет за все ответственность[378]. Так, решая конфликт за должность капитана Сен-Мало в Бретани, Парламент посчитал обоих претендентов неподходящими, но зная об имеющихся у них сильных покровителях, предпочел «подождать здоровья короля, который, если пожелает выслушать совет Палаты, не назначит ни того, ни другого» (17 февраля 1406 г.).

О совете как функции Парламента в государстве говорится и во время конфликта Парламента с королевой Изабо Баварской, препятствовавшей отъезду парламентариев на сессию в Шампани в преддверии готовившегося процесса против герцога Бургундского: «от имени королевы» Жан де Монтегю потребовал всем оставаться в Париже, «ибо будут нужны для совета с ними» (28 августа 1408 г.). Совет как главная работа парламентария вне зависимости от его должности нашел выражение и в клятве, например, секретаря Клемана де Фокамберга, поклявшегося «советовать» Парламенту на этой должности (27 января 1417 г.). На эту же свою функцию ссылаются парламентские чиновники, отказываясь от участия в финансовых начинаниях англо-бургиньонских властей, заверяя, что «всегда были, есть и будут готовы советовать, помогать и способствовать королю в его делах, согласно их знаниям и власти» (10 декабря 1418 г.). Накануне поместного собора архиепископ Санса просит у Парламента «совета и помощи» (26 февраля 1429 г.).

Претендуя на функцию совета как основную в своей деятельности, парламентские чиновники, очевидно, напрямую связывали ее с Королевской курией. Однако в процессе развития государства и отделения законодательных, судебных и финансовых функций в самостоятельные ведомства совещательная роль при короле была закреплена за Королевским советом, являвшимся поэтому главным органом власти в стране. Претензия Парламента на роль советника при короле была скорее знаком усиления верховного суда и выражением самооценки института.

В самом названии заседаний Верховной палаты, где выносились все приговоры и принимались решения, — «Совет» (Conseil) — выражалась эта претензия чиновников. Любопытно, как Н. де Бай описал паузу в таком заседании — «Совет без совета» (аu Conseil sans conseil) (20 января 1416 г.). В самоназвании парламентарии также идентифицируют себя с членами Королевского совета: «Советники короля из Высшего совета и Парламента» (5 сентября 1413 г.).

Претензии парламентариев были достаточно обоснованы: в компетенцию Парламента входило право вмешиваться во все процессы и важнейшие вопросы в стране. И власти косвенно признают эти претензии Парламента на равенство с Королевским советом: заседания последнего нередко проводились в залах Парламента с его участием (22 февраля 1418 г.). Сходство полномочий двух институтов Парламент отметил, когда установил максимальные цены в Париже на дрова, «пока король в своем Совете или в Суде Парламента иначе не решит» (26 ноября 1418 г.)[379].

Будучи фундаментальной в системе представлений о способе управления, идея совета получила своеобразную интерпретацию и развитие в Парламенте, углубившем понимание сути совета в русле проповедуемых Жаном Жерсоном принципов «совета избранных», компетентных и ответственных людей, который следует предпочесть мнению «толпы», большинства[380]; внешне недемократичные, эти принципы сыграли важную роль в становлении институтов власти. Итак, кому, по мнению парламентских чиновников, положено давать советы королю и к чьим советам ему стоит прислушаться? Кто должен входить в Совет короля?

Главный критерий — люди мудрые и почтенные (notables) (17 января 1419 г., 12 февраля 1420 г., 10 января 1436 г.) или добрые люди (bonnes pereonnes) и доброжелательные (bienveillans) (7 января 1436 г.). При этом в категорию «мудрости» парламентарии включают именно знания человека, опыт и компетентность. Так, отказываясь участвовать в установлении налога, они предлагают королю пригласить «людей мудрых и опытных» (ехреrt) (10 декабря 1418 г.). Взывая к королю в период тотальных поражений в войне. Парламент просит его принять решение вместе с «людьми мудрыми и хорошо отобранными» (16 марта 1418 г.).

Совет профессионалов, выражая публичный характер королевской власти, противостоит совету ближайших по крови и вассальной связи королю людей, входивших в Королевский совет: так, после смерти Карла VI, когда Парламент отказывался признавать малолетнего Генриха VI королем «английской Франции», канцлер напомнил, что по ордонансу 1407 г. король в любом возрасте управляет страной «через совет и мнение самых близких сеньоров его рода» (27 октября 1422 г.). Помимо личных качеств советников большое значение начало приобретать количество советников: сколько советников надо выслушать, чтобы принять правильное решение? Конечно, сохранялся традиционный принцип «чем больше — тем лучше. Кажется, что Парламент согласен с этим, предлагая королю призвать «людей мудрых и почтенных (notables) в большом количестве» (17 января 1419 г.).

Однако количество в данном случае призвано способствовать учетам интересов разных сословий в решении вопроса, касающегося всех. Парламент советовал властям накануне сдачи Парижа Карлу VII, «чтобы успокоить народ…собрать многих добрых людей различных сословий, в добром количестве (7 января 1436 г.). Даже в тех случаях, как видим, когда Парламент настаивает на количестве советчиков, он исходит из качеств совета, его полномочности, в конечном счете компетентности представлять общий интерес. Что же говорить о совете по более сложным, требующим знаний и опыта, вопросам. Например, в вопросе о «старых свободах церкви Франции» Парламент защищал ордонансы потому, среди прочего, что они были одобрены «большей и наиболее здравой (saine) частью его и Королевского совета (16 марта 1418 г.). Для Парламента важно не простое большинство, не арифметическое число голосов, но качество этих голосов. В наиболее откровенной форме это представление парламентариев о наилучшей форме совета выражено, когда в ситуации гражданской войны и английской агрессии требовались экстренные и чрезвычайные меры: тогда Парламент решил потребовать от короля и Дофина созвать совет из людей Королевского совета, Парламента, университета, прево и других парижан, «людей честных (preudommes), не слишком вовлеченных или пристрастных (non trop aflectez on parcialz), в достаточном и довольно умеренном количестве (bien moderé), чтобы из-за собрания людей в количестве неумеренном (immoderé) не последовало бы несообразности» (3 января 1418 г.).

Итак, совет мудрых, честных и неангажированных профессионалов, где количество свидетельствовало бы о качестве, был для парламентариев оптимальной формой управления, в которой им самим отводилась центральная роль, оправданная местом суда в системе королевской власти[381].

Вторым фундаментальным принципом в представлениях парламентариев о природе суда являлась идея разума, неотделимая от понятия правосудия, которым Парламент призван был руководствоваться в работе «Разум и правосудие» (Raison et justice) неотделимы друг от друга в представлениях парламентских чиновников, что отражалось и в протоколах суда. «Суд создан, чтобы устанавливать разум и справедливость всем без каких-либо исключений» — так Парламент понимал предназначение суда в обществе (23 февраля 1402 г.); Парижский университет просит Парламент наказать Карла Савойского «согласно справедливости и разуму» (20 августа 1404 г.); Парламент обещает всем обратившимся к нему «установить разум и справедливость»[382].

Разум предстает в парламентской интерпретации сутью суда, его необходимым признаком, гарантирующим ту справедливость, которую он обязан воздавать всем людям страны. Разум как обязательное качество решения Парламента отличает его от иных решений. Например, Парламент рекомендует в вопросе о папской схизме Парижскому университету поступить так, как он сочтет нужным, «а Суд сделает то, что требует разум» (31 декабря 1406 г.). Разум как основа деятельности прямо обозначен в словах первого президента: «Палата основана на разуме и выслушивании сторон (sur raison et partibus auditis) и привыкла устанавливать право и разум каждому» (droit et raison) (7 апреля, 22 июня 1407 г.). Разум фигурирует как основание для принятия решения: «по разумным и справедливым причинам» являлось достаточным объяснением (14 августа 1431 г., 28 ноября 1432 г.). Наконец, разум, согласно парламентариям, призван был руководить решениями Парламента, который просто приводит в соответствие с разумом просьбы и обращения (conforme a raison, comme raison est, soubzmettre a raison) (7 августа 1416 г., 3–4 мая 1419 г., 5 мая 1426 г.).

Разум и справедливость неотделимы друг от друга, дополняют друг друга и являются сутью суда, гарантией его законности.

Третьим краеугольным принципом деятельности Парламента в представлениях парламентариев было милосердие, составляющее вместе с советом и разумом триединство суда, действующего на благо общества. «Палата (Парламента) является благодушной, милосердной и справедливой» (benigne, charitable et juste) — так виделся парламентским чиновникам образцовый суд (16 февраля 1402 г.). Причем милосердие, будучи одним из главных достоинств суда, противопоставляется суровому и строгому суду, который в таком контексте выглядит как недостаток: Парламент обещает «совершить суд, руководствуясь милосердием и любовью, а не суровостью» (cum dementia et pietate et non cum rigore) (29 апреля 1407 г.), или совершить «добрый и скорый суд» (10 декабря 1412 г.). Когда адвокат и прокурор короля покидали свои должности из-за хронического безденежья Парламента, они так высказались о своей службе: «Пусть их обвинят скорее в простодушии, незнании или оплошности, чем в подлоге (dol) или злобе, которой не имели» (22 февраля 1432 г.).

Видимо, такой образ суда признавался обществом и был хорошо известен за стенами Парламента, поэтому и мог использоваться с целью добиться благосклонности парламентариев[383]. Именно поэтому Карл Савойский не нашел ничего лучше, как напомнить Парламенту, что суду подобает «скорее оставить без наказания преступление, чем невиновного наказать» (delictum remanere impenitum quam innocentem punire) (19 августа 1404 г.)[384]. Приверженность милосердному суду сказалась на парламентской трактовке политических событий в стране, оценивавшихся с позиций тех бед, которые они приносили «бедным людям». Так, осуждая борьбу бургиньонов и арманьяков, Парламент опирался на заботу о людях, «ибо уже были убиты или умерли в королевстве с обеих сторон 20 тысяч человек всех сословий… бедные люди, женщины, дети и мужчины» (27 августа 1412 г.). Но и в более мелких делах этот критерий был самым верным способом добиться снисхождения в Парламенте. Так, обвиненные во взятках прокуроры оправдывались тем, что «у бедных людей вполне достаточно дел для того, чтобы их еще обременять требованиями заплатить 6 солидов за наем прокурора» (12 ноября).

Милосердие не только провозглашалось Парламентом основой и сутью праведного суда, оно отражалось и во вполне конкретных решениях Парламента, направленных на пропаганду образа «милосердного суда»[385]. Бедные люди, не имеющие средств для оплаты судебных издержек, получали разрешение на бесплатное ведение дела, как Ж. Майю, «учитывая ее бедность» (20 декабря 1407 г.), или освобождение от уплаты штрафа, «учитывая бедность истца» (1 марта 1421 г., 3 декабря 1422 г., 16 февраля 1428 г., 18 февраля 1431 г.). Заболевшие в тюрьме заключенные освобождались под залог или под охрану сержанта, либо переводились в больницу в Ситэ (Hotel-Dieu). Бедность могла подвигнуть Парламент заменить наказание в виде штрафа на временное тюремное заключение «на хлебе и воде» (25 мая 1423 г.). Именно бедность торговок-старьевщиц, сгоняемых с привычного места чиновниками Шатле, повлияла на решение Парламента в их пользу, «видя бедность и нужды народа и из-за бедствий военного времени» (30 августа 1430 г.).

Стремление утвердить в обществе образ милосердного суда нашло яркое воплощение и в таких акциях Парламента, как передача части штрафов на содержание «бедных людей» в богадельне Парижа (6 марта 1421 г. 10 июня 1433 г.) или изъятие хлеба у булочников, занижающих вес изделий, с последующей раздачей изъятого хлеба «беднякам и в больницы» (31 мая 1421 г.). Наконец, очень яркий эпизод из жизни Парижа накануне вступления войск Карла VII весьма характерен для этой политики: Парламент назначает специально человека «собирать милостыню для бедных заключенных в Консьержери и раздавать им собранное» (16 января 1436 г.)[386].

Утверждаемый в обществе образ милосердного суда использовался парламентариями как эффективный инструмент расширения компетенции института, особенно за счет юрисдикции церкви. Так, «друзья и родственники» некоего самоубийцы обратились в Парламент с просьбой разрешить похоронить его тело в освященной земле, принимая во внимание, что он был «человеком доброй жизни и кротких речей», а факт самоубийства остался недоказанным, поскольку он был найден «повешенным в своем доме и не знаем, отчего последовала его смерть», а главное — потому что они «являются бедными людьми». Как известно, имущество самоубийцы конфисковывалось в пользу церкви как наказание за грех, на чем настаивал епископ Парижа, требуя дело себе как подлежащее его юрисдикции, духовной и бенефициальной. Однако Парламент посчитал дело относящимся к своей юрисдикции, поскольку «епископу не принадлежит знание дел ни о похищении (rapt), ни об убийствах (murtres)», так что претензии епископа Парижа посягают на «права короля» (27 февраля 1431 г.). Вряд ли позицию Парламента существенно затронуло предложение друзей покойного передать в капеллу Парламента 20 солидов; достаточным стимулом могла служить возможность отобрать дело у церкви.

Однако не стоит сбрасывать со счетов и материальную подоплеку «милосердного суда»: ведь в случае передачи дела в ведение Парламента его чиновники получали и часть имущества в виде «доли короля» или уплаты судебных издержек. Так, парламентарии решили перевести из тюрьмы заключенного Колена Вержюса по иску Парижского университета, поскольку врачи нашли его «очень слабым и тронутым меланхолией», «в хорошее и строго охраняемое помещение, с достаточным теплом, и (чтобы ему) дали бы хорошего мяса, иначе он под угрозой смерти» (5 ноября 1409 г.). А буквально через несколько дней становится ясно, что это «милосердие» Парламента хорошо оплачено: брат Вержюса уплатил за услугу 500 франков (9 ноября 1409 г.)[387].

Вполне отчетливо материальная заинтересованность парламентских чиновников проглядывает в долгом споре с епископом Парижа Пьером д'Оржемоном за имущество королевского нотариуса мэтра Жана Жиле. Дело заключалось в том, что этот королевский чиновник и человек церкви покончил жизнь самоубийством, и Парламент встал на защиту своего чиновника, опираясь все на тот же образ милосердного суда. Друзья и душеприказчики покойного нашли любопытную аргументацию для просьбы похоронить самоубийцу в освященной земле: поскольку Жиле страдал «печалью и помутнением рассудка, и в пылу его перерезал себе горло», то «разумно было бы» не наказывать его строго, поскольку он «достаточно наказан своей болезнью»[388]. Парламент издает запрет отдавать дело епископу Парижа и защищает корпоративные интересы весьма искусно: помимо намека на недопустимость двойного наказания («Господь не наказывает дважды») в ход идет составленное покойным завещание, переданное для исполнения в Парламент, где он якобы «смиренно отблагодарил Бога и в этом состоянии закончил дни»[389]. Епископ Парижа вполне резонно настаивал, что по всем законам дело относится к его юрисдикции, в особенности же потому, что Жиле был «клириком, священником и каноником», чье самоубийство особенно преступно. В речи Пьера д'Оржемона обращает на себя внимание важная деталь-оговорка: он борется не за имущество покойного, а за юрисдикцию церкви, из чего ясно, что другая сторона больше думает об этом добре. И Парламент вопреки всем законам разрешает похоронить Ж. Жиле в освященной земле (31 мая 1409 г.). Вскоре решился и вопрос с имуществом покойного: П. Сола, прокурор епископа Парижа, согласился, чтобы все движимое имущество Жиле «было продано Н. де Баю, гражданскому секретарю», а деньги от этой продажи «отданы в руки короля» (10 июля 1409 г.). Хотя в решениях все время делалась оговорка «пока иначе не будет решено» и отмечалось, что все сделано без ущерба сторон, Парламент больше не выпустил дела из рук: еще через месяц в формулировках уже не упоминается факт самоубийства, а говорится, что нотариус короля «болел горячкой от скорби, отчего и умер». Такому обороту дела способствовала и смерть П. д'Оржемона; чиновники Парламента Анри де Марль и Жан де Рюильи успели сообщить тому перед смертью, что дело Жиле окончательно передано в руки Парламента (a la discretion du Court) (3 августа 1409 г.). Брату епископа Парижа, Никола д'Оржемону, не оставалось ничего, кроме как подчиниться этому решению (5, 7 августа 1409 г.). Так образ милосердного суда стимулировал обращения в Парламент тех, кто искал лазейки в законе.

Представления парламентских чиновников о предназначении суда в обществе нашли выражение и в образе наказания как примера, наставляющего общество, наказания не столько жестокого, сколько показательного, что гарантировало бы от повторения проступка в будущем (16 марта 1418 г.). Так, сурово наказывая Карла Савойского за нападение на процессию Парижского университета, король просит Парламент найти адекватное наказание для всех соучастников, «о котором осталась бы память и пример повсюду» (27 июля, 23 августа 1404 г.). Таким показательным наказанием являлось и торжественное уничтожение подстрекательских для общества и опасных писаний. Например, на торжественном заседании «ложа суда» секретарю Н. де Баю был вручен текст Кабошьенского ордонанса, объявленного после подавления восстания посягательством на права короля, и тот его разорвал (5 сентября 1413 г.); или уничтожение множества копий речи Жана Пти в защиту убийства герцога Орлеанского; равно как уничтожение в Парламенте и публичное сожжение в Париже и других городах писем герцога Бургундского, где арманьяки объявлялись «дурными, мятежными, скандальными и посягателями на королевское величество» (21 июля 1417 г.). Суд не столько сурово наказывает, сколько наставляет общество — так парламентские чиновники представляют общественную роль верховной судебной палаты, цель которой — мир и правопорядок[390]. Одним из любопытных, но малоизвестных способов «наставления» была такая применявшаяся Парламентом форма «уговаривания», как направление в дом «уговариваемого» едоков, которые должны были столоваться там, пока жертва не согласится с решением Парламента. Например, узнав о том, что сборщик налогов Шатле посмел оскорбить судебного исполнителя Парламента и угрожал, «что еще хуже сделает», Парламент отправил этого сборщика в тюрьму Шатле, а «двух сержантов обедать в его дом» (15 мая 1403 г.). О том, что подобная форма увещевания была весьма эффективна, свидетельствует тот факт, что этот сборщик через три дня на коленях умолял Парламент его простить (18 мая 1403 г.). Когда король просил посоветовать ему, как собрать очередной налог, Парламент среди прочего предложил предупредить тех, кто отказывается платить, что в его дом будут посланы едоки (mengeure), считая такую угрозу вполне эффективной (1 июня 1417 г.). Ту же меру воздействия применил Парламент в отношении Гийома Ле Клера, генерального правителя финансов, за небрежение в поиске средств для выплаты жалованья парламентариям, отправив в его дом гарнизон и обещая увеличивать его состав пропорционально упорству чиновника (crescente contumacia) (2 октября 1419 г.). Когда арестованный по решению первого президента советник Парламента был отпущен, он попросил, «чтобы едоки, которые разместились гарнизоном в его доме, были бы удалены и вернули его имущество» (10 сентября 1429 г.). Столь же суров был Парламент и в отношении своего чиновника, отказавшегося вместе со всеми оплачивать отправку очередной депутации к регенту в Руан: к нему в дом отправили двух судебных исполнителей в виде гарнизона, и вскоре тот со слезами умолял Парламент простить его (28 августа 1431 г.). О том, что функции посланных судебных исполнителей были идентичны функциям едоков, говорит такой факт: в конфликте Парламента с епископом Парижа по поводу завещания покойного прокурора Парламента епископ послал в дом этого прокурора «сержантов, которые пили и ели и расхищали имущество» вопреки сделанной Парламентом описи (5 января 1430 г.).

Одной из форм воздействия Парламента на общество являлась важная в компетенции института функция — публичное оглашение в залах королевских указов и ордонансов. Парламент придавал этой функции особое значение, поскольку в ней заключалась общественная роль учреждения как хранителя законности в стране. Поэтому к нему обращались различные политические силы, искавшие возможность высказать свою позицию и сделать ее достоянием общества. Так, Филипп Храбрый в период конфликта с герцогом Орлеанским избрал Парламент как орган, способный донести до общества его позицию в отношении вводимого, по его мнению несправедливого, налога. Написав в Парламент письмо, где он объяснял свою позицию, Филипп Храбрый в конце просит Парламент об услуге: «Просим вас и очень настойчиво умоляем, чтобы вы прочли и позаботились прочесть и обнародовать один или несколько раз это (письмо) в Палате Парламента в присутствии тех, кто захочет его услышать» (20 мая 1402 г.).

Парламент как место политической пропаганды, прежде всего королевской, имел разработанную процедуру объявления различных указов и неукоснительно ей следовал, поскольку только в таком случае процедура имела смысл, собирая в зале Парламента тех, кто хотел быть в курсе таких указов. Например, когда в Парламент пришли несколько дворян от короля с его указом о назначении герцога Бургундского генеральным советником финансов (результат его успешной пропаганды против налоговой политики герцога Орлеанского, у которого эта должность отбиралась), с просьбой как можно быстрее объявить этот указ, Парламент собрал на совет чиновников двух палат и в итоге решил «объявить его публично вдень слушания дел, как принято для подобных писем, и тогда на нем будет написано секретарем "объявлено и прочитано" в такой-то день» (publicata ct lecta tali die). Если же герцог Бургундский будет настаивать на скорейшем объявлении и нарушении процедуры, тогда оно будет объявлено из окна первым судебным исполнителем, но не зарегистрировано, «согласно стилю Парламента» (1 июля 1402 г.).

Процедура объявления королевских писем и указов была по виду проста: объявление делал президент, когда после слушания дел объявлял приговоры; если же была спешка, это делал судебный исполнитель из окна большой залы Парламента (27 июля 1404 г., 25 мая 1417 г., 10 октября 1418 г., 30 сентября 1419 г., 3 июля 1421 г.). В этой простой процедуре Парламенту отводилась всего лишь одна функция: объявить то, что решил король. Однако Парламент использовал эту функцию для повышения своей власти в государстве и превратил ее в функцию одобрения королевских указов. Поэтому формула внизу любого королевского указа «прочитано, объявлено и записано» (lecta, publicata et registrata) на деле означала одобрение Парламентом данного указа. И если Парламент не был согласен с указом, он отказывался его объявлять, как это было, например, с решением англо-бургиньонских властей отменить «старые свободы церкви Франции»: по требованию канцлера секретарь подписал внизу указа об отмене прежних ордонансов заветную формулу, чем вызвал скандал в Парламенте, поскольку из этой формулы «можно было заключить, что Палата одобрила письма» (31 марта 1419 г.).

Так функция объявления указов и решений короля была превращена Парламентом в укрепление образа хранителя законов, защитника правопорядка и, выходя за рамки судебной работы института, связывала его с обществом[391].

В еще большей степени такая связь Парламента с обществом нашла воплощение в мощной идеологической пропаганде — участии парламентариев в процессиях в Париже, ставших заметным явлением именно в изучаемый период. Динамика этих процессий, их идейная направленность свидетельствуют об общественной позиции парламентских чиновников, использовавших процессии для политической пропаганды в русле политики института на поддержание главных ценностей — мира и порядка. Политические процессии в этот период были преобладающей формой пропаганды: так, за 10 лет (1421–1430) Парижский университет организовал столько же процессий, сколько за остальные 90 лет XV в. Подсчитано, что из 100 процессий, в которых участвовал Парламент в XV в., 50 приходится на 1418–1436 гг. — период англо-бургиньонского правления[392]. Из этого исследователи делали вывод о соучастии чиновников «пробургиньонского», «ланкастерского» Парламента в организованной властями пропаганде своего режима. Насколько этот Парламент был действительно лоялен, мы уже видели. А вот какие цели преследовали парламентские чиновники, участвуя в процессиях и даже организуя их, стоит понять, поставив их в контекст общих идейных установок института в XV в.

О том, какое значение придавал Парламент участию в этих процессиях, говорит тот факт, что в большинстве случаев он ради них прекращал работу. Зная о приверженности парламентариев бесперебойной работе института, которая была мерилом их отношения к любым событиям в стране, можно судить, насколько важным должно было быть для них участие в процессиях, если ради этого прекращалась работа: об этом секретари регулярно сообщали в протоколах: «Суд не работает» (Curia vacat)[393].

Вторым важным моментом, на который стоит обратить внимание, был факт организации самим Парламентом части этих процессий, помимо присоединения к организуемым другими — Парижским университетом, епископом Парижа и т. д. (27 августа 1412 г., 18 февраля 1419 г., 1 февраля 1429 г.). Однако инициатива в основном исходит от властей: процессии рекомендовалось организовать во всех церквах, и назывались они «всеобщими».

Прежде всего следует заметить, что процессии стали заметным явлением в жизни Парламента задолго до установления англо-бургиньонского режима, хотя в этот период, безусловно, они являлись наиболее используемой формой пропаганды. Парламентские чиновники начали активно участвовать в процессиях в период обострения гражданской войны, и в этом факте мне видится исток приверженности их такой форме пропаганды, поскольку с ее помощью они преследовали те же цели, что и в своей деятельности, — защита мира и общественного правопорядка. Когда в Париже была назначена всеобщая процессия «ради установления мира между сеньорами королевского рода» и во всех церквах шли службы, а на улицы вышли люди «босые», среди них были президенты и советники Парламента (9 сентября 1411 г.). И вновь Парламент прекращает работу и выходит «босой» во всеобщую процессию, где вместе с президентами и советниками шли адвокаты и прокуроры, люди молились «за процветание королевства, где большие раздоры и войны», и особые мольбы возносились «для процветания и здоровья короля», выступившего в тот момент походом против арманьяков (30 мая, 3 июня, 10 июля, 22 июля 1412 г.)[394]. А когда из Осерра пришло известие о «примирении бургиньонов и арманьяков», на заседании Парламента решался вопрос, как отметить это отрадное событие: решено было во всех церквах прочесть Те Deum, всем колоколам звонить, а на улицах организовать всеобщую процессию от церкви Нотр-Дам к Сент-Женевьев, «чтобы отблагодарить Бога, который в своей милости взирает на это королевство с состраданием… ибо это большая радость для королевства» (27 августа 1412 г.).

Итак, со времени появления сведений об участии парламентских чиновников в процессиях в протоколах отмечается главная их цель — мир и спокойствие в стране. Цель осталась практически неизменной, менялись только обстоятельства: Парламент молился всегда о мире (10 июня, 22 июня, 20 июля 1412 г.). Описывая процессию по случаю заключения мира в Осерре между враждующими партиями, секретарь так определяет ее цели: «Чтобы воздать милость Богу… ибо по причине войны помимо убийств, грабежей, поджогов и других ущербов народ королевства… столь задавлен тальями, десятинами, многими поборами» (29 августа 1412 г.). И вновь за поддержание очередного договора о мире между сеньорами, заключенном в Понтуазе, молился Парламент в общей процессии, идущей в церковь Сент-Шапель (27 июля 1413 г.). Процессии чередовались с угрожающей монотонностью, скорее свидетельствуя о тщетности усилий, чем об их эффективности (23 апреля, 22 мая, 14 июня, 3 августа 1414 г.). Даже в процессии, организованной по случаю избрания нового Папы на Констанцском соборе, в надежде положить конец папской схизме, парламентские чиновники молились «о мире в королевстве» (15 апреля 1418 г.).

После вступления в Париж войск герцога Бургундского летом 1418 г. позиция парламентариев осталась неизменной, хотя наметились и некоторые отличия: Парламент не столь единодушен в порыве участвовать в процессиях, чьи цели также несколько поменялись. Конечно, мольбы о мире остались превалирующими целями этих процессий, однако теперь по-разному этот мир воспринимался (2 декабря, 3 и 18 декабря 1418 г., 18 февраля, 28 апреля, 15 июня, 16 декабря 1419 г.). Возможно, в этом причина изменения: теперь не все чиновники участвуют в них, а только «те, кто хочет» (5 октября 1418 г.). Что стоит за нежеланием других чиновников, секретарь не поясняет. Все же можно предположить, что изменившиеся обстоятельства в стране и Париже были причиной утери единодушия. Так, описывая процессию «ради спасения и сохранения королевства», в которой участвует Парламент, секретарь сообщает, что в церкви Нотр-Дам были вынесены реликвии и святыни, «чтобы возбудить больше набожности… у жителей Парижа и подданных короля» (25 ноября 1418 г.). Возможно, брожения в Париже вынуждали организаторов процессий прибегать к дополнительным мерам воздействия на горожан. Тем разительнее контраст с радостью, охватившей Париж и Парламент при получении известия о договоре между Дофином Карлом и герцогом Бургундским, обещавшим действительно тот мир и единство, о котором на деле молились парламентарии. Как сообщает секретарь, «все жители Парижа обрадовались… сразу же зазвонили колокола в церквах и запели Те Deum laudamus в знак очень большой радости и ликования… и зажгли огни в Париже на улицах» (12, 13, 14 июля 1419 г.). Однако, как известно, надежда на примирение была убита на мосту в Монтеро, и отныне, молясь за «спасение и процветание короля и королевства», все чаще добавляется и молитва за Париж и 272 оставшихся на этом забытом островке былого величия королевства людей[395].

При этом существует четкое различие между общими процессиями «для спасения и процветания королевства» и назначаемыми новыми властями политически направленными процессиями ради собственных целей В этой связи, даже по поводу рождении наследника «союза двух корон» процессию назначают именно власти, а Парламент добавляет к этой «новости» свои постоянные мольбы «о спасении и процветании короля и королевства, его друзей, сторонников и доброжелателей (bienveillans)» (24 декабря 1421 г.). Отныне назначаемые властями процессии по поводу очередных побед над Карлом Валуа (VII. — С.Ц.) сопровождаются коррективами парламентариев: они по-прежнему молятся о королевстве в целом, о некогда единой Франции, напоминая о ее былом величии. Так, решение отпраздновать взятие крепости Рынок в Мо трактуется Парламентом как победа «короля нашего сеньора и короля Англии, его зятя» (6 мая 1422 г.).

Позиция Парламента несколько отличалась от университетской: Парламент никогда впрямую не прославлял английские власти, но всегда молился о Франции, а когда королем становится наследник «союза двух корон», то только в таком качестве о нем молился Парламент. Пример этого отличия — процессия, организованная Парижским университетом «за процветание и выздоровление короля Англии» (25 января 1422 г.). Тогда оба короля оказались под угрозой смерти и была назначена всеобщая процессия, в которой участвовал Парламент, «за здоровье короля нашего сеньора, за процветание короля Англии и мир в королевстве», и только в такой увязке парламентарии готовы были в ней участвовать (12, 22, 29 июля, 3, 11, 12 августа 1422 г.). После смерти короля Франции Карла VI заметно существенное охлаждение парламентских чиновников, как и парижан в целом, к процессиям за процветание нового режима. Так, назначенная «по мнению и ордонансу людей Совета короля» процессия «просить Бога о спасении (salut) и процветании королевства» уже не ожидалась столь многолюдной, как прежде, поэтому епископ Парижа прибег к стимулированию верноподданнических чувств, обещая «отпущение грехов тем, кто будет присутствовать на этих молитвах и процессиях» (13 февраля 1423 г.). И хотя в ней участвовали и парламентарии, ясно, что шли они уже не столь охотно, и через несколько дней повторная такая процессия обсуждалась на заседании Парламента, где откровенно решалось, «останутся ли президенты и советники в Палате работать в привычной манере или пойдут на нее», но уже не все вместе, а разойдутся по своим приходам и пойдут каждый в отдельности, от своего имени. Конечно, определенную роль сыграл и тот факт, что молиться надо было за победу английского оружия над французским, поскольку процессия организовывалась по случаю взятия Мелена и изгнания войск Карла Валуа. И хотя Парламент решил, что «каждый пойдет в этой процессии со своим приходом… чтобы показать пример другим», очевидны и колебания самих парламентариев, не пожелавших идти вместе как институт власти. Такой «пример» говорил о многом (18, 19, 20, 25 февраля 1423 г.).

Победы над Карлом Валуа, которые приходилось «праздновать» (26 мая, 3, 6 августа 1423 г., 9, 10 марта, 11, 12, 19 августа 1424 г., 22 февраля, 8, 19 августа 1425 г.), все сильнее ухудшали положение Парижа, усугублявшееся неурожаями, холодами, разливами рек[396]. В такой ситуации процессии «за сохранение продуктов земли» выглядели как антиправительственные акции, поскольку именно при новых властях Париж обнищал, «как не запомнят люди», и те, «кто видел эти процессии, с трудом могли удержаться от слез» (10,16 июня 1427 г., 25 января, 11, 20 июня, 2 июля, 28 августа 1428 г.). И процессии уже организованы для спасения не только королевства, но и «его подданных» (1 февраля 1429 г., 27–28 апреля 1430 г.).

Последняя искренняя акция парламентариев была связана с любимицей парижан Анной Бедфорд, женой регента «двойной монархии» и сестрой герцога Бургундского Филиппа Доброго: когда в Париже узнали, что она серьезно больна, была организована процессия «просить Бога в особенности за здоровье и спасение мадам герцогини Бедфорд» (10 ноября 1432 г.). В процессии по своей инициативе участвовала и часть парламентских чиновников, и когда через четыре дня она умерла, герцог Бедфорд попросил именно Парламент распорядиться ее имуществом, так как она не оставила завещания, и организовать похороны (14 ноября 1432 г.). За несколько месяцев до падения режима англо-бургиньонов в Париже часть горожан, прево, эшевены и епископ пытались организацией «частных процессий в приходах города» «поддержать единство и согласие» жителей, но уже без успеха: большинство парижан ждали окончания хаоса и прихода Карла VII (12 января 1436 г.).

А теперь вернемся к вопросу, было ли участие парламентских чиновников в процессиях, большинство которых действительно приходилось на период англо-бургиньонского правления, участием в укреплении «английской Франции». Мне думается, что это не совсем так, вернее, это не подлинная цель, которую преследовал Парламент. Заботясь об общественном облике института, отстаивая свою роль хранителей и защитников мира и законности в стране, парламентарии, выйдя на улицы Парижа, укрепляли этот образ. Таким образом, поведение парламентских чиновников, вышедших за пределы залов суда, было демонстрацией той общественной роли чиновников короля, которую сформулировал, развивал и отстаивал Парламент.