Офицеры власти. Парижский Парламент в первой трети XV века

Превращение парламентских чиновников в профессиональный слой служителей государства выразилось, в том числе, и в возможности самому Парламенту подбирать персонал института из компетентных и подходящих ему людей. Такой этап зрелости Парижского Парламента был достигнут к середине XIV в. и ознаменовался закреплением за парламентской корпорацией права участвовать в комплектовании кадров. И хотя в литературе принято считать выражением этой самостоятельности только практику выборов чиновников, на деле вся система отбора, утверждения и дальнейшего продвижения чиновников в Парламенте подчинялась строгим законам функционирования Парламента как института верховной судебной власти короля.

§ 1. Выборы, предписанные законом

На смену ежегодным наборам нового состава Парижского Парламента на каждую сессию в середине XIV в. пришла система кооптации, т. е. пополнения состава по мере освобождения должностей, в течение всей работы сессии. Это уже означало стабилизацию состава Парламента, а стимулом дальнейшего развития парламентской корпорации стали ордонансы об участии самого Парламента в подборе кадров[78]. Оформление этой системы традиционно связывается с практикой выборов чиновников.

Появление практики выборов чиновников королевской власти происходит под влиянием античной традиции, в частности идей Аристотеля о том, что выборы являются единственной гарантией отбора наиболее достойных людей[79]. В распространении этих идей активную роль сыграла сама верховная власть, заинтересованная в создании противовеса претензиям сеньориальной власти на ключевые должности и на контроль за их распределением. Не случайно король Карл V Мудрый, в чье правление оформилась эта практика, поручил Никола Орезму перевести труды Аристотеля на французский язык, дабы эти идеи получили наибольшее распространение в обществе[80].

В то же время не стоит забывать о глубоких традициях выборов, идущих еще от общины, дружинной организации, где сильны были начала коллективного решения важнейших вопросов[81]. Две наивысшие власти — Папа и император — были избираемыми. Престиж выборов повысился в обществе Франции в связи с избранием Филиппа Валуа королем в 1328 г. Наконец, общество знало различные формы выборов: например, управление городов осуществляли выборные муниципалитеты, сбор налогов контролировали выбранные от города люди, но главное — путем выборов определялись депутаты на собрания сословий королевства — провинциальные и Генеральные штаты.

Участие парламентских чиновников в формировании парламентского персонала способствовало повышению профессиональности верховного суда королевства. П. Виоле справедливо утверждает, что одно это участие доказывает вытеснение сеньориального элемента из аппарата власти, ибо в отборе чиновников определяющим было образование, профессиональный опыт и незапятнанное прошлое человека, а не преданность сеньору, пусть даже королю, не принадлежность к определенному слою[82].

Принцип отбора всех чиновников Парламента впервые был сформулирован в ордонансе от 8 апреля 1342 г., что наряду с другими статьями превратило его в общепризнанную дату рождения парламентской корпорации[83]. В статье 4 этого ордонанса предписывалось проверять кандидатов на образованность и знание латыни и французского языка. Статья 7 передала в ведение самого Парламента право регулировать численность и состав всех палат в пределах установленных норм, но с участием канцлера и членов Королевского совета. Для этого Парламент должен создавать комиссию из десяти своих чиновников-клириков и десяти мирян. Вскоре сеньориальный элемент в виде участия в отборе чиновников членов Королевского совета был окончательно вытеснен, и ордонанс от 11 марта 1345 г. передал выборы полностью во власть Парламента и канцлера[84]. Разумеется, право короля назначать чиновников своего аппарата не отменял ни один ордонанс, но для работы в суде недостаточно только личной преданности королю, — нужен опыт, нужны знания, и судить о них могут только сами профессионалы. Вот почему ордонанс 5 февраля 1389 г. делал существенное уточнение: отныне король не сможет назначить ни одного чиновника суда без совета и согласия канцлера и Парламента. При этом предлагалась следующая процедура: канцлер и Парламент представляют королю кандидата на вакантное место; если кандидатов несколько, «выбирается лучший»[85].

Однако не совсем ясно, кем он «выбирается»: королем или Парламентом? Возможно, это уже не существенно, раз все представляемые кандидаты прошли обсуждение в Парламенте. А возможно, двусмысленность ордонанса была лазейкой, оставляющей поле для маневров обеих сторон. Но так или иначе, сохранение этой двусмысленности явилось источником «драматургии» всех конфликтов в Парламенте вокруг появляющихся вакансий. Права и обязанности Парламента при отборе чиновников были обобщены в ордонансе от 7 января 1401 г. Статья 18 гласила: «Отныне, когда место президента или другого чиновника Парламента будет свободно, те, кто будет принят на него, должны быть отобраны и приняты путем голосования (scrntine); канцлер должен явиться в Парламент, и в его присутствии будут проводиться выборы; принимать надо людей достойных, мудрых, образованных, опытных и уважаемых, соответствующих должности, на которую их принимают, чтобы выбирались подходящие этому месту люди без какого-либо покровительства или пристрастия; а также, чтобы при прочих равных условиях предпочтение отдавалось дворянам (de nobles personnes) и чтобы, если это возможно, чиновники были от всех областей нашего королевства, ибо в каждой местности свои кутюмы, так чтобы от каждой области в нашем Парламенте был бы человек, знающий кутюмы и сведущий в них»[86].

Принцип выборности судей был подтвержден несколькими последующими ордонансами, причиной которых было явное посягательство на эту фундаментальную прерогативу Парламента, равно как и неизменные усилия его чиновников защитить свою привилегию. В них процедура имела разные варианты. В ордонансе 1406 г. присутствие канцлера предписывалось только в том случае, если он находился в Париже, чтобы тем самым не оставлять надолго должность вакантной, зато усиливалась роль короля: Парламент должен был представить ему одного или нескольких кандидатов, прошедших отбор, и король утверждал лучшего из них, с его точки зрения, разумеется[87]. Ордонансы 1407–1408 гг. вновь восстанавливают равновесие, утвердив только принцип отбора, без уточнения процедуры[88]. Наконец, ордонанс 3 января 1410 г. сводил участие короля к минимуму: выборы должны сопровождаться всесторонним обсуждением кандидатур в присутствии канцлера, и если какой-то кандидат получал большинство голосов, то он сразу же мог быть приведен к присяге. «Поскольку в Парламенте много дел, то пусть не дожидаются моего согласия», — так постановил король[89]. Таким образом, к началу XV в. выборы стали главной формой замещения вакансий в Парламенте. Значит ли это, что выборы вытеснили назначения, тем более избавили от давления на Парламент? И вообще, использовал ли Парламент это право? Ведь в ордонансах содержалось немало благих пожеланий, о которых известно, что они никогда не применялись, да и не могли быть осуществлены. Относится ли право выборов к этой категории средневековых политических утопий?

Полученные Парламентом права формировать свой персонал вовсе не гарантировали их безусловного соблюдения, тем более что они никогда не отменяли права короля назначать своих чиновников или раздавать письма-«дары» на вакансии. В сочетании с большими правами канцлера как главы королевской администрации это противоречие использовали силы, пытавшиеся превратить центральный государственный аппарат в источник синекур[90].

Способность парламентского чиновничества отстаивать право самому отбирать чиновников свидетельствует о зрелости института, сумевшего воспользоваться полученной привилегией. Но борьба за эту привилегию Парламента не была посягательством на прерогативы короля. В парламентском идеале король как глава государства утверждает всех чиновников своего аппарата, доверяя выбору, сделанному каждым учреждением в согласии с выработанными по мере специализации и профессионализации институтов власти критериями отбора кадров.

Болезнь Карла VI и связанное с ней ослабление личного участия короля в управлении, как ни парадоксально, способствовали укреплению институтов королевской власти, ибо вынудили каждый орган государственного управления сделать свой выбор между защитой королевской власти и поддержкой центробежных сил в стране.

Были ли выборы судей симптомом ослабления королевской власти, как нередко утверждается в литературе?[91] Формально — да. Но разве бездумная и бесконтрольная раздача в верховном суде королевства должностей в виде «даров» людям некомпетентным, не соответствующим роду работы, укрепила бы власть короля?

Парижский Парламент был заинтересован в сильной королевской власти, которую он, согласно ордонансам, персонифицировал (лично представлял) в суде. И если короля фактически не было, Парламент на законном основании его замешал. А во Франции начала XV в. была именно такая ситуация: король есть и короля нет, но осталось его право раздавать письма-«дары» на вакансии в аппарате власти людям некомпетентным. И если Парламент настаивал на необходимости провести кандидатов через обсуждение, то можно ли считать это уроном для королевской власти?

Исходя из этого, правомерно будет задаться вопросом: а были ли выборы? И что они собой представляли: формальную процедуру для заранее намеченного кандидата или честное соревнование соискателей?

§ 2. Выборы и выбор

Если бы не записи в протоколах гражданских секретарей, мы вряд ли смогли бы убедиться в реальности этой привилегии парламентского чиновничества — самому формировать персонал учреждения, но среди многочисленных обязанностей гражданского секретаря была и эта: вести протокол выборов, подсчитывать голоса и выдавать принятому чиновнику документ о вступлении в должность.

Первые выборы, о которых он сообщает, — это выборы самого автора, Никола де Бая, на должность гражданского секретаря, состоявшиеся 19 ноября 1400 г.: «В этот день состоялось голосование, и выбор пал на меня, недостойного», — так начинает свой первый протокол Никола де Бай (19 ноября 1400 г.). Всего в протоколах за 36 лет зафиксировано 50 случаев выборов. Сопоставив их с количеством назначений — 29 — и отказами в пользу другого лица — 7, — можно утверждать, что выборы были преобладающей формой замещения вакансий в Парламенте. Не меньшее значение для укрепления корпорации имело то, что выборы применялись практически ко всем должностям в Парламенте, от президентов до секретарей суда, включая королевских генерального прокурора и адвокатов: выборность всех должностей в Парламенте уравнивала его чиновников.

Протоколы убедительно показывают, что выборы были реальной практикой Парижского Парламента и являлись основной формой вступления в корпорацию[92]. Далее будет показано, с какой тщательностью фиксировались причины и обстоятельства нарушения этой практики и как реагировали на них чиновники Парламента.

Кооптация чиновников имела место в течение всего изучаемого периода, а не только в 1413–1418 гг., как утверждал Э. Можи[93], и даже в период англо-бургиньонского правления, хотя в это тяжелое для Парижа время выбор заметно сократился. Последние выборы, о которых с точностью упоминается, состоялись 29 января 1432 г. Как же обычно проходили выборы?

Для процедуры выборов чиновники, чаше всего Верховной и Следственной палат Парламента, собирались в закрытом помещении — «Уголовной башне» — и высказывали свое мнение по всем кандидатам; президентов выбирали чиновники трех палат. Выборы были двух видов: один — «путем голосования» (en voie de scrntine), а другой — «с общего согласия», когда кандидатура одна: ее все равно обсуждали и принимали при благоприятном мнении «общим одобрением» (en turbо)[94]. Обе процедуры, с точки зрения парламентских норм, преследовали общую цель — на конкурсной основе выбрать наиболее подходящего своими знаниями и опытом чиновника, и оценивали кандидатов сами парламентарии[95].

Приведем несколько примеров. 12 ноября 1403 г. на замещение вакантной должности советника Следственной палаты претендовали четыре кандидата, получившие письма от короля, и «были проведены выборы и подсчет голосов, и большинством голосов чиновников, находившихся в комнате, все взвесивших и рассмотревших, был избран Жюльен Нью». 16 мая 1404 г. «Дени де Моруа, адвокат Парламента, был избран большинством голосов чиновников на должность генерального прокурора короля». «15 января 1404 г. собрались чиновники трех палат и состоялись выборы на место умершего Ж. Бужю, и хотя голоса распределились среди многих и разных кандидатов, тем не менее мэтр Жан Ромэн получил больше всех голосов». «23 сентября 1411 г. состоялись выборы на место Поля Друара… и был избран в присутствии канцлера, президентов и советников мэтр Жан Жансьен, адвокат Парламента. А вот более подробное описание выборов, показывающее скрупулезность процедуры: в субботу 12 августа 1413 г. канцлер пришел на заседание «около 9 часов утра и призвал людей палат… и были проведены выборы путем голосования, каковые провел канцлер и с ним Филипп Буагийон, мэтр Палаты счетов и ранее советник (Парламента. — С.Ц.), Гийом де Вийер, президент Следственной палаты, Гийом де Со, советник Верховной палаты, в моем присутствии (Н. де Бая. — С.Ц.) и при моей записи голосов, в Уголовной башне на место первого президента… и четвертого президента. Был 61 голосовавший, 3 кандидата на место первого и 9 — на место четвертого президентов; а именно: Робер Може получил 42 голоса, Симон де Нантерр — 18 голосов и Жан Жувеналь — 1 голос; а на место четвертого президента получили Пьер Бюффьер — 17 голосов, Жан де Катрмарэ — 15 голосов, Жан де Вальи, адвокат, — 14 голосов, Жан де Лонгей — 9, Жан Пти Сен — 1, Филипп де Пюи — 1, Андре Маршан — 1, Рауль де Сане — 1 и Жан Жувеналь, вышеназванный, — 1» (последний баллотировался сразу на обе вакансии). Как видим, канцлер и чиновник Палаты счетов не участвуют в голосовании и лишь следят за соблюдением процедуры. Выборы чиновника с «общего согласия» также воспринимались Парламентом как соответствующие законам, поскольку и в этом случае кандидатура обсуждалась и мнение корпорации было определяющим. Думается, что такая процедура отбора проводилась в ситуации, когда Парламент не мог отклонить данную кандидатуру. Таких случаев несколько. 15 июня 1412 г. Э. де Порт был избран советником Следственной палаты, так как за него ходатайствовал граф Филипп де Невер; 25 апреля 1414 г. чиновник Следственной палаты Арно де Марль стал советником Палаты прошений «общим согласием обеих палат», «из уважения к канцлеру», который был его отцом, но при этом чиновники потребовали, чтобы «это не повторялось вновь в подобной ситуации». В другой раз Парламент также идет навстречу просьбе своего чиновника: «24 ноября 1414 г. советник Следственной палаты был выбран не путем голосования», учитывая отказ бывшего советника Следственной палаты, ставшего епископом Турским, в пользу именно этого чиновника.

Помимо симптомов замыкания парламентской корпорации, о которых речь впереди, и явного давления извне, обратим внимание, что такая форма принятия в Парламент была все же законной в глазах его чиновников, ибо кандидатура обсуждалась и принималась при условии, что она не вызывала серьезных возражений, а это и было главным в процедуре конкурсного отбора. Об этом свидетельствует и продолжительность процедуры отбора, вне зависимости от ее формы, будь то голосование или общее одобрение. В протоколах упоминаются выборы, которые длились не один день. Так, 12–13 сентября 1401 г. Парламент собирался два дня подряд, чтобы найти достойную кандидатуру на место первого президента. 13 ноября 1402 г. парламентские чиновники собирались после слушания дел, и было объявлено о 8–9 претендентах на вакантную должность, но так как «оставалось мало времени… это перенесли на другой день». Чем больше кандидатов, тем дольше длятся выборы, что подтверждает реальность процедуры отбора кандидатов в соответствии с принципами парламентской службы.

Благодаря тому, что комплектование парламентских кадров находилось в ведении самих парламентских чиновников, парламентская корпорация отличалась в этот период высоким профессионализмом и стабильностью. Одним из показателей этого служит анализ карьер парламентских чиновников.

§ 3. Профессия и карьера

В фундаментальном труде Ф. Отран, посвященном складыванию парламентской корпорации в XIV–XV вв., есть материалы о карьерах чиновников Парламента: какой по счету в жизни чиновника была должность в Парламенте, какой была социальная принадлежность чиновников. Ф. Отран исследовала социальный облик парламентских чиновников, нас же интересует профессиональный[96].

О стабилизации корпорации свидетельствуют уже сами причины появления вакансий в Парламенте. С этой точки зрения, история Парламента в изучаемый период четко делится на два этапа: до англо-бургиньонского правления и после него. В первый, относительно стабильный период, когда в полном объеме соблюдались королевские ордонансы о Парламенте и его работа зависела только от профессионального усердия чиновников, основным источником вакансий была смерть чиновника. С 1401 по 1418 г. именно по причине смерти чиновника освободилось 19 мест в Парламенте[97]. И это при том, что причина появления вакансий указана не всегда. Можно сказать, что главным образом смерть прерывала службу чиновника в Парламенте. Весьма красноречива в этом плане запись Никола де Бая об умершем 18 января 1407 г. чиновнике, прослужившем в Парламенте 36 лет! А ведь в Парламент принимали только после получения ученой степени в области канонического или гражданского права, а чаще обоих прав, что требовало многих лет[98].

Ясно, что чиновники Парламента должны были с юности определить сферу своих интересов и целенаправленно двигаться к достижению цели — службе в верховном суде Франции. И попав в Парламент, они уже редко покидали его, и только ради более высоких или прибыльных должностей, о чем свидетельствуют следующие данные: помимо 19 вакансий в результате смерти чиновника еще 11 появилось по причине перехода чиновника на другую должность. Первая, не по численности, а по значимости, причина, — когда президент Парламента становился канцлером Франции[99]. Такой уход из Парламента расценивался как высшее достижение карьеры парламентского чиновника, ибо канцлер являлся, среди прочего, и главой суда королевства[100].

Чаще всего из Парламента уходили чиновники-клирики, которые получали более высокие должности в церковной иерархии. За те же 18 лет — 1400–1418 гг. — отмечено 5 случаев такого рода: один из чиновников Парламента стал деканом в Париже, четверо других — епископами Люсона, Сен-Понса, Пуатье и Тура[101]. Наконец, еще один путь — в другие институты, например в Палату счетов: всего найдено три таких перемещения. Еще, хотя и единичный, случай перехода, который не противоречил профессиональной ориентации чиновников Парламента: в 1413 г. один из чиновников стал королевским прево Парижа, т. е. судебно-административным главой города[102].

Анализ появления вакансий в Парламенте косвенно подтверждает точность отбора чиновников. Большинство из них уходили в иные органы королевской власти или на службу церкви.

Не менее важным показателем ориентации Парламента на профессиональные кадры при отборе чиновников является анализ источника пополнения кадров. Об этой стороне карьер чиновников мало сведений в литературе, и хотя в протоколах не всегда отмечалось, откуда приходил чиновник в Парламент, все же и эти минимальные сведения подтверждают приоритет профессионализма. Из 14 случаев, когда прямо указано, откуда чиновники переходят в Парламент, в 7 случаях речь идет об адвокатах, т. е. об имеющих юридическое образование и опыт работы в суде. Во всех остальных случаях также речь идет о людях, имеющих необходимый уровень образования и опыт работы: среди них глава Палаты прошений герцога Беррийского, бальи Блуа, секретарь Канцелярии короля или герцога Орлеанского и т. п.[103]

Все это свидетельствует в пользу выработки парламентской корпорацией четких критериев при отборе чиновников, главным среди которых были знания и опыт работы. Так, получив право самому комплектовать кадры, Парламент в ходе отбора воплощал корпоративные принципы и собственные представления об «идеале» чиновника верховного суда.

§ 4. Иерархия профессионализма

Говоря о выборах, нельзя не сказать и еще об одном важном моменте. По существу, выборы никогда не проводились на освободившуюся должность, поскольку она, как правило, была очень высокой. Вновь вступивший в Парламент чиновник после конкурсного отбора продвигался по парламентской «лестнице» в соответствии с определенными правилами, которые выпали из поля зрения ученых. И причина понятна: в ордонансах о Парламенте нет никаких упоминаний о правилах продвижения чиновников внутри института. Думается, что эти правила выработала сама парламентская корпорация, исходя из своих корпоративных интересов и представлений о «правильной» карьере. Чтобы убедиться в этом, обратимся к практике.

Итак, в Парламенте освобождается должность, по причине ли смерти чиновника или его перехода на другую должность внутри или вне Парламента. Далее происходит передвижение другого чиновника Парламента на освободившееся место, и лишь на его место проводится конкурсный отбор. Если вакантная должность слишком высока, то происходит несколько последовательных передвижений внутри корпорации, но все равно отбор производится на низшую должность, ставшую в результате этих передвижений вакантной.

Вот несколько примеров. 1 декабря 1402 г. в присутствии канцлера состоялись выборы и большинством голосов был избран Гийом де Ги; вакансия в Парламенте появилась после смерти советника Верховной палаты Рено д'Амьена. Объявляя результаты голосования, канцлер перечислил всю «цепочку»: на место умершего в Верховную палату переходит чиновник из Следственной палаты, а на его место вступает выбранный Гийом де Ги. 26 мая 1403 г. в результате ряда повышений освободилось место в Следственной палате, на которое и состоялись выборы чиновника. 12 ноября 1403 г. вновь появилась вакансия, поскольку советник Верховной палаты Парламента перешел в Палату счетов; проводя выборы, Парламент поясняет, что они проходят не на место ушедшего чиновника, а в Следственную палату, так как оттуда на освободившееся место в Верховной палате перешел чиновник. 19 ноября 1404 г. умер чиновник Верховной палаты и на его место перешел чиновник из Следственной палаты, на чье место были проведены выборы. 1 апреля 1411 г. в результате смерти первого президента Парламента Пьера Боше произошли следующие перестановки: на место первого президента выбрали президента Палаты прошений, на его место перешел советник Палаты прошений. 22 сентября 1413 г. советник Верховной палаты Парламента стал королевским прево Парижа, состоялись выборы, но не на это место, а на место чиновника Следственной палаты, который поднялся в Верховную. 9 мая 1414 г. умер советник Верховной палаты Ги де Годиак, на его место перешел чиновник из Следственной палаты, на чье место состоялись выборы. 26 августа 1418 г. произошла цепочка перестановок: на освободившееся место президента Следственной палаты был избран Жан Вивиан, советник Следственной палаты; на его место перешел советник Палаты прошений короля, а на это место приняли нового человека путем выборов.

Следует обратить внимание, что эти правила соблюдались и в период англо-бургиньонского правления в Париже. Так, 9 сентября 1418 г. произошла традиционная перестановка: чиновник Следственной палаты перешел в Верховную, а на его место выбран новый чиновник. То же самое 24 сентября 1418 г. Даже когда изменились причины появления вакансий, а при англо-бургиньонах это происходило все чаше, правило соблюдалось. 18 ноября 1418 г. чиновник Верховной палаты сам отказался от должности и покинул Парламент, на его место перешел чиновник Следственной палаты, а на место того состоялись выборы. 19 июля 1420 г. чиновник Верховной палаты перестал работать в Парламенте, поскольку вошел в Королевский совет, и на его место перевели чиновника Следственной палаты, на чье место выбрали нового.

О том, что эти перемещения являлись существенной стороной организационной работы Парламента, свидетельствует и тот факт, что правила соблюдались и в случаях прямого давления на Парламент со стороны властей. Парламент выдержал такой натиск 14 марта 1408 г.: на заседание пришли от имени Королевского совета, окружения королевы Изабо и герцога Анжуйского архиепископ Санса, епископ Пуатье, канцлер герцога Беррийского, канцлер герцога Бургундского, граф Вандомский и многие другие и обратились с просьбой принять в Парламент Жана Таранна, поскольку в Верховной палате появилась вакансия из-за смерти Рауля де Бюси; причем они просили принять Таранна не на это вакантное место, а хотя бы на то, которое освободится после традиционных перестановок. 23 марта 1408 г. советник Верховной палаты стал епископом Люсона, и по просьбе герцога Беррийского Парламент принял Никола Потена в Следственную палату, ибо на вакансию в Верховную перешел Пьер д'Оней. 13 августа 1410 г. советник Следственной палаты перешел в Палату счетов, а на его место выбрали адвоката Шатле; другой чиновник, перешедший в Палату счетов, был членом Верховной палаты Парламента, и хотя за эту вакансию просил король и его совет, но рекомендуемый ими чиновник (он был к тому же сыном умершего президента Парламента и лиценциатом права) был принят лишь в Следственную палату на место чиновника, перешедшего в Верховную.

Разумеется, это «золотое правило» всегда соблюдалось самими чиновниками Парламента, когда они ходатайствовали за кого-то или передавали кому-то свои должности. Хотя появление такой практики продвижения чиновников свидетельствовало не только о симптомах замыкания парламентской среды, но и о переходе к продаже и наследственности должностей, в этот период она еще не посягала на прерогативы Парламента. 4 июня 1404 г. чиновник Верховной палаты Жан де Со передал свое место Гийому де Безе, но его приняли в Следственную палату, а в Верховную на место Жана де Со перешел чиновник Следственной палаты Бертран Кантен. 22 сентября 1413 г. советник Парламента стал королевским прево Парижа; на его место в Верховную палату перешел чиновник Следственной палаты, на чье место выбрали «без выборов», как сказано в протоколе, Арно де Марля, сына Анри де Марля, бывшего первого президента Парламента, а теперь канцлера Франции. 28 марта 1414 г. в Парламенте разбиралось прошение некоего человека, утверждавшего, что чиновник Верховной палаты передал ему свою должность, поскольку был очень стар, «несколько слаб умом и здоровьем». Сам проситель был его родственником по материнской линии, к тому же человек доброго имени, лиценциат гражданского права и бакалавр канонического права. Однако Парламент назначил комиссию расследовать, не было ли здесь «некоего соглашения или сговора», скрывающих неблаговидные обстоятельства. И только выяснив, что ничего противозаконного и предосудительного этот отказ не скрывает, принял этого чиновника, но не в Верховную палату, где служил его родственник, а в Следственную, переведя оттуда чиновника в Верховную палату. 24 ноября 1414 г. чиновник Следственной палаты стал епископом Тура и передал свою должность мэтру Буше, и поскольку это не противоречило правилам, в данном случае чиновник был принят именно на должность, которая освобождалась. 21 апреля 1417 г. тот же Буше уже перешел в Палату прошений Парламента в силу передачи ему этой должности Пьером д'Оржемоном, а в Следственную палату был выбран новый чиновник.

Что же явствует из приведенного материала? Первое и главное: продвижение чиновника внутри парламентской иерархии подчинялось строгим законам, вытекавшим из характера работы института. Все чиновники, впервые вступающие в Парламент, проходят через процедуру конкурсного отбора. И даже если они принимаются по ходатайству высших лиц государства или из уважения к заслугам собрата по Парламенту, все равно их кандидатура подвергается обсуждению. Но никогда чиновник в этот период не приходит в Парламент сразу же на высшие должности, каковы бы ни были его покровители и заслуги. Все они принимаются в Следственную палату, поскольку именно она занимается расследованием дел. В этой палате чиновник приобретает опыт судебной работы, и только зарекомендовав себя как профессионал, может претендовать на должность судьи, т. е. на место в Верховной палате[104].

Второе, не менее важное, обстоятельство заключается в том, что правила восхождения по парламентской «лестнице» нигде не зафиксированы и не оговорены в ордонансах. Это собственный обычай Парламента, его практика, которая является вкладом самого парламентского чиновничества в совершенствование работы и в повышение профессионального состава своего института.

И третье: помимо чиновников, впервые вступающих в Парламент, выборам подвергались и кандидатуры на самые важные должности в Парламенте, хотя эти чиновники уже проходили процедуру отбора: это президенты всех палат Парламента, генеральный прокурор короля и адвокаты короля, а также секретари суда. На эти должности нельзя просто перейти по выслуге лет или по очереди на повышение; они требуют особых заслуг, как и общего согласия, так ли иначе выявляемого при процедуре выборов. В этой связи возникает вопрос: если правила восхождения нигде не зафиксированы, то как они менялись и как решались возможные споры? И здесь со всей очевидностью Парламент предстает как саморегулируемая система, отвечающая за последствия своих нововведений.

В мае 1403 г. умер первый президент Парламента Жан де Пупанкур, и возник спор из-за его места: король пожелал отдать его Анри де Марлю, третьему президенту Парламента, а второй президент Пьер Боше, естественно, возражал, поскольку, согласно иерархии, первым должен стать тот, кто был вторым, и переход Анри де Марля наносил ему ущерб. Ситуация оказалась сложной, особенно если учесть, что в ходе этого заседания, да и в кулуарах, оба претендента «поносили друг друга» и «оскорбляли». Парламент счел единственным выходом проведение голосования. Щекотливость положения вынудила изменить процедуру: каждый имеющий право голоса высказывал свое мнение не во всеуслышание, как обычно, а на ухо канцлеру, хотя оба кандидата находились за дверями этого помещения. В итоге Анри де Марль получил большинство голосов (22 мая 1403 г.). Было ли это завуалированным подчинением воле короля, сказать с уверенностью трудно. В обоснование выбора чиновников было сказано, что Анри де Марль моложе, активнее и работоспособнее, а Пьер Боше уже «довольно в годах» и ослаблен болезнями. При этом было заявлено, что это нисколько не умаляет уважения к Пьеру Боше и признания его заслуг. Спор был окончен, чиновники Парламента сумели законным для себя путем вверить институт в руки того, кого они посчитали для себя приемлемым. Было ли это нарушением правил восхождения по парламентской «лестнице»? Думаю, вряд ли, поскольку они были неписаными и, следовательно, находились в ведении самих чиновников. И во всяком случае, все споры прекращала процедура выборов.

Однако это все же случай особый, речь шла о первом президенте Парламента. А как разрешались те споры, когда освобождалось место в Верховной палате и надо было выбирать того, кто перейдет туда из Следственной палаты? Скажем сразу, этот переход никогда не осуществлялся процедурой выборов. По-видимому, существовала система очередности, согласно которой на место в Верховной палате претендовали те, кто дольше остальных служил в Следственной палате. Но имело значение и покровительство, и особые заслуги, и иные обстоятельства. Тогда и возникали споры, заканчивающиеся, правда, ничем, кроме записи в протоколе, что передвижение такого-то в ущерб такому-то не влечет за собой последствий в виде изменений правил парламентского восхождения. Так, 29 апреля 1404 г. чиновник Следственной палаты Гийом де Сольсуа выразил протест против передвижения в Верховную палату Ф. Бюффьера, осуществленного в силу «приказа короля», поскольку по правилам он предшествует и должен раньше него перейти в Верховную палату; протест был зафиксирован, и только.

В июле 1406 г. декан Парижа Жан Шантеприм, бывший чиновником Верховной палаты, отказался от должности в пользу своего племянника, сына Жиля де Кламеси, также чиновника Верховной палаты, так как племянник стал лиценциатом гражданского права, а его отец — «хороший чиновник и честный человек». Естественно, этого племянника приняли в Следственную, а не Верховную палату, но возник спор, кому перейти в Верховную на вакантное место. Большинство хотело перевести Рено Рабея, что оспаривал Жермен Пайяр, говоря, что он раньше был принят в Парламент и должен поэтому перейти в Верховную палату раньше Рабея, и иное передвижение нарушает правила Парламента (29, 31 июля 1406 г.). Из этого можно заключить, что в Парламенте была принята система продвижения чиновников в соответствии со стажем работы, однако она не была законом. Именно поэтому чиновники обеих палат Парламента, Верховной и Следственной, собрались обсудить этот протест и без объяснения причин подтвердили переход Рено Рабея.

О том, что стаж работы был основанием для продвижения, свидетельствует спор, возникший 30 марта 1414 г., кому перейти в Верховную палату из Следственной. Инициатором спора был дю Гар, добившийся от короля письма, в котором предлагалось засчитать в его стаж работы в Парламенте службу в Палате прошений короля с января 1396 по август 1400 г. В результате этого стаж работы дю Гара превысил тот, который имел Жан Люилье, рекомендованный Парламентом в Верховную палату. Однако чиновники Парламента, невзирая на королевское письмо, полученное дю Гаром, решили не нарушать правила, согласно которому основанием для продвижения чиновника является стаж работы только в Следственной палате.

Таким образом, продвижение чиновника внутри Парламента подчинялось определенным правилам, основанным на стаже и личных заслугах чиновника. Поскольку они не были оформлены законодательно, это являлось, безусловно, и источником давления на Парламент со стороны политических группировок или высших лиц в государстве. Однако эти правила продвижения чиновников сдерживали быстрое возвышение чьих-то ставленников[105].

Наличие правил продвижения чиновников в Парламенте является неким барометром политической ситуации в стране в целом, ибо их нарушение слишком заметно. А такие нарушения особенно часты в Парламенте в период англо-бургиньонского правления, служа еще одним показателем самоощущения парламентских чиновников. Уже 12 августа 1418 г., т. е. вскоре после вступления войск герцога Бургундского в Париж, советник Верховной палаты Парламента сам попросил перевести его в Следственную палату. 14 января 1421 г. Жан Миле отказался от должности секретаря по уголовным делам и перешел на должность одного из парламентских нотариусов, которую занимал до того, как был избран на более высокую должность секретаря. 21 февраля 1422 г. в Парламент вернулся Жан Рапиу, который был президентом Парламента с 25 июля 1418 г. и вплоть до января 1420 г., когда он добровольно покинул эту должность ради должности бальи Санса — главы местной судебной администрации, что было явным понижением. Но даже возвращаясь, он идет не на прежнюю должность президента, а на место королевского адвоката, хоть и значительную, но менее высокую. 15 июня 1422 г. президент Палаты прошений Рауль Пьедефер становится просто советником этой же палаты, возвращаясь на менее ответственную должность.

Таким образом, помимо существования двух Парламентов, в Париже при англо-бургиньонах и в Пуатье под властью Дофина Карла, чиновники под влиянием осложняющейся ситуации в стране сами просили о понижении в иерархии. И это еще одно, не лишнее свидетельство оценки чиновниками ситуации в стране и Парламенте. Они уходят на менее заметные, менее ответственные и, следовательно, менее связанные с политической конъюнктурой, но не менее прибыльные должности в судебно-административном аппарате. Связь карьеры чиновников Парламента с политической конъюнктурой выводит на важную тему взаимодействия в области комплектования парламентских кадров Парламента и власть предержащих.

§ 5. Вмешательство извне: власть короля и давление знати

Как уже отмечалось, отбор самим Парламентом своих чиновников никогда не отменял права короля назначать людей на все должности в государственном аппарате. И хотя в ордонансах определялась процедура вмешательства короля в выбор Парламента, на деле она была иной и всякий раз разной в зависимости от ситуации. К тому же не следует забывать: в изучаемый период король Карл VI был болен, и вмешательство его было чисто номинальным, прикрывающим на деле борьбу кланов и группировок. Позиция Парламента в каждом конкретном случае позволяет оценить степень самостоятельности учреждения и готовность противостоять внедрению «чужаков».

В противостоянии вмешательству извне основной упор Парламент делал на соблюдение процедуры конкурсного отбора. Дальнейшее зависело от обстоятельств. Так, 13 сентября 1401 г. был завершен длительный спор из-за должности умершего советника Верховной палаты Гийома Лируа. Кандидатур оказалось слишком много. Тогда «король по просьбе некоторых крупных сеньоров» остановился на двух кандидатах: мэтре Жофруа де Перюзе из Аквитании, главе Палаты прошений герцога Беррийского, и мэтре Гийоме де Лонуа из Нормандии, племяннике епископа Мо, архидиаконе церкви Мо. Оба были лиценциатами права (Перюз — обоих прав, Лонуа — гражданского права). Ограничив выбор, король распорядился тем не менее, чтобы Парламент из них двоих «выбрал наиболее достойного». Таким образом, процедура вмешательства короля отличается здесь от той, что предписана ордонансами.

1 декабря 1402 г. состоялась обычная процедура выборов, но на полях протокола Никола де Бай счел нужным записать, что за избранного чиновника, получившего большинство голосов, Гийома де Ги, весьма настойчиво ходатайствовала королева Франции Изабо Баварская по просьбе неких своих приближенных[106]. Но если мы не можем определить, повлияло ли это ходатайство на решение парламентских чиновников, то можем отметить, что это никак не отразилось на правилах продвижения: избранный чиновник поступил, как и положено, в Следственную палату, а на вакансию в Верховную палату перешел Рено де Бюси. И главное: королева просит, но это не отменяет выборы.

В этой связи очень интересна ситуация вокруг освободившегося в мае 1403 г. места первого президента Парламента, о которой шла речь выше. Напомним: место первого президента король хотел отдать третьему президенту Анри де Марлю «через голову» второго президента Пьера Боше, заявившего свой протест. Парламент выбрал Анри де Марля, объяснив свое решение тем, что он более энергичен и молод. Остановимся здесь на всех перипетиях этого дела, раскрывающих самооценку чиновников Парламента.

Со слов канцлера мы узнаем, что Анри де Марль был вызван к королю, который и объявил ему свою милость. Де Марль ответил королю, что ему не хотелось бы занимать должность в нарушение ордонансов об обязательности выборов на должность первого президента. Поэтому, поблагодарив короля за милость, де Марль сказал, что желает получить это место «только с согласия и благосклонности Парламента». Отчитываясь на заседании Парламента 22 мая 1403 г., Анри де Марль объяснял благоволение короля «просьбами и ходатайством своих друзей». В итоге, после голосования, сложная процедура которого уже описывалась, Анри де Марль был избран первым президентом Парламента. Можно счесть, что Парламент решил уважить короля, но нельзя не признать, что не меньшее уважение вызвала позиция и самого кандидата, который не захотел получать в виде милости от короля то, что мог получить на законных основаниях. Следовательно, такое вмешательство короля не просто нарушало королевское законодательство о процедуре отбора главы Парламента, оно унижало достоинство кандидата.

Поведение Анри де Марля показывает, что в обществе было хорошо известно, насколько Парламент привержен своей привилегии — самому отбирать своих чиновников, тем более первого президента. На этом вмешательство короля не закончилось, и мы имеем возможность сравнить манеру поведения других «избранников короля». Как уже отмечалось, появление одной вакансии влекло за собой целый ряд последовательных перестановок. Поэтому на освободившееся место Анри де Марля, третьего президента, был проведен конкурс между 7 кандидатами. Большинство голосов получил Робер Може, однако «королю хотелось отдать это место Жану де Рюильи». Записывая это, Никола де Бай приписал на полях: «Король выше выборов»[107]. Что это, горькая ирония или напоминание неких общих законов формирования центрального аппарата? Да, король может все, но со временем с все большим трудом и меньшей безропотностью в ответ. Парламент сдается не сразу, и через несколько дней, 26 мая 1403 г., «вновь собирается по этому вопросу». На заседание пришел канцлер и рассказал, как ему пришлось напоминать королю о «королевских ордонансах, установленных и не единожды подтвержденных королем», согласно которым должность в Парламенте получает тот, кто набрал большинство голосов на выборах; и как он изо всех сил отстаивал права Парламента и выбранного чиновника, все же «король приказал ему поставить печать на документе» о назначении де Рюильи.

Так, вопреки стараниям обосновать право выбора Парламента, канцлер был вынужден подчиниться приказу короля, после чего Рюильи разрешили принести обычную присягу и вступить в должность. Поведение кандидата не вызывает уважения, но важно другое: вмешательство короля лишь частично ущемило права Парламента. Ведь выборы состоялись, и Рюильи получил немало голосов, т. е. его кандидатура прошла процедуру обсуждения. И хоть он получил меньше голосов, чем другой, он тем не менее в определенном смысле имел право на эту должность[108]. Однако передвижения продолжились. Теперь выборы состоялись на место де Рюильи, бывшего президентом Палаты прошений. Вернее, на его место перешел советник Верховной палаты Жан дю Драк, на место того, соответственно, чиновник Следственной палаты Жан Люилье, и лишь на место Люилье состоялись выборы. Из предложенных кандидатур две получили равное число голосов — по 22 голоса. Ситуация оказалась неординарной. Решили обратиться за помощью к канцлеру. И тот нашел выход из положения — отдал свой голос за одного из двух. Но поскольку оба кандидата прошли через процедуру голосования, такое решение не ущемляло прав Парламента.

Обычно же вмешательство короля выражалось в раздаче писем «даров» на вакантные должности нескольким чиновникам, из которых Парламент затем выбирал угодного ему. Так было и 3 апреля 1404 г., когда письмо короля получили 8 претендентов. Выборы были долгими и закончились только 11 апреля весьма неожиданно. На вакантную должность был назначен Гектор де Бруфиньяк, хотя на выборах он занял третье место по числу голосов. Дело в том, что первые два кандидата отсутствовали в момент выборов: Гийом Бенуа находился в курии Рима по вопросу папской схизмы, и Парламент выразил опасение, что он вряд ли вернется в Париж ради должности в Парламенте; Г. Герен, получивший после Бенуа больше голосов, являлся приближенным герцога Беррийского и главой Палаты прошений этого сеньора, таким образом, здесь Парламент опасался совмещения должностей.

Все доводы вполне обоснованы и в духе парламентских правил. Если бы не странная концовка записи: «И было приказано секретарю записать все это, чтобы никто не смел вообразить, будто его (Гектора. — С.Ц.) выбрали из-за покровительства графа д'Арманьяка, который вместе с другими сеньорами был в Парламенте, рекомендуя Гектора». Так было ли решающим вмешательство графа д'Арманьяка или других сеньоров? Вернемся к отвергнутым кандидатам: первый находился в курии Рима, занятый сложной проблемой папской схизмы, т. е. был не просто клириком, но иерархом высокого ранга. И здесь обращает на себя внимание запись о том, что на выборы явились многие сеньоры, появляющиеся там не часто: пришли патриарх Александрии, архиепископы Санса и Осерра, епископы Парижа, Байе, Турнэ, Лодева. Скорее, давление было отсюда, поскольку они явно были на стороне своего кандидата, находящегося в Риме в их интересах. Вероятно, он и получил больше всех голосов благодаря такой поддержке. Второй кандидат имел не меньшую поддержку, являясь человеком герцога Беррийского. А граф д'Арманьяк просил за Бруфиньяка. В чем же разница? Да в том, что его кандидат здесь, в Парламенте, а двое других отсутствуют, занятые чем-то не менее, если не более, важным, чем работа в Следственной палате Парламента. Отсюда и запись, чтобы никто не обвинил Парламент в фаворитизме: выбор основан на следовании закону о запрете совмещения должностей.

В записях секретарей, бесспорно, обращает на себя внимание настойчивость, с которой фиксируются все случаи вмешательства высшей знати в выбор Парламента и даже намек или слух на такое вмешательство. Ясно, что Парламент придавал этому большое значение, и реакция его была, как правило, отрицательной. Причина, скорее всего, заключается в том, что чиновники Парламента считали такое вмешательство незаконным, в отличие от вмешательства короля. Ведь король имел голос в выборе своих чиновников, а его окружение — нет, потому что чиновник Парламента должен защищать интересы короля и никого более. Но одновременно Парламент старательно сужал прерогативы короля, ограничивая его вмешательство рамками закона.

Лучшей защитой Парламента от давления свыше и являлась процедура выборов. Поэтому парламентские чиновники не уставали о них напоминать: 12 ноября 1404 г., когда освободилась должность секретаря по уголовным делам и несколько прокуроров и адвокатов Парламента добились у короля писем-«даров», Парламент объявил, что «будут сделаны выборы наиболее достойного и подходящего человека на эту должность, которая является не назначаемой, а выборной».

Совсем другое дело — вмешательство высшей знати, да еще непрошеное. 14 марта 1408 г. на Парламент было оказано прямое давление из-за вакантного места в Верховной палате. На заседание явились архиепископ Санса, епископ Пуатье, канцлер герцога Беррийского, канцлер герцога Бургундского, граф Вандомский и «многие Другие от вышеназванных сеньоров, а также от королевы и короля Сицилии» и просили принять в Парламент Жана Таранна, невзирая на восемь-девять человек, получивших «дар» короля. И хотя они просили его принять, как полагается, в Следственную палату, с тем чтобы из Следственной кто-то перешел в Верховную на вакантную должность, чиновники были явно возмущены. Тон записи в протоколе не оставляет сомнений: «И хотя согласно королевским ордонансам должны проводиться выборы сеньоров заседаний (Парламента. — С.Ц.), и Палата всегда пытается сама определиться, тем не менее по просьбе и сильному желанию этих дам и сеньоров и дабы избежать скандала» был принят Таранн. Возмущенный Парламент требует переделать его письмо и указать там, что этот случай не приведет впредь к ущемлению прав Парламента и королевских ордонансов. Реакцию парламентского чиновника на такое давление выдает приписка, сделанная Никола де Баем на полях этой записи, он приводит строку из Евангелия: «Кто не дверью входит во двор овчий…» — заканчивается же она так: «…но перелазит инде, тот вор и разбойник».

Скорее, такая реакция чиновников, чем их вынужденное подчинение давлению, важна для характеристики парламентской среды, поскольку всякий раз давление извне встречает сопротивление и требует немалых усилий, так что вмешательство в дела Парламента всегда было делом нелегким. Только при посредничестве короля знать могла более или менее определенно рассчитывать на уступки парламентских чиновников.

Так, 15 июля 1412 г. был принят советником в Следственную палату чиновник, за которого ходатайствовал граф де Невер. Но, во-первых, он имел степень лиценциата гражданского права, т. е. подходил по образованию на эту должность, а во-вторых, имел письмо от короля. И наконец, была все же проведена процедура «общего одобрения». Так Парламент защищал свой образ независимого суда.

Самый значительный конфликт Парламента с высшей знатью в изучаемый период произошел в 1410 г., когда одновременно было выбрано четыре чиновника в Следственную палату на освободившиеся должности (12 декабря 1410 г.). На следующий же день, когда должны были быть объявлены результаты выборов, а новые чиновники — принести клятвы, стало известно, что «некоторые дворяне очень опечалены тем, что среди выбранных не оказалось ни одного дворянина, и напомнили, что согласно королевским ордонансам предпочтение должно отдаваться дворянам перед всеми остальными». Как мы помним, такой пункт действительно был в ордонансе от 7 января 1401 г. (§ 18)[109]. Формально это не было посягательством знати на прерогативы верховного суда, скорее лишь напоминанием о них. Однако, по-видимому, была обида из-за каких-то кандидатов, не избранных Парламентом. Поскольку закон предусматривал предпочтение дворян остальным кандидатам при прочих равных условиях, например при получении одинакового числа голосов, то в данном случае ссылку на этот закон Парламент расценил как посягательство на свой свободный выбор. Что же предпринимают чиновники? Тут же было решено отправить Никола де Бая к королю, чтобы он от имени Парламента доложил результаты выборов и добился их подтверждения. Никола де Бай предстал перед королем поздно вечером между 10 и 11 часами; король принял его, лежа в постели, и, выслушав, утвердил результаты выборов Парламента. Запись об этом очень сдержанная, мы так и не узнаем, чего это стоило секретарю. Возможно, король, будучи больным, не очень понял, о чем именно идет речь, но Парламент получил законное право пренебречь возмущением дворян[110].

Изыскивая различные способы противостоять давлению, парламентские чиновники всякий раз придумывали новые ухищрения. Например: сразу же после выборов были объявлены их результаты, хотя, как указывает секретарь, это было не совсем по правилам, ведь сначала надо было сообщить их результаты канцлеру, если он не присутствовал на выборах, или Королевскому совету. Никола де Бай многозначительно добавляет, что «так поступили потому, что многие жаловались, что сразу не объявлялись результаты выборов, и некоторые распространяли угрожающие слухи против президентов и против секретаря» (14 февраля 1414 г.). На самом же деле этот шаг, конечно, имел целью сделать выбор Парламента «необратимым». В целом можно констатировать, что прямое вмешательство высшей знати неизменно встречало сопротивление парламентского чиновничества, тщательно заботившегося о своем образе неангажированного инструмента «правосудия для всех». Такая воинственная риторика в эту эпоху борьбы кланов и политических группировок, опутавших политическую жизнь Франции XV в., в том числе и Парламент, призвана была отстоять в общественном мнении особое положение этого института, поскольку с точки зрения функций Парламента как верховного суда королевства, действовавшего от имени и по передаче части прерогатив короля, всякий намек на зависимость от иного лица наносил удар по престижу учреждения. И вопреки реальному существованию в Парламенте политических и клановых группировок, ему удалось в итоге защитить свое приоритетное право комплектовать парламентские кадры[111].

А борьба была не шуточная. Судите сами. Так, 22 апреля 1411 г. во время выборов в Следственную палату явились сеньоры де Буасси, де Пурруа и представили королевское письмо о «даре» этой должности их родственнику мэтру Жану де Майи. Парламент отказался подчиниться, ссылаясь на то, что «это противоречит королевским ордонансам, согласно которым на должности в Парламенте надлежит избирать чиновника в согласии с мнением Верховной палаты». Отсутствие на выборах канцлера и протест генерального прокурора в пользу своего зятя, также имеющего королевское письмо-«дар», лишь подкрепило воинственность Парламента. Хотя последний был вынужден подчиниться, но лишь по прямому вмешательству короля: на заседание пришел канцлер и показал собравшимся собственноручное письмо короля (в три строчки), где он просит (!) Парламент принять де Майи.

Вновь парламентским чиновникам пришлось отстаивать свои права в разгар восстания кабошьенов. В феврале 1413 г., когда освободилась должность генерального прокурора, выборы были прерваны появлением королевского нотариуса Ломбара, который заявил от имени герцога Бургундского, что накануне, на заседании Королевского совета в присутствии дофина было решено провести выборы там, пригласив лишь нескольких чиновников Парламента. Парламент мобилизует делегацию в составе канцлера, президента, королевского адвоката и гражданского секретаря и незамедлительно отправляет ее к Дофину и герцогу Бургундскому. Явившись к Дофину, члены делегации напомнили ему содержание королевских ордонансов, предписывающих выбирать всех главных чиновников Парламента: «Парламент больше, чем кто-либо другой, разбирается, кто полезен, а кто нет на этой должности». Получив разрешение Дофина, заявившего о своем неведении, делегация отправилась и к герцогу Бургундскому, который просил лишь сообщить в Королевский совет о результатах выборов. Вряд ли Ломбар сам выдумал себе миссию, скорее, твердость позиции парламентских чиновников остудила некоторые головы. Впрочем, Никола де Бай называет зачинщика: это адвокат Парламента Жак Рапиу, который недавно служил в Парламенте и имел влиятельных сторонников «в городе Париже» и с их помощью пытался получить эту должность.

И когда после подавления восстания освободилась должность первого и четвертого президентов, поскольку Анри де Марль стал канцлером Франции, он, придя на заседание в Парламент вместе с «другими сеньорами», сообщил, что король на Королевском совете изъявил желание передать должность четвертого президента Жану де Вальи, прежде адвокату, ныне канцлеру герцога Гиеньского. Чиновники Парламента попросили делегацию покинуть комнату и, обсудив выслушанное, объявили, что «согласно королевским ордонансам, написанным и утвержденным два-три месяца назад, соблюдать которые чиновники клялись в этой самой комнате в присутствии короля, чиновники Парламента по преимуществу должны избираться голосованием, и поэтому они не могут принять де Вальи на эту должность, но когда будут выборы, обещают его представить с хорошей стороны». Выборы состоялись 12 августа в «Уголовной башне», с полным соблюдением процедуры. Результаты выборов, приведенные выше, оказались не слишком благоприятны для «избранника» короля: он занял лишь третье место, получив 14 голосов (9 августа 1413 г.).

Парламент отправил де Бая к королю сообщить эти результаты. Вот как он описал дальнейшие события: «Я пришел к королю на заседание Совета во дворец Сен-Поль… и поскольку король и герцог Гиеньский испытывали большое расположение к де Вальи, который ранее был канцлером Гиени, потом был отстранен и заключен в Лувр теми, кто в то время правил в Париже (имеется в виду восстание кабошьенов. — С.Ц.), и в результате этого потерял все свои должности и пенсионы, король, видя число голосов, которые тот получил, и что их на три меньше, чем у того, кто набрал больше всех, и на два меньше того, кто был вторым, попросил герцога Гиеньского и многих других лиц королевского рода отдать ему свои голоса, и поскольку Вальи в итоге получил больше, чем кто-либо, мне приказали сделать письмо о назначении его на должность четвертого президента». Парламент вынужден был подчиниться, но важно, что он не безропотно выполнил первоначальную просьбу короля, а провел голосование, и даже любопытный эпизод с «голосованием» короля и его окружения показывает, что они признавали значимость для Парламента этой процедуры.

Как видим из приведенных случаев, Парламент действует одновременно «в интересах короля» и против действий конкретного короля и его окружения. Так, признавая право короля влиять на формирование своего аппарата, парламентские чиновники с обострением политической борьбы в обществе все резче отстаивают свою автономность, не желая подчиняться тем, кто правит от имени или вместо короля, видя в этом угрозу власти институтов монархии[112].

В последний раз парламентские чиновники осмелились вразумлять власти в октябре 1418 г., когда от имени короля и герцога Бургундского явилась в Парламент делегация «просить» принять на вакантную должность Б. Фонса; «этим сеньорам Парламент ответил, что согласно королевским ордонансам следует и вошло в правило обеспечивать должности в Парламенте выборами… и что Парламент примет во внимание эту просьбу, когда будут выборы» (14 октября 1418 г.).

В период англо-бургиньонского правления в Париже (1418–1436 гг.) Парламент оказался в самом сложном за всю свою историю положении, и соблюдение ордонансов о выборах на вакантные должности уже не было столь актуальной проблемой прежде всего потому, что со временем выбирать было не из кого. Возникновение Парламента в Пуатье под властью Дофина Карла с аналогичной компетенцией и «нищенское существование» Парижского Парламента — без оплаты, внимания и уважения властей резко снизили престиж службы в нем, и вскоре о нескольких претендентах не могло быть и речи.

§ 6. Симптомы замыкания парламентской среды

Если практика конкурсного отбора свидетельствует о возрастании престижа государственной службы, то в не меньшей степени это подтверждают и толпы соискателей, появляющиеся всякий раз, как освобождается должность в Парламенте. Однако к XV в. они все чаше наталкиваются на «сужение этих дверей», по выражению Ф. Отран[113]. Все претенденты имеют необходимое образование, все добиваются королевских писем, но этого уже недостаточно, — нужны связи в Парламенте или особые заслуги перед ним и королем.

Парламентская среда, профессионализируясь, замыкается, становясь в значительной степени достоянием определенной группы семей, а затем и наследственной. Симптомами этого процесса в начале XV в. явились назначения и практика отказа от должности в пользу конкретного лица.

Практика прямых назначений существовала на всем протяжении изучаемого периода, соседствуя с выборами. Процедура их не ясна, о ней нет упоминаний и в ордонансах, хотя реальность показывает, что назначения использовались для перестановок чиновников, уже работающих в Парламенте и прошедших выборы при вступлении в него. Назначение, как правило, осуществлял король, с 1422 г. король «соединенного королевства Англии и Франции». Отсутствие протестов со стороны парламентских чиновников, возможно, свидетельствует о том, что перемещения чиновника внутри корпорации подчинялись определенным правилам, выработанным самим Парламентом, прежде всего учету срока службы. Последнее предположение частично подтверждает и тот факт, что немало назначений осуществил сам Парламент, и если до 1418 г. это имело эпизодическим характер, то в период англо-бургиньонского правления назначения становятся преобладающей формой замещения вакансий. Всего за этот период отмечено 29 случаев перемещения чиновников внутри Парламента путем назначений[114].

Чиновники Парламента заимствовали из канонического права процедуру отказа от должности в пользу другого лица: там отказ в пользу конкретного лица (resignatio in favorem) разрешал клирику передать кому-либо свой бенефиций, при условии наличия у этого лица духовного звания и не менее чем за 20 дней до смерти клирика[115]. В этом, наряду с иными факторами, сказалась важная роль церковной организации в формировании институтов государства. Естественно, что первыми использовали эту практику чиновники духовного звания еще в конце XIV в. Всего в протоколах удалось обнаружить семь случаев передачи должностей. И хотя, судя по количеству, эта форма замещения вакансий в Парламенте только зарождалась, она важна как показатель начала процесса замыкания парламентской среды[116]. Более того, общество уже бросает обвинение в продаже должностей парламентариями[117].

Действительно, был ли отказ в пользу другого лица оплачен, наживался ли в этот период чиновник, передавая свою должность другому, и какова была причина появления такой практики?

Рассмотрим такие случаи. В Парламент был принят, минуя выборы, Гийом де Без, поскольку в его пользу чиновник Верховной палаты Жан де Соль отказался от своего места. Отметим здесь же главную особенность этого и всех последующих отказов: Жан де Соль был советником Верховной палаты, а Гийом де Без принят в Следственную палату, т. е. на первую ступень в парламентской иерархии (4 июня 1404 г.). Таким образом, и в этой форме замещения вакансий Парламент придерживался принципов иерархии. Сведений об оплате при передаче этой должности нет. Косвенные данные указывают лишь на то, что де Без по парламентским критериям соответствовал такому перемещению. Об этом говорит и спокойная реакция парламентских чиновников, которые в ином случае не преминули бы указать на несоответствие[118].

Это не противоречило оплате, однако Парламент волновали, в первую очередь, профессиональные качества чиновника. В подтверждение сошлемся на аргументы Жана Шантеприма, который отказал свое место в Парламенте племяннику, Жилю де Кламеси: последний имел степень лиценциата гражданского права, «был хорошим клириком и достойным человеком», к тому же сыном человека, верой и правдой служившего королю. Однако саму просьбу сообщил Парламенту первый президент Анри де Марль со слов канцлера герцога Орлеанского, причем последний также присоединился к ней, равно как и депутация от герцогов Бургундского и Беррийского. Скорее, в данном случае мы имеем дело с давлением политических кланов, а не с продажей должности. Все же Парламент уважил просьбу своего чиновника и счел его аргументы в пользу кандидата вполне приемлемыми (29 июля 1406 г.). И здесь, как и в предшествующем случае, чиновник был принят в Следственную палату, а на место Шантеприма перешел другой чиновник. Точно так же в Парламент был принят Никола Потэн, в силу отказа в его пользу, сделанного Гийомом Пайяром, ставшим епископом Люсона. И опять произошла перестановка: на место Пайяра в Верховную палату перешел Пьер д'Онуа, а на его место в Следственную палату был принят Потэн. Здесь вновь фигурирует просьба герцога Беррийского и дарственное письмо короля (3 апреля 1408 г.). Ходатайство чиновника, передающего свое место другому, учитывалось и в случае выборов, так что эти формы замещения должностей сочетаются. Когда освободились должности президента Парламента и главы Палаты прошений, во время выборов Никола д'Оржемон сказал, что П. Труссель, бывший глава Палаты прошений, а ныне епископ Пуатье, задолго до этого «отказался в его пользу от этой должности главы Палаты прошений», что подтверждало и королевское письмо-«дар». Учитывая это обстоятельство, «его выбрали на эту должность» (12 ноября 1409 г.). Любопытно, что вскоре это решение было отменено, так как 11 декабря в Парламент пришли «многие сеньоры, прелаты и другие из дома Берри» и просили отдать место главы Палаты прошений Жану де Марлю, сыну первого президента Парламента. После такого демарша последовал «добровольный» отказ присутствовавшего здесь Н. д'Оржемона от претензий на эту должность[119].

Помимо обязательного соблюдения парламентской иерархии, соответствия «одаряемого лица» парламентским критериям отбора, Парламент обращает внимание также и на иные обстоятельства. Так, 26 ноября 1412 г. Парламент не утвердил назначение на должность в Следственную палату нового кандидата, поскольку он был женат, а вакансия предназначалась для чиновника-клирика. 28 марта 1414 г. Парламенту пришлось даже прибегнуть к расследованию, прежде чем утвердить передачу должности: возникли подозрения в ее недобровольности, хотя обстоятельства были вполне правдоподобны. Советник Парламента, «очень старый, немощный и болезненный», пожелал передать свое место в Парламенте своему родственнику по материнской линии, «человеку доброго имени, вполне подходящему, лиценциату гражданского права и бакалавру канонического права». Однако на эту должность претендовали еще два человека, и Парламент решил провести расследование с целью установить, добровольно ли они отказались от своих претензий. Слово «деньги» не фигурирует в этой записи, но ясно, что именно они подразумевались под словом «сговор или соглашение», наличие или отсутствие которых должна была выяснить комиссия. И только выяснив, что не было «незаконного сговора», Парламент принял клятву нового чиновника.

Передача должности, как и выборы, предполагает большую привлекательность службы в Парламенте и, соответственно, наличие конкуренции. Поэтому, как и выборы, передачи должностей сходят на нет в период англо-бургиньонского правления: последний раз вакансия в Парламенте была замещена таким путем 27 октября 1425 г. и касалась должности судебного исполнителя.

Помимо обозначенных выше причин, практика отказов как форма передачи должностей в Парламенте предполагала и даже преследовала цель создания парламентских династий. Сама эта практика являлась поэтому составной частью процесса замыкания парламентской среды и превращения чиновников суда в «сеньоров закона»[120], а в дальнейшем — в «дворянство мантии». Привилегии, получаемые чиновниками суда, сближали их с дворянством (прежде всего, освобождение от налогов), не говоря уже о близости к трону и власти, об особом «благородном» образе жизни. Все это, кстати, объясняет, почему процесс получения чиновниками суда дворянского статуса отстает от уравнения в правах с «благородным» сословием[121]. Им было это и не особенно нужно, раз сама служба короне делала их «благородными», хотя, как известно, во Франции старое «дворянство шпаги», ревниво оберегая свои привилегии, так и не слилось с «дворянством мантии»[122].

Наследственность и продажа должностей в Парламенте — явление более позднего времени, примерно конца XV в. В исследуемый период создаются парламентские кланы и династии, которые, конечно, были симптомом замыкания парламентской среды.

Но я думаю, что они создавались не только с этой целью.

Парижский Парламент не был в этот период полностью закрытой организацией; в него всегда мог попасть человек вне этих кланов и династий[123]. Но для службы в нем требовалось и длительное образование, которое кто-то должен оплачивать, и опыт работы в низших судебных инстанциях, в которые тоже не просто было попасть. Кому, как не самому судейскому, помочь своему отпрыску или близкому родственнику одолеть такой путь?

И парламентские чиновники открыто поощряли это, видя в новых поколениях перспективу своей деятельности, и защищали корпоративные интересы, принимая родственников из уважения к заслугам своих коллег[124]. Явных случаев фаворитизма парламентской среды обнаружено немного; вернее, в чистом виде их всего два (в остальных случаях соблюдена процедура выборов или иных законных путей вступления в Парламент). Первый: 28 ноября 1407 г. Анри де Сессар, сын чиновника Парламента, получил должность нотариуса вместо Ж. де Буа, ставшего секретарем, и Парламент дал ему отпуск для того, чтобы «поехать в Орлеан и сделаться лиценциатом гражданского права». Таким образом, он получил должность, которой формально не соответствовал, и основанием послужили исключительно его родственные связи. Во втором случае чиновник был принят в Парламент в знак уважения к заслугам отца: 18 января 1407 г. умер Жан д'Арси, прослуживший в Парламенте 36 лет (!), на его место через восемь дней был принят его сын Пьер д'Арси «даром короля и посредством отказа отца при жизни и во время болезни». Вот и все примеры открытой «семейственности».

И все же общественное мнение категорично и однозначно обвиняло в этот период Парламент в господстве «семейственности». Не дает ли это обстоятельство оснований усомниться в репрезентативности протоколов Парламента? Претензии общества к институтам королевской власти были выражены в ходе восстания кабошьенов в Париже и сформулированы в ордонансе 25 мая 1413 г. — программе реформ государственного аппарата. В разделе, посвященном Парламенту, статья 163 гласила: «В Парламенте много близких родственников, и это вызывает подозрение в пристрастности суда, что недопустимо ввиду суверенности Парламента». Устранить это зло предлагалось следующим образом: не допускать нахождения в Верховной и Следственной палатах Парламента более трех родственников одновременно, находящихся между собою не ближе, чем в третьей степени родства, «а президентов-родственников не допускать вовсе»[125]. Вскоре, как известно, ордонанс был отменен, восстание подавлено, однако важно, что оно выявило общественную оценку Парламента, в особенности реакцию на формирование нового привилегированного и замыкающегося слоя общества: чиновников суда.

Новейшие исследования о чиновничестве, прежде всего работы Ф. Отран, подтверждают, что в Парламенте одновременно заседали целые кланы или семьи, например дед, отец и сын[126]. Это справедливо тревожило общество, но совсем не тревожило Парламент. Почему? При исследовании принципов и процедур комплектования парламентских кадров мною не найдено ни одного протеста по поводу родственных связей нового чиновника. Более того, родственные связи не только не скрывались, но приветствовались. Ясно, что в этом вопросе существовал конфликт между взглядом непрофессионала на то, как работает суд, и самооценкой суда: по мнению общества, наличие близких родственников делало суд пристрастным, а по мнению чиновников, — более профессиональным.

Парламент осуществлял целенаправленную политику создания парламентских династий. Как доказала Ф. Отран, в период 1405–1417 гг. 73,8% чиновников Парламента находились в кровном родстве. Насколько такая политика была эффективна, можно судить по числу родственников среди чиновников-клириков: показательно не то, что их было меньше, чем среди мирян (что естественно, учитывая целибат католических священников), а то, что их было все же так много: к середине XV в. ⅓ парламентских чиновников-клириков состояла в родстве[127].

Внутри любого органа государственного управления существуют профессиональные секреты, элементы тайны. С другой стороны, корпоративность и сопутствующая ей монополия, в том числе на занятие, на профессию, присущие всякой профессиональной организации Средневековья (цех, орден и т. д.), сродни семейственности и включают взаимовыручку, родство и неформальные связи людей, отгороженность от остального мира. Не случайно такие организации зачастую именовались братствами. Люди, работавшие в Парламенте десятилетиями, становились близкими людьми уже в силу общности интересов, а родственные узы закрепляли корпоративность и монополию.

Парламент видел в родственных связях чиновников стабилизирующий фактор, а представители наиболее известных парламентских династий, таких, как Ле Коки, д'Оржемоны, дез Юрсены, составляли гордость и славу Парижского Парламента. Однако замыкание парламентской среды вызывало недовольство у тех, кто терял надежду попасть в состав привилегированной корпорации, и они направляли в нужном для себя русле общественное недовольство институтами королевской власти.

Не менее существенным для процесса замыкания парламентской среды явилось появление практики пожизненного жалованья чиновника: чиновник, проработавший долгие годы в Парламенте (сроки всякий раз менялись), получал от короля право пожизненно пользоваться своим жалованьем, вне зависимости от того, будет он работать или нет. Фактически, это был прообраз пенсии. Однако такая практика еще больше сужала двери Парламента, поскольку даже старые и больные чиновники продолжали числиться в его составе. Ж. Кюблер выводит эту практику из канонических законов о гарантии прав бенефициария: пожизненное владение бенефицием или на время исполнения связанных с ним обязанностей. Лишить клирика его бенефиция (если не в случае его смерти или прижизненного отказа) можно только имея серьезные основания, но и они требовали судебного разбирательства, во время которого, кстати, клирик продолжал пользовать бенефицием. Таковыми основаниями могли быть подозрение в убийстве, моральные прегрешения и т. д. Обязательность судебного разбирательства исключала поспешное и незаконное отстранение бенефициария[128]. Чиновники перенесли этот принцип на должности в Парламенте.

Взятые из канонического права о несменяемости бенефециария, пожизненные платы означали так же, как и там, неотстраняемость чиновника без тех же оснований. Они давали также возможность получать жалованье, уже не работая в Парламенте[129]. Пожизненные платы существовали и до 1345 г. — времени оформления парламентской корпорации, и их периодически отменяли королевские ордонансы. Окончательную отмену объявил ордонанс от 5 февраля 1389 г.[130]

К ним вновь вернулись в 1406 г., смиряясь с реально существующей практикой: на этот раз, в виду тяжелого состояния бюджета, пожизненные платы давались только тем чиновникам, кто проработал в Парламенте 20 и более лет. Но Парламент встал на защиту своих привилегий. Хотя мотивы действий короля («очень большие ошибки и небрежения в делах суда») и признаются чиновниками Парламента частично справедливыми, тем не менее они усмотрели в этой отмене угрозу авторитету Парламента и удар по стабильности его состава, посчитав выгоды для казны несоизмеримыми с ними. Поэтому письма короля были объявлены на заседании Парламента 17 февраля 1406 г. «ошибочными и незаконными… ничем не обоснованными и бессмысленными, не вызванными никакой особой нуждой». Президенту Роберу Може казалось даже смехотворным, что пожизненные платы оставляли только тем, кто прослужил 20 лет, а тем, кто служил 19, 18, 17 лет, — нет[131].

Через год король вновь вернулся к этому вопросу: отменяя пожизненное жалованье тем, кто прослужил в Парламенте меньше 20 лет, он обосновывал свое решение заботой о верховном суде, поскольку многие, получив пожизненные платы, вскоре покинули Парламент «к великому ущербу и убытку нашему и всего общественного блага в нашем королевстве» (7 января 1407 г.). 23 декабря 1409 г. вновь издан ордонанс, подтверждающий решение о пожизненном жалованье тем, кто получил его от короля и прослужил 20 лет в Парламенте, вне зависимости, служит он теперь в Парламенте или нет[132]. В Кабошьенском ордонансе 1413 г. статья 156 вновь отменяла как источник злоупотреблений пожизненное жалованье, сохранив его только за прослужившими 20 лет и предписывая отныне давать его только тем, кто прослужил 30 лет[133]. Но это уже было нереально, как бы ни была продолжительна жизнь парламентских чиновников.

Пожизненное жалованье являлось конституирующим элементом для парламентской корпорации, поскольку оно гарантировало человеку, избравшему служение в Парламенте, стабильное материальное обеспечение и относительно безбедную старость.

§ 7. Профессионализм и политическая конъюнктура

Вступление в Париж в мае 1418 г. войск герцога Бургундского принято считать поворотной вехой в истории Парламента XV в., знаменовавшей 18-летнее существование «обновленного», «очищенного», «пробургиньонского» Парламента[134]. Глубоко укоренившееся в литературе мнение о тотальной чистке парламентского чиновничества в 1418 г. требует, по моему убеждению, уточнения. Масштабы политических репрессий в Париже летом 1418 г. были действительно чудовищны. Но были ли они катастрофическими для парламентской корпорации в целом?

Жертвами этих репрессий с уверенностью можно считать двух бывших президентов Парламента: Анри де Марля и Арно де Корби. Убиты были также четыре чиновника Парламента: Жан де Витри, Одар Жансьен, Одар Коррель и Жан де Комб — все по обвинению в симпатиях арманьякам Большинству сторонников арманьяков удалось спастись и продолжить работу благодаря созданию параллельного Парламента под властью Дофина Карла в Пуатье[135].

Итак, была ли проведена тотальная «чистка» Парламента? Для выяснения этого важного вопроса в нашем распоряжении имеется три поименных списка парламентских чиновников, составленных в поворотные даты в истории Парламента, а именно: 5 августа 1417 г. (клятва верности Карлу VI перед угрозой Парижу войск герцога Бургундского), 25 июля 1418 г. (клятва вновь созванного Парламента после вступления войск герцога Бургундского в Париж) и 15 марта 1436 г. (клятва верности договору в Труа и королю Генриху VI).

В самом общем виде изменения выглядят так: в 1417 г. клятву принесли от Верховной палаты — три президента и 28 советников, от Следственной палаты — два президента и 27 советников, от Палаты прошений — один президент и 4 советника, а также 8 секретарей и нотариусов, 7 судебных исполнителей, 47 адвокатов (в том числе один генеральный прокурор короля и два королевских адвоката), 114 прокуроров и 11 помощников секретарей — всего 252 человека. В списке 1418 г. в состав Парламента вошли от Верховной палаты — три президента, 18 советников (7 клириков и 11 мирян), от Следственной палаты — два президента и 24 советника (11 клириков и 13 мирян), от Палаты прошений — один президент и 5 советников, а также два секретаря и два нотариуса, один генеральный прокурор короля и один адвокат короля — всего 59 человек. Исходя из этого, мы можем констатировать лишь сокращение численности Парламента, причем вполне объяснимое крайней нестабильностью ситуации в Париже, да и не столь уж значительное[136].

В самом деле, в Верховной палате остались три президента, а число советников сократилось на 10 (18 вместо 28), в Следственной палате также остались два президента, а число советников сократилось всего на три человека (24 вместо 27), наконец, в Палате прошений вновь один президент, а число советников увеличилось (вместо 4–5). Отсутствие в списке из-за приостановки работы Парламента судебных исполнителей, секретарей, прокуроров и адвокатов не дает нам оснований предполагать «чистку» их рядов. К тому же, и это очень важно иметь в виду, далеко не все парламентские чиновники принесли клятву сразу же в момент возобновления работы Парламента, многие сделали это позднее. Лучший пример тому — сам секретарь Клеман де Фокамберг, имя которого отсутствует в списке 25 июля 1418 г. И наконец, не все, кто не принес клятву в 1418 г., были изгнаны из Парламента, т. е. подверглись «чистке»; многие сами отказались от работы в нынешнем Парламенте. Так, Никола де Бай оставил службу в Парламенте, поскольку симпатизировал арманьякам, и умер во время эпидемии в 1419 г., однако опись его имущества доказывает, что он не был подвергнут никаким репрессиям «против арманьяков».

При отмеченной уже неполноте списка 1418 г. в нем упомянуты 29 чиновников из списка 1417 г. Таким образом, из 59 человек, принесших клятву в 1418 г., 29 уже работали в Парламенте в 1417 г., т. е. больше половины чиновников «проарманьякского» Парламента остались при бургиньонах. В их числе остались на своих должностях один президент Следственной палаты, генеральный прокурор короля и адвокат короля (важнейшие должности в Парламенте), 8 советников Верховной палаты (из 18), 7 советников Следственной палаты (из 24), два советника Палаты прошений (из 5), два секретаря (из 3) — всего 22 чиновника. И еще 7 чиновников перешли на другие должности, большей частью на повышение: советник Следственной палаты стал ее президентом, адвокат стал советником Верховной палаты, прокурор — советником Следственной палаты, советник Палаты прошений — советником Верховной палаты, советник Следственной палаты — президентом Палаты прошений, прокурор стал нотариусом Парламента[137].

Таким образом, несмотря на чрезвычайные обстоятельства, эти повышения согласуются с парламентской традицией и принципами иерархии внутри Парламента. Еще убедительнее версию о «чистке» корректирует сравнение списков 1417 и 1436 г. Несмотря на разделяющие их 18 лет, объективную смену поколений, смертность, войну, эпидемии, а также на существование в Пуатье второго Парламента с аналогичными функциями, в этих двух списках также есть общие имена.

Отметим сразу же, что 15 марта 1436 г. от Парламента принесли клятву всего один президент, 20 советников (без указания палат), один уголовный секретарь, 7 судебных исполнителей, а также генеральный прокурор короля и адвокат короля, 10 адвокатов и 31 прокурор. Таким образом, состав Парламента минимален, но есть прокуроры и адвокаты, отсутствовавшие в списке 1418 г. Из списка 1436 г. мы узнаем, что из 20 советников Парламента 5 занимали эти же должности еще в 1417 г., и это следует расценить как глубокую стабильность, ввиду указанных выше экстремальных обстоятельств. Из 7 судебных исполнителей 1 работал еще в 1417 г., наконец, из 31 прокурора в 1436 г. 16, т. е. больше половины, занимались этой же деятельностью в 1417 г. Налицо также 7 случаев повышения чиновников: три адвоката стали советниками, один прокурор — секретарем, а секретарь — нотариусом, советник Следственной палаты стал прокурором (в 1418 г. он был президентом Палаты прошений), советник Следственной палаты стал советником Палаты прошений короля (в 1418 г. был советником Следственной палаты).

Итак, даже столь чрезвычайные обстоятельства не смогли разрушить полностью стабильность парламентской среды. Это подтверждает и сравнение списков 1418 и 1436 г.: мы обнаруживаем, что важнейшую должность — генерального прокурора короля — все 18 лет занимал один и тот же человек — Гийом Бартелеми; единственный президент, оставшийся к 1436 г., был им и в 1418 г., а из 20 советников 8 исполняли те же должности в 1418 г. И есть два изменения: президенте 1418 г. стал в 1436 г. советником Парламента, а советник Следственной палаты — советником Палаты прошений короля.

Напомним еще раз, что наши данные слишком неполны, чтобы на их основании делать всеобъемлющие выводы. Так, Клеман де Фокамберг, который вел протоколы все 18 лет, не упомянут ни в 1418 г. (тогда еще не принес клятву), ни в 1436 г. (уехал из Парижа при приближении войск Карла VII). Из-за чрезвычайной скупости и разрозненности сведений о личных судьбах чиновников в Париже в период англо-бургиньонского правления поистине бесценной является публикация Ж. Фавье списков налогоплательщиков Парижа 1421, 1423 и 1428 г., среди которых мы обнаруживаем прокуроров, адвокатов и судебных исполнителей Парламента, отсутствовавших в списке 1418 г.[138]

Благодаря этим сведениям удается извлечь еще несколько имен: среди прокуроров, упомянутых в списке 1417 г. (наиболее полном), отмечены 10 человек, по-прежнему являющихся прокурорами Парламента в 1420-е годы; 6 адвокатов и 4 судебных исполнителя и секретаря — всего 20 человек. Кроме того, предположение о том, что некоторые чиновники, отмеченные лишь в списках 1417 и 1436 г. (с перерывом в 18 лет), продолжили службу в Парламенте, хотя их нет в списке 1418 г., подтверждается материалом Ж. Фавье: в его списках упомянуты 6 прокуроров, один адвокат и один судебный исполнитель. Таким образом, из издания Ж. Фавье мы убеждаемся, что в 20-е годы пятнадцатого столетия они продолжали служить в Парламенте. И наконец, по спискам Ж. Фавье обнаруживается ещё три перемещения чиновников в дополнение к вышеназванным: один, бывший судебным исполнителем в 1417 г., оставался им и в 20-е годы, а в 1436 г. стал советником; один советник Следственной палаты стал в 20-е годы адвокатом, и один судебный исполнитель 20-х годов оказался в момент принесения клятвы в 1436 г. советником Верховной палаты.

Даже эти неполные сведения не дают оснований для утверждения о «тотальной» чистке Парламента при англо-бургиньонах. Несмотря на все перипетии, парламентское чиновничество сохранило и определенную стабильность, и преемственность должностей.

Среди прочих факторов участие самого Парламента в отборе чиновников делало корпорацию достаточно монолитной и готовой к самозащите от политически конъюнктурного давления. Имеющееся в литературе мнение о «чистке» Парламента в результате политических катаклизмов во Франции первой трети XV в. строится на логическом рассуждении: новые власти должны были набирать и новый, угодный им Парламент. Даже теоретически набрать полностью новый состав всех палат и вспомогательных служб Парламента из людей, там прежде не работавших, было невозможно без ущерба для деятельности верховного суда.

Разумеется, давление со стороны меняющихся властей Парламент испытывал в этот период постоянно. Не случайно во главе Парламента почти все 18 лет стоял ставленник герцога Бургундского Филипп де Морвилье, а в период англо-бургиньонского правления в Парламент проникли сторонники новых властей, частью исчезнувшие вместе с ними в 1436 г.[139] Однако по приведенным данным, масштаб этого давления, равно как и «чистка» Парламента, явно преувеличены. Очевидно, что стабильность состава Парламента позволила парламентским чиновникам оказать сопротивление антифранцузским акциям правителей и отстоять в итоге законы, но главное — символическую власть Парижа как столицы Французского королевства, где, среди прочего, находится для всех его подданных верховный суд королевства.