Офицеры власти. Парижский Парламент в первой трети XV века

Заключение. «Люди из Дворца на острове Ситэ»

Сюжетом этой книги являлся коллективный портрет корпорации чиновников Парижского Парламента. Вне зависимости от качества нарисованной картины, возможный упрек в ее обезличенности вполне заслужен и осознаваем автором. Не раз читатель, без сомнения, задавался вопросом: «А судьи кто?» Многие из этих чиновников достойны отдельной и увлекательной книги. Но далеко не все. И в этом проявилась существенная черта данного института власти, как и любого органа управления. Чиновники, за редким исключением, что влекло за собой действительно исключение из корпорации, не сделали себе политической карьеры вне своих должностных функций. Работа института — вот их главная карьера, плод их личных усилий. Поэтому коллективный портрет корпорации правомерен: в нем прописаны те черты, которые объединяли чиновников Парламента и сделали их политической силой, повлиявшей на становление и развитие королевской власти во Франции.

Их многое разъединяло: социальное происхождение, место рождения, возраст, карьера, политические пристрастия, семейные связи. Но даже Ф. Отран, изучив все это досконально и предостерегая от слишком прямолинейного стремления приписать всей парламентской корпорации единую политику и согласованность действий, признает, что различия переплавлялись в нечто целое, в новое качество при вхождении чиновника в эту корпорацию служителей государства, как из соли, воды и муки, смешанных в определенной пропорции, в печи получается хлеб.

Поэтому в книге исследуется то, что было главным в общественном облике парламентской корпорации. Это не означает, однако, что картина исчерпывающа: наверняка в архивах Парламента можно найти и иные черты, уточняющие или даже меняющие ее. Но то, что показано в книге, было присуще парламентской корпорации, было основой, базовой опорой — это очевидно из всей истории института, от его начала и до отмены королевской власти во Франции.

Сделав основой исследования выборку из протоколов Парламента, автору пришлось разбивать эти осколки вдребезги и исследовать их по крупицам, чтобы теперь вновь собрать воедино. Итак, что же было главным в облике чиновника Парламента?

В основе возникающих органов управления централизованного государства лежала принципиально иная, отличная от прежней сеньориальной, природа институтов власти — публично-правовая, опирающаяся на законы, а не на вассальную преданность сеньору. Она придала чиновникам новый статус — профессиональных служителей государства, критериями отбора которых являлись образование, знания, опыт и незапятнанное имя. Содержащиеся в законах о выборах чиновников, эти критерии стали фундаментом строения парламентской корпорации, иерархии должностей, принципов продвижения чиновника и распределения материальных благ, ответственности самой корпорации за качество работы и общественный облик своих чиновников. Профессионализация парламентских чиновников вступила в столкновение с рудиментами Королевской курии в структуре института, вытеснив в итоге сеньориальный элемент в виде участия 12 пэров в работе Парламента и подчинения канцлеру как главе всей королевской администрации. Она же изменила и характер приносимой чиновником клятвы: обещая служить королю, чиновник наделе клялся отстаивать интересы короля от всех, в том числе и от самого короля, все чаще трактуя их как «общее благо». Это порождало принципиально иное отношение к королю как к личности: готовые защищать его интересы, даже в большем объеме, чем тот, на который больной Карл VI мог претендовать, парламентские чиновники были весьма критичны в оценке его личных качеств и поступков, тем более его окружения. И главное: отстаивая интересы короля, они защищают себя, свои интересы. Созданный для свершения правосудия от имени короля и охраны законности, Парламент выходит из-под контроля короля, начиная самостоятельно трактовать свои права и прерогативы, а также «интересы короля».

Публично-правовая природа институтов королевской власти определяла основной конфликт в становлении государства — столкновение «общего блага» и «частного интереса», будь то интересы высшей знати, партий или могущественных кланов. Защита общего блага была, в принципе, заложена в характере государственной службы и не оставляла чиновникам Парламента выбора: они обязаны были отстаивать общие интересы, если хотели оставаться на службе. Отсюда закономерна их позиция в борьбе бургиньонов и арманьяков. Невмешательство в конфликт на стороне одной из партий вытекало из характера приносимой чиновником клятвы, однако это не было неучастием в гражданской войне, затронувшей все общество. Напротив, стоя над конфликтом, Парламент олицетворял порядок и законность в противовес разгулу политических страстей и насилия, способствуя поиску компромисса и мира любой ценой. Такая политика не меньше, чем сама гражданская война, содействовала формированию гражданского общества, немыслимого без институтов, защищающих общий интерес.

Парламент использовал этот конфликт для укрепления королевской власти, осудив и поставив вне закона «частную войну», начатую кем бы то ни было, кроме короля. Более того, именно осуждение войны бургиньонов и арманьяков внесло решающий вклад в объявление Парламентом всех сословий подданными государя, что явилось важным шагом в становлении гражданского общества. Неприятие Парламентом политического насилия и убийства по политическим мотивам, ущемляющих прерогативы верховного суда королевства, расширяло компетенцию этого главного института королевской власти и сокращало в то же время важную функцию короля — по собственной воле прощать любое преступление в государстве.

Отныне верховный суд претендовал на эту королевскую функцию — устанавливать правосудие для всех и опираться при этом на существующие законы. Право каждого подданного быть выслушанным королем превратилось в надежный способ самозащиты чиновников формирующегося государства, не признающих право короля смещать их без должного основания и без возможности самооправдания. Профессиональные качества становятся выше личной преданности королю не только в оценке чиновника, но и в его деятельности. Так развитие институтов власти закономерно привело к их автономизации от личности короля и функционированию в соответствии с законами страны. Процесс профессионализации королевской службы сопровождался развитием рационализма и прагматизма в подходе чиновников к своей работе, отразившихся и на их этике. Именно прагматизм помог Парламенту выжить в условиях «английской Франции», поскольку служение верховному суду, в котором заинтересованы все сословия общества, оказалось надежнее меняющейся политической конъюнктуры.

Наконец, в организации и функционировании парламентской корпорации нашли воплощение преимущества коллегиальной формы управления, способной противостоять давлению извне любых сил. Делегированная королем Парламенту прерогатива вершить «правосудие для всех» изменила характер судебной королевской власти в пользу общества. Король, как бы ни был он мудр и тверд, подвержен влиянию своего окружения, а институт в сто судей становится практически неуязвим для этого вмешательства. Коллективная оборона, взаимные обязательства, секретность обсуждений Парламента не позволили политическим силам существенно повлиять ни на комплектование его персонала, ни на его решения.

Появление слоя профессиональных служителей власти, частью которых являлись парламентские чиновники, принципиально изменило социальную структуру средневекового общества и породило новые грани политической культуры, вошедшие в итоге в «золотой фонд» западной цивилизации. Чиновники Парижского Парламента были выходцами из всех слоев и сословий французского общества, от крестьян до дворян. Возможно, именно поэтому их дружно ненавидели все сословия, не прощая социального «предательства». Предательством выглядели новые качества, присущие чиновнику и отличавшие его от всех иных сословий.

В основе самоидентификации парламентариев лежало представление о себе как об особой касте служителей нового культа — государства. Служению этой «новой религии» было подчинено все: клятва, кодекс чести, дисциплина, субординация, этика, специфические нормы жизни, знания и вся жизнь. Для того чтобы стать чиновником Парламента, человек должен был рано избрать эту область деятельности, отдав годы жизни для вступления в корпорацию, не говоря уже об усилиях и немалых денежных затратах на получение образования, приобретение опыта и незапятнанного имени.

Принадлежность к парламентской корпорации давала человеку не только относительное материальное благополучие, но и высокий социальный статус и вес в обществе. Поэтому служба в Парламенте была не столько работой, сколько способом существования, олицетворением призвания человека. Поставленные в зависимость от качества работы института, материальные блага службы и моральный вес в обществе способствовали формированию у чиновников отношения к Парламенту как к коллективной собственности и воплощению своего предназначения. В парламентской этике и культуре отразилось то новое, что принесло в общество государство как культурный феномен: служение общему интересу в верховном суде королевства приобрело качества того особого явления, которое М. Вебер определял как Beruf — «профессиональное призвание». Не свойственное человеческой природе, такое отношение к труду, по мнению М. Вебера, имеет религиозный мотив как поставленная Богом задача, однако оно стало важнейшим этапом в рационализации мышления и обмирщения сознания, поскольку выполнение долга в рамках мирской профессии рассматривалось как наивысшая цель нравственной жизни человека. Высказанный М. Вебером призыв выяснить, насколько средневековая христианская этика способствовала победе этого, по его мнению, «духа капитализма», нашел отклик в данном исследовании. И вовсе не случайно, что аналогом немецкому слову Beruf. впервые использованному в таком контексте Мартином Лютером в его переводе Библии, не считая наиболее точного эквивалента в древнееврейском языке, является в латинском языке слово officium, означавшее «длительную профессиональную деятельность, которая служит источником дохода человека и тем самым является прочной экономической основой его существования»[489].

Работа как способ существования, как судьба и форма самоидентификации человека — таковой в основных чертах предстает служба чиновника в Парижском Парламенте. Период острейшего кризиса, избранный в качестве временных рамок исследования, показал жизнеспособность этого института власти. Выбор, сделанный Францией в этот период в пользу национального государства, складывался из отдельных выборов каждой социальной группы и частных выборов людей. На выбор чиновников Парижского Парламента решающее влияние оказали их представления о себе, своем институте и королевской власти. Так культура, поставленная в социальный контекст, становится одним из решающих факторов развития, а носитель определенной культуры — парламентарий — активным действующим липом исторического процесса.

Выходцы из всех сословий королевства, чиновники Парламента — единственные, помимо короля и канцлера, — носили королевскую одежду. В обществе, где социальная принадлежность требовала внешних форм выражения, такая униформа говорила о многом. Наряду с клятвой, субординацией, дисциплиной и этикой, форма завершает портрет парламентского чиновника — «офицера власти». Такая одежда не просто подчеркивала «особенность» парламентария и выделяла его вне залов Парламента. Эта одежда была символом парламентской службы.

Окончательный вид одеяние парламентского чиновника получило к началу XV в. Оно состояло из длинной и прямой робы, капюшона с опушкой и мантии алого цвета с опушкой. Роба была алого цвета для чиновников-мирян и фиолетового — для чиновников-клириков. Одежда президентов, помимо описанных атрибутов, имела ряд особых знаков: мантия была застегнута па горловине и открыта с правой стороны, а также имела три золотых галуна и три белые ленты из меха, пришитые на оба плеча; кроме того, они носили круглую шляпу черного бархата, окаймленную золотым галуном[490]. Вследствие резкого изменения моды в начале XIV в. и появления короткой одежды длинное одеяние сохранилось только у короля Франции, а также служителей закона и мэтров университетов, как и у духовенства. Однако уже Карл VI крайне редко надевал длинную мантию, только в самых торжественных случаях. Современники ясно осознавали, что подлинную королевскую одежду носят постоянно только чиновники Парижского Парламента[491]. И если часть атрибутов одеяния президентов позднее распространилась на военную форму, то мантия (hermine) сохранилась до сих пор как одеяние судьи. Так королевское одеяние, переданное королем — вершителем правосудия для всех — своим чиновникам, превратилось в знак облеченного наивысшей властью справедливого, строгого и милосердного суда.

Топография Дворца на острове Ситэ является, на мой взгляд, квинтэссенцией природы и общественного облика верховного суда Франции. Остров Ситэ — колыбель Парижа и сердце страны; именно отсюда, с площади перед Собором Парижской Богоматери — духовной святыни Франции — начинается ныне отсчет всех дорог. Река Сена делит город на два соперничающих берега, олицетворяющих два структурообразующих начала Левый берег — это университет, центр интеллектуальной истории Франции, источник знаний, культуры и социального брожения. Правый берег — олицетворение государства и его институтов, символ порядка и власти. И лишь верховный суд Франции, единственный из всех институтов центральной власти, находится на острове Ситэ, между двумя берегами.

Старый королевский Дворец на острове Ситэ восходит к эпохе античности: здесь помешалась резиденция римских правителей. Короли Франции уже с династии Меровингов используют для своей резиденции этот Дворец, последовательно достраивая и перестраивая его. Здесь же короли вершили правосудие. С 1277 г. в нем было выделено специальное помещение, где заседал Парламент. При Филиппе IV Красивом Дворец перестраивается и передается Парламенту целиком. Короли иногда живут там, используя большой зал для особо торжественных собраний, однако вскоре, при Карле V, короли покидают окончательно этот Дворец, и он становится местом пребывания институтов королевской власти, и прежде всего верховного суда королевства[492]. Именно этот старый Дворец на острове Ситэ был символом столицы королевства, символом королевской власти во Франции Отсюда исходили на страну импульсы всевозможных обновлений: в области техники, искусства, литературы. Здесь были установлены первые в Париже общественные часы на башне, которая отныне, а вслед за ней и набережная, на которую она выходила, стала именоваться Башней Часов[493], начавших отсчет нового времени — «времени чиновников».

Единственный из всех институтов государственной власти, верховный суд не изменил своего местоположения до сих пор, и старый королевский Дворец превратился в Дворец Правосудия, олицетворяя поныне, как и в Средние века, законность, порядок и правосудие для всех — незыблемую основу любого государства. В осознании этой истины есть и доля участия поколений сменявших друг друга чиновников Парижского Парламента.