Офицеры власти. Парижский Парламент в первой трети XV века

Право созывать сессию Парламента принадлежало королю и никогда не оспаривалось. В этой формуле о «призыве сеньоров суда» выражена традиция прежнего существования Парламента в системе Королевской курии, когда король по своему желанию и в нужное для себя время собирал сессию суда. К началу XV в. формально ничего не изменилось: по-прежнему она открывалась по «призыву короля» в установленные королевскими ордонансами сроки и продолжалась с 12 ноября до конца сентября[38].

§ 1. Работа как способ существования

Король лично должен был открывать сессию Парламента, но в XV в. почти никогда этого не делал. В его отсутствие это делал канцлер как глава всей королевской администрации. Он зачитывал ордонанс о «призыве сеньоров суда», затем адвокаты и прокуроры приносили клятву[39]. Торжественное чтение ордонанса и принесение стандартной клятвы превратилось в пышную церемонию, важную для формирования образа власти Парламента, но утратившую функциональный смысл. И скороговорка обоих гражданских секретарей при описании этого ритуала является лучшим тому подтверждением: «Были прочитаны ордонансы и принесены клятвы», — вот и все, что считали они нужным записать.

Реальность же заключалась в том, что Парламент собирался не по воле короля, а потому что королевство нуждалось в работе верховного суда. И главное, это стало потребностью для самих чиновников Парламента, для которых работа в нем была профессией, дающей к тому же материальное благополучие и высокое общественное положение.

В самом ритуале открытия сессий нельзя не заметить этого мощного нажима чиновников, этого дыхания в спину открывающему.

Не откроет король, и даже канцлер, они сделают это сами. Так они и поступили в 1415 г., и в отсутствие канцлера, находившегося с королем в Руане, в период ожесточенных боев с английскими войсками, Робер Може, первый президент Парламента, открыл сессию (12 ноября 1415 г.).

Парламентские чиновники в любой ситуации добивались лишь одного — работы Парламента. Никакие обстоятельства не могли помешать им прийти во Дворец на о. Ситэ и приступить к работе. А в изучаемый период помех было более чем достаточно. И важнейшая из них — обострение политической ситуации в Париже и королевстве в целом. «Из-за опасностей вокруг Парижа и Вермандуа» заседания Парламента отменялись в октябре — ноябре 1411 г., но как только напряжение спадало, чиновники вновь шли в залы «так поспешно, как только могли» (12 ноября 1411 г.). Так со всей остротой повторилось в мае 1418 г., когда в Париж вошли войска герцога Бургундского, и посреди разгула политических репрессий парламентские чиновники добиваются возобновления работы Парламента[40]. Правда, он вынужден сократить заседания до двух дней в неделю, а при закрытии сессии 1 октября 1418 г. Никола де Бай обмолвился о том, что «в Париже и во многих областях королевства большая смертность», да и попросту идет гражданская война, превратившая Парламент в обесцененный инструмент «справедливости для всех» (25 июля, 1 сентября, 28 сентября 1418 г.). Парламент ничего не мог противопоставить этому, кроме работы, ставшей его способом борьбы с анархией, произволом и беззаконием, способом выживания для самих чиновников.

Так кризис королевской власти выявил уровень оформления Парламента как самостоятельной общественной силы, осознающей свои интересы и заинтересованной в сохранении центрального аппарата.

Ярким выражением этой черты в облике чиновников Парламента XV в. является их поведение в дни небывало холодной зимы 1408 г., сковавшей снегом и льдом почти всю Западную Европу. Холода обрушились внезапно: 17 января 1408 г. Никола де Бай записывает в «протокол» объяснения-извинения по поводу неразборчивого почерка — чернила замерзли, и даже попытки обводить буквы не дали результатов. «Люди говорят, что сто лет не было так холодно», а столетие — это синоним эпохи. Вскоре Парламент поручил своему чиновнику заботы о дровах, свечах, светильниках для залов Дворца. А через десять дней, 27 января, произошло затмение Луны и начались новые испытания: замерзла Сена, да так, что (небывалое дело) «народ ходил по реке туда-сюда и ездил на повозках, как по мостовой, а снег был в таком количестве, какого не было на памяти людей». И вот 31 января, т. е. на пятый день после затмения, грянула беда: мороз стал спадать, а с ним — таять снег, льды затрещали и начался ледоход. Лавина нарастала, и вскоре вышедшая из берегов Сена, неся глыбы льда, начала свое разрушительное течение. Ночью льды крушили деревянные мосты через Сену, примыкающие к ним дома. Сломаны были и Малый мост, и 20–30 домов возле него, «построенные лет 27–28 назад». Наутро город был отрезан от Ситэ, а чиновники Парламента — от Дворца.

Парламент оказался парализован. Утром 31 января не пришли ни советники, ни адвокаты, ни прокуроры, ни мелкие служащие, никто, кроме первого президента, двух-трех советников и самого гражданского секретаря Никола де Бая.

Казалось бы, беда для всего города: разрушены мосты, дома, стоит небывалый холод, вскоре настанет дефицит дров и хлеба. Все это вполне оправдало бы перерыв в работе Парламента. Но только не в глазах самих его чиновников. Сетования Никола де Бая на плохой почерк, ибо разогреть чернила и руки ему не удавалось, согласуются с его извинениями, аккуратно вписываемыми в «протокол» о причинах приостановки работы Парламента. Когда в начале февраля стало ясно, что невозможно переехать бушующую реку, тем более ждать строительства новых мостов. Парламент решил начать заседания: те, кто был отрезан от Дворца, нашли временное помещение и возобновили заседания суда и вынесения приговоров, а оставшиеся в Ситэ стали работать здесь. При этом предусматривалось соблюдение всех формальностей, вплоть до ведения двух протоколов на параллельных заседаниях (1, 3, 4, 6 февраля 1408 г.), ибо авторитет Парламента поддерживался, среди прочего, бесперебойной, не знавшей существенных перерывов работой и его чиновники не могли примириться с тем, чтобы стихийное бедствие одержало верх над законами королевства Франции. А может быть, они боялись, что общество не заметит их отсутствия за обрушившимися бедами, да так и не вспомнит об их необходимости.

Так или иначе, в отношении чиновников к своей работе в Парламенте ярче всего проявился достигнутый институтом уровень зрелости. Чиновники, как подлинные профессионалы суда, воспринимали любые перерывы в работе как посягательство на их интеллектуальную собственность, реализуемую в Парламенте.

И именно на этом этапе развития чиновничества уже видны симптомы превращения его в бюрократию. В самом деле, самостоятельность как проявление развитости института может перерасти в автономность по отношению к обществу. Особенно это провоцируется кризисных ситуациях. Общество сотрясают кризисы, оно переживает изменения, и они могут мешать работе учреждения, в данном случае Парламента. И тогда Парламент замыкается в себе, на себя.

В сущности, он начинает работать вхолостую, работать на себя, если не с целью разрешить кризис, то хотя бы с целью самозащиты. Любой институт власти — это автономная система, и она может до известной степени отключаться от общества. Если общество перестает нуждаться в чиновниках, они нужны сами себе. Такое впечатление не раз посещает при чтении протоколов: Франция пребывает в смуте, проблемы нарастают как снежный ком, а Парламент выносит решения, разумные, продуманные и мало реализуемые.

§ 2. Жалованье в институциональном аспекте

Принципиальное отличие чиновников-профессионалов от служителей власти предшествующего периода в том, что они служат за плату, а не на основе вассальных или иных связей и зависимости. Поэтому плата играет большую роль в становлении чиновничества и может многое объяснить в его характере.

Как ни странно, вопрос о жалованье чиновников не привлекал большого внимания ученых, даже тех, кто отдавал предпочтение фактической стороне исторического процесса. В итоге сведения об оплате чиновников ограничиваются следующими данными. Во-первых, плата чиновника была фиксированной с начала XIV в. и до конца XV в. не увеличивалась. Следовательно, при постоянном колебании цен, особенно провоцируемом Столетней войной, и конъюнктуре рынка плата фактически неуклонно снижалась. Во-вторых, жалованье чиновников-мирян в день составляло 10 парижских су, клириков — 5 су, кроме того им ежегодно выдавалось по две мантии или их стоимость, а также по 20 парижских ливров на Рождество и Троицу. Президенты получали фиксированное жалованье: первый президент — 1.000 ливров в год, остальные — по 500 ливров[41]. Остается понять, можно ли было безбедно прожить на эти деньги, а также, почему при неуклонном снижении оплаты притягательность службы в Парламенте возрастала во всех сословиях французского общества.

С этой целью следует соотнести жалованье чиновников Парламента с ценами на продукты питания, как и с доходами других профессий. Итак, некоторые цифры. Цена на хлеб во Франции была фиксированной до 1439 г., а цена на муку — нет, поэтому булочники меняли вес буханок хлеба, дабы соблюсти баланс. Цена 1,5 кг муки составляла в 1372 г. 8 су, к началу XV в. — 20 ливров, в 1410 г. — 54 ливра. Стандартная буханка хорошего белого хлеба стоила в Париже 1 денье, большая буханка — 2 денье. В XV в. стоимость фунта баранины — 20 денье, свинины — 15 денье, говядины — 12 денье. Селедка, очень употреблявшаяся, особенно во время постов, стоила от 5 до 25 денье за фунт. В Париже в XV в. бочка хорошей селедки стоила 21 су. Фунт соленого масла стоил 3 су, пинта орехового масла — 6 су. А в хороший урожайный год, например 1414 г., пинта вина стоила 1 денье.

Таким образом, на жалованье за 1 день работы чиновник-мирянин мог купить на выбор: 120 буханок хлеба, 3 кг баранины, 4 кг свинины, 10 кг говядины или полбочки селедки. За суточное жалованье он мог купить 108 л вина.

Прямо скажем, служба в Парламенте обеспечивала пропитание.

Сравним жалованье парламентского чиновника с оплатой иных занятий во Франции. Крестьянин в XIV в. зарабатывал несколько денье в день, т. е. в 10 раз меньше судьи Парламента. Пастух получал до 4 ливров в год, т. е. столько же, сколько чиновник за 8 дней работы. Средний заработок наемного работника в день составлял 2 су 3 денье. Строитель в Руане получал 3 су 9 денье в день (4 су в 1380 г.), т. е. в 3 раза меньше, чем парламентарий. Пехотинец на службе в войсках короля Франции получал 3 су 4 денье (в 1380 г. — 5 су 2 денье), т. е. в 2 раза меньше парламентского чиновника, а ведь он рисковал жизнью.

Да, чиновники Парламента — люди далеко не бедные, это ясно. Но и не самые богатые. Например, один из богатейших мясников Гийом де Сент-Йон, имея в Париже три бойни, в неделю продавал мяса на 200 ливров, с прибылью, составлявшей 10–15%, имел 600 ливров ренты, 4 дома в деревне, не говоря уже о движимом имуществе. Генерал финансов Лангедойля получал фиксированное жалованье в размере 2.060 ливров, правда, во второй половине XV в., т. е в 4 раза больше президента Парламента. А Пьер Кошон, печально известный обвинитель Жанны Д'Арк, за особые «услуги» герцогу Бургундскому получил из казны только за два года (1418–1420) 3.689 турских ливров.

Нет, чиновники Парламента — люди далеко не самые богатые. Прибавим к этому нерегулярность выплат жалованья, не говоря об ответственности выполняемых работ и их опасности, о чем свидетельствуют многочисленные дела о нападениях на чиновников суда при исполнении ими поручений. Поэтому задаваясь вопросом, обогащала ли служба короне, исследователи приходят к парадоксальному выводу: за исключением чиновников финансовых ведомств, — нет, впрямую не обогащала.

Тем не менее служба в Парламенте давала иные выгоды, в конечном счете, финансового характера. И прежде всего, освобождение от налогов, постепенное уравнивание в привилегиях с дворянством и духовенством. Они получали и различные подарки от короля, наконец, имели место «добровольные дары» выигравшей стороны, которые общество справедливо считало взятками.

Подводя итоги, скажем так: по сравнению с пастухом или поденщиком парламентские чиновники были богатыми людьми, но если помнить, что речь идет о людях, представляющих «без посредников» верховную судебную власть короля, трудно не согласиться с исследователями, утверждавшими, что вознаграждение чиновников за службу короне — наименее почетная страница в истории французской монархии.

Этот вопрос интересен не только в экономическом, но и в институциональном плане, поскольку оплата чиновников служила одним из мощных рычагов оформления и консолидации парламентской корпорации.

В основе законодательных актов об оплате чиновников Парламента был заложен принцип поощрения усердия в работе, что сыграло роль в повышении профессионального уровня и общественного престижа парламентской службы. В серии ордонансов 1319–1320 гг. он был сформулирован с предельной ясностью и по сути своей исключал равенство в оплате, губительное для 38 инициативы чиновника[42].

Прежде всего, обратим внимание на способ выплаты жалованья чиновнику — оно выдавалось за каждый день работы. Следовательно, зависело от количества дней, проведенных чиновником в Парламенте. Чиновник мог отсутствовать по уважительной причине, и тогда должен был получить на это разрешение Парламента; он мог «прогулять», и тогда его ждало дисциплинарное наказание. Но и в том, и в другом случае плату за этот день он не получал.

В этой части вопроса об оплате раскрывается важная сторона процесса профессионализации чиновников Парламента, бывших знатоками права, практиками суда и просто образованными людьми. Спрос на таких людей был весьма высок в разных слоях общества, и чиновники имели немало возможностей зарабатывать деньги «на стороне».

Но Парламент был настоятельно заинтересован в отборе чиновников, преданных идеям сильной королевской власти и готовых служить ей, отдавая все свои силы и знания. Поэтому в королевских ордонансах постоянно утверждается принцип личного присутствия чиновника на заседаниях и право отсутствовать лишь с разрешения короля и Парламента (ордонансы 1303, 1329, 1345, 1355, 1357, 1389, 1393, 1413, 1419, 1454, 1499 г.)[43]. Разумеется, столь частое повторение этого требования свидетельствует о его малоэффективности, но все же трудности на пути его осуществления не смогли поколебать незыблемость этого фундаментального принципа.

Итак, только разрешение Парламента или короля делало отсутствие чиновника законным. Гражданский секретарь выдавал документ, подтверждавший отпуск, где указывались имя и должность чиновника, срок отсутствия и его причина, если срок не превышает 3 дней[44]. Благодаря этому мы можем узнать подробности этой процедуры. Никола де Бай сообщает, что «первый президент запретил подписывать письма об отъезде без согласия председателя заседания… чтобы чиновники не могли свободно уезжать отсюда по делам, из-за чего Парламент остается часто лишенным советников» (1 марта 1402 г.). Как правило, речь идет о поездке чиновников Следственной палаты для расследования дела. Однако, согласно свидетельству секретаря, чиновники охотнее отлучались на эти расследования, поскольку такие поездки были прибыльнее, оставляя нерешенными порученные им дела.

Разрешение Парламента на отсутствие чиновника нужно было не только для того, чтобы все члены Парламента знали, кто уезжает, на сколько и почему, т. е. для поддержания дисциплины. Принципиально важно в этой процедуре то, что чиновник, вне зависимости от причины своего отсутствия, обязан был найти замену для выполнения порученных ему дел и отчитаться перед Парламентом. И главное: согласно ордонансу от 5 февраля 1389 г. чиновник получал только то, что полагалось при такой поездке, а жалованье — нет[45]. Поэтому, перед тем как уезжать, чиновник обязан был передать порученные ему дела другому советнику, и эта замена фиксируется в протоколе[46].

В этом вопросе существенно то, что даже в тех случаях, когда чиновник отлучался по политическим заданиям Парламента или короля, он должен был передать на время дела другому лицу или оставить их в распоряжении Парламента, который сам находил ему замену. Так, в декабре 1401 г. Парламент не подписал документы о командировке чиновнику, отправлявшемуся по заданию института, пока тот не принес «все дела, которые он взялся вести»; в 1418 г. первый президент, уезжавший в составе делегации к королю Англии, передал свои дела Парламенту (18 ноября 1418 г.).

Однако даже соблюдение процедуры отпуска не снимало ответственности за длительность отсутствия или за отъезд большого числа чиновников, ибо все это сказывалось на работе. Недовольство Парламента подобными действиями проявилось на открытии сессии 1407 г. Скандальность ситуации была очевидна: на открытии не оказалось ни одного из президентов. А ведь в дополнение к четырем президентам была временно введена должность пятого «для помощи и уменьшения пробелов в работе». Скандал был тем более крупным, что, кроме Анри де Марля, проводившего выездную сессию суда в Нормандии, остальные президенты занимались в этот момент не парламентскими делами. Пьер Бошэ находился в своих владениях в Пуату, Ги де Буаси проводил судебные заседания во владениях герцога Бургундского, Жак де Рюильи поехал по поручению дворян в Анжу, Робер Може — по поручению каких-то лиц в Пуату. Когда эти факты были обнародованы, чиновники Парламента открыто выразили свое возмущение и, хотя речь шла о верховных лицах Парламента — президентах, назвали их поведение «большим бесчестьем и скандалом для короля, его суверенного суда и Парламента» (12 ноября 1407 г.)[47].

Возмущение небрежностью президентов, как и вообще жесткий контроль за работой чиновников, основывались на глубоко укоренившихся и четко отработанных механизмах стимуляции рвения парламентских чиновников, закрепленных в королевских ордонансах. Важное место в этой системе занимали ордонансы, устанавливающие, что выплата жалованья производится частично и из штрафов, взимаемых самим Парламентом по приговорам[48]. Так стимулировалась личная заинтересованность парламентских чиновников в количестве выносимых приговоров.

Еще одним важным решением на пути к парламентской дисциплине явилось право чиновника, закрепленное ордонансом 1320 г., по своему желанию оставаться работать после закрытия сессии на каникулы и получать за это обычную плату, как если бы Парламент продолжал работать[49]. Таким образом, в связи с возраставшим потоком дел, стекавшихся в Парижский Парламент, который уже не мог с ним справиться, положения королевских ордонансов, стимулируя материальную заинтересованность чиновников, превратили Парламент в постоянно действующий орган королевской судебной власти. За счет оплачиваемого энтузиазма чиновников удалось на некоторое время решить проблемы, возникшие из-за политики Парламента, направленной на расширение своей компетенции.

А теперь вернемся к вопросу о величине жалованья чиновника. Так много ли получал чиновник Парламента? Или его жалованье было невелико? Точного ответа нет, и быть не может, ведь из вышесказанного ясно, что чиновник получал жалованье в зависимости от количества дней присутствия и объема выполненной работы[50]. Вся система была настроена на стимулирование рвения чиновников, поэтому нерадивые не задерживались в Парламенте, а те, кто проработал в нем долгие годы, по праву пользовались накопленным богатством, достойной должностью и заслуженным уважением в обществе.

Парижский Парламент, как всякая средневековая корпорация, не забывал и о нравственном облике чиновников, поэтому, всемерно поощряя работу чиновников, стимулируя их полную отдачу на благо институту, Парламент следил за тем, чтобы работа не вытесняла нравственное в чиновнике. В этом смысле самым характерным представляется правило, согласно которому плата за дни отсутствия у чиновника не изымалась, если это было связано с выполнением им своего человеческого или христианского долга. В таком случае кто-то все равно заменял отсутствующего чиновника, но плату получали оба, т. е. Парламент нес расходы за своих чиновников, но эти расходы, безусловно, были оправданны.

Например, Парламент согласен был оплачивать болезнь близких родственников и уход за ними, похороны, не только родных, но и друзей или сослуживцев, паломничество и т. п.[51]

Само собой разумеется, что чиновники были далеки от парламентского идеала, нарушения и злоупотребления в работе были всегда, но важно понять саму атмосферу внутри института, его устойчивые законы и глубокую традицию, позволявшие наставлять, наказывать и даже изгонять нерадивых или нечестных.

Так прозаический вопрос об оплате чиновников Парламента с новой стороны показывает этот институт как особую корпорацию служителей закона и короля. Авторитет и возрастающая притягательность Парламента опирались далеко не только на элементарную материальную выгоду, вернее, служба в Парламенте давала относительное материальное благополучие, но оно приобреталось не всеми, — не сразу и поэтому служило во благо Парламента.

§ 3. Профессиональная дисциплина: невидимые миру заботы

Отношение в обществе к Парижскому Парламенту характеризовалось одним постоянно действующим мотивом — обвинениями в медлительности и пристрастности суда, в неряшливом ведении дел, а главное — в попустительстве нерадивости чиновников[52]. Среди причин этого не последнее место занимала специфика внутренней организации Парламента, закрытого от посторонних. Действительно, вся дисциплинарная власть была отдана в руки самого Парламента, и в силу особенностей ее требований никто иной не мог бы проследить за чиновниками. В такой ситуации Парламент имел все возможности стать авторитарным попустителем беззакония и так воспринимался обществом. Однако забота о дисциплине отнимала у Парламента немало сил и требовала большой изобретательности.

Переходя к характеристике парламентских норм дисциплины, отметим одну существенную ее особенность: дисциплинарная власть Парламента распространялась не только на его чиновников, но и на всех судейских, включая адвокатов и прокуроров, судебных исполнителей и секретарей[53].

Первым незыблемым правилом Парламента было время начала его работы — 6 час 30 мин. утра (до установки часов на башне Дворца оно определялось начатом первой мессы в церкви Сент-Шапель). Каждый день в этот ранний час. невзирая на сезон и погоду, Парламент обязан был начать заседания и закончить работу только после решения всех назначенных на этот день дел[54]. Если процессы не были подготовлены или разбор дела завершался быстрее предполагавшегося времени. Парламент все равно работал, решая внутренние дела: так, президенты и двенадцать советников «собрались на совет, поскольку было всего 9 часов утра» (26 июля 1410 г.). Только крайние обстоятельства могли сократить время работы Парламента: в самый разгар восстания кабошьенов в Париже Парламент принял экстренное решение: «В связи с небывалой жарой вести заседания только с 6 до 9 часов утра» (12 июля 1413 г.).

Парламент старался не только не нарушать режим работы, установленный ордонансами, но и наполнить эти часы действительно работой. Поэтому неизменно наказывал тех, по чьей вине он, начиная заседания, принужден был бездействовать. Для этих целей Парламент активно использовал самое надежное средство — денежные штрафы В 1406 г. Парламент вынужден был напомнить прокурорам и адвокатам, «что они обязаны быть готовы к четырем часам дня (аprés diner), в день слушания их дела, угрожая в противном случае штрафом в 40 солидов (26 июня 1406 г.). В 1408 г. штраф в таком размере решено взять c адвоката Гийома Кузино, не явившегося в день слушания дела Весьма интересен и способ взимания штрафа Парламент поручил это сделать судебному исполнителю Жану Менье, который должен будет заплатить его сам, если не сможет добиться успеха. В заключение Парламент заявил, что «отныне так будет делаться в отношении всех, ибо по небрежности адвокатов и прокуроров многим людям часто остается лишь получить свидетельство о переносе слушания своего дела» (1 июня 1408 г.). В марте 1411 г. адвокаты вовсе не явились в назначенный для слушания дела час, «хотя было уже семь с половиной часов утра», и Парламент послал за ними судебного исполнителя, а в ожидании «развлекал себя фланированием по залам и прибег к штрафам» (2 марта 1411 г.)[55].

Любопытен и такой факт: 6 июля 1411 г. прокурор, не подготовившийся к сроку слушания дела, был принужден Парламентом уплатить 40 солидов, как раз ту сумму, к которой был приговорен его обвиняемый. Так Парламент боролся за дисциплину и справедливость, наказывая нерадивых чиновников. Кстати, со временем размеры штрафов возрастают: в 1415 г. с трех адвокатов, не пришедших на слушания дел, было взято по 100 солидов (28 февраля 1415 г.). Столь же строг Парламент к судебным исполнителям, замеченным в небрежении своими обязанностями. В 1412 г. «Парламент обнаружил, что между 7 и 8 часами утра в зале не оказалось ни одного судебного исполнителя», и решил оштрафовать каждого на 40 солидов, «простив тех, кого можно будет простить» (12 февраля 1412 г.)[56].

Среди злоупотреблений было и неискоренимое мздоимство, с которым Парламент так же ревностно, как и безуспешно, боролся. Например, 19 мая 1403 г. Парламент обсуждал взяточничество прокуроров, которые «требуют много денег, говоря своим клиентам, что деньги нужны для продвижения их дела, хотя часть денег удерживают у себя, против чести Парламента и принесенной ими клятвы».

В основе дисциплинарной деятельности Парламента была несомненная зависимость авторитета и материального благополучия его чиновников от качества их работы. Только такая зависимость способна была стимулировать жесткий контроль за соблюдением норм законодательства. И Парламент не нуждался здесь в помощниках для обуздания злоупотреблений, тем более, что часть взимаемых штрафов шла в пользу Парламента и составляла его денежный фонд, дававший средства для поощрений[57].

На основании приведенных материалов можно убедиться в реальности еще одного существенного принципа дисциплинарной деятельности Парламента: все его чиновники равны перед законом и одинаково отвечают за нарушения дисциплины. Все, от кого зависит нормальная работа Парламента, в том числе и адвокаты, прокуроры, судебные исполнители и секретари, подчинялись дисциплинарной власти Парламента. В историографии Парламента эта его деятельность не получила должной оценки. Так, Р. Делашеналь в своем фундаментальном труде об адвокатах Парламента даже призывал не преувеличивать строгости отношений к адвокатам, так как из-за частого упоминания о штрафах может сложиться впечатление о некоей враждебности к ним. Стремясь опровергнуть это, Р. Делашеналь описывает и обращения Парламента за советом к адвокатам, и симпатию и уважение к ним, и совместное участие в налогах, в заботах о состоянии залов, в торжественных процессиях[58].

Однако главным аргументом в защиту тезиса о консолидации парламентских чиновников с адвокатами и прокурорами как с членами одной среды, думаю, является эта забота об их дисциплине и полноценной деятельности, ибо она в равной мере служила общему авторитету института[59].

О том, что целью дисциплинарной деятельности Парламента была защита и поддержание высокого авторитета института, прямо сказано в ходе шумного скандала 1404 г., разразившегося в стенах Парламента: неожиданно обнаружилось, что «слуги и посторонние лица по утрам пили в помещении Верховной палаты Парламента вместе с его чиновниками и устраивали слишком большие пьянки… делали чрезмерные расходы» из фондов Парламента.

Беспокойство членов Парламента было вызвано главным образом тем, что во время возлияний при посторонних могли быть разглашены секреты «к опасности и позору Парламента», а также тем, что чиновники «там тратили время, предназначенное для совещаний». В решении Парламента четко определялась мера «свободы», не задевающая чести института: «Решено отныне пить по утрам в помещении Следственной палаты и расходовать на это лишь по шесть парижских солидов, а если кто-то сделает иначе, заслужит гнев Парламента и будет строго наказан» (4 июня 1404 г.).

В этом эпизоде мы наталкиваемся на один из краеугольных камней парламентской дисциплины — строгую секретность обсуждений. Принцип секретности был предписан серией королевских ордонансов — декабря 1320 г. (ст. 2, 7), 21 марта 1345 г., 27 мая 1413 г.[60]. Он проистекал из природы Парламента: будучи не органом сословного представительства, раскрывающим весь спектр общественного мнения, а органом государственного управления, и тем более вынося приговоры от имени короля и как бы олицетворяя его, Парламент должен был представать перед обществом как монолит, оставляя внутренние споры и разногласия за дверями Верховной палаты.

Таким образом, помимо функциональных целей секретность была одним из основных принципов работы государственного аппарата власти, особенно судебной, не позволявшим разглашать мнения и позиции отдельных чиновников и тем самым спровоцировать давление на них. Принцип секретности препятствовал чиновнику Делать политическую карьеру отдельно от Парламента, и тем более за его счет. Неразглашение мнений отдельных чиновников должно было стимулировать их политическую активность только внутри Парламента с целью продвижения позиции института в целом. Такие же последствия принцип секретности обсуждений имел и для профессиональной деятельности Парламента, в целом закрепив его в качестве всеобщего правила работы любого суда, от присяжного до «народного».

Последним важнейшим принципом Парламента, за соблюдением которого он строго следил, был принцип несовмещения должностей в Парламенте с какой бы то ни было иной деятельностью. Если принцип секретности заседаний может считаться общим для работы любого суда, то запрет на совмещение профессий следует отнести к фундаментальным законам средневекового общества. О какой бы деятельности в Средние века ни шла речь, мы неизбежно столкнемся с этим запретом. Характерно при этом, что он не был аргументирован и, по-видимому, апеллировал к универсальным представлениям средневекового человека[61].

Разумеется, в каждой области деятельности этот запрет был объясним, и все же поверх этих объяснений проглядывает какой-то, делавший этот запрет общим правилом средневекового общества, смысл. Мне кажется, что в основе этого запрета лежит христианское вероучение, согласно которому деятельность человека была неотделима от божественного промысла, предназначения.

Работа, воспринимавшаяся не как способ зарабатывать на жизнь, а как доля и судьба, не допускала совмещения разных дел и, таким образом, неисполнения человеком целиком своего предназначения.

Посмотрим, как же он воплотился в Парижском Парламенте. Начнем с того, что, как и в других областях, этот запрет явно не выражен ни в одном из документов. Вернее, он замаскирован требованием «личного присутствия и осуществления самим чиновником своих должностных обязанностей». Запрет совмещения должностей фигурирует с особой силой в ордонансах, выработанных в ходе общественных движений (Великий мартовский ордонанс 1357 г., Кабошьенский ордонанс 1413 г.), и свидетельствует о распространенности этой порочной практики, а также об общественной реакции на нее[62]. О малоэффективности такого средства борьбы с практикой совмещения должностей, каким является требование личного присутствия, красноречиво говорят многократные его повторения: ордонансы 7 апреля 1303 г., 1329 г., 11 марта 1345, 1355, 1389 г., 11 октября 1393 г., 16 января 1419, 1454, 1499 г. К тому же парламентские чиновники духовного звания являлись иерархами церкви, где владение несколькими бенефициями было глубоко укоренившейся практикой. С позиций парламентской практики запрет на совмещение должностей обосновывался клятвой, приносимой чиновником при вступлении в институт, служить только королю, и никому более. Тем самым соблюдались интересы короны и эффективность работы аппарата власти: было запрещено служить одновременно в интересах короля и в интересах частного лица. И такие случаи тщательно скрывались, ибо явно противоречили клятве чиновника, поэтому в практике Парламента мы встречаем только борьбу с совмещением чиновником должностей в разных учреждениях, чем отстаивался авторитет каждого из органов королевской власти.

Подозрения в совмещении должностей возникали тогда, когда в Парламент приходили чиновники, ранее служившие в других органах местной и центральной власти. Так, в 1409 г. советник Палаты счетов избирался в члены Парламента, и ему напомнили о необходимости оставить прежние должностные связи, «ибо Парламент стремится, чтобы он заседал здесь и не получал даров или плат ни от кого другого, кроме короля» (24 апреля 1409 г.). В том же году чиновник, прослуживший десять лет в Канцелярии короля, избирался советником Следственной палаты Парламента, которая обратилась к нему с требованием «трудиться, работать и заседать здесь… и Парламент не намерен его принимать вовсе, если он не пообещает постоянно заседать в Следственной палате». Любопытно признание этого чиновника, что право продолжать работу в Канцелярии после избрания в Парламент ему предоставил сам канцлер, но, «если это не угодно Парламенту, он не станет этого делать» (20 ноября 1409 г.).

Таким образом, принцип несовмещения должностей еще не вошел в практику государственного аппарата, который в рассматриваемый период переживал трансформацию от сеньориальной курии, где круг верных и образованных лиц решал все вопросы управления, к специализированным органам государственного управления, чьи интересы часто не совпадали и не допускали служения одновременно в нескольких институтах. Парламент потратил немало усилий на консолидацию внутри института квалифицированных кадров, что было значимо в период формирования парламентской корпорации. Однако Парламент не смог покончить с практикой совмещения должностей, ставшей со второй половины XV в. нормой.

В целом анализ дисциплинарной деятельности Парижского Парламента позволяет выявить круг фундаментальных принципов работы этого органа государственной власти. Прежде всего это принцип равенства всех чиновников перед нормами парламентской дисциплины, что консолидировало парламентскую корпорацию и связанную с ней парламентскую среду. Дисциплинарная деятельность Парламента стимулировалась ордонансами, узаконившими отчисления части штрафов в общую казну института. А главное, она проистекала из органичной связи власти, авторитета и материального процветания Парламента с качественной и продуктивной работой его чиновников. Это нашло выражение в принципе коллективной ответственности всех чиновников за работу Парламента. Принцип коллективной ответственности сам по себе может быть и плох, и хорош, но это один из законов функционирования государственных институтов, который не подлежит отмене.

В рамках этого процесса строгое соблюдение секретности обсуждений в Парламенте предохранило последний от карьерных поступков чиновников, вынужденных более ответственно относиться к работе учреждения в целом. Парламентский чиновник, добиваясь проведения в жизнь своих идей через Парламент, вместе сними отвечал за эти идеи, ибо Парламент был органом управления, а не рупором общественных идей.

§ 4. Инициатива поощряема

Одним из признаков жизнеспособности учреждения является его готовность учитывать индивидуальные способности чиновников и использовать их себе во благо. При всей строгости парламентской дисциплины Парламент предоставлял редкую для той эпохи свободу проявления личности.

Уже в рассматривавшихся аспектах работы Парижского Парламента нельзя не заметить того, что она находилась в постоянном развитии, совершенствовании, с учетом реалий эпохи, конкретных обстоятельств в жизни Франции. Подобные изменения и усовершенствования чаше всего вносили сами чиновники.

Эту тенденцию можно видеть на примере деятельности Никола де Бая — одного из двух гражданских секретарей Парижского Парламента, авторов исследуемых нами «Дневников».

Должность гражданского секретаря, державшего в своих руках всю работу парламентской машины, предполагала большой круг обязанностей и, вместе с тем, давала простор для проявления индивидуальных способностей чиновника. Напомним еще раз, что ведение парламентской документации в виде протоколов заседания Верховной палаты было также личной инициативой секретаря Жана де Монлюсона.

Первым объектом приложения сил Никола де Бая стал Дворец в Ситэ, старая резиденция королей Франции еще с эпохи Меровингов, при Карле V полностью перешедший в распоряжение Парламента. Это означало признание значимости и авторитета суда в системе управления. Последствием такого признания явились новые заботы Парламента о состоянии Дворца и его залов: средства на поддержание их в порядке теперь он должен был изыскивать сам[64].

Разумеется, забота о помещениях Парламента определялась вполне утилитарными, прагматическими соображениями. Но в целенаправленных усилиях Никола де Бая видна и другая, не менее значимая цель — поддержание внешнего престижа института: он прямо связывает эту прозаическую работу с «защитой власти и авторитета Парламента».

В 1406 г. по его инициативе была проведена проверка всех помещений Парламента и их состояние было признано плачевным: «Скамейки, стулья старые, испорченные и неприглядные, а еще опасные и слишком низкие… из-за чего невозможно расслышать адвокатов как полагается». Парламент начинает благоустраиваться и нанимает плотника Гийома Кираса (27 апреля 1406 г., 23 марта 1407 г.). Существенно то, что средства на обновление и реконструкцию Парламент брал из штрафов, составлявших, как мы уже знаем, фонд института. Показательна в этой связи история с росписью залов. В 1406 г. Парламент нанял известного художника Колара де Лана для росписи паркета в соответствии с подаренной Парламенту неким парижским горожанином картиной, уже висевшей на стене в зале Верховной палаты. Работа была явно дорогостоящей, а в тот момент выделено было только 12 франков для ее оплаты. Не желая отказываться от пышной затеи, Парламент обещал художнику расплатиться из будущих штрафов. Однако без настойчивости де Бая это обещание было бы забыто (14 января 1406 г.). Сам же секретарь украсил стены, где висела картина, цитатами из Библии, произведений философов и поэтов о долге магистратов.

После холодной зимы 1408 г. Никола де Бай вместе с двумя чиновниками сделал ревизию всех помещений и определил размеры нанесенного ущерба, чтобы организовать срочные работы, поскольку повсюду протекала вода, помещения были заполонены крысами (4 февраля 1408 г.).

Но главным делом Никола де Бая стало хранение парламентской документации, сбережение «памяти» Парламента: он первым выработал правила хранения документов, ставшие законом. Канцелярия суда находилась в одной из двух башен, именуемой Гражданской (Toumelle Civile), и де Бай добился выделения ещё нескольких комнат для хранения дел. Уже в 1401 г. он распорядился изготовить специальный сундук, запирающийся на ключ, для хранения секретных регистров. В 1404 г. получил 300 экю для «общего блага Парламента»: по его настоянию были изготовлены специальные сундуки с металлическими замками для хранения документов. При этом де Бай лично следил за ходом работ и добивался от Парламента средств для своевременной оплаты труда плотников, заявляя, что невыполнение этих работ нанесло бы «ущерб королю и Парламенту» (15, 27 февраля, 10, 16 апреля 1404 г.). И не случайно имя Никола де Бая сохранилось в благодарной памяти парламентской корпорации как пример служения и образец парламентского чиновника[65].

§ 5. Парижский Парламент в зеркале общественного мнения

Историки, изучающие историю Франции XIV–XV вв., давно обратили внимание на роль общественного мнения в развитии институтов королевской власти и в политической жизни общества в целом. Под давлением общественного мнения издаются ордонансы, претензии общества к власти высказываются в ходе общественных движений, восстаний, которые сотрясают Францию этого периода. Наконец, общественное мнение получило во Франции институциональное оформление в виде сословно-представительных собраний — провинциальных и Генеральных штатов. На этих собраниях, опираясь на наказы избирателей и в обмен на вотируемые налоги, депутаты трех сословий королевства получали трибуну для выражения мнения общества о королевской власти и ее служителях. По мере укрепления королевской власти расширялась и компетенция суда. Важным обстоятельством в положении суда было его вмешательство в повседневную жизнь каждого подданного, постоянное присутствие внутри общества, в отличие от финансовой функции короны, которая характеризовалась противостоянием власти и общества. Именно поэтому «судейских» не любят, и чем больше их власть, тем их меньше любят. Несть числа россказням и поговоркам о жадности и несправедливости судей, о медлительности и пристрастности творимого ими суда[66].

Но эта мрачная картина, без нюансов, подозрительна, как всякое единодушие. И уж совсем неприглядна всегдашняя готовность короля (любого, заметим) все ошибки суда списать на судей, в унисон с толпой[67].

Между тем градации все же были: общество, не любя судейских, выстраивает определенную иерархию. Больше всего не любили адвокатов, причем само это слово употреблялось в двух смыслах: собственно адвокаты, участвующие в судебном процессе, и «адвокаты» как собирательный образ судейских, их худших свойств. Далее следовали нотариусы, затем — прокуроры, и так вверх до Парижского Парламента. По мере восхождения по судебной «лестнице» критика ослабевала[68].

Впрямую чиновников Парламента не обвиняли во взятках, во всех тех пороках, коими награждало общество судейских ниже рангом. Видимо, статус верховного суда сдерживал критиков. Главная претензия к Парламенту сводилась к медлительности суда, а также к семейственности замыкающейся корпорации[69].

Насколько обоснованными были претензии о медлительности суда, сказать трудно, поскольку затягивали процедуру, прежде всего, сами истцы. Именно они требовали у адвокатов найти лазейки в законах для продолжения иска и выигрыша дела. Поэтому обвинение судейских в крючкотворстве смело можно было переадресовать самим подданным короля, прибегающим к его суду[70]. Что касается процесса «сужения дверей» в институты королевской власти, то он был следствием повышения в обществе престижа службы 51 королю и увеличения числа образованных людей, стремящихся на эту службу. Именно эти слои в периоды кризиса власти подогревали общественное недовольство, направляя его в русло критики отдельных чиновников с целью их смешения, как это произошло в ходе общественного движения под руководством Этьена Марселя в 1356–1358 гг., спровоцированного поражением французских войск в битве при Пуатье и пленением короля Иоанна Доброго[71].

Суть разрабатываемых в ходе общественных движений проектов реформ государственного аппарата сводилась в этот период к возврату к старому, доброму времени, в идеале — к эпохе правления короля Людовика Святого, которая представала в общественном мнении по мере удаления от нее «золотым веком»[72]. В исследуемый период такой проект реформ был выработан в ходе восстания кабошьенов 1413 г. в Париже: так называемый Кабошьенский ордонанс от 25 мая 1413 г. предусматривал глобальную Реформу всего государственного аппарата[73]. В его разработке принимали участие и отдельные чиновники Парламента. Однако в разделе, его касающемся (кстати, самом маленьком в сравнении с другими), мы не найдем ни одного пункта, который бы не составлял повседневной практики Парламента. С целью улучшения его работы провозглашались и запрет президентам уезжать во время сессий, и соблюдение строгой очередности дел от бальяжей и сенешальств страны, и разрешение продолжать работу во время каникул, и строгая секретность обсуждений[74].

Причина неэффективности предлагаемых проектов реформ, хотя и составленных не дилетантами, заключается в объективном противоречии, заложенном в отношении общества к королевскому суду. С одной стороны, подданные короля все чаще обращались в его суды со своими исками, с другой стороны, они не были готовы оплачивать эту процедуру и отказывались признавать ее необходимость[75]. Так, Парижский Парламент к началу XV в. стал заложником, как указывалось выше, фиксированного состава (100 человек), его скорее символической, но не продуманной численности. Другое бедствие Парламента также вырастало из его успехов: монополия Парламента как верховного суда королевства стала причиной нестабильного ритма и перебоев в его работе. Расширение судебной власти короля Франции исключало возможность быстрого и дешевого суда в рамках одной судебной палаты, да еще с фиксированным персоналом.

В целом, оценивая критику общества в адрес королевских чиновников, следует понимать, что нередко общественное мнение использует определенный набор штампов в оценке служителей власти, не имеющих прямого отношения к реальной действительности. К тому же, общество не едино, каждая группа имеет свои интересы, пристрастия и заблуждения. Более того, общество не может прямо критиковать короля, зачастую перенося свои претензии с личности монарха на его служителей, ибо чиновник, как олицетворение королевской власти, всегда на виду, он прикрывает собой законы системы и тем самым служит близкой мишенью для критики. И сместить чиновника всегда проще, чем изменить систему, а погасить брожение общества таким способом выгодно и королю, поэтому зачастую чиновников отдают на волю толпы, спасая власть. Считать общественную оценку чиновника объективным критерием его работы, по меньшей мере, неразумно[76].

В то же время, именно тот факт, что суд и его чиновники были в центре общественного внимания, не только свидетельствует о месте королевского суда в жизни общества, но и обеспечивало королевским судьям, в их числе и чиновникам Парижского Парламента, общественный вес и моральный престиж их службы[77]. Ради этого, в конечном счёте, и служат офицеры власти.