Офицеры власти. Парижский Парламент в первой трети XV века

Никола де Бай и Клеман де Фокамберг еще не становились объектом специального изучения в контексте истории парламентской корпорации[397]. Между тем, несмотря на различие личностей и политических пристрастий, талантов и характеров, они принадлежали парламентской среде, были сформированы ею и отдали служению Парламенту большую часть жизни. К тому же ведение ими парламентских протоколов этого периода делает их если не главными «героями» данного исследования, то уж во всяком случае весьма важными, поскольку вся информация получена в их изложении и интерпретации, вольной или невольной. А их протоколы отличались от предшествующих тем, что они содержали не только хронику жизни Парламента, но и событий в стране. Представляется интересным проследить особенности взглядов парламентариев на эти события, равно как и специфику их хроник. С этой целью мною выделены из огромного материала те сведения, которые представляются индивидуальным преломлением общих взглядов парламентариев, свидетельствующих о своеобразии парламентской культуры и парламентской интерпретации общественно-политических событий в стране. В этом же контексте рассматриваются и личные судьбы обоих секретарей, в которых нашла отражение парламентская этика и культура. Анализ взглядов гражданских секретарей позволяет также коснуться важной тенденции в культуре Франции рубежа XIV–XV вв. — раннего гуманизма, раздавленного колесами кровавой истории, но оставившего о себе воспоминания и известную традицию, отразившиеся в уверенной поступи гуманистической культуры во Франции со второй половины XV в.

История раннего гуманизма во Франции лишь относительно недавно стала предметом систематического изучения[398]. Учитывая спорность самого понятия «ранний гуманизм» применительно к Франции, его временных рамок и сути, а также различия и даже полярность мнений в литературе по вопросу о принадлежности части парламентских чиновников к числу первых французских гуманистов, хотелось бы внести скромный вклад в отстаивание этой концепции, поскольку мне представляется важным для характеристики облика парламентских чиновников сама их связь с кругами первых гуманистов и близость их к идеям раннего гуманизма[399]. В литературе подчеркивается, в основном, формальная сторона этой связи личное знакомство с гуманистами, переписка, а также состав библиотек чиновников, где немалое место занимали произведения первых гуманистов. Я бы хотела обратить внимание на иной аспект, а именно — на востребованность в профессиональной деятельности чиновников Парламента некоторых идей ранней гуманистической культуры, прежде всего гражданской этики и принципов формирования гражданского общества во Франции.

§ 1. Парламентский ракурс

Каждая хроника несет на себе печать отбора и интерпретации событий, обусловленную своеобразием положения автора, его осведомленностью и интересами. В этом смысле хроника способна нам сообщить не меньше о самом авторе, чем о событиях, описываемых им «по свежим следам» и неизбежно односторонне. В качестве хронистов своего времени и своей среды гражданские секретари были далеки от идеала «беспристрастного летописца», но этим для нас и интересны. Особенность взгляда на события в стране заключена прежде всего в положении парламентского секретаря, смотрящего на страну из окон Дворца на острове Ситэ и защищенного его стенами, стоящего как бы над событиями и взирающего на них с высоты выработанной Парламентом идеи об общественной роли верховного суда королевства. С этой во многом выгодной позиции гражданские секретари и оценивают людей и их поступки. Можно сказать, почти буквально и живописно этот ракурс изображен Никола де Баем при описании паники в Париже в феврале 1414 г. в связи с угрозой приближающихся войск герцога Бургундского. Тогда Парламент прервал работу в 9 часов утра, чиновники поспешно покинули залы, а гражданский секретарь «поднялся на самый верх «Уголовной башни», чтобы лучше рассмотреть что-нибудь, и увидел воинов между Ролем (Role) и Монмартром» (10 февраля 1414 г.).

Именно таким ракурсом определяется важнейшая особенность описаний в протоколах всех событий и явлений: они даются в их связи с работой Парламента. Так, упоминая об эпидемии в Париже в апреле 1404 г., вызывавшей сильный кашель, Н. де Бай трактует ее прежде всего как досадную помеху в работе Парламента, поскольку «во время слушания дел из-за кашля со всех сторон секретарь (это о себе. — С.Ц.) едва мог расслышать и записывать правильно» (26 апреля 1404 г.). А эпидемия в 1414 г. вообще приостановила работу Парламента, ибо никто из чиновников не смог явиться на службу, что Н. де Бай счел нужным оправдать полным оцепенением города, где «даже не во всех церквах отправлялись службы» (5–10 марта 1414 г.).

Поэтому наравне с важнейшими событиями секретари записывают и случаи собственного отсутствия на работе из-за болезни. Например, Н. де Бай болел 12 дней в 1406 г. так сильно, что отсутствовал на работе и не вел сам протоколы, о чем счел нужным записать (13, 25 ноября 1406 г.); еще раз болезнь оторвала его от работы в 1414 г., о чем он вспомнил, когда покидал должность секретаря (1–19 марта 1414 г., 12 ноября 1416 г.).

Работа — главное, что описано в протоколах, будь то работа отдельного чиновника или Парламента в целом. В этом смысле Н. де Бай был примером усердия. Самый яркий эпизод связан с уже упоминавшейся холодной зимой 1408 г., когда мороз парализовал город, а секретарь все сокрушался, что чернила замерзают и он не может «ни работать, ни чем-то другим заниматься» (17, 26, 27 января 1408 г.). Вскоре началась оттепель, и пунктуальный Н. де Бай «между 6 и 7 часами утра прошел по Малому мосту», чтобы вовремя попасть на работу, но вскоре мост рухнул, затем начали рушиться дома, и в результате заседания проводить было нельзя: никто не мог попасть на остров Ситэ, кроме тех, кто там жил (31 января 1408 г.). Главный итог этого события в описании секретаря в том, что «суд не работает». Со временем это станет рефреном в описании важнейших событий в стране, из-за которых Парламент бездействует. В таком контексте эти события предстают главным образом как досадная помеха в работе Парламента, даже если речь идет о вступлении в Париж войск герцога Бургундского, изменившем всю ситуацию в стране. «Суд не работает» (Curia vacat, «Camera non fuit aperta») — так начинает секретарь записи в протоколах об этих событиях. Это, конечно, объясняется тем, что протоколы — официальный документ, и отсутствие записей о заседаниях должно было быть объяснено. Но и в самом описании событий секретари обращают внимание на детали, относящиеся прежде всего к работе институтов власти. Так, описывая вступление войск герцога Бургундского в Париж, Клеман де Фокамберг подает дело так, что арестовывают только «чиновников короля и Дофина», как будто не было других арманьяков в Париже[400]. И главное — в царящем хаосе и массовых расправах была утеряна печать канцлера, так что все акты скреплялись «секретной печатью короля». Это в глазах секретаря высшее выражение беспорядка и беззакония, царящих в Париже (29 мая 1418 г.). В напряженной ситуации, когда на улицах Парижа и в залах властных учреждений решалась судьба страны, Парламент все обсуждает утерянную печать канцлера, необходимую для работы институтов королевской власти (6 июня 1418 г.). А когда в городе начались самовольные расправы над арманьяками, секретарь представляет их как попытку «без причины обвинить людей суда в небрежности или коррупции, незнании или сокрытиях (dissimulation)» (20 августа 1418 г.).

Положение Парламента — вот главный критерий оценок секретарей, и, сообщая о коронации в Париже короля соединенного королевства Генриха VI, Клеман де Фокамберг весьма сухо и без деталей упоминает об этом «из-за отсутствия пергамента и упадка суда» (24 ноября 1431 г.)[401]. В этой позиции парламентариев есть и доля преувеличения, «маразма работы». Так, в самый разгар восстания кабошьенов Парламент продолжает работать и только жалуется на жару, из-за которой «приходится» заседать с 6 до 9 утра, пока не припекает солнце (12 июля 1413 г.)[402].

В согласии с этой чертой парламентской этики секретари отмечают все нарушения в работе Парламента, как и свое отношение к ним. Так, в 1403 г. составляется вексель на передачу драгоценностей королевы Изабо Баварской, и Н. де Бай отмечает подозрительную задержку: «Вексель составлен в моем присутствии и должен был быть отдан мне, но до сих пор еще не отдан» (20 января 1403 г.). Или в 1417 г., когда канцлер с членами Королевского совета пришел в Парламент для обсуждения ситуации в Париже и они закрылись в «Уголовной башне», К. де Фокамберг был обижен, что его не позвали и он не смог записывать ход обсуждений (28 мая 1417 г.).

В реакции обоих секретарей вполне отчетливо проступает пропагандируемый Парламентом принцип особой власти верховного суда, призванного следить за соблюдением законности. Именно поэтому с обоими секретарями трудно было договориться о нарушении правил. Так, чиновник пытался отказаться от уплаты штрафа, но получил отпор секретаря: «Решение Парламента вынесено от имени короля, и он (секретарь) вовсе не собирается подчиняться устному распоряжению» (26 января 1404 г.). Никола де Бай позволял себе вступать в конфликты даже со знатью и канцлером, отстаивая закон и власть Парламента. Так, он отказался подписать письма о восстановлении «чести и прав» герцога Алансонского, поскольку в них он назван перед герцогом Бурбонским, а это противоречило установленному в аналогичных письмах порядку. При этом сам герцог Бурбонский не возражал, а его тесть — герцог Беррийский вынужден был пожаловаться в Королевский совет на самоуправство секретаря. В итоге письма удалось подписать только после трехдневных уговоров, строгого приказа канцлера, а также заверений, что оба герцога не возражают против такой перестановки и в Совете садятся поочередно один перед другим, наконец, что письма всего в трех экземплярах и предназначены исключительно для владений герцога Алансонского (20 ноября 1413 г.). Не менее независимо повел себя секретарь и по отношению к герцогу Бургундскому, когда тот вызвал его к себе и потребовал отдать деньги, хранящиеся в Парламенте. В ответ секретарь заявил, что «исходя из должности, ничего не может сделать из того, о чем просят, не поговорив с президентами». Лишь на следующий день, после распоряжения Парламента он передал герцогу Бургундскому 4.000 экю (4–5 ноября 1411 г.). И даже поведение в Парламенте императора Сигизмунда секретарь счел непозволительным: император допустил оскорбительный выпад против короля Франции, сев на его место, к тому же пытался повлиять на решение рассматриваемого дела; наконец, здесь же, в зале Парламента, он совершил обряд посвящения в рыцари. Все это Н. де Бай частично вменяет в вину и парламентариям, чьи пышные церемонии в честь императора спровоцировали его неадекватное поведение (16 марта 1416 г.)[403].

Несмотря на явные симпатии к арманьякам, Никола де Бай не спешит исполнять их распоряжения, особенно посягающие на статус парламентария. Так, приказ канцлера поучаствовать в инспектировании города вызвало возмущение секретаря: «Мне было приказано вооружиться, что обошлось в 40 франков, хотя я имею духовное звание. Было бы даже странно сохранять спокойствие и присутствие духа, если уже священники (prestre) вынуждены вооружаться» (4 сентября 1416 г.).

Самооценка парламентариев сквозит и в характеристиках, которые дает секретарь чиновникам Парламента. Так, сообщая о похоронах Филиппа де Молена, он отмечает, что тот умер в почтенном возрасте и во всеобщем уважении за мудрость (8 августа 1409 г.); в отношении Гийома де Ганлиака он пишет, что тот был «очень почтенный клирик, прекрасной и примерной жизни, разумный в суждениях» (9 мая 1414 г.). В тоже время, замечая, что со слов очевидцев он знает, «как свято и почтенно закончил дни» президент Жан де Пупанкур, в своем личном «Дневнике» приписал, что при жизни тот был подозреваем во многих прегрешениях, среди которых главным укором служили постоянные, «как говорили, участия в оргиях разврата в Дни Труа, хотя он был женат» (21 мая 1403 г.)[404].

Взгляд на мир через призму парламентской этики нашел выражение и в представлениях секретарей о сословном делении общества, где они подчас выделяют чиновничество как отдельную группу. Например, Н. де Бай при описании восстания кабошьенов так перечисляет тех, кто подвергся преследованиям: «… дворяне, чиновники, горожане» (11 мая 1413 г.).

Наконец, в полной мере своеобразие взглядов парламентских секретарей на мир и события обнаруживается, если сравнивать их описания и отбор информации с хрониками современников. Прежде всего у секретарей, даже описывавших дефицит и дороговизну продуктов, никогда нет конкретных указаний цен, что придает значимость другим хроникам, например «Дневнику Парижского Горожанина». Так, Клеман де Фокамберг, говоря, что «продукты очень дороги в Париже», ограничивается лишь обшей оценкой: «Дороже, чем когда-либо прежде» (15 октября 1418 г.). Из неполитических событий секретари более всего уделяют внимание сообщениям о погоде, природных стихиях и климатических явлениях, имеющим большую ценность для историков: дождливое и холодное лето 1404 г., буря и град 22 июня 1406 г., засуха в 1412 г., морозы зимой 1423 г., ураган 7 октября 1434 г. И это понятно, поскольку человек вообще очень зависел от природных явлений, они отражались и на работе Парламента[405].

Наконец, секретари пытаются дать оценку различным явлениям и событиям по их воздействию на общество в целом. В этом, безусловно, сказалась тенденция, характерная для эпохи становления государства — политизация сознания людей[406]. Во взглядах парламентских секретарей преобладали черты государственников, людей, служащих верховной власти и через нее — «общему благу», и сквозь эту службу оценивающих всё и вся. Поэтому даже в описания природных явлений они привносят политический оттенок; со временем все отчетливее проступает у них соотношение стихий природы с разбушевавшимися людскими страстями, зависимость природных катаклизмов от ожесточения нравов и методов борьбы. Так, своеобразие описания Н. де Бая солнечного затмения 1406 г. было давно отмечено в литературе, где обращалось внимание на его большую дидактичность, чем, например, в «Хронике Сен-Дени» (16 июня 1406 г.)[407]. При известном описании затмения Луны, последующих холодов и разрушений в Париже Н. де Бай дает этим событиям политический комментарий, соединяя природную стихию с убийством герцога Орлеанского: «Все это в сочетании с убийством герцога Орлеанского весьма поразило королевство (a grant merveille en се royaume)» (17, 26, 27, 30, 31 января 1408 г.)[408]. Начавшаяся гражданская война бургиньонов и арманьяков соотносится секретарем со стихийными бедствиями, предстающими как возмездие: «Сильные холода, проливные дожди уже много дней в разных областях, и вместе с этим повсеместно эпидемии и смерти, и по всему королевству раздоры и война, слишком жестокая для гражданской, из-за смерти герцога Орлеанского, брата короля» (15 июня 1412 г.).

Особенностью комментариев и оценок стихийных бедствий у секретарей являлась скорее апелляция к памяти людей, чем к описанию самих этих бедствий. Так, холод в 1408 г. был такой, «какого не было сто лет» (31 января 1408 г.); ветер в 1412 г., «какого не было десять лет» (16 июня 1412 г.); «жара, какой не запомнят люди» (12 августа 1412 г.); «снег и мороз, каких давно не было» (1 апреля 1424 г.); «Сена поднялась от дождей, как не помнят люди» (10 июня 1427 г.). Да и описания процессий, организованных в связи со стихийными бедствиями в Париже при англо-бургиньонах, приобретают нередко под пером секретаря политический оттенок (20 июня, 2 июля, 22 августа 1422 г., 10, 16 июня 1427 г.).

Ещё одна важная особенность изображения секретарями событий в стране, отличающая их от других хроник современников, заключается в лаконизме при описании совершаемых жестокостей. Никаких, столь красочных в других хрониках, подробностей об избиениях, насилиях и убийствах, будь то взятие города или расправа над восставшими, у секретарей практически нет (см., например, 22 мая 1414 г.). Целомудрие клириков или отчаяние гуманистов останавливает их перо?[409] О гуманизме, как и об отношении к насилию вообще, речь впереди, здесь же следует отметить, что такое описание событий выдает известную сдержанность, присущую позиции парламентариев.

Историки давно причислили записи секретарей к историческим трудам, обращая внимание при этом на их критическое отношение к фактам[410]. Как правило, секретари стараются писать о том, что сами видели или слышали. В иных случаях они отмечают, что «так говорят», «об этом говорил» тот-то и тот-то, «было известно». Поэтому протоколы Парламента зафиксировали события глазами современника и чиновника, сообщая ряд сведений, известных только благодаря им[411].

Гражданские секретари, взирающие на события в стране из окон Дворца на острове Ситэ и в ракурсе его интересов, отразили в протоколах особенности взгляда парламентария, где превалируют интересы Парламента и его чиновников.

§ 2. Расчетливый монархизм

Положение гражданского секретаря, круг его обязанностей делали его очень близким к верховной власти в стране. Достаточно сказать, что даже больного, преимущественно отгороженного от мира короля Карла VI де Бай видел неоднократно, не говоря уже о лицах из окружения короля. Все это придает особую ценность тем сведениям, которые сообщают секретари о королях и об их политике. Они, в отличие от многих современников, не понаслышке знали о том, что происходит в коридорах власти.

Во взглядах обоих секретарей нашло отражение сложное переплетение монархизма с трезвой оценкой реальных действий правящего короля и его окружения. В отношении секретарей к короне своеобразно преломилась фундаментальная в идеологии Парламента идея королевской власти как общественной функции, не тождественной королю как личности. Поэтому Никола де Бай, скажем, всегда с подчеркнутым уважением говорит о короле как символе верховной власти в стране, даже о больном и в большинстве случаев взаперти сидящем Карле VI он пишет «наш король», «наш суверенный сеньор» (21 мая 1408 г., 17 февраля 1409 г.). Уважение к монархии де Бай обнаруживает и в отношении наследника престола. Замечательно в этом плане описание первого посещения Дофином Людовиком Парламента, отличающееся редким для секретаря эмоционально возвышенным настроем (7 января 1412 г.).

В то же время это уважение не исключает и критических оценок. Ранняя смерть Дофина в 1415 г. повлекла строгий приговор современников его неправильному образу жизни, и секретарь, искренне сожалея о нереализованных способностях и загубленной жизни юноши, отмечает и безответственность его поведения: «Людовик Французский, старший сын короля, Дофин… умер в возрасте около 20 лет, прекрасный лицом, довольно крупный телом и высокий, грузный, медлительный и неловкий, своевольный и очень падкий на блеск одежд и украшений… Был он музыкален и поэтому имел капеллу с большим числом мальчиков от 2 до 6–7 лет, хорошо знал французский язык и латынь, но пользовался этим мало, ибо жизнь посвящал ночью — бодрствованию и праздности, а днем — сну, как говорили, до 3–4 часов пополудни, и обедал в полночь, а ложился спать под утро или просто на рассвете, и поэтому было бы удивительно, если бы прожил долго» (18, 23 декабря 1415 г.) В этом перечислении достоинств и недостатков Дофина Н. де Бай весьма незавуалированно выражает отношение парламентария к обязанностям короля перед обществом[412].

Действия короля в рамках закона оправдываются де Баем, а посягательства на власть короля воспринимаются болезненно. Так, гражданская война трактуется как ущерб «чести короля», о каком «не читали до сих пор в истории» (9 сентября, 10 ноября 1410 г.), непомерные же налоги восстанавливают подданных против короля: «Народ королевства… так задавлен тальями… там, где находили деньги… брали их от имени короля» (29 августа 1412 г.). Восстание кабошьенов Н. де Бай расценивает как «ранящее и попирающее власть и авторитет короля… который является самым благородным (noble) из всех» (22, 26 мая, 13 июля, 4, 8 августа 1413 г.). Посягательства высшей знати на королевские права предстают в описании секретаря как следствие упадка королевской власти. Так, передача Карлом VI всей полноты финансовой власти в стране герцогу Филиппу Бургундскому, по мнению секретаря, было опасным симптомом упадка авторитета центральной власти и удручающего разброда в стране (1 июля 1402 г.)[413]. Известность в литературе комментария Н. де Бая к конфликту Парламента с Палатой счетов 1401–1402 гг. далеко не случайна: в его позиции нашло воплощение противостояние сил законности и порядка силам анархии, использующим в своих целях институты власти. С самого начала конфликта де Бай усматривает его истоки в попытке знати вмешаться в компетенцию Парламента: «Так были обмануты люди счетов… и просчитались в своих планах и… правда не была побеждена… неправыми действиями. Причина, почему эти люди не хотели, чтобы Парламент что-то узнал о них, в том, что они хотят быть в исключительном положении и имеют в друзьях и покровителях сеньоров… совершающих то, что сказал Иисус: «Приобретайте себе друзей богатством неправедным, чтобы они, когда обнищаете, приняли вас в вечные обители» (Лк., 16, 9) (16, 23 февраля 1402 г.). Во внешне лояльных акциях знати Н. де Бай неизменно усматривает посягательство на власть короля: так, письмо герцога Филиппа Бургундского в Парламент, где он осуждал введение новых налогов, разоряющих страну, секретарь прокомментировал на полях протокола как антикоролевскую акцию, вызванную борьбой с герцогом Орлеанским, а не заботой о стране (20 мая 1402 г.)[414]. Когда же герцог Филипп Бургундский умер и его сын Жан Бесстрашный предпринял попытку давления на короля, «говоря о малом управлении королевством» (19–20 августа 1405 г.), секретарь был возмущён.

Зашита королевской власти не мешала, а скорее помогала де Баю замечать и порицать неправомерные действия короля, ведь король — «служение», а не привилегия. Так, в связи с разрушениями в Париже зимой 1408 г. Н. де Бай высказывает прямой упрек королю, поскольку «здание Дворца (в Ситэ. — С.Ц.) разрушается, и этому не препятствуют, как и все дома и дворцы короля в королевстве скоро разрушатся, хотя от имени короля на это собираются постоянно очень большие налоги» (4 февраля 1408 г.). А когда в Парламенте сообщили решение короля выделить на восстановление мостов в Париже ⅓ часть налога эд с Парижа, равную 80.000 ливров (всего в год с Парижа король получал 240.000 ливров), Н. де Бай завуалированно упрекает короля за упадок в стране, поскольку «из этого можно заключить, как много денег получает король со всего королевства (nota con grans subsides prant le Roy partout le royaume)» (10 февраля 1408 г.). Однако вскоре восстановительные работы прекратились «из-за отсутствия денег», а власти города обратились в Парламент с просьбой о помощи. Тогда было решено отдать 1.000 франков из части штрафов, собираемых Парламентом в пользу короля, поскольку, как замечает секретарь, король «должен был и обязан строить и чинить мосты» (28 ноября 1408 г.).

Никола де Бай, встречаясь с Карлом VI, ведя с ним переговоры от имени Парламента, осведомленный об интригах в его окружении и в коридорах власти, в своих высказываниях отстаивает прерогативы короля и с этой позиции критикует политику короны. В то же время он сочувствует болезни короля, осуждая его противников за их посягательства на власть короля[415].

Ситуация Клемана де Фокамберга существенно отличалась от ситуации его предшественника, поскольку его приход на должность секретаря и большая часть службы приходятся на период королевской схизмы, а затем правления малолетнего короля «двойной монархии» Генриха VI. Отсюда своеобразие его оценок и более отстраненный взгляд на короля, поскольку он с ним не общался; а вскоре это стало невозможно: малолетний Генрих VI жил и воспитывался в Англии[416]. И все же можно обнаружить общие черты во взглядах обоих секретарей, и в случае Клемана де Фокамберга они открывают новые грани преданности парламентария идее сильной королевской власти в отсутствие короля.

Подчеркнутое уважение к Карлу VI также характерно для Клемана: он одобряет его решения в рамках закона. Однако формальное уважение продолжалось только в отношении Карла VI. Запись секретаря о смерти короля Карла VI сопровождает традиционная формула, которой он пренебрег, сообщая о смерти короля Генриха V: «Покинул этот мир Карл VI во дворце Сен-Поль около 7 часов утра. Да упокоится его душа в мире» (21 октября 1422 г.). На следующий день стали разворачиваться события, усилившие впечатление упадка: в Парламент пришел канцлер и рассказал, что после вскрытия завещания Карла VI ни одного из упомянутых в нем душеприказчиков уже не было в живых, никто не пережил завещателя. И это непеределанное с января 1392 г. завещание больше других событий поражает Клемана. В итоге именно 3–4 парламентария делают опись имущества покойного короля, чтобы выгодно продать его и оплатить мало-мальски достойные похороны «доброй памяти Карла VI, которого Бог простит» (23 октября 1422 г.)[417]. Пока набальзамированное тело Карла VI еще находилось во дворце Сен-Поль, в Париж ехал только герцог Бедфорд, и никто из французской знати не спешил на похороны, Парламент должен был разбираться в аргументах герцога Бургундского о причине его отказа явиться на похороны и сам организовать их (5, 7 ноября 1422 г.)[418]. Похороны, по оценкам современников, были не просто бедными, они были недостойны того образа блестящего короля сильного королевства, который создавался при жизни Карла VI чиновниками его аппарата[419]. Как ни старался Клеман описать торжественность похорон, он вынужден признать, что ее обеспечивали исключительно чиновники, «президенты и советники, и всечасно сопровождали тело… секретари и нотариусы, державшиеся поближе к президентам и советникам, а вслед за ними судебные исполнители, дабы уберечь от возможной давки или беспорядка тело (того), чья душа у Бога» (9 ноября 1422 г.)[420]. Обстановку упадка королевского дома довершили разбирательства со слугами Карла VI, остававшимися с ним до конца. Хотя герцог Бедфорд и разрешил им сохранить свои должности, но потребовал возобновить письма о назначении, что предполагало и «чистку» кадров. К тому же слуги эти оказались просто бедными людьми, и канцлер вынужден был заверить их, что за новые письма платить не надо (8 января 1423 г.). Всех их привлекли к составлению описи имущества Карла VI, а запись их показаний вел Клеман де Фокамберг (9 января 1423 г.). Однако, не спросив Парламент, канцелярия составила список слуг Карла VI, которым полагалось что-то получить по завещанию, и из него были исключены «некоторые чиновники, например камерарий и другие» (15 января 1423 г.). Парламент приложил старания, чтобы вознаградить этих слуг. Записи секретаря об этих спорах и стараниях Парламента проникнуты сочувствием и уважением к людям, честно и долго служившим королю Франции и не нажившим ничего: «Портные будут включены… и дано будет каждому согласно службе и бедности или нужде, и еще надо дать… служившим 20 лет и… кто долго служил и беден» (28, 31 января, 29, 30 марта 1423 г.).

Уважительный тон в отношении Карла VI продиктован не столько личными заслугами короля, являвшего собой почти номинальную фигуру, слабую тень монарха, сколько почтением к самому сану короля и его общественными функциями. Превознося Карла VI по мере усложнения положения Парламента при англо-бургиньонах, Клеман де Фокамберг наделяет его все новыми достоинствами[421]. Уже через год, описывая заупокойные службы в Париже по Карлу VI, секретарь изображает его правление в явном контрасте с нынешним: «Службы о душе очень блестящего государя и нашего суверенного сеньора Карла VI, короля Франции…» (11 ноября 1423 г.). Чем дальше уходило царствование Карла VI, чем сложнее становились отношения с новыми властями у Парламента, тем с большей горечью секретарь замечает у новых правителей небрежение традициями французских королей и неуважение к атрибутам власти. Так, К. де Фокамберг неодобрительно отзывался о поведении герцога Бедфорда, регента Франции, который не стал делать того, «что привыкли делать короли Франции в страстную пятницу» (21 апреля 1424 г.)[422]. С этой точки зрения, существенно, что в записи секретаря о коронации Карла VII подчеркивается следование традициям французских королей: «В Париже обсуждалась публично новость, что Карл Валуа в воскресенье 17 июля был коронован в Реймсе на манер своего отца и других королей Франции» (19 июля 1429 г.). Коронация Карла, вопреки принятому в литературе мнению, не прошла в Париже незамеченной и лишь сильнее обострила чувство чужеродности английского правления. Даже Изабо Баварская, столь нелюбимая и обвиняемая в развале страны, перед смертью всеми забытая и отошедшая от дел, вызывает сочувствие и сострадание у секретаря (30 сентября 1435 г.)[423]. Любопытно, что это была последняя запись, сделанная им в качестве секретаря Парламента.

Насколько позиция К. де Фокамберга отражала некие общие для парламентской корпорации критерии оценок, можно увидеть в записях сменившего его на время секретаря. Описывая очень скромные похороны Изабо Баварской, он напоминает о былом величии французской монархии: «Изабо Баварская при его жизни жена очень могущественного, очень благородного и очень блестящего государя короля Карла Валуа VI» (13 октября 1435 г.). Парламент вновь сам организует похороны, парламентарии несут тело королевы, будучи в парадных одеждах, а судебные исполнители расчищают дорогу «из-за множества народу»; в Сен-Дени ее тело переправляют по реке, так как войска сына королевы окружили город и вели бои на подступах к нему (14 октября 1435 г.).

Верный до конца традициям французских королей, поскольку это все, что осталось у защитников монархии, К. де Фокамберг постоянно следил за действиями Дофина Карла, и в этом едва ли не яснее всего проступает подлинная преданность секретаря преемственности на французском троне.

На всем протяжении 18-летнего англо-бургиньонского правления Клеман де Фокамберг не отзывался непочтительно о самом Карле, не обвинил его прямо в бедствиях страны. В период, когда еще шли переговоры между Карлом и герцогом Бургундским, Клеман обвиняет в их неуспехе не самого Карла, а его окружение («Танги дю Шатель и другие капитаны и воины»), а о Дофине говорит «мой сеньор (mondit seigneur)» (10, 17 февраля 1419 г.). Описывая ход этих переговоров и конфликт Дофина с окружением отца, он всякий раз выражает сомнение в виновности самого Дофина (2, 22 февраля 1419 г.). Равно как не самого Дофина он винит в поражениях французской армии «из-за споров и раздоров в королевстве», а его окружение: «Из-за людей в компании Дофина… препятствиями тех, кто из компании Дофина… по указу некоторых из совета Дофина» (3–4 мая 1419 г.). Едва ли не самым ярким выражением драматизма ситуации, в которой оказались те, кто привык с почтением относиться к короне и ее наследнику, является запись секретаря о трагедии на мосту в Монтеро, где был убит герцог Жан Бургундский, по вине Дофина или его окружения, но в любом случае в его присутствии. Осуждая это убийство, К. де Фокамберг вновь пытается всю ответственность переложить на окружение Дофина, которого даже жалеет, ведь из-за их необдуманных действий он потерял права на трон. Желая подчеркнуть благородство и честность намерений Жана Бургундского, Клеман сообщает, что, войдя внутрь крытого павильона, где находился Дофин, он «принизился (se humilia) перед Дофином и воздал ему почести (révérence), как положено», т. е. как следует вести себя с наследником трона. Преступление совершили по Клеману, люди из окружения Дофина: «Был убит в присутствии Дофина его людьми, которые задолго до этого замышляли этот заговор, как говорили повсеместно (communément) в Париже» (11 сентября 1419 г.).

Казалось бы, после совершенного убийства и его осуждения в Парламенте Дофин должен был бы исчезнуть со страниц его протоколов, но этого не произошло. Дофин по-прежнему упоминается по поводу крупных политических событий, будь то договор в Труа или военные действия против его сторонников. Кстати, К. де Фокамберг по-прежнему именует его Дофином вплоть до официального объявления Генриха VI королем «соединенного королевства». Более того, он постоянно записывает новости о победах, а чаще о неудачах войск Дофина, но в любом случае продолжает за ним следить[424]. Этот факт показывает, среди прочего, что в «английской Франции» «буржский король» не был в забвении и воспринимался как реальная политическая сила в стране. Сообщая о походах герцога Бургундского и англичан против войск Дофина, секретарь говорит, что они организованы «против врагов», не называя имени Дофина, т. е. никогда слова «враг» и «Дофин» не стоят рядом в записях секретаря[425]. Использует он и такой прием: сообщая о взятии города у войск Дофина, он не пишет, у кого город отвоеван (6–16 апреля 1422 г.). Более того, нередко секретарь откровенно сочувствует стороне Дофина. Например, сообщая о привезенных в Лувр воинах, державших осаду крепости в Мо, он пишет, что они сдали замок англичанам, лишь «подчинившись силе оружия и длительности осады» (7 мая 1422 г.). Еще более явственно проступает досада секретаря за победу англичан над войсками Дофина, сдавшими Амьен: осаду города и замка «для Дофина» держал граф д'Аркур и его люди, и сдали, «не видя никакого подобия помощи, хотя герцог Бедфорд имел малое число воинов» (9 марта 1424 г.). Точно так же К. де Фокамберг практически осуждает гарнизон Ивери за сдачу города герцогу Бедфорду, поскольку этот гарнизон «скрылся, не оказав помощи осажденным» (12 августа 1424 г.). Сообщая о сдаче города Манса, он отмечает, что она произошла «из-за отсутствия поддержки столь же сильной», какая была у англичан (8 августа 1425 г.). Симпатией к Дофину проникнута и запись об аресте Жана де Вилье де Лиль-Адана, подозревавшегося в заговоре с целью передать Париж Дофину еще в 1421 г.: будучи маршалом Франции и бургиньоном, он, по словам секретаря, «был и остается очень любезен горожанам, простолюдинам (mananls) и жителям Парижа», которые были возбуждены его арестом (8 июня 1421 г.).

Важно обратить внимание в этом ряду на весьма обтекаемые и не враждебные формулировки, используемые секретарем по отношению к тем парламентариям, кто перебирался работать в Парламент в Пуатье, созданный под властью Карла; помимо корпоративной солидарности нельзя не видеть в этом если не симпатию, то уже никак не враждебность к Дофину.

С момента коронации Дофина в Реймсе секретарь называет его Карлом Валуа, а не Дофином, как прежде, в чем, скорее всего, выражается стремление подчеркнуть произошедшее изменение статуса Дофина (19 июля 1429 г.)[426]. Сообщая отныне об успехах армии Карла VII, К. де Фокамберг все больше подчеркивает законность и божественный характер этих побед, поскольку армия занимает «много крепостей и городов… без осады и сопротивления» (19 июля, 7 сентября 1429 г.). И когда в Париже вскоре раскрывается заговор с целью отдать город в подчинение Карлу Валуа, Клеман в записи о казни участников заговора добавляет мольбы о милосердии к их душам (8 апреля 1430 г.)[427].

Тот факт, что Клеман вошел в Парламент и при Карле VII, свидетельствует не только о незапятнанной службе, но и о результате логичной трезвой позиции, занятой им по отношению к институту королевской власти.

Если обозначить в итоге некие общие черты в позициях и взглядах обоих гражданских секретарей в отношении королевской власти и ее носителей, то на первое место следует поставить преданность самой идее сильной королевской власти во Франции, вне зависимости от того, кто в данный момент является королем. Фактически для них король — это тот, кто следует законам и традициям данного королевства, защищает интересы институтов власти и не допускает ущемления своего суверенитета. Оба секретаря с большим уважением относились к больному Карлу VI, превознося его правление как идеал «национальной» монархии в пику «феодальному» принципу «английской Франции»; так же они относились и к Дофину — законному наследнику престола, и все это с позиций парламентских идей о короне как общественному служению, налагающему на ее носителя твердые обязательства по отношению к обществу. Общество в свою очередь также обязано исполнять волю монарха и издаваемые им законы. Только такое соблюдение взаимных обязательств делают монархию легитимной, а общество — пребывающим в мире и спокойствии, что есть венец творения суда, как утверждал Парламент.

§ 3. «Чужие» и «свои»

Эпоха Столетней войны, особенно на ее последнем, завершающем этапе, была отмечена зарождением патриотизма[428]. О своеобразии проявления любви к родине в стенах Парижского Парламента уже шла речь, однако анализ взглядов гражданских секретарей на эту проблему, выявление способа восприятия ими чужих и своих дает интересные сведения о проявлении патриотизма в той среде французов, которые следовали букве закона и в силу этого оказались в «английской Франции». Прежде всего мне представляется важным обратить внимание на само присутствие у секретарей этих понятий — «чужие» и «свои», на четкое осознание, что англичане и французы — разные народы и враги, поскольку нередко в литературе мелькают рассуждения о том, что это разделение — плод воображения позднейшей историографии, «подстраивающей» события под уже известный результат и превозносящей победившую сторону как изначально более патриотичную[429]. Между тем протоколы Парламента убеждают, что у секретарей четко разделялись чужие и свои, и то, что англичане — это враги, не ставится ими под сомнение. Достаточно сказать, что до воцарения Генриха VI на троне «соединенного королевства» они пишут зачастую «англичан» с маленькой буквы, а французов всегда с большой (например, 14 января 1415 г.).

Главное, в чем убеждают записи секретарей, — это четкое осознание парламентариями деления на французов и англичан и представление о французах как о неком единстве. Так, сообщая об аресте маршала Бусико маркизом Монферратом и капитаном ломбардцев, Н. де Бай уточняет, что они «изо дня в день обезглавливают и убивают французов» (4 октября 1409 г.). И до начала высадки англичан во Франции в 1415 г. Н. де Бай отмечает в протоколах сведения о них как о врагах. Приезд в Париж английских послов со свитой из 500 человек и оказанные им Парламентом почести, слишком пышные и пропавшие втуне, как и приход делегации во Дворец в Ситэ, где Парламент в числе других «выслушивал просьбы англичан», — все воспринимается секретарем как угроза стране (8, 16 августа 1414 г.). И хотя «англичане» приходят посмотреть Парламент (12 марта 1415 г.), но уже в обоснование вводимого налога говорится, что налог предназначен «для поддержания границ… из-за войны, которую вели англичане против королевства» (22 марта 1415 г.).

Осуждение гражданской войны также окрашено у секретарей в патриотические тона, поскольку она ослабляет королевство перед угрозой английского вторжения, да и привлечение, скажем, герцогом Бургундским «воинов из Савойи, Лотарингии, Германии и других иностранцев» подается как антинациональная акция (11 декабря 1415 г.). В это же время Парламент осуждается запрет герцога Бургундского своим подданным «вооружаться против англичан… ибо он заключил перемирие в войне с англичанами на один год, хотя король объявил войну англичанам» (11 августа 1416 г.); равно как он осуждается за связи с англичанами и пособничество им («помогал королю Англии и англичанам против общественного блага королевства») (22 января 1416 г.). Более того, несмотря на явные проарманьякские симпатии, Н. де Бай осуждает герцога Орлеанского за непродуманные акции, например, за легкомысленное письмо королю Англии Генриху V (5 декабря 1402 г.) или неоправданную и дорогостоящую экспедицию в Гиень (3 января 1407 г.).

Четкое разделение на французов и англичан, которые являли собой угрозу стране, очевидно у Н. де Бая (12, 13 августа 1416 г.): англичане ведут войну, грабят и убивают, поэтому действия против них справедливы (14 января 1417 г.).

И хотя К. де Фокамберг был сторонником бургиньонов, как и большинство парламентариев, работавших в Парламенте после 1418 г., он тоже относится к англичанам как к врагам, поэтому, записывая о вводимых налогах с целью «сопротивляться противникам из Англии, которые начали уже разорять это королевство», он вынужден выгораживать герцога Бургундского, обвиняя в предательстве только его сторонников: «Под прикрытием герцога Бургундского сделали много зла этому королевству» (15 мая 1417 г.). В иной форме это рассуждение повторено секретарем по случаю введения налогов: «Чтобы сопротивляться англичанам и другим противникам королевства» (3 июня 1417 г.). К. де Фокамберг осуждает антифранцузскую позицию императора Сигизмунда, который прежде был в союзе и родстве с Францией, к тому же должен был бы «ненавидеть англичан больше, чем какую-нибудь другую нацию», поскольку его дядя, король Богемии, погиб при Креси, тем не менее, поехав в Англию с целью добиться перемирия в войне, «поступил вопреки своей клятве, верности (loyauté) и договорам и против прав природы… объединился с его (короля Франции. — С.Ц.) врагом в Англии» (16 марта 1418 г.).

После установления бургиньонского правления в Париже тон секретаря в отношении герцога Жана Бургундского меняется, поскольку тот провозглашает себя защитником королевства и становится правителем при Карле VI. Особое внимание К. де Фокамберг уделяет по-прежнему действиям против англичан[430]. Так, осада Руана постоянно находилась в поле зрения секретаря, будь то введение налога «на оплату воинов… чтобы сопротивляться англичанам и поддержать жителей Руана» (10 октября 1418 г.), или забота о Париже в отсутствие короля и герцога Бургундского, «уехавших… против англичан, которые осаждали Руан» (22 октября, 12 ноября 1418 г.). И всякий раз он подчеркивает, что город «осажден королем Англии», «осажден врагами» (25 ноября, 12 декабря 1418 г.). Все яснее становилось отчаянное положение Руана, и послам короля приходилось оправдываться перед Парламентом за то, что они «меньше помогли Руану, чем намеревались и хотели помочь» (17 января 1419 г.). И все же Клеман не сдерживает досады и обиды за неминуемое падение Руана: «Пришли новости, что король Англии должен в ближайшее время войти в Руан по договору между ним и жителями города из-за отсутствия продуктов, ибо иначе силой оружия или атакой город взять было нельзя (ne mie prenable)» (17 января 1419 г.).

В протоколах Парламента К. де Фокамберг фиксирует продвижение английских войск как врагов, отбирающих у короля один город за другим, выражая досаду и обвиняя армию (9, 25 февраля 1419 г.). Так, взятие Понтуаза произошло «после того, как воины гарнизона ушли» (31 июля 1419 г.)[431]. С патриотических позиций осуждает он и окружение Дофина за сепаратизм и ослабление страны перед лицом общего врага — англичан (3–4 мая 1419 г.). И даже перед началом переговоров о мире, завершившихся договором в Труа, секретарь четко осознает, что именно отчаянное положение в стране вынуждает короля идти на заключение династического брака с врагом (17, 27 мая 1419 г.). Наконец, когда англичане подошли в августе 1419 г. к воротам Парижа, К. де Фокамберг уже не сдерживает эмоций и открыто обвиняет власти в бездействии: «Тогда в Париже был маленький гарнизон из-за отсутствия короля, королевы, Дофина, герцога Бургундского и других сеньоров Франции, которые до сих пор оказывали малое сопротивление англичанам и их предприятиям, начиная с осады Арфлёра; после этой осады англичане заняли Нормандию со многими городами и крепостями под предлогом и посредством споров и раздоров между сеньорами и народом королевства» (9, 11 августа 1419 г.).

Вот в такой атмосфере парламентарии узнали о завершающем этапе переговоров о мире в Труа. Могли ли они спокойно и радостно встретить весть о том, что регентом Франции станет король Англии Генрих V, которого они не переставали считать врагом страны, а после смерти обоих королей на трон Франции взойдет ребенок, рожденный от союза французской принцессы и английского короля?

В оправдание такого решения предлагался один, но бесспорный аргумент — «сохранение короля и его сеньории», т. е. спасение Франции как государства. При этом нет никаких сомнений, что это союз двух разных государств (29 апреля 1420 г.). Всю меру отчаяния французов и трагизм положения людей в «английской Франции» показывает одна «деталь», подмеченная К. де Фокамбергом: когда в Париж доставили письмо короля Карла VI с сообщением о заключении договора в Труа и с требованием всем принести клятву его соблюдать, прибыли также и письма короля Англии; желая довести до сведения собравшихся намерения их короля Генриха V, его послы поговорили с первым президентом Парламента и попросили его пересказать содержание письма, «так как не все смогут легко понять их французский язык». Убийственная деталь сильнее любых рассуждений показывает всю нелепость положения: вчерашние враги, да и просто чужие люди, должны, согласно договору, в одночасье стать «своими» (23 мая 1420 г.)[432]. Но они ими не стали: хотя теперь секретарь именует Генриха V «регентом и наследником Франции», он все равно остается королем «Англии и англичан»[433].

В этих, казалось бы, совершенно изменившихся обстоятельствах К. де Фокамберг продолжает деление на «своих» и «чужих». Сдача городов Генриху V, формально действующему от имени короля Карла VI, не вызывает у секретаря особой радости. Более того, он всякий раз подчеркивает просчеты обороняющейся стороны. Так, сдача города Вильнёф-сюр-Ивон в окрестностях Санса, по его свидетельству, произошла всего лишь после 2–3 дней осады, что говорит о недобросовестности гарнизона (27 сентября 1421 г.). А когда Мелён, занятый войсками Карла 5 апреля, через несколько дней вновь был занят англичанами, секретарь пишет — «город возвращен», но не говорит, у кого он отнят (16 апреля 1422 г.). Важная победа, одержанная над войсками Дофина, — взятие крепости Рынок в Мо, по поводу которой в Париже были назначены торжественные процессии, описана как «победа короля нашего сеньора» и лишь затем «короля Англии, его зятя». Точно так же реагирует секретарь на передачу Компьеня в руки англичан (11 июня 1422 г.).

Наконец, в полной мере разница в отношении к своему королю и королю Англии сказалась у К. де Фокамберга при описании смерти обоих королей в 1422 г. Когда Парижский университет, бывший едва ли не самым преданным сторонником «английской Франции», организует процессии в Париже за выздоровление короля Англии, секретарь лишь равнодушно фиксирует это событие (12 июля, 3 августа 1422 г.). Генриха V перевезли из Корбейля в Венсенский замок, где 31 августа он и умер. Ему было всего 34 года, однако сообщая об этом, Клеман де Фокамберг не нашел слов сожаления: «В два часа после полуночи умер в замке в Венсенском лесу король Англии Генрих, регент королевства Франции… присутствовали, как говорят, его брат герцог Бедфорд и многие знатные сеньоры Англии, куда он будет перевезен для похорон» (31 августа 1422 г.). Чужой король и похоронен будет в другой стране (15 сентября 1422 г.).

И вдруг весть о смерти Карла VI: психически больной, этот король правил 42 года, дольше, чем кто-либо из его ближайших предшественников, и тем самым смерть его предстает в записи секретаря как неожиданность[434]. По-видимому, ощущение трагедии усугубляла неизбежность вступления в силу договора в Труа и объединения двух корон, чему в Парламенте мало кто радовался.

Однако вступление в силу договора в Труа после смерти обоих королей, его заключивших, не привело к объединению «своих» и «чужих», и секретарь продолжает писать отдельно о французах и англичанах[435]. А продолжая следить за действиями войск Карла Валуа, не называет врагами его людей, предпочитая именовать их «арманьяками, шотландцами, гасконцами и другими»[436].

При известиях о поражениях войск Карла Валуа секретарь предпочитает не упоминать его имени, зато прямо называет его имя в связи со снятием осады с Орлеана: французы-современники почувствовали подлинный масштаб и последствия этого события вопреки утверждению некоторых историков о полном равнодушии Франции к подвигу Жанны д'Арк[437]. Знаменательно в этой связи, что де Фокамберг считает это победой именно над англичанами, а не над французами (10 мая 1429 г.). При описании этого события впервые упоминается имя Жанны д'Арк, и это важнейшее свидетельство современника и самое знаменитое, поскольку запись в протоколе секретарь сопроводил рисунком, где изобразил свое представление о Деве в стане воинов (10 мая 1429 г.). Хотя этот рисунок — чистая фантазия (Клеман изобразил ее в женском одеянии, с длинными волосами и со знаменем в руке, на котором два слова: Иисус Мария), он демонстрирует восприятие современниками явления Девы-спасительницы[438]. Утверждения английских историков о полном равнодушии Франции к Орлеанской Деве опровергаются записями секретаря Парламента, который с тех пор не выпускает ее из поля зрения (14, 18 июня, 8 сентября 1429 г.). Когда армия Карла подошла к стенам Парижа, где готовились защищаться «от врагов», секретарь сначала не упоминает в этом контексте имя Карла (3, 19 августа 1429 г.). Стоящая у стен Сен-Дени армия испугала город, поскольку, по свидетельству секретаря, распространился слух о готовящейся расправе над парижанами: «И были жители целиком едины с воинами… так как повсеместно говорилось в Париже, что Карл Валуа, сын Карла VI, которого Бог простит, отдал своим людям Париж и жителей его, стариков и детей, всех сословий, мужчин и женщин, и намеревался плугом сровнять с землей город Париж, христианнейшее обиталище в мире, во что с трудом верится» (8 сентября 1429 г.)[439]. Приписывая отчасти подобным маловероятным слухам поражение Карла у стен Парижа, секретарь дистанцируется от этой паники и сомневается в подлинности распушенных слухов.

Отношение Клемана де Фокамберга к пленению и гибели Жанны д'Арк отличалось от охватившей «английскую Францию» радости. Сообщая об ее пленении пол Компьенем, секретарь подчеркивает, что осажденные воинами герцога Бургундского «люди Карла Валуа, выехав из стен города, не успели в него вернуться, при этом нескольких скинули со стен в реку, подвергнув опасности их жизни, другие попали в плен». И среди них та, «которую люди Карла называли Девой (Pucelle), кто воевала с оружием… против англичан… у Орлеана и Жарго и других городов и крепостей» (25 мая 1430 г.). Подчеркивая, что она воевала не с французами, а с англичанами, секретарь тем самым выдает свое сочувствие ей[440]. С откровенной жалостью описывает он и казнь Жанны, хотя не берется оспаривать приговор, вынесенный «многими почтенны ми людьми церкви Нормандии, обученными в Париже, и многими теологами и юристами Парижского университета», и хотя он подробно переписывает обвинения, начертанные на ее головном уборе в момент казни («еретичка, отступница, идолопоклонница»), как и на табличке перед эшафотом («обманщица, вредоносица, вводящая в заблуждение народ, суеверная, оскорбляющая Бога, неверующая в Иисуса Христа, хвастунья, идолопоклонница, жестокая, распутная, призывающая дьявола, вероотступница, схизматичка, еретичка»), при этом секретарь все же не выказывает радости по поводу этой казни и даже добавляет традиционные мольбы за «еретичку»: «И случилось, что в последний момент, после того как она исчезла, охваченная огнем, раскаялась со слезами, и у нее появились признаки раскаяния. Бог да будет милостив и милосерден к ее душе» (30 мая 1431 г.)[441]. Так Клеман де Фокамберг не жалел и не молил Бога за душу умершего регента Генриха V, короля Англии, не говоря уже о других англичанах, и «своя» Жанна, даже еретичка, оказалась ему ближе, чем англичане[442]. И когда Генрих VI, прибывший вскоре в Париж в качестве короля «соединенного королевства» и рассчитывавший укрепить «верность подданных», обратился к Парламенту «по-английски», как замечает секретарь, а граф Уорик должен был его переводить, в том числе обещания, что «он их оградит и поддержит» (21 декабря 1432 г.), этот девятилетний король чужой, враждебной страны, говоря на непонятном языке, не вызывает у Клемана де Фокамберга верноподданнических чувств: он так и не стал «своим»[443].

Чиновники Парижского Парламента, каковыми были оба гражданских секретаря, избрав в качестве главного промысла королевскую службу, имели более ограниченное пространство для проявления собственных, в данном случае патриотических чувств, чем скажем, крестьяне, собиравшиеся в партизанские отряды в Нормандии, или горожане осажденных англичанами городов. К тому же, следуя букве закона и принесенной клятве, чиновники оказывались по воле короля или его окружения вынуждены служить не всегда разделяемым ими самими целям. В этом их слабость: чиновники могли проявить собственные чувства, отличные от политики короля, только покинув здание Парламента. И все же сделанный анализ восприятия секретарями «своих» и «чужих» позволяет увидеть более сложную картину мира у человека из «английской Франции», чем можно было бы предполагать, исходя только из факта принесения им клятвы договору в Труа. Есть общие черты во взглядах обоих секретарей: они воспринимают англичан как чужих и как врагов; они осуждают сговор с ними и политическую борьбу, ослабляющую страну перед общей угрозой, они сочувствуют своим, попавшим в плен, осажденным в крепостях, убитым и ограбленным; они поддерживают любые действия властей по защите страны и осуждают их бездействие. Особый интерес в этой связи представляют взгляды Клемана де Фокамберга, бывшего секретарем Парламента в Париже все 18 лет англо-бургиньонского режима: по его записям можно проследить драматичный путь, пройденный «английской Францией». Сначала все силы направлены на борьбу с англичанами, и Жан Бургундский кажется защитником страны, затем убийство его в Монтеро и крах надежд на примирение враждующих партий, наконец, договор в Труа как последнее средство выживания королевства под названием Франция. Но англичане, вчерашние враги, не становятся своими, они осаждают французские города, убивают французов, и секретарь с трудом воспринимает их победы как триумф власти короля Карла VI. Чужие дворяне и их король тяготеют к Англии, там живут, там и желают быть погребенными. Они говорят на непонятном языке, у них другие обычаи, они не знают и не уважают французских традиций[444]. А рядом свой Дофин, его армия одерживает победы, а если и проигрывает, то «только» по вине нерадивых солдат. И именно в его стане появляется некая Дева, она вдохновляет окружающих и поражает воображение тех, кто ее не видел, но лишь услышал несть о ней. И пусть она сожжена как еретичка, но она боролась с англичанами и поэтому может рассчитывать хотя бы на жалость даже в «английской Франции». Каковы бы ни были законные основания для заключения договора в Труа, как бы ни были преданы и подчинены королевские чиновники указам своего короля, все законы и договоры не смогли отменить зарождающегося у французов понимания, что есть свои, пусть не всегда хорошие и законопослушные, и есть чужие, даже вполне разумные и доброжелательные, и им никогда не сойтись вместе, не стать одним целым даже по указу и распоряжению христианнейшего короля Франции. Патриотизм не был присущ парламентской среде, она предпочитала законы, но именно на примере анализа взглядов Клемана де Фокамберга мы можем понять, как вырастали, прорывая все умозрительные преграды, и побеждали законопослушность чиновника патриотизм и пристрастие к «своим»[445].

§ 4. Сила и насилие

В первой трети XV в. Франция превратилась в территорию насилия, оправдываемого политическими целями, и тотального использования силы в качестве самого надежного аргумента в споре. Столетняя война не только научила воевать даже некогда самых мирных крестьян и ремесленников, она приучила их к оружию и насилию. Дворянство Франции потеряло монополию на оружие и добирало общественный вес за счет сведения личных счетов и учреждения рыцарских орденов[446]. Борьба бургиньонов и арманьяков, возобновление Столетней войны вместо усиления общественной роли дворянства стали его политическим поражением и известным падением престижа. Посреди этой разбушевавшейся стихии насилия чиновничество воспринимало себя как островок законности и порядка, а чиновники Парламента в особенности, поскольку всякий спор, решенный вне стен суда, наносил ему ущерб. Но главным образом, потому что «цель суда — мир» и, следовательно, любая война есть враг суда.

Отношение обоих секретарей к насилию было обусловлено этой фундаментальной в парламентской этике идеей. Опора на силу оружия и на оправданность насилия объединяла большинство французов этого периода; парламентарии чувствовали себя явным меньшинством, тем ценнее свидетельства их оценки насилия и защиты идей закона и порядка.

Никола де Бай оставил потомкам весьма неординарную интерпретацию события, положившего начало первой гражданской войне во Франции. Запись в протоколе Парламента об убийстве Людовика Орлеанского 23 ноября 1407 г. доносит до нас непосредственное впечатление современника и взгляд на событие человека Парламента. Главный пафос этой обширной записи — в контрасте между высоким положением убитого и его смертью: «Вечером около 9 часов Людовик, сын короля Карла V и родной брат царствующего короля Карла, герцог Орлеанский, граф Валуа, Блуа, Бомон, Суассон, Ангулем, Дрё, Порсьен, Перигор, Люксембург и Вертю, сир де Куси, Монтаржи, Шательтьери, Эперней, Седан в Шампани и многих других земель… возвращаясь из дворца королевы, что рядом с воротами Барбет… сопровождаемый весьма скромно (moult petitement) в сравнении с его положением… в свои 36 лет… был убит, и ему рассекли голову… стащили с лошади, и мозг потек на мостовую, и связали руки. И тот, кто столь крупным был сеньором и столь могущественным, и кому естественно, в случае, если потребовалось бы управлять королевством, принадлежало это управление, в столь краткий миг окончил свои дни страшно и чудовищно» (23 ноября 1407 г.). Насилие над человеком такого высокого положения, убийство без суда родного брата короля на улице Парижа для парламентского чиновника, служившего идее суверенной королевской власти, было симптомом глубокого кризиса общества. В протоколе утреннего заседания он вновь пишет об этом небывалом событии, и краткая эта запись выражает суть его трактовки: «И тот, кто был самым крупным (grant) в королевстве после короля и его детей, в столь краткое мгновение умер» (23 ноября 1407 г.). На следующий день Парламент прервал работу и пошел на похороны Людовика Орлеанского, «который вчера вечером около 8 часов был герцогом Орлеанским и многих других земель, а ныне прах и пепел» (24 ноября 1407 г.). Разумеется, дело здесь не столько в проарманьякских симпатиях секретаря, хотя герцог Орлеанский в его глазах и имеет больше прав управлять вместо больного короля, чем его дяди или кузен Жан Бургундский, в силу более близкого родства с королем. Парламентскому чиновнику убийство без суда столь высокопоставленного лица кажется опасным преступлением. В этой связи весьма показательна реакция Никола де Бая на обнародование оправдательного трактата Жана Пти. Как уже говорилось, Парламент был в стороне, поскольку дело не было возбуждено, да и не могло быть уголовного дела против кузена короля, ибо при любом решении дела оно нанесло бы непоправимый ущерб королевскому дому Валуа. Тем не менее парламентарии были приглашены во дворец Сен-Поль, где в течение четырех часов Жан Пти излагал аргументы в пользу тираноборчсства. Был во дворце и секретарь, и его запись — одно из двух дошедших до нас свидетельств современников об этом событии[447]. Но ценно не только это, ценность представляет реакция секретаря на сложные ученые построения «мэтр теологии из области Нормандия»; секретарь поразительно точно изложил суть четырехчасовой речи, уместив ее в две строки: «Сказал, что по разумной и справедливой причине он приказал убить герцога Орлеанского н должен быть за это окружен и обласкан любовью, почестями и богатством» (8 марта 1408 г.)[448]. Когда во Франции полыхала гражданская война и преступления множились лень ото дня, де Бай не строит иллюзий о возможности примирения в стране, где убийство брата короля не только не наказано, но и оправдано: «И это был пятый мир в ходе распри сеньоров из-за смерти герцога Орлеанского, брата короля, отчего королевство пребывает в погибельном разорении и опустошении» (16 марта 1415 г.).

Насилие свершилось в среде знати и породило гражданскую войну, затронувшую все общество в виде налогов, поборов, грабежей, убийств, но оно и обольстило общество. Не случайно события восстания кабошьенов в Париже в 1413 г. Никола де Бай ставит в контекст царящего в обществе тотального насилия. Он не сочувствует Пьеру де Зессару, королевскому прево Парижа и «суверенному правителю финансов королевства», поскольку тот «имел власть в войнах и раздорах и спорах, которые два-три года длились в королевстве», пытавшемуся за надежными стенами замка Сент-Антуан укрыться «от гнева народа». Секретарь потрясен тем, что «мясники» захватили в доме Дофина герцога дю Бара, брата королевы, графа де Даммартена, детей сеньора де Буасси и отвезли их в замок Артуа, принадлежащий Жану Бургундскому, «как заключенных». В отличие от других современников, Н. де Бай упоминает, помимо казни Пьера де Зессара, только об убийстве еще двух человек — приближенных Дофина, хотя жертв было больше, но это не от равнодушия. Для секретаря допустимость брать в заложники столь знатных людей была уже достаточно вопиющим беззаконием, и последующие убийства не меняли общей картины беспорядка в обществе (28 апреля 1413 г.).

Симптомом кризиса для секретаря было не только использование насилия и его оправдание для достижения политических целей, но и всякое насильственное действие, в том числе и смещение высокопоставленного чиновника или иное резкое изменение, поскольку он усматривал в таких акциях попрание законов иерархии, хотя, безусловно, имела место и чиновничья солидарность. Два громких дела этого периода в отношении высших чиновников государства трактуются И. де Баем как звенья одной цепи насилия и нарушения установленного порядка. Речь идет прежде всего о падении всесильного мажордома королевского двора Жана де Монтегю, ставшего жертвой мести Жана Бургундского за недополучение земных благ в благодарность за убийство брата короля[449]. Описывая арест и казнь его, Н. де Бай вновь обращает внимание на разительный контраст между высоким положением жертвы и плачевным концом: «Жан де Монтегю рыцарь и главный мажордом двора короля, ранее секретарь и нотариус его… через любовь или склонность и открытость короля и сеньоров королевского рода управлял всем двором короля, королевы и Дофина, был суверенным правителем финансов короля, и не только там, но и в домах дядей и кузенов короля имел большой авторитет, и особенно в доме герцога Берри был выше всех, и был первым и главным в Королевском совете… и получил много земель во многих частях королевства и построил дворец, названный Малькусси, в 8–9 лье от Парижа, очень красивое строение, и за два года построил монастырь целестинцев, так хорошо обустроенный во всех отношениях, что просто чудо… и это все стоило более 200.000 франков; этот Монтегю был схвачен… и посажен в Малый Шатле… перед толпами народа обезглавлен, и голову оставили на эшафоте, а тело повесили на виселице» (19 октября 1409 г.). И то, что секретарь никак не пытается объяснить столь неожиданное падение, говорит о его сомнении в обвинениях в злоумышлении против жизни Карла VI того, кто принадлежал к славной когорте реформаторов-«мармузетов», отдавших все силы и знания укреплению королевской власти в обществе[450].

Второе громкое дело касалось Никола д'Оржемона, обвиненного арманьяками в заговоре с целью убийства герцога Беррийского.

И хотя Н. де Бай, будучи каноником церкви Парижа, присутствовал на чтении приговора, он не верит ему, во всяком случае, поражен контрастом между положением заговорщика и вменяемым ему обвинениям: «Никола д'Оржемон, сын Пьера д'Оржемона, который долго был советником заседаний Палаты (Парламента) и затем мэтром Палаты счетов, каноником Парижа, деканом Труа, архидиаконом Амьена, каноником Сен-Жермен-л'Оксеруа в Париже и Шампо в Бри… который имел в свое время очень большой авторитет и был одним из самых богатых клириков Франции, как говорили, был сегодня привезен в залу капитула Парижа… в его присутствии (соучастники) были обезглавлены, а он отвезен в Шатле… и отдан капитулу Парижа… и в присутствии очень большого числа людей был низведен в положение диакона. Затем было объявлено, что он подозреваем и уличен в оскорблении величества и лишен всех должностей и церковных бенефициев, и осужден к вечному покаянию на хлебе скорби и воде печали (a pain de doleur el eau d'angoisse) и содержанию в тюрьме… Ранее Королевским советом он был приговорен к 80.000 экю штрафа королю и лишен всех королевских должностей, учитывая его признание в присутствии короля Сицилии и герцога Беррийского, как говорили, добровольного… и все это является удивительным (merveilleuses), учитывая авторитет, который имел… до этого признания» (30 апреля 1416 г.). Не то чтобы Н. де Бай не верил в добровольность признания могущественного и богатого человека, он просто знает о ненависти арманьяков к нему, усматривая здесь черты кризиса общества, где не застрахован никто и все возможно[451]. Так секретарь выразил свое представление о состоянии общества, в котором стали возможны политические убийства, падение всесильных чиновников и гражданская война, и его обвинения относились скорее к нравственной стороне политического насилия, захлестнувшего страну[452].

Причиной гражданской войны, вследствие которой «никогда прежде не жили в такой опасности», он считает коррозию нравов и ущемление правосудия: «И каковы беды (meschiez), какие опасности, несчастья и несообразности, какие преступления и грехи произошли от этого, происходят и будут происходить, станет понятно из следующего: главная причина всего, что перечислено, есть отсутствие (defaut) справедливости по отношению к Богу через богохульства ужасающие, которые имеют хождение в королевстве, (привычка. — С.Ц.) оскорблять и поносить Бога первым делом, даже среди самых высоких (les plus grants), как среди судей, так и среди людей церкви, и другие грехи несказанные (nondicibles), а также отсутствие справедливости по отношению к себе и к самым близким и подданным. Ибо наши суды, я подозреваю, из числа тех, о ком говорил Пророк: "И вся праведность наша как запачканная одежда" (9 сентября 1410 г.). Трактуя гражданскую войну в духе проповедей Жана Жерсона, предвидевшего задолго до ее начала ужасные последствия для общества распространившихся богохульств и ругательств, Н. де Бай отрицает за обеими воюющими сторонами право на оправдание насилия благими целями, считая войну в любом случае наихудшим злом и наказанием за грехи[453]. Как человек церкви и чиновник, он не признавал силу аргументом и вообще относился к ней как к опасному искушению. Защищая архивы Парламента от размещавшихся в Париже войск, он выразился предельно откровенно: «Ибо сила оружия может победить разум» (16 сентября 1410 г.).

Разум против оружия, закон против произвола, порядок против анархии — такой путь выхода из кризиса видит парламентский чиновник посреди распространившегося в стране тотального насилия.

В более сложных обстоятельства, в которых оказался Клеман де Фокамберг, те же идеи получили любопытную трансформацию, раскрывающую глубокую приверженность парламентария мирным способам решения конфликтов. Нет нужды повторять здесь его описание расправы в Париже над арманьяками летом 1418 г. Однако одна деталь в этом описании, не упоминавшаяся прежде, очень важна для понимания взглядов секретаря на насилие. Для него главным признаком законности и, значит, оправданности установления бургиньонского правления в Париже был тот факт, что само вступление войск герцога Жана Бургундского 29 мая 1418 г. обошлось без кровопролития, начавшегося позднее: «Все люди из дома короля и сеньоров, находящиеся в Париже, надели знаки герцога Бургундского и крест Св. Андрея, и также все горожане и жители, женщины и дети Парижа, которым в большинстве это вступление и приход были очень радостны и приятны. И не встретили воины в этот день никакого сопротивления и не был никто убит, кроме 2–3 человек» (29 мая 1418 г.). Так неприменение силы для него есть главный признак законности.

И это становится основным критерием оценок К. де Фокамберга разных событий: наличие или отсутствие насилия. Так, захваты королем Англии городов и крепостей, совершаемые юридически в пользу Карла VI, но у сторонников Дофина, секретаря не радуют, и он выражает это замечанием, что имело место насилие: взятие крепости Рынок в Мо совершено «силой и длительностью осады» (26 мая 1422 г.), города Пон-сюр-Сен — «атакой и силой оружия» (26 мая 1423 г.). В то же время в речи герцога Бедфорда, регента королевства, секретарь отмечает как достоинство его намерение действовать с помощью закона, а не силой оружия: «Милостью Бога больше, чем силой оружия и множеством воинов» (4 октября 1424 г.). А отвоевание герцогом Бедфордом городов и крепостей в Бри подаются как законные, раз «он встретил там довольно твердое подчинение, не совершая атак или военных акций» (3 августа 1429 г.).

Желая подчеркнуть неправоту действий войск Карла, секретарь считает достаточным аргументом применение ими силы, как в случае снятия осады с Орлеана («после многих атак и силой оружия» — 10 мая 1429 г.), или Жарго-сюр-Луар (14 июня 1429 г.). Однако по мере развития успехов войск Дофина и нарастания кризиса в «английской Франции» симпатии К. де Фокамберга склоняются в пользу Карла Валуа. И выражением этих симпатий становится утверждение о неприменении войсками Карла насилия как главном знаке законности их действий. Сразу же велел за коронацией Карла, записывая о готовящихся против него военных операциях, секретарь отмечает, что он и его армия «были приняты в Шалоне, Труа, Реймсе, Лане и многих других городах королевства, прежде ему не подчинявшихся», именно приняты добровольно, а не насильно вошли в них (25 июля 1429 г.).

Наконец, вступление войск Карла в Париж весной 1436 г. и падение англо-бургиньонского режима предстают как в высшей степени законная акция, раз «добрые жители Парижа открыли ворота… отдав город в доброе подчинение, и так почтенно действовали и вели себя добрые горожане и жители… без кровопролития или очень незначительного, так что это должно считаться скорее творением Божественным, чем человеческим» (13 апреля 1436 г.)[454].

Нельзя сказать, что парламентарии были единственными, кто не верил в святость оружия и не считал его аргументом в споре, но то, что они были в меньшинстве, не подлежит сомнению[455]. Никола де Бай и Клеман де Фокамберг были среди тех, кто не переставал утверждать: насилие ведет к краху, и лишь закон способен обеспечить мир и изобилие.

§ 5. Недемократичное человеколюбие

Во взглядах обоих гражданских секретарей обращает на себя внимание еще одна общая черта, однако ей трудно дать точное определение, и вынесенная в заглавие несколько парадоксальная формулировка тем не менее адекватно отражает сущность своеобразной позиции секретарей: их внимание к человеку, с одной стороны, и отрицательное отношение к людской толпе, массе, с другой. В этой бросающейся в глаза позиции секретарей можно увидеть синтез ряда черт, присущих парламентской культуре в целом: и предпочтение совету избранных, узкого круга посвященных, противостоящему неразумной толпе; и забота о подданных короны как опоре сильной королевской власти; и тяготение парламентариев к формирующейся на рубеже XIV–XV вв. во Франции ранней гуманистической культуре, в той ее части, которая служила интересам укрепления государства и формированию гражданского гуманизма.

Оба секретаря в любом общественном событии находят возможность отметить его влияние на людей. Так, знаменитое рассуждение Никола де Бая о конфликте Парламента с Палатой счетов интересно и тем, что он представил как антизаконную акцию действия чиновников Палаты счетов, сославшись на ущемление интересов подданных королевства «Встали около 9 часов и пошли к королю мои сеньоры Палаты и ради этого прервали заседание, где многие бедные и добрые люди искали и ищут приема и справедливости, которые из-за таких нужд были приостановлены, и не только сегодня, но уже много дней, как заседания Совета, где бедные люди должны были получить решения, так и слушания дел» (23 февраля 1402 г.). Н. де Бай упоминает о людях в связи с разнородными событиями: эпидемия простуды в Париже, «так что едва можно было найти кого-то, будь то богатый или бедный, и особенно в Париже, кто не болел бы этой болезнью» (26 апреля 1404); природная стихия, получающая «человеческое измерение»: «И если Бог в своей милости не взглянет на свой бедный народ, плоды земли будут в большой опасности, из-за чего народ, хотя и много трудится, получит воздаяния лишь по грехам нашим» (12 июля 1404 г.). И конечно, о людях вспоминает секретарь в холодную зиму 1408 г., причем о людях простых, небогатых и неимущих: «Из этого можно представить себе, в каком положении находились бедные люди, у которых нет ни хлеба, ни вина, ни денег, ни дров, но лишь нехитрое ремесло да куча детей» (27 января 1408 г.). Тогда же он замечает, что несмотря на разрушение мостов и домов «чудесным образом никто не погиб» (31 января 1408 г.).

Люди становятся мерилом и бедствий гражданской войны у Н. де Бая, который считал человеческие жертвы равным по значимости ущербом стране от войны наряду с ущемлением королевской власти. Для секретаря Парламента посягательство воюющих сторон на право короля объявлять войну было наивысшим преступлением, и тот факт, что он ставит в один ряд с этим человеческие страдания, показывает, насколько в парламентской среде сформировался тот гражданский гуманизм, который сближал парламентариев с кругами первых французских гуманистов[456]. Этому сближению способствовала сама сущность работы суда, призванного в большинстве случаев защищать интересы людей, их обыденные нужды и дела. Как бы ни были приблизительны и символичны приводимые секретарями цифры жертв войны, само их использование для доказательства пагубности этого явления отнюдь не случайно. В самый разгар гражданской войны Н. де Бай описывает положение в стране и основное внимание уделяет людям, особенно простым людям, страдающим невинно: «По причине войны между сеньорами… были убиты или умерли в королевстве с обеих сторон 20 тысяч человек всех сословий, как от оружия, так и иначе… нищетой и нуждой, из-за жары и неурожая… и из-за страданий, которым подвергаются бедные люди, женщины, дети и мужчины, умершие или умирающие во всех городах и поселениях королевства в очень большом количестве». В этом рассуждении секретаря стоит обратить внимание на то, что он не делает различий в жалости между жертвами обеих воюющих сторон и не дозирует ее по сословиям, для него в этом все люди равны и равно заслуживают страдания. Его поражает озверение людей и жестокость политических расправ, попирающая все человечески заповеди. Так, описывая здесь же расправы в Париже над арманьяками, он обращает внимание на небывалую прежде жестокость, вызванную именно политической разделенностью общества: «Много людей убито в тюрьме Шатле в эту зиму… из коих многие были оставлены там умирать с голоду, как говорили, и их лишали исповеди… и мертвых отвозили в повозках, совсем голыми… и едва забрасывали землей… И в итоге, какого бы сословия они ни были, будь то королевского рода, рыцарь, барон, горожанин, клирик, бедный или богатый (petit et grant) пребывали под угрозой жизни и имущества» (30 мая 1411 г., 27 августа 1412 г.).

Сострадание секретаря к людям не зависело от сословной принадлежности: описывая взятие бургиньонами Бомона-сюр-Уаз, он отмечает, что было убито, «как говорили, 28 человек» (13 августа 1416 г.); или, записывая обсуждение действий против банд грабителей, он отмечает, что «они проносятся по королевству, убивая людей всех сословий» (16 августа 1416 г.).

В целом взгляды Никола де Бая были более последовательно гуманистичными, чем взгляды его преемника. При этом он не одобрял действий участников восстания кабошьенов и неприязненно относился к требованиям толп парижан (8 августа 1413 г.).

Его преемник также уделял внимание людям во всех перипетиях кровавых событий. Особый интерес представляет используемая им формула при сообщении об обороне, сдаче или освобождении городов и крепостей: «город и жители», как равновеликие и не тождественные величины. В период расправ над арманьяками обсуждается способ успокоить «город и жителей» (31 мая 1418 г.); перед угрозой английского наступления решается, как «поддержать город и жителей в добром суде, мире и спокойствии» (15 сентября 1418 г.); накануне сдачи Руана англичанам Парламент думает о «сохранении Парижа и жителей» (18 января 1419 г.), как о спасении «Руана и его жителей» (20 декабря 1418 г.) и всего «королевства и его подданных» (17 января 1419 г.). На одно из первых мест секретарь ставит людские страдания и жертвы как главный аргумент при осуждении чьих-то действий: расправы бургиньонов в Париже, несмотря на пробургиньонские симпатии секретаря, осуждаются им: «В ходе этих волнений (commocion) было убито около 80–100 человек, среди них 3–4 женщины, как говорили» (20 августа 1418 г.). В то же время, осуждая действия арманьяков, он самым веским обвинением считает ущерб, наносимый людям: так, в результате передачи Ланьи графу д'Арманьяку «были убиты и понесли ущерб многие жители города» (12 сентября 1418 г.), а подошедшие к Парижу войска арманьяков «подожгли многие дома в пригороде Сен-Жермен-де-Пре… и убили 4–5 человек» (13 сентября 1418 г.).

Для Клемана де Фокамберга, как и для его предшественника, характерно сострадание к людям, о которых он находил случай упомянуть. Так, вступление в Париж победивших при осаде Мелёна войск королей Франции и Англии, сопровождавшееся праздником, у Клемана вызывает приступ жалости к парижанам, которые старались украсить город и изобразить радость: «Улицы были украшены очень торжественно исходя из возможностей и запасов горожан, простолюдинов (manants) и жителей, которые очень сократились во всех отношениях, как в количестве людей, так и в имуществе из-за войн и смертности» (2 декабря 1420 г.). Обнищание Парижа при англо-бургиньонах было поразительным, и секретарь со временем все настойчивее это подчеркивает[457]. Так, процессия «ремесленников и жителей, женщин и маленьких детей из Вильжюив и 4–5 соседних деревень» в праздник Св. Варнавы вызывает у него слезы жалости: «Одни несли реликвии и кресты… другие оружие из боязни врагов, которые постоянно нападали и наносили им ущерб… к состраданию тех, кто видел эту процессию, так что с трудом можно было на нее смотреть без слез» (11 июня 1428 г.). Даже вызывавшие простое любопытство необычные явления у секретаря описаны с жалостью, например, родившая на свет сиамских близнецов жена ремесленника, на которых люди ходили поглазеть как на диковинку, вызвала у Клемана скорее жалость, поскольку она «так тяжело рожала» (6 июня 1429 г.)[458].

Внимание к человеческим жертвам и страданиям характерно для Клемана де Фокамберга в той же мере, что и для его предшественника. Однако у него в большей степени выражено резкое неприятие толпы и людей «низкого сословия» (menu peuple), предстающих в его описаниях виновниками наихудших событий. Отрицательное отношение секретаря к массе людей, к толпе, пытавшейся вершить важные дела, имеет глубокую связь с парламентской этикой, с ее приоритетом совета мудрых[459]. «Мелкий люд» (буквально menu peuple) — это у секретаря вовсе не бедные низы, это сбившиеся в массу «самозванцы», без права и полномочий позволяющие себе вмешиваться в политику, поэтому именно на них ему удобнее всего сваливать вину и за погромы арманьяков в Париже летом 1418 г., и за недоброжелательные слухи о Карле Валуа осенью 1429 г., и за все неудачные действия властей. Оправдывая бургиньонов, Клеман де Фокамберг всю вину за резню в Париже в 1418 г. сваливает на «мелкий люд». Даже вступление войск Жана Бургундского он относит на их счет, ибо это «9–10 человек низкого сословия (de petit estat) тайно открыли ворота Сен-Жермен-де-Пре войскам» (29 мая 1418 г.). Кстати, эта трактовка противоречит однозначно пробургиньонской позиции, приписываемой секретарю, хотя он все 18 лет и продолжал работать при англо-бургиньонах. И уж конечно именно эти люди были инициаторами, по К. де Фокамбергу, расправ над арманьяками в тюрьмах: «Большинство было из людей низкого сословия, ворвавшихся в тюрьмы вопреки воле бургиньонов» (12 июня 1418 г.). Последний мощный всплеск политических репрессий также приписывается им «мелкому люду Парижа» (20 августа 1418 г.), что проскользнуло и в клятве, данной Жаном Бургундским, не допускать того, что «недавно совершили в Париже люди низкого сословия (menuz peuple et de petit estat)» (30 августа 1418 г.). На помощь этих людей, по мнению секретаря, рассчитывал и Карл Валуа, осаждая Париж в сентябре 1429 г. (8 сентября 1429 г.), и отказ парижан пойти на такое предательство выглядит у него разумным поступком. Наконец, вступление войск Карла VII в Париж предстает в описании преемника Клемана как подлинно законное, поскольку не было какого-либо участия людей «низкого положения», а ворота открыли «добрые жители Парижа» (13 апреля 1436 г.).

Так во взглядах гражданских секретарей личность противопоставлена толпе, народ — черни, и главной заботой суда представлена зашита миролюбивых и законопослушных подданных короля. Можно сказать, что парламентариям было свойственно специфическое человеколюбие, в его гуманистической и недемократической трактовке.

§ 6. Судьбы гуманистов на службе государства

Имена обоих гражданских секретарей Парижского Парламента вписываются ныне историками в важнейшую страницу культуры рубежа XIV–XV вв. — формирование раннего гуманизма во Франции. Сама проблема раннего гуманизма, его истоков, глубины и перспективы приобретает все большее число сторонников и исследователей, хотя и остается оспариваемой приверженцами старой периодизации, где начало Ренессанса во Франции отнесено к концу XV в.[460]

Не вдаваясь в детали этой проблемы, ограничимся неопровержимыми фактами: на рубеже XIV–XV вв. во Франции под влиянием Италии, в первую очередь Петрарки, возникает узкий ученый круг приверженцев античного наследия. Практически все они были знакомы друг с другом, находились в переписке, имитируя в ней античные образцы эпистолярного жанра и общественного резонанса частных писем, все они были однокашниками и выходцами из университетов Парижа и Орлеана[461]. Здесь царил культ Вергилия и Цицерона, здесь искали и собирали рукописи античных авторов, здесь Сенеку цитировали не реже Августина. Отличительной особенностью ранней гуманистической культуры во Франции, определяющей интерес к данной проблеме в нашем исследовании, является внешне парадоксальный факт: приверженцы раннего гуманизма находились не столько на ученых кафедрах, сколько в органах власти — в Канцелярии, в Парламенте, в Шатле. Именно в этих институтах власти оказались востребованными новые идеи, служившие укреплению королевской власти, под чьей опекой они развивались и крепли. И как бы ни трактовать вопрос о преемственности этой ранней гуманистической культуры и последующего французского Ренессанса, ясно одно: придворный характер французского Ренессанса, роль монархии в его становлении были заложены уже в этот ранний период и вытекали не из стремления французских королей имитировать античное меценатство и заполучить блеск и роскошь итальянского искусства Ренессанса, а из связи гуманистической этики и культуры с потребностями формирующегося во Франции государства[462].

Судьбы первых французских гуманистов оказались сродни самой ранней гуманистической культуре: все они были в большей или меньшей степени драматичны, как трагичен был контраст между высокими идеалами гуманистической этики и кровавой реальностью во Франции начала XV в. Вместе с тем принадлежность первых французских гуманистов к институтам королевской власти обеспечила им и долгую память, и плодотворную преемственность, и развитие их идей.

Судьбы двух гражданских секретарей, вписанные в историю Парламента и в контекст парламентской этики и культуры, дают нам редкую возможность проникнуть в тайну «человеческого в истории», тем более что вопреки обилию парламентских архивов составить приблизительную биографию большинства парламентских чиновников не представляется возможным[463].

Итак, начнем с биографий двух гражданских секретарей[464].

Никола де Бай родился около 1364 г. в семье крепостного (de condition servile) Колесона Ле Крантина в местечке Бай в области Шампань и был назван именем отца. Малолетний Колесон и его сестра Маргарита вскоре осиротели: их отец умер в 1368 г., а их имущество было отдано под опеку, однако доходы и движимость были в распоряжении матери, Марии Ла Крантинат. Готье де Конфлан, сеньор де Бай, принял участие в судьбе детей, в частности, по мнению А. Тюетэ, именно он посоветовал Колесону избрать путь клирика и помог получить начальное образование в приходской церкви, продолженное затем в Суассоне. Около 1380 г. Колесон де Бай становится стипендиатом Коллежа Бовэ в Парижском университете, где стал последовательно магистром искусств и бакалавром канонического права. Здесь же, в Коллеже Бовэ, Колесон отличился своим усердием и инициативой, войдя с 1398 г. в состав административного совета, здесь начал вести первый дневник. Затем он продолжил образование в университете Орлеана, где получил степень и в гражданском праве. Таков был, напомним, оптимальный путь вхождения в парламентскую среду — иметь степень обоих прав (in utroque). Но прежде чем попасть в верховную судебную палату, Колесон Лe Крантина дважды добивается свидетельства об освобождении от крепостной зависимости: 15 сентября 1373 г. и 5 марта 1380 г. еще под своим именем. В 1397 г. молодой человек меняет имя: Колесон Ле Крантина становится Никола Крантом, а в последние годы XIV в. добавляет — де Бай. С 1399 г. в возрасте 34–35 лет он — адвокат Парижского Парламента, а когда 3 августа 1400 г. умер гражданский секретарь Жан Виллекен, Никола де Бай, «магистр искусств, лиценциат гражданского права, бакалавр канонического права, каноник Суассона, кюре Монтиньи-Ланку», избирается на эту должность 80 голосами парламентских чиновников. Отныне его жизнь связана с историей Парламента[465].

За 16 лет службы в должности гражданского секретаря (16 ноября 1400 г. — 17 января 1417 г.) Никола де Бай не только превратился во влиятельного члена корпорации, прежде всего благодаря безупречному исполнению своих обязанностей, но и стал первым, кто превратил парламентские протоколы в хронику событий в стране[466]. Более того, он расширил круг обязанностей секретаря, заботясь о сохранении архивов, о внешнем состоянии залов Парламента, в том числе первым основал специальный регистр для завещаний, отданных на исполнение Парламенту[467]. Все это вполне обеспечило ему почетное место в коллективной памяти института.

Повысив престиж этой должности, Никола де Бай был приближен к королевским покоям, тиши Канцелярии, извилистым коридорам королевского дворца не только в силу своих должностных обязанностей, но и благодаря своим качествам тонкого дипломата, образованного клирика и легиста. Так, ему поручались особо деликатные дела, например, сделать опись имущества архиепископа Безансона или Гийома де Дормана, архиепископа Санса, или Рауля Ваке, президента Следственной палаты, когда между душеприказчиками возникали споры (13–14 декабря 1404 г., 25 октября 1406 г., 28 сентября 1410 г.). Не раз за годы службы Никола де Бай беседует с канцлером Франции, с высшей знатью, с Дофином и даже с королем Карлом VI. Остановимся на этот моменте: бывший крепостной беседует с королем Франции! Бесспорно, такой взлет был следствием особых личных заслуг Н. де Бая, но он был возможен во французской сословной монархии, более того, он не был единственным. Достаточно будет назвать только еще одно имя: Жан Жерсон, по происхождению крестьянин, стал знаменитым канцлером Парижского университета, названным «светочем богословия», к чьему слову прислушивались во всем католическом мире того времени и кто стоял у истоков соборного движения. Такие возможности открывало образование и служба формирующемуся государству, что привлекало в ряды его сторонников наиболее активных и талантливых людей из всех слоев общества, но особенно из «неблагородных» слоев, благодарно служивших интересам короля потом всю жизнь[468].

Кстати, они были знакомы, как почти все, кого сегодня приписывают к кругу первых французских гуманистов, и хотя одни из них служили делу церкви, как Никола де Кламанж, с которым Никола де Бай состоял в многолетней переписке, а другие — королю, все они в конечном счете трудились на благо страны и были в этом единомышленниками.

Точность в исполнении своих обязанностей и образцовая дисциплина де Бая снискали ему уважение парламентской корпорации, но подорвали его здоровье. Еще Никола де Кламанж упрекал его за это и убеждал оставить карьеру в Парламенте, посвятив свои силы и знания служению церкви, но Н. де Бай остался верен избранному пути. И все же в ноябре 1416 г. он вынужден просить Парламент учесть его голы (было ему около 52 лет) и ухудшение зрения и избрать на должность советника в Следственную палату (12 ноября 1416 г.). Действительно, эта причина выглядит правомерной: зрение очень важно для человека, придающего такое значение полноте протоколов Парламента. Однако мне видится в этом вполне согласном с парламентской иерархией шаге и политическая подоплека[469].

Ситуация в стране в связи с борьбой бургиньонов и арманьяков, с продвижением английских войск, с кризисом власти была критической, а усилиями самого секретаря он стал слишком заметной фигурой в Парламенте, и хотя нельзя приписать Н. де Бая, как и большинство парламентариев, к открытым сторонникам одной из партий, перед явной угрозой бургиньонов он вполне мог предпочесть скромную и не очень видную должность одного из советников самой многочисленной Следственной палаты. Таким образом, отказ Н. де Бая от должности гражданского секретаря вовсе не являлся таким уж естественным, и слишком простая аргументация лишь умножает сомнения. После стольких лет работы именно в 1416 г. зрение стало такой серьезной помехой, а ведь после перехода в Следственную палату, где делался самый большой объем работ, ему поручались ответственные, сложные и трудоемкие задания. Так, в 1417 г. ему одному Парламент доверяет написать письма городам Франции в ответ на распространенные там антигосударственные призывы Жана Бургундского (29 мая 1417 г.); тогда же ему, в числе немногих чиновников, поручено составить ответ королю и представить проект мер для сбора налога с разоренной страны (1 июня 1417 г.); в 1418 г. де Бай включен в состав делегации из 12 человек, отправленных к Дофину на совещание об очередных переговорах с Жаном Бургундским (18 апреля 1418 г.). Вряд ли объем работ, выполняемых Никола де Баем, стал меньше, а вот что явно сократилось, так это ответственность, и появилась возможность уйти от внимания политических сил и партий и в итоге избежать гонений, обрушившихся на арманьяков в Париже летом 1418 г. Более того, он не прятался, как большинство арманьяков, а смело пошел к герцогу Бургундскому, с которым был хорошо знаком, и требовал от него охранить храмы Парижа от чинимых его воинами беспорядков. И в начале июля 1418 г., когда Парижский университет организовал процессии для успокоения города, Никола де Бай принял в них участие и следил за порядком. Он не был включен в состав нового Парламента после установления бургиньонского режима, но он остался жив и на свободе. Опись его имущества доказывает, что он избежал «репрессий против арманьяков». Никола де Бай умер внезапно 9 мая 1419 г. вследствие эпидемии. Похоронен он был в церкви Сен- Дени-дю-Па[470].

Но на этом не заканчивается история Н. де Бая в Парижском Парламенте. Опись его имущества свидетельствует: он был очень богатым человеком, его огромный дом, обстановка, мебель и утварь, не говоря уже о библиотеке, — все было закономерным итогом образцовой службы в Парламенте[471]. Прежде всего обратим внимание: Никола де Бай был не только чиновником Парламента, но и человеком церкви. Он был архидиаконом церкви Шалона, каноником церкви Камбре, Суассона, Турнэ, кюре церкви Сен-Жак-де-ла-Бушери, наконец, в 1414 г. он получил одно из самых заметных мест в церкви Парижа — стал каноником Нотр-Дам. Все эти бенефиции не только раздавались королем своим чиновникам, но и получались при прямом давлении самого Парламента. И Никола де Бай в полной мере использовал эту поддержку корпорации для получения бенефициев (26 июня 1411 г.).

Еще одним источником дополнительных доходов было исполнение чиновниками завещаний, и участие секретаря в этом также небескорыстно. Н. де Бай был нередко назван душеприказчиком, причем у весьма высокопоставленных лиц, например у первого президента Робера Може. В качестве душеприказчика он получал и внушительные вознаграждения, например, по завещанию епископа Арраса в 1405 г. — серебряные крест и монеты[472]. Наконец, его великолепная библиотека тоже может считаться неким корпоративным достоянием. Не говоря здесь о содержании этой библиотеки, отражавшем широту интересов образованного человека и его профессию, следует иметь в виду, что значительная часть книг была получена Н. де Баем по завещаниям чиновников, рассматривавших книгу как рабочий инструмент парламентария[473]. Да и сам ее владелец в бытность свою секретарем проявлял особый интерес к книгам, пытаясь всеми силами удержать их в Парламенте. Так, он всячески препятствовал тому, чтобы 12 книг по каноническому праву, оспариваемых наследниками в числе прочего имущества покойного патриарха Антиохии, были бы отданы одной из сторон до завершения спора. Самоуправство секретаря возмутило президента Парламента Пьера Боше, который прислал к нему в дом своего родственника, поведавшего тому об угрозах Боше пожаловаться Парламенту на чинимые секретарем сложности. Оправдываясь, тот ссылается на мнение оспаривающей стороны, «вовсе не согласной, чтобы эти книги ушли из рук Палаты»; но ясно, что книги нужны самому секретарю, который только «учитывая власть Пьера Боше согласился отдать эти книги» (4 августа 1403 г.). Н. де Бай, как все парламентарии, придавал книгам особое значение, всегда упоминая об их судьбе по разным соглашениям и завещаниям (например, 2 октября 1403 г.). Об этом пристрастии чиновников Парламента к книгам знали все и, например, в завещании некоей Изабеллы де Журменкур в распоряжение Парламента передавалась сумма в 60 золотых экю «для употребления на книги или другие нужды (usages) в удовольствие Палаты» (23 февраля 1406 г.). В своем нежелании выпускать из рук книги, попавшие так или иначе в распоряжение Парламента, Н. де Бай доходил до опасного упрямства. Так, он наотрез отказывался отдать епископу Парижа шесть трактатов Джона Уиклифа, хотя и знал, что они осуждены церковью как еретические. Книги пролежали целых три года, и епископ Парижа был вынужден прибегнуть к угрозам и напомнить секретарю постановление церкви. Нехотя отдав книги, Н. де Бай остался убежден, что такая настойчивость епископа Парижа несправедлива, поскольку книги были отданы именно Парламенту советником д'Акиньи по завещанию и, следовательно, должны оставаться в его руках (8 июня 1401 г.)[474].

Никола де Бай владел большой собственностью в приходе Сен-Жермен-л'Оксеруа, купленной у Жанны де Пайяр, дамы де Дорман, стоимостью 2.000 экю (дом, двор, сад), а также имел три дома в Ванве, заплатив за них 720 экю короне. Кроме того, он имел виноградники в Ванве и Медоне, приносившие по 30 бочек вина по 400 литров каждая, несколько рент и домов в Париже, землю в Эпинеле.

Кому же досталось все это богатство?

С ним связана долгая тяжба и довольно темная история. Дело в том, что чиновники Казны попытались оспорить завещание Н. де Бая и подвергнуть его имущество секвестру по «праву мертвой руки» на том основании, что он был крепостным. Его душеприказчики (один из них — Жан Утен, его помощник все годы службы на должности секретаря) возмутились и подали иск в Парламент. И тот встал на защиту интересов своего бывшего чиновника Прежде всего были представлены письма об освобождении его от крепостной зависимости и свидетельства о том, что «при жизни покойный был свободным человеком, клириком и священником, и получал многие крупные и почетные должности… и пользовался полной свободой в течение 40 лет и более, публично, открыто и спокойно без препятствий или протестов»

Однако чиновники Казны боролись за это имущество упорно и долго: за три года тяжбы душеприказчики добились в свою поддержку королевских писем, однако вынуждены были уплатить в Казну 400 ливров, а затем по соглашению с ней еще 250 золотых экю. Однако Парламент отказался утвердить это соглашение от 3 августа 1419 г. (26 августа 1419 г.).

Причину такого странного упрямства чиновников Казны могли бы прояснить личности наследников. Однако завещания Никола де Бая не найдено, а опись его имущества не упоминает никаких родственников, даже дальних. А ведь они были.

Сестра его, Маргарита, видимо, рано умерла. Но была другая родственница — племянница и ее дочь Марион, которой он помог дважды получить освобождение от крепостной зависимости сначала у Жана де Бетюна, сеньора де Бая, за 50 золотых франков, затем у Шарля де Пуатье, епископа Шалона (15 апреля 1410 г.). Она вышла замуж за адвоката Парламента Жана Ле Кузена 8 сентября 1401 г., получив от Н. де Бая помимо оплаты грамоты об освобождении от крепостной зависимости еще и 600 золотых экю приданого, но она и ее муж вряд ли были наследниками, поскольку Жан Ле Кузен был вторым душеприказчиком по завещанию.

Как бы то ни было, Парламент сумел отстоять интересы своего ученого секретаря и известного чиновника: решением от 9 января 1422 г. он хотя и утвердил соглашение от 3 августа 1419 г., но объявил претензии фиска необоснованными[475]. Даже «очищенный», бургиньонский Парламент встал на защиту чести чиновника парламентской корпорации, хотя и ушедшего оттуда по политическим мотивам. Однако так и осталось неизвестно, кому же досталось его имущество, особенно его библиотека, которой одной было бы достаточно, по справедливому замечанию А. Тюэте, чтобы имя Никола де Бая осталось в истории Франции[476].

Жизнь Клемана де Фокамберга также была в значительной степени связана со службой Парламенту. При этом мы знаем о нем так же мало, как и о большинстве парламентариев, что было одной из особенностей именно этого учреждения, где человек был «растворен» в коллективе. Нам точно неизвестно даже его имя, поскольку он подписывался просто «Клеман», Фокамберг же — это название главной местности в области Па-де-Кале. О его семье также ничего неизвестно; знаем мы только из его слов, что он выходец из Пикардии. Вопреки утверждению таких авторитетных изданий, как «Генеалогия советников Парламента» Бланшара и «Gallia Christiana», о дворянском происхождении Клемана, оно вызывает серьезные сомнения, самым неотразимым аргументом для которых является упоминавшийся конфликт, возникший в Парламенте из-за выборов пяти новых советников, среди которых был и Клеман: обиженная сторона пыталась оспорить результаты выборов на том основании, что среди выбранных нет ни одного дворянина, а согласно ордонансам преимущество должны иметь, при прочих равных условиях, именно дворяне (13 декабря 1410 г.).

Как и его предшественник, Клеман был человеком церкви — каноником и деканом церквей Амьена, Арраса, Камбре, приором в Шалоне и Шартре, каноником церквей Сен-Мери и Нотр-Дам в Париже — и лиценциатом обоих прав (in utroque jure licentiatum) (27 января 1416 г.). До вступления в Парламент он занимал важную должность в Канцелярии, от которой Парламент приказал ему отказаться, боясь совмещения двух должностей (13 декабря 1410 г.). С 1410 до 1416 г. он не слишком заметный, но добросовестный советник Следственной палаты. И вдруг после отказа Н. де Бая от должности гражданского секретаря Клеман выставляет свою кандидатуру.

Почему Клеман решает покинуть должность советника, к которой стремился всего несколько лет назад, и стать всего лишь секретарем? Ведь если переход Н. де Бая согласуется с принципами парламентского «возвышения», то перемещение Клемана «вниз» было первым подобным случаем, предвестником слома парламентской иерархии в годы англо-бургиньонов. Разумеется, должность секретаря считалась более прибыльной, поскольку жалованье было стабильно, как и дополнительные привилегии, относящиеся к ней. Но не только материальный интерес был важен для Клемана, и это подтверждает весьма скромное его «наследство», отраженное в описи имущества, разительно контрастирующей с описью его предшественника. По-моему, политическая предусмотрительность и нежелание вмешиваться в борьбу партий лежат в основе «смиренного шага» Клемана[477]. Об этом он и сам говорит, используя излюбленную строку из «Энеиды» Вергилия: «Незаметный предпочитаю и скромное занятие» (malui et mutas agiiare inglorius artes). Любимая фраза из Вергилия проходит рефреном через все 17 лет его службы секретарем, открывая каждый новый регистр и превратившись вскоре в самоапологию, наполняясь горьким смыслом по мере упадка Парижского Парламента. Клеман был сторонником бургиньонов, но столь же умеренным и критичным, как Н. де Бай арманьяком. И его судьба убеждает в выгодности такой позиции: хотя при его вступлении в должность положение в Париже было критическим, он сумел удержаться на своей должности и при англо-бургиньонах. Принеся клятву позднее, чем основной состав «нового Парламента» (17 августа 1418 г.), он преодолел сгустившиеся над ним тучи не без помощи корпоративной солидарности.

Его дисциплинированность, пунктуальность и ловкость в кризисных ситуациях были залогом успеха в службе, но разочарование и страх нарастали в настроениях Клемана с каждым годом: сообщая о закрытии сессии Парламента, он все чаше благодарит Бога за благополучный исход (et hie finis hujus Parlamenti, gratia Dei) (16 сентября 1430 г., 18 сентября 1434 г.). Когда же вступление в Париж войск Карла VII стало вопросом времени, Клеман вновь предпочитает благоразумно отойти в тень и тайно покидает город осенью 1435 г.: не поставив в известность Парламент, он доверяет свое решение протоколу (еще один важный штрих отношения парламентариев к «памяти» учреждения), используя в вольной интерпретации цитату из «Энеиды»: «Плыл я оттуда, когда меня к вам Боги пригнали» (17 сентября 1435 г.). Как бы ни было кратковременно его отсутствие, оно произошло в переломный для Парламента момент и не может быть понято вне этого контекста. Хотя Парламент предпочел выразить недоумение по поводу «странного» отъезда своего секретаря, перебравшегося в Камбре, под власть Карла VII, что вполне согласуется с его трезвой позицией по отношению к «своему» претенденту на французский трон, корпорация оценила прозорливость Клемана, так что его отъезд знаменовал не конец карьеры в Парламенте, а ее блестящее продолжение: на открытии первой сессии нового Парламента 1436 г. пол властью Карла VII Клеман вновь занял место среди советников Следственной палаты.

В течение последних двух лет жизни он оставался усердным и аккуратным чиновником, и даже накануне смерти, 17 июня 1438 г., присутствовал на заседании. Смерть его, по-видимому, была внезапной; похоронен он в соборе Нотр-Дам в Париже, где сохранилась надпись: «Почтенный и скромный человек, лиценциат гражданского и канонического права (venerable et discrette personne, licencie en loix et en decret)» — образцовая эпитафия для парламентария, венчающая примерную карьеру.

Оба гражданских секретаря были прежде всего и главным образом людьми Парламента: в их карьерах, взглядах и позициях нашел воплощение парламентский идеал службы королевской власти, противостоящей анархии, беззаконию, жестокости. В прямой связи с парламентской карьерой находится и их вклад в дело церкви, поскольку не знавшая исключений парламентская традиция назначать на должность гражданского секретаря только людей духовного звания объяснялась необходимостью исполнять немало миссий в делах церковных. Показателен в этом смысле отказ двух помощников Клемана продолжать службу после того, как его преемником англичане сделали уголовного секретаря Жана де л'Эпина, мирянина (29 декабря 1435 г.). Никола де Бай ценим был выдающимися теологами своего времени — Жаном Жерсоном и Никола де Кламанжем. В свою очередь Клеман оказывал множество услуг капитулу церкви Нотр-Дам в Париже и даже в своем недолгом пребывании в Камбре осенью 1435 г. — осенью 1436 г. исполнял поручения церкви в Пикардии и Вермандуа. Оба были сторонниками национальной церкви Франции, соборного движения и «нового благочестия», в духе Жерсона.

Черты, присущие ранней гуманистической культуре рубежа XIV–ХV вв., прослеживаются у обоих гражданских секретарей, но лишь те, что отвечали парламентской этике и культуре. Оба они, как люди верховного суда и новой ученой культуры, отличаются от образованных людей прежних эпох, ставя в центр забот и размышлений человека, его страдания, радости и горести. При этом сострадание и уважение не делится ими по сословиям. Не менее существенно отличает их преимущественный интерес к современности, превративший записи секретарей в хронику своего времени, написанную с позиций парламентариев и гуманистов, где нет места живописанию жестокостей, насилий и чудес, нет даже бывших тогда в ходу астрологических предсказаний, зато есть трезвый взгляд на события и действия людей, неверие в слухи и попытка осмысления хода истории.

Мышление гражданских секретарей пронизано идеями христианского милосердия, упованием на Божественное вмешательство, но в основе этих упований лежит забота о спасении человека, жажда счастья, процветания королевства и каждого его подданного. «Новое благочестие», ставшее особенностью ранней гуманистической культуры во Франции, было близко обоим секретарям[478]. Они были также активными поборниками галликанизма и соборного движения. Так, Н. де Бай не допускал и тени сомнения в законности провозглашенных в 1407 г. «старых свобод церкви Франции», заявляя, что они «вошли в обычай с древнейших времен и являются правильными». Клеман же, отмечая традиционную смену года в день Пасхи, в 1427 г. уже утверждает, что это делается «согласно законам галликанской церкви (secundum morem ecclesic Gallicane)» (20 апреля 1427 г.), явно в пику попыткам англо-бургиньонских властей отменить эти ордонансы.

Особое внимание оба секретаря уделяли также вопросам языка, делая упор на развитие именно французского языка, что стало впоследствии одной из важнейших тем французского Ренессанса[479]. Им была ближе латынь и как клирикам, и как людям университета, поэтому многие собственные записи на полях они пишут на латыни. А Никола де Бай на латыни составил также «Дневник» (Memorial). Однако их усилия направлены на развитие родного языка, на котором ведутся протоколы, и они обращают внимание всякий раз на этот вопрос (27 мая 1406 г., 14 июня 1414 г.). Глубокая образованность и увлечение античными образцами эпистолярного жанра Н. де Бая были использованы в важной для Парламента деятельности — редактировании и написании писем к Папе, кардиналам, городам, отданных в руки гражданскому секретарю.

Наконец, любопытной особенностью записей обоих секретарей стало использование ими рисунков на полях протоколов, в которых зачастую они выражали свое отношение к существу записи. Изучение этих рисунков достойно отдельного исследования, но можно утверждать, что они отражали взгляд обоих секретарей на трагические события эпохи[480]. Так, Н. де Бай, записывая речи об оправдании и политической целесообразности творимых насилий и жестокостей, всякий раз на полях изображал жертву, виселицу и плаху, выражая тем неприятие силы. Самый знаменитый, упомянутый выше рисунок Клемана — изображение Жанны д'Арк, лишь подтверждает его скептическое отношение к обвинению ее в ереси и показывает неравнодушие «английской Франции» к подвигу Орлеанской Девы[481].

И последнее. Библиотеки обоих секретарей были еще одним проявлением широты их образованности и приверженности к новой культуре[482]. Библиотека Никола де Бая — лучшая из известных до сих пор частных библиотек — была оценена в описи имущества в 849 турских ливров 6 су 6 денье, равную 50% всего наследства, и насчитывала 198 наименований книг[483]. Прежде всего она отражала профессиональные интересы чиновника: книги по праву, юридические трактаты, собрания законов, произведений Гийома Парижского, Гийома Дюрана, комментарии к законам, собрания кутюмов Шалона, Парижа, Суассона, Нормандии и т. п. — всего 32 книги (16%). Наличие обширной духовной литературы не нуждается в пояснениях, однако и здесь обращает на себя внимание интерес секретаря к произведениям недавнего прошлого, отмеченным печатью новых тенденций в литературе, развитых при целенаправленной политике Карла V Мудрого, с его обширной программой переводов античных произведений на французский язык и приспособлением античного наследия к потребностям формирующегося государства[484]. Поэтому рядом с многочисленными экземплярами Библии, произведений Августина, Фомы Аквинского, Бодуэна, Петра Ломбардского, Абеляра, Ансельма, Иоанна Солсберрийского и других мы находим Уильяма Оккама, Никола Орезма, в том числе его знаменитые переводы «Политики» и «Этики» Аристотеля. Немалое место занимают среди книг этой библиотеки исторические сочинения и различные трактаты, касающиеся античной и средневековой истории, а также трактаты по географии, астрономии и другим наукам. Здесь и произведения Кассиодора, Псевдо-Дионисия и Макробия, и «Схоластическая история» Пьера Ле Манжера, «Церковная история» Евсевия, «Образ мира» Гонтье де Меца; самый старый трактат по хирургии Анри де Амондевиля, хирурга Филиппа IV Красивого, «О состоянии мира» Рютбефа, история крестовых походов и т. д.[485]

И наконец, состав библиотеки свидетельствует об интересе де Бая к античному наследию и новой гуманистической литературе: здесь мы находим произведения Бокаччо и Петрарки, богатейшее собрание античных авторов — Лукреция Карра «О природе вешей», сочинений Овидия, Аристотеля, Юлия Цезаря, Теренция, Тита Ливия, Сенеки, Цицерона, Саллюстия и конечно же Вергилия[486].

Те несколько книг (всего 25), что попали в опись имущества Клемана де Фокамберга, строго говоря, нельзя назвать библиотекой[487]. Однако это вовсе не свидетельствует о его меньшем образовании или невнимании к книгам. В этой связи очень показателен эпизод из биографии Клемана, который в самый трудный период в жизни «английского Парижа» принял должность хранителя библиотеки собора Нотр-Дам: он нашел время и приложил старание, чтобы сохранить библиотеку, составив с этой целью се опись и передав затем ее в пользование капитула 20 мая 1433 г.[488] В его личном пользовании находились, и это понятно, книги по праву, а также произведения духовной литературы, но и «История Трои», и «Морализованный Овидий», «Энеида» Вергилия, строка из которой стала его девизом. В написанных им протоколах мы встречаем обширные цитаты из античных авторов, у которых он черпает идеи об образцовом правлении и совершенном государстве, о губительности для общества частного интереса (17 октября 1429 г., 6 ноября 1430 г.).

Взгляды и судьбы двух гражданских секретарей, Никола де Бая и Клемана де Фокамберга, демонстрируют специфические черты парламентских чиновников как части формирующегося нового социального слоя в государстве, осознающего к началу XV в. свою особую миссию в обществе. Избрав карьеру чиновника, они шли к ней разными, но равно долгими путями, приобретая образование и опыт, необходимые для службы в Парламенте. Попав в орбиту парламентской корпорации, они быстро усвоили сформированные здесь принципы отношения к работе и друг к другу, манеру поведения вне стен Парламента и особый взгляд на мир. Чиновничья среда была собранием образованных людей, энергичных и полных веры в важность для общества их института власти, призванного вершить правосудие для всех, кто взывает к королю «христианнейшего королевства Франции». Отсюда понятен и их интерес к важнейшим спорам и идеям эпохи, их открытость новым тенденциям в культуре, приумножающим блеск и славу Французского королевства. Служба в Парламенте была служением идее, она требовала дисциплины и исключительно строгих правил, отвечавших общественному предназначению Парижского Парламента — обеспечивать мир, правопорядок и справедливость для всех.