Опасный поиск

Сергей Автономов ОШИБКА В ЦЕЙТНОТЕ Повесть

Я не дорожу фотографиями, оставшимися после отпуска, — их всегда слишком много, и они всегда одинаковы, как и люди на отдыхе. Однако эту я постараюсь сохранить, хотя на ней я не в фокусе. Все, кто был в Сочи в октябре 1970 года, помнят неподдельный энтузиазм отдыхающих, когда после небывалых ураганных ветров и холода, свирепствовавших все лето, они вначале осторожно, а потом лавиной хлынули на юг. Во второй волне оказался и я со знакомой супружеской парой из Москвы. Город, совсем недавно пугавший местных жителей своей нелюдимостью, ожил словно по волшебству. Улицы захлестнула толпа — любопытная, разноцветная, шумная. Все было переполнено: пляжи, рестораны, кинотеатры, магазины.

В гостинице «Ленинград», где мы остановились, администраторы снова стали самыми важными людьми: перед ними оправдывались, им льстили, одаривали конфетами, шоколадом, сигаретами, хвалили внешность, ужасались нечеловеческим нагрузкам, радовались их семейным радостям, беспокоились о здоровье. Только ночью, когда администраторы оставались одни, им снились тяжелые сны: что может снова вернуться страшный сентябрь, и они снова станут никому не нужными, и снова придется печатать в газетах унизительные объявления с приглашением селиться в гостиницах.

Стеклянная громада «Ленинград» снизу до крыши светилась огнями и звенела от возбужденных голосов. Среди постояльцев было много людей незаурядных: популярный московский конферансье Борис Б., менявший на дню по десять галстуков; знаменитые спортивные комментаторы Николай О. и Няма Д. выступали на пару с лекцией «Все о футболе и хоккее»; известный московский журналист Феликс Р., в шапочке для гольфа и бородкой «а ля Фош», скромно грыз по углам орешки; восходящая звезда московского радио Дейв Ю., прямой потомок блестящих ассирийских завоевателей, выделялся толщиной и щедростью, — всех не перечислишь. Много было также крепких жителей гор из соседней солнечной республики, несколько однообразных своими огромными кепками-аэродромами, орлиными носами, усами и нескрываемым желанием как можно быстрее прийти на помощь бледным северным женщинам. Вечерами отдыхающие смотрели в холлах по телевизору последние футбольные матчи, пили в барах марочное вино «Фетяска», «Донское игристое», шампанское и обязательно — двойной черный кофе в маленьких чашечках.

Мы без напряжения включились в немудреную курортную жизнь: с утра — пляж до полного захода солнца, отвлекаясь только для карточной игры и теплых початков кукурузы; после позднего обеда — рынок, где, ужасаясь ценам, покупали гранаты, ранние мандарины, нюхали горные травы и пили разбавленное виноградное вино. Затем следовала прогулка по курортному проспекту с заходом в чешский луна-парк, где можно покататься на карусели или автодроме, а стреляя по лучинкам, выиграть маленькое зеркальце с изображением полуобнаженной красавицы. Заканчивался день в кинотеатре или в одном из многочисленных ресторанов.

Отпуск прошел спокойно, без потрясений. Лет-через десять я не смог бы его отличить от любого другого, если бы не эта фотография, точнее — люди, изображенные на ней.

В первый вечер мы пошли отметить начало отдыха в баре гостиницы «Приморская». Все места были заняты, и пришлось довольно долго ждать своей очереди. Было шумно и весело, непрерывно играл оркестр, с эстрады, меняясь, выступали певец и певица, в танцевальном круге толклись пары. Посетители были солидные, уверенные в своем настоящем и будущем, — недаром на юге октябрь в народе называют не только «бархатным», но и «бобровым». Мужчины были щедры, коньяк с шампанским лились рекой, женщины ели с аппетитом, смеялись непринужденно и доверительно. За соседним столиком сидела большая веселая компания. В глаза сразу бросилась молодая высокая женщина с длинными пепельными волосами, посеребренными под седину, и большими серыми глазами. Не так уж часто мы видим настоящих красавиц — разве что на сцене театров, на экране кино, на обложке иллюстрированного журнала, изредка через стекло проезжающей автомашины. А тут совсем рядом, за соседним столом, одна из них. Встречи с красотой всегда неожиданны… но мои спутники встали, пришлось подняться и мне. Когда мы выходили из зала, красавица танцевала с невысоким русоволосым парнем.

Потом мы встречались с ней почти ежедневно. За все время мы не сказали друг другу ни слова, я вообще не слышал ее голоса, не знал ее имени, кто она, откуда, но где бы я ни был — на пляже, в Ривьере, в ресторане «Старая мельница» на горе Бытха или просто в продуктовом магазине, я обязательно сталкивался с ней нос к носу или видел издалека — иногда одну, иногда в компании. Я так и не уловил, выделила ли она меня из толпы или нет. Постепенно я рассмотрел и остальных. Помимо русоволосого парня, уверенностью напоминавшего известного киноартиста, были еще двое мужчин, с большой разницей в возрасте, но до того похожих, что я называл их про себя «отец» и «сын». Женщины в их компаниях часто менялись. Дольше других с «сыном» была брюнетка, под стать красавице — одного с ней роста, хорошо одетая, с длинными волосами, заплетенными в косички. При наших встречах она пристально рассматривала меня, даже оборачивалась вслед.

Наступил конец октября, температура резко упала, пошли дожди — стало ясно, что сезон кончился. Мои друзья уехали, а я остался на пару дней.

Красавицу я давно не встречал и решил, что она уехала. В день отъезда перед зданием аэропорта я неожиданно увидел всю честную компанию на «Волге» с ленинградскими номерами. Посадку долго не объявляли, и я успел просмотреть все свежие газеты, прежде чем очередь начала двигаться. И тут близко, несколько в стороне, я обнаружил свою красавицу и русоволосого. Это было совсем неправдоподобно: мало того, что мы уезжаем в один день, оказывается, мы и живем в одном городе. Она ничего вокруг не видела, настолько была занята прощанием: терлась об его щеку, что-то шептала, нежно целовала, ласкала, просунув руку между пуговицами тенниски. Весь полет я продремал, утомленный дорожными сборами и долгим ожиданием. Еще раз я ее увидел в черной машине, отъезжавшей от аэропорта уже в Ленинграде. Вот частица еще одной жизни прошла мимо меня, как в театре теней или немом кино. «Больше я ее никогда не увижу и вскоре полностью забуду, как всех тех красавиц, которых встречал раньше, которыми со стороны восхищался, а осталась от них на душе только смутная грусть», — подумал я в тот момент.

Все в нашей жизни отмерено не на дни — на года: встаешь в темноте, бреешься электробритвой, ешь яичницу, пьешь растворимый кофе; за длинную дорогу успеваешь проглядеть газеты или свежий журнал. Родная обитель встречает едким запахом присутственного места. В девять тридцать — пятиминутка, когда узнаешь обо всех происшествиях в городе за минувшие сутки. Потом вереницей идут люди, плачущие, требующие, угрожающие. У всех наболело, все хотят срочного ответа, и все правы. У кого-то не вернулся с рыбалки сосед-одиночка, не пришла с прогулки мать с тяжелой формой атеросклероза, не пишет из Сибири сын, а письма, посланные в его адрес, назад не возвращаются.

Весь день ни минуты отдыха или раздумий. Еще я ищу сбежавших от наказания преступников, нервнобольных, скрывающихся от лечения, детей, не уживающихся с родителями и путешествующих по необъятной стране, устанавливаю личность неопознанных трупов. Целый день разъездов, телеграмм, междугородных разговоров. И всё люди, люди. Целый день. После работы меня спокойно можно вешать на просушку, но впереди еще дорога. Уже темно, полупустые вагоны, полуспящие пассажиры, усталая тишина. Дома, вопреки советам врачей, съедаю полный обед и на час ложусь отдыхать. Затем читаю что придется и иногда смотрю телевизор: наслаждаюсь ночным балом фигуристов или болею за нашу хоккейную дружину. Изредка ко мне приходят гости, случаются дни рождения у друзей, выход в театр или кино. Все это, если тихо на работе.

Через неделю после возвращения из отпуска на очередной пятиминутке в кабинете начальника уголовного розыска я застал много народа.

— Ты-то мне и нужен, — позвал меня начальник. — На́, прочитай, — и протянул два исписанных карандашом листа бумаги.

Это был протокол осмотра места происшествия. Все написанное сводилось к следующему: 15 ноября, в пять часов утра, во время обхода территории ночной сторож 17-й ЖЭК Калининского района Евдокимова у входа в столярную мастерскую во дворе дома 48 по проспекту Металлистов обнаружила труп неизвестного мужчины, о чем сразу же сообщила в милицию. Присутствовавшая при осмотре судебно-медицинский эксперт Гуревич определила возраст погибшего — от тридцати пяти до сорока лет, рост и телосложение средние, волосы светлые, нос прямой, вставных зубов и коронок нет. На затылке следы запекшейся крови и прощупывается перелом основания черепа. Одет убитый в темное демисезонное пальто, светлый пиджак спортивного покроя, темно-серый свитер, темно-синие брюки, черные полуботинки. Документов и ценностей при нем не оказалось. Выехавшая оперативная группа произвела осмотр территории двора и подъездов к нему. На земле следов волочения трупа или посторонних предметов вблизи него не обнаружено. Собака след от трупа не взяла.

Дела по расследованию убийств самые сложные, но там, где неизвестен и убитый, раскрыть преступление невероятно трудно. Устанавливать же личность убитого должен я, помогать мне, конечно, будут, но отвечаю за это я. С сегодняшнего дня и до того, как я заполню протокол опознания погибшего, для меня не будет других дел. Начинать надо с морга, куда направлен неизвестный. Всеми неопознанными трупами, найденными в нашем районе, занимаюсь я с экспертом Виталием Веселовым. Мы осматриваем умерших и их одежду в поисках особых примет, меток, снимаем отпечатки пальцев для выяснения, не судим ли он, фотографируем труп и каждый предмет одежды.

Нельзя сказать, чтобы я любил это дело, но кто-то же должен его делать, и я делаю. У Виталия же каждый такой выезд уже заранее вызывает озноб, а потом он уже просто не работник. Узнав от меня о поездке в морг, Виталий раздражается и нудит. Мне известны все его пункты: он один на весь район, я ему надоел, все ему надоели. Обычно я даю ему высказаться — так он готовит себя. Сегодня у меня просто нет времени, и приходится объяснять, что речь идет не о старике, упавшем на улице от инсульта, или о подростке, угодившем под трамвай, а что сегодня ночью обнаружен криминальный труп мужчины, личность которого не установлена. Виталий обиженно замолкает, собирает свои причиндалы и садится со мной в машину.

Свое первое посещение морга помню как проход сквозь строй: мимо плачущих родственников, гробов с крышками и без них, через залитый светом и кровью анатомический театр. До холодильника морга, где лежал интересовавший меня сбитый автомашиной паренек, я добрался с помутившимся сознанием. Через силу записал нужные мне сведения и пулей вылетел на свежий воздух. Теперь у меня отношение к моргу изменилось, поскольку бывать приходится часто. И все-таки, когда я в очередной, может быть, в сотый раз прихожу туда, мое настроение ухудшается, — привыкнуть к этому месту нельзя. Мы надеваем поверх одежды белые халаты и идем к анатомичке. Производивший вскрытие эксперт Евгеньев еще не ушел, он складывает свои записки в портфель. Всегда важно непосредственно от эксперта услышать его мнение. Мы знакомы давно, и ему известно, что именно меня интересует. Говорит Евгеньев, как всегда, в сторону, на меня не глядит:

— Не вижу, за что зацепиться. Умер бедняга от удара тяжелым предметом — перелом основания и свода черепа. Смерть наступила сразу, в час — два часа ночи. Ничего в одежде и на теле не нашел, следов сопротивления не видно. Пойди сам посмотри, вон он лежит, — и кивнул головой на анатомический столик с колесиками, покрытый белой простыней. Евгеньев застегнул портфель. — Извини, тороплюсь на лекцию. — И ушел, так и не посмотрев в глаза.

Мы откатили столик в соседнюю пустую комнату, разложили на окне свои вещи и бумаги, зажгли дополнительный свет, проверили фотоаппарат и вспышку, после чего я снял простыню. Покойный после вскрытия был снова одет, руки сложены на груди, следы крови смыты, волосы причесаны. Он мне сразу показался знакомым. Я обошел его кругом и утвердился в мысли, что видел этого человека, а когда отошел назад, по овалу и прическе узнал убитого — передо мной был «киногерой» из Сочи. Вспомнились отпуск, наши встречи, загадочная красавица, мысли на аэродроме. Конечно, я не знаю, имеет ли она отношение к убийству, но рассказать об убитом может многое, а значит, скоро мы должны встретиться, — меня такая возможность взволновала. Виталий сразу учуял необычное.

— Ты что, знаешь его?

И мне пришлось вернуться на землю.

— Встречал в отпуске, но понятия не имею, кто он.

В морге мы пробыли около часа. Оттуда я поехал к следователю, ведущему дело. Ничего интересного у него не было. По делу создана специальная группа уголовного розыска. Сотрудники с фотографиями обошли все близлежащие дома, но пока никто парня не признал. Ни в одном районе города заявок об исчезновении лиц, схожих по приметам с убитым, не поступало. Чем больше мы с начальником обсуждали ситуацию, тем яснее виделась необходимость моей срочной поездки в Сочи. Начальник угрозыска города дал добро на командировку, и я поехал в кассу за билетами.

Рейс оказался ночным, народу в самолете было мало. Я выбрал первый, совсем пустой полуосвещенный салон… Мерно работали турбины, глаза закрылись, но спать не хотелось. Если вспомнить мои встречи с убитым и его спутниками, трудно в их поведении найти что-нибудь необычное. Трудно вообще судить о людях, которых видишь на отдыхе — раскованными, веселыми, щедрыми. Одеты они были модно, деньги, похоже, тратили легко, как люди, к тому привыкшие.

В салон кто-то вошел, и я открыл глаза. Наискось, через проход, на несколько кресел впереди меня села женщина. Разглядеть ее в полутьме я не смог. Она не шевелилась, и я вернулся к своим мыслям. Как много мне удастся узнать, зависит не только от моей настойчивости — от удачи в первую голову. Надеяться на чью-то зрительную память при сочинском коловращении нереально. Правда, я взял с собой фотографии убитого во всех ракурсах, он на них как живой. Что-что, а работать Виталий умеет. Постепенно я все-таки задремал и проснулся, когда самолет пошел на посадку. В салоне зажегся свет. Женщина сидела, закрыв глаза, на ней была форма стюардессы. Широкоскулое лицо, черные длинные волосы. Про такие лица в своих документах мы пишем: «монгольского типа». Она вздохнула и открыла глаза, распрямилась, замерла на секунду, потом резко встала и вышла из салона.

Аэродром был пустынен, площадь перед ним тоже. Пропало летнее изобилие такси и автобусов, только одна голубая «Волга» и старенький автобус с надписью «Адлер — Сочи» ждали пассажиров. Добрались мы до города быстро. По пути автобус останавливался только перед санаториями — высадить прибывших на лечение. В центре сошли я и тучный мужчина, к кольцу машина пошла пустая.

Моросило, было пустынно, перед горкомом партии работал фонтан, горели всего несколько светильников. Из-за отсутствия людей вестибюль гостиницы показался огромным. Заплатив за день, я поднялся в буфет третьего этажа. Только за одним столиком сидели две женщины и с тоской говорили о затянувшихся дождях, за стойкой буфетчица читала книгу. Я попросил порцию сосисок и кофе, она принесла заказанное и снова принялась за чтение. Еще в самолете я решил обращаться в местную милицию в крайнем случае: иногда лучше работать одному. Я твердо знаю, что и где искать, лишние люди — лишнее мнение, другой подход. Да и пока просто введешь в курс дела, уйдет время, которого и без того мало.

Кабинет директора был пуст и чист по-больничному. Женщина средних лет писала за столом. На звук открывшейся двери она подняла голову. Я представился.

— Чем могу служить?

— Мне нужны сведения о людях, живших в гостинице, которые приехали в первых числах октября из Ленинграда.

— Вы будете работать один?

— Да.

— На это уйдет много времени. Я могла бы дать человека в помощь, — у нас сейчас мало работы.

— Спасибо, я люблю работать один.

— Как хотите.

Она вызвала дежурного администратора и попросила принести архивную документацию на проживавших в гостинице. Администратор ушел. Между нами завязалась беседа о погоде в Сочи, преступности в Ленинграде, о нравах нынешней и прежней молодежи, Ольга Митрофановна очень живо рассказала о быте города-курорта в злое время, об опустевших пляжах, о ломившемся от фруктов и овощей центральном рынке, о крахе местных стяжателей и спекулянтов, о закрытии знаменитой на всем побережье «барахолки», собиравшей людей из дальних аулов.

Мне отвели комнату, дали стол, пачку бумаги и принесли большие толстые книги — в старину такие, верно, назывались амбарными. Кого только не обнаружил я среди постояльцев отеля: профессора и студенты, работники прилавка и фокусники, морские офицеры и полярные летчики; есть и моя запись: «Маслов Борис Михайлович, 1932 г. р., сотрудник МВД из Ленинграда».

Однако даже из таких подробных книг ничего нельзя почерпнуть о внешности проживающих, об их характере и наклонностях, и я должен полагаться только на свое шестое чувство, чтобы попытаться найти среди всего этого моря Гудшари, Петровых и Коломийцев нужных мне людей.

Проще всего с красавицей, — из женщин, выехавших в один день со мной в Ленинград, по возрасту подходит только одна: Инга Николаевна Ястребова, 1946 г. р., ур. Ленинграда, работает научным сотрудником Института театра, музыки и кинематографии, проживает на Петровской набережной.

С брюнеткой много сложнее: я лишь примерно помню, когда ее видел. Откуда она приезжала — не знаю, предположительно из Ленинграда. Если даже отбросить очень молодых и очень старых, все равно набирается за это время ленинградских женщин с дюжину. Я переписал сведения о них, также обо всех ленинградских мужчинах, живших в октябре, в блокнот.

Когда закончил работу, было уже темно. Гостиница ожила, — на грязи приехало много больных. Они шумно заселяли номера, разыскивали горничных, таскали чемоданы по этажам, заходили к знакомым поглядеть, кто как устроился. Я решил прогуляться и вышел на воздух. Дождь перестал, но морось еще держалась в воздухе. В городе все изменилось: опустели улицы, исчез луна-парк с хорошенькими чешками, не работают световые табло, указывающие волнение на море, температуру воды и воздуха. На афишных стендах вместо анонсов о гастролях столичных театров — объявления о занятиях университетов культуры, кружков самодеятельности, курсов кройки и шитья. В зимние месяцы город живет не для других — для себя. Пустые пляжи залиты водой, бьющейся о бетонное основание набережной, забиты на зиму ларьки газированной воды и курортных товаров, эллинги для прогулочных лодок, склады лежаков и шезлонгов. На скамейках сидят тепло одетые люди и смотрят на холодное, неуютное море.

В ресторане «Приморский» я сел за тот же стол, что и в день прошлого приезда. Перемены и здесь налицо: балкон закрыт, от довольно большого оркестра осталось трио, певцов совсем нет, занято всего несколько столиков в разных концах зала, официантки говорят о болезнях и свадьбах детей. У меня сразу приняли заказ и принесли минеральную воду. В танцевальном кругу всего две молодые пары. У стены за сдвинутыми столиками разместилась шумная компания. По всему, отдыхающие из санатория отмечают какую-то круглую дату. Они уже не хотят танцевать, а поют веселые застольные песни, какие поются в наших ресторанах от Камчатки до Тулы, — от них весело тем, кто за столом, и тошно всем остальным, кто слышит. В другое время метр или официантка их хоть немного успокоили бы, а тут рады даже такому оживлению. Я ем салат с перепелиными яйцами, потом осетрину, медленно пью кофе. Когда я собрался наконец уходить, в зале появились несколько летчиков Аэрофлота с девушками, среди них, неожиданно, моя молчаливая соседка по самолету. Девушки кладут сумочки на стулья и с партнерами идут в круг. Надо отдать им должное, танцуют они мастерски. Даже музыкантов раззадорили и получили в награду несколько шейков. Юбиляры умолкли и стали прихлопывать в такт музыке. Я смотрю на свою стюардессу и не могу оторваться. Я готов наблюдать за ней бесконечно, но я здесь не в отпуске, а на передовой, и верность долгу всегда была сильна во мне.

В холле четвертого этажа гостиницы, где Инга Ястребова снимала четыреста четвертый номер, старушка смотрела телевизор. Дежурная по этажу делала какие-то пометки в своих журналах. Передавали прогноз погоды. В Ленинграде на фоне Невского проспекта обозначилось: «Минус восемь, мокрый снег». Дома было не до погоды, а тут сразу же представилось, каково там. Передача закончилась, старушка ушла. В холле остались мы с дежурной, она уже не писала, а сидела с отсутствующим видом…

Я подошел к столу, она вздрогнула и настороженно посмотрела на меня. Это была молоденькая блондинка, аккуратно одетая, со строгим выражением лица. Другой можно было бы предложить купленную заранее шоколадку, тронуть невзначай за плечо, завести легкий непутевый разговор, пригласить в Ленинград — этакий разбитной инспектор уголовного розыска, которому грех в чем отказать. Сразу создалась бы доверительная атмосфера, и я узнал бы все, что возможно. Тут же приходится, как Кисе Воробьянинову, надувать щеки, делать важный вид, говорить серьезно. Она стала еще внимательнее, еще собраннее, только вспомнить ничего не могла — ни красавицы, ни убитого. Людей прошло много, работала не каждый день, нагрузка была большая. Лучше поговорить с горничными: они сталкиваются с проживающими ближе. Она позвала бойкую Валентину Кирилловну, и тут ко мне пришла удача. Та тщательно рассмотрела фотографии, выслушала описание внешности Ястребовой и убежденно сказала:

— Знаю их. Она жила в четыреста четвертом номере. Красивая женщина, все натуральное: волосы свои — косы на стул не вешала, лифчиков с резиной тоже не видела, штукатурки разной мало было. Одевалась хорошо, полный шкаф красивой одежды. Балованная — деньги, кольца, серьги бросала на стульях, в ванной. Этот вот, — она имеет в виду убитого, — кругами ходил. Любились они, часто его одежда вместе с ее валялась. Тоже хорошо одевался, артист какой-нибудь. Ниже ее был, крепкий боровик. Заботился — каждое утро полные авоськи фруктов, овощей приносил. Несколько ночей не ночевали, все в номере нетронутое лежало, только раз видела, как рассорились, — он куда-то звал, она отказывалась.

Я давно заметил, что главное в расследовании почти по любому делу не то, сколько людей им занимаются, применяются ли собаки и новейшие технические средства, а умеешь ли заметить такую вот Валентину Кирилловну. Собственно, из-за нее я и приехал в Сочи. Мы тепло попрощались, и я пошел спать, отложив остальные поиски до утра. Собранное за день я для памяти переписал в блокнот, прослушал ночной выпуск «Последних известий», открыл форточку и почти сразу уснул. Сон был глубоким, со сновидениями под утро, обычными для командированного, — о работе, проделанной и будущей, с райскими кущами, кисельными берегами и молочными реками. Удивило меня одно обстоятельство — присутствие в снах черной стюардессы. Была она еще красивее, чем наяву, еще выше, глаза еще больше и совсем черные, а распущенные волосы стелились по полу, а улыбка ее была улыбкой любящей и любимой девушки. Обычно малознакомые люди мне не снятся, а мы с ней даже танцевали — это при моем полном неумении! Мне никогда не нравилась многозначительность в чем бы то ни было, и я проснулся. Было темно и неуютно от холодного ветра, гулявшего по комнате. Я вскочил, закрыл форточку, принял горячий душ, выпил чаю и снова принялся за дело. Говорил с горничными, коридорными, со сторожами на гостиничной автомобильной стоянке, с инспекторами ГАИ. Но удача не повторилась, никто больше не помнил красавицу, убитого.

Всю дорогу в аэропорт меня не покидала уверенность, что девушки из сна мне не миновать. Среди членов экипажа действительно была и она. Похоже, в прошедшую ночь мы видели один и тот же сон — так она улыбнулась мне, так я понял ее «здравствуйте». Но увидеть за весь полет ее не удалось, зато после посадки именно она стояла у трапа.

В Ленинграде действительно шел мокрый снег, но, на мое счастье, меня ждала оперативная машина.

За дорогу у меня выработался план действий, и, не заезжая в отдел, поехал прямо к Ястребовой. С того момента, как я узнал убитого, меня не покидала мысль о встрече с ней. С детства чту таких красивых, холеных женщин. У меня не укладывается в голове, что у них может быть работа, куда надо приходить вовремя, где есть начальник, которого надо слушаться, обязанности, которыми нельзя пренебрегать. Предназначение таких женщин — украшать дом известных деятелей искусств или молодых способных генералов; на худой конец, она может быть модельершей или актрисой драматического театра. Наконец, я не представляю, как она может кого-нибудь обнимать, целовать, шептать стыдные слова.

Дом оказался постройке сороковых годов, с лепкой, колоннами, широкой лестницей. Открыла дверь сама, не отнимая руки от щеколды, вопросительно посмотрела, прищурилась, вспоминая. Я представился и попросил разрешения войти. Она растерялась и широко открыла дверь, приглашая. В передней я разделся, и мы прошли в гостиную. Там было красиво, чисто и безлико. Мы сели у журнального столика. Я подумал, что все могло быть по-другому, Где-нибудь на южном пляже я начал бы наше знакомство с разговора о погоде, о красоте моря, с партии в карты. Она, если бы тот парень, что погиб, был бы далеко, могла согласиться пойти куда-нибудь посидеть. Кто знает, чем кончилось бы такое знакомство, но шансы на успех есть всегда. Она нервничает, да и я не в своей тарелке. Одно дело — за столом в собственном кабинете, где тебя никто не потревожит и ты подготовлен по всем пунктам. Совсем другое дело — сидеть в низком кресле, смотреть на белую бороду Хемингуэя, чьи фотографии указывают теперь на высокий культурный уровень хозяев дома, а женщина, что передо мной, не в строгом костюме, а в стеганом халате бледно-розового цвета. Я знаю, что она замужем, на супруг отсутствует, поэтому надо действовать быстро, Я кладу перед Ингой фото убитого:

— Постарайтесь вспомнить, когда вы его видели в последний раз.

Она узнала, это видно сразу, немного побледнела, помолчала, неопределенно пожала плечами:

— Боюсь, мне точно не вспомнить.

— И тем не менее.

— Месяца два назад.

Меня она не помнила.

— Вы хорошо его знаете?

Она опять пожала плечами.

— Я впервые встречаю человека, прожившего с другим месяц бок о бок и забывшего это так быстро!

Она сильно бледнеет.

— Я не понимаю, о чем вы.

— Как мне помнится, с первого октября вы жили в гостинице «Ленинград», он тоже. Приехали вы вместе, обедали всегда за одним столом, ездили в одной машине.

Тут она наконец вспомнила. Лицо стало напряженным и злым.

— Как вы можете? Следить за людьми, за каждым их шагом, даже когда они отдыхают, а потом принимаете серьезный вид и шантажируете. Я знаю, чьи это проделки! Чего вы хотите? Я люблю Игоря и выйду за него замуж. Назло вам всем!

В принципе, пока этого мне достаточно, остальные данные я хорошо помню из книги.

— В этом я сильно сомневаюсь.

— Не сомневайтесь.

— Тем не менее сильно сомневаюсь, хотя бы уже потому, что Игоря Игнатьева нет в живых.

Поначалу она не поняла, а когда смысл дошел, мне пришлось поволноваться. В кухне я набрал стакан воды, в ванной нашел в аптечке нашатырный спирт, привел кое-как в чувство, дал напиться, оставил повестку с вызовом на утро следующего дня и выскочил на улицу. Причем в самый раз, потому как почти одновременно к дому подъехала черная «Волга» и из нее вышел мужчина, встречавший Ингу в аэропорту.

Я вернулся в отдел поздно, однако меня ждали. Я доложил результаты поездки. Начальник согласился, что убитый, скорее всего, Игорь Игнатьев. Только уверенности здесь недостаточно, нужно документальное подтверждение: а для этого надо ехать к нему на квартиру. Из сочинской «амбарной» книги основные данные известны: Игнатьев Игорь Петрович, 1931 г. р., холост, художник-фотограф, проживает на Большой Пушкарской улице.

Поехали втроем — молодой оперативник Юра Круглов, Виталий и я. Нашли ночного дворника, поднялись на четвертый этаж. Для порядка несколько раз позвонили в квартиру, разумеется, безрезультатно. Ключ, найденный при убитом, к входной двери не подошел.

Квартира была однокомнатная. В маленькой прихожей во встроенном шкафу висели коричневое пальто под замшу, бежевая болонья, темный териленовый плащ. В карманах пальто и болоньи не было ничего, кроме разменной монеты и старых автобусных билетов, зато в плаще — газета «Черноморская здравница» за 13 октября и авиабилет на рейс Адлер — Ленинград за то же число.

На верхней полке шкафа коричневая шапка-ушанка, внизу несколько пар ботинок и два красивых немецких чемодана на молниях — в них курортные вещи, белье, туалетные принадлежности. Похоже, хозяин после приезда чемоданы не открывал. В углу одного из них обнаружил пакет, завернутый в плотную бумагу черного цвета, через которую явственно прощупываются бобины с фотопленкой.

В светлой жилой комнате особенно заметна пыль, которой хватало и в прихожей. Интерьер здесь самый обычный: полированный мебельный гарнитур, на полу ворсистый ковер, на стене эстамп с львиным мостиком и гипсовая маска Будды. В комбинированном шкафу полный набор музыкальной техники: магнитофон, проигрыватель, приемник, а также посуда, книги, несколько толстых фотоальбомов. На журнальном столике стоят пустая бутылка киндзмараули и рюмка со следами губной помады. В телефонной тумбочке — алфавитка с телефонами, старые газеты, письма, платежные квитанции.

Переоборудованная в фотолабораторию темная комнатка, примыкающая к основной (многие называют ее «тещиной»), пуста, как и просторная кухня, где холодильник отключен и вся посуда убрана в буфет.

Я составляю протокол осмотра квартиры. В конце его указываю на изъятие вещей, интересующих следствие: бутылки киндзмараули, рюмки, алфавитки, газеты «Черноморская здравница», авиабилета, фотоальбомов, пленок, писем и документов. Квартиру запираю и опечатываю.

Если подходить формально, мне осталось сделать совсем немного. Завтра в морге любому из родственников, сослуживцев или соседей предъявить труп Игнатьева, составить акт опознания — и мои обязанности по делу исчерпаны. Но есть в этом деле нечто, относящееся лично ко мне. Я не знаю, не могу сформулировать, что именно, но чувствую это совершенно отчетливо.

Когда мы вернулись, во всем здании никого, кроме дежурных, уже не было. Виталий пошел в фотолабораторию проявлять пленки. Я разложил на своем столе документы и альбом и не торопясь стал их разглядывать. Фотографии довольно полно передают жизнь Игнатьева: маленький, наголо стриженный мальчик с кошельком в руках стоит на стуле, Игорь с деревенскими ребятами играет со щенком, школьные фотографии, снимки застольные, свадебные во Дворцах бракосочетания, Игорь за рулем «Победы», «Волги». Целый альбом девушек, среди них немало хорошеньких.

Алфавитка заведена давно, многие телефоны начинаются сочетаниями букв и цифр, давно замененных, С ходу не разберешься, что здесь существенно, а что нет. С кем снимал дачу рядом десять лет назад, случайно отдыхал вместе на юге, познакомился на прошлогодней свадьбе, а кто ближайший друг, родственник или убийца? Инга в алфавитку не вписана.

Большая груда переписки, но, как я ни гляжу, ничего интересного. Многочисленные письма, телеграммы, открытки рассказывают о чьем-то здоровье, болезнях, экзаменах, свадьбах, много поздравлений с праздниками, днями рождений и новосельем. Обычные письма, каких, согласно статистике, в год отправляется в нашей стране несколько миллиардов. Их не будут цитировать в исторических исследованиях, не будут ими спекулировать на международных аукционах. Разве что произойдет мировая катастрофа, и цивилизация будет внезапно погребена под пеплом. Тогда при раскопках энтузиасты будущих веков вдруг обнаружат, как мы обнаружили новгородские берестяные грамоты, такую вот кипу писем в старом деревенском колодце. И путем кропотливого сопоставления нескольких поздравительных открыток к Восьмому марта узнают еще об одном весеннем празднике в древние времена. А из писем о поездке в отпуск на юг вдруг обнаружатся у наших трудящихся большие оплачиваемые отпуска, а в стране развитая железнодорожная сеть. Кто знает, какие еще открытия ждут пытливых исследователей? Я же отложил всего одну новогоднюю открытку без подписи.

Со стороны я должен выглядеть фанатичным историком, ищущим бог весть что среди ночи в куче фотографий, писем, счетов, документов. Пожалуй, в этом есть резон, поскольку именно к истории у меня склонность с малых лет. Я всегда любил копаться в старых журналах, книгах, газетах. Память человека с годами тускнеет, и через какой-то промежуток ты всегда видишь новое даже в том времени, которое, казалось бы, знаешь хорошо, потому как жил в нем. Недавно показывали фильм о ветеранах спорта. Футболисты в длинных трусах боролись за победу в матчах, результаты которых все давно забыли. На их лицах были отчаяние, решимость, слезы — они были самоотверженны, мужественны, смелы, но сейчас почему-то казались смешными. Но поразили меня не они, а зрители. Сумрачные мужчины в военной форме или одинаковых прорезиненных плащах и немногие женщины в длинных пальто с накладными плечами отрешенно смотрели на поле — болели за тех же футболистов, что и перед войной. Так они пытались вернуться к тем временам и не могли. А мы, ребята, пережившие войну, блокаду, эвакуацию, занимали маленькую песчаную горку на уютном стадионе «Динамо» (стадион имени Ленина сгорел, а Кировского еще не было) и восхищенно следили за своими героями — Федотовым, Бобровым, Пекой Дементьевым — и были счастливы. Над трибунами стоял густой махорочный дым, а из репродукторов неслась популярная песня: «Ой вы ночи, матросские ночи, только небо да море вокруг». Когда слышишь старые песни, то сразу и отчетливо замечаешь, что прошла целая жизнь. Я понимаю ветеранов, когда они собираются вместе и на концертах поют свои песни. Они в этот момент живут тем временем, для которого эти песни написаны, зрители их совсем не интересуют.

Виталий неслышно вошел и встал за моей спиной, только по дыханию я почувствовал его присутствие и обернулся. В руках он держал мокрые еще фотографии, которые веером разложил передо мной. Черноморское побережье ожило во всей красе, убитый и красавица тоже. Один снимок Виталий долго держит за спиной, приговаривая:

— Только через гастроном, только через гастроном! — Но в конце концов отдает, поверив в мою порядочность.

Первое, что бросилось мне в глаза на этом снимке, мой нос. Лицо было в тени, — снимали не меня. Остальные были те же. Компания позировала за игрой в карты. Я хотел было отложить фотографию в сторону, но один из зрителей, невысокий полный мужчина средних лет, привлек мое внимание. Его улыбающееся лицо кого-то мне напоминало, и чем больше я на него смотрел, тем больше в этом утверждался. Но в Сочи я его не помню.

Уже три часа ночи, и обязательно нужно немного поспать или хоть просто полежать. Когда лежишь ночью, живешь как бы вне времени и пространства. Только в эти часы видишься с теми, кто как-то незаметно пропал с твоего пути. Жизнь нас так закрутила, что иногда месяцами, даже годами не вспомнишь о тех, кого раньше хорошо знал, как этого улыбающегося.

Неожиданно в коридоре послышались чьи-то тихие шаги. Это был явно кто-то посторонний, свои ходят как хозяева — быстро и шумно. Я хотел было выйти в коридор, но человек после некоторой заминки двинулся к выходу, причем у двери каждого кабинета останавливался и дергал ручку, и я вспомнил нашего старшину. Вопреки приказаниям начальства, он часто до ночи торчит в своей каптерке, а потом — то ли от бессонницы, то ли из любопытства — ходит по этажам. Ему давно пора на пенсию, но он одинок и не хочет сидеть дома в пустой комнате… У нас на новогодних вечерах он играет Деда Мороза и часто, оставаясь после работы, рассказывает молодым о своих подвигах за сорок лет безупречной работы. Я затаил дыхание, чтобы он, не дай бог, не услышал меня. Я боюсь его, боюсь его бесконечных рассказов: как он молодой красный милиционер на собственной лошади сражался с бандитами, ловил «медвежатников», сажал обнаглевших нэпманов, а в свободное время развлекался, пугая монашек надетым поверх формы белым балахоном и шепча по углам: «Не искушай меня, не искушай!» Монашки понимали его правильно. На мое счастье, его сегодня проносит.

Сложить бы все ночи, проведенные в этих стенах, — цифры должны получиться внушительные. Здешние ночи со сном на сдвинутых стульях, с выездами на места преступлений в снег и в дождь, с допросами, когда ломит голову, а писать надо гладко, — утром свои же протоколы читать противно. Вокруг огромный город, миллионы людей отдыхают, развлекаются, о чем-то спорят, любят — до меня им дела мало. За всю жизнь один из тысячи имеет дело с милицией, остальные приходят туда только для получения паспорта. Здесь сейчас тихо. Где-то в редакциях больших газет, в Домах радио, на студиях телевидения телетайпы круглосуточно передают важнейшие новости, сообщения о смерти людей выдающихся, о войнах, о смещениях министров, о рождении первенца у царствующего монарха или сразу нескольких детей в безвестной семье крестьян. От молодых энергичных сотрудников редакций приятно пахнет хорошими сигаретами, на них белые рубашки с закатанными рукавами. Они шутят с натуральными блондинками в мини-юбках, стенографистками и машинистками. У них всегда под рукой черный кофе, напитки со льдом, красивые иллюстрированные журналы. Все что угодно, лишь бы они не пропустили чего-нибудь важного. У меня же ничего тонизирующего. С этими мыслями я все-таки уснул. На работе сон всегда тяжелый: из-за усталости, жесткости стульев и холода. Проснулся я с намятыми боками довольно поздно, но рабочий день еще не начался. Я побрился старой «Невой», которую держу для такого случая, помылся до пояса холодной водой, выпил в дежурной большую чашку чая.

Пришел начальник и сразу вызвал к себе. Мы обсудили итоги двух дней работы. Исходные данные есть — Игнатьев, Ястребова, у которых дома и на работе можно узнать многое, да и в алфавитке, по моим подсчетам, около двухсот человек — оперативной группе работы выше головы. Я же должен довести до конца линию Инги — тогда откроется прямой выход на попутчиков, а убийца среди них вполне реален.

Инга пришла вовремя. Одета скромно, лицо бледное, повела разговор без вступления:

— За вчерашнее извините. Когда вы пришли, растерялась, да и мужа с минуты на минуту ждала. Понимала — с Игорем что-то произошло, но не думала, что такое. Расскажу все, как помню. Познакомились мы весной, в Эрмитаже, на выставке импрессионистов. Вообще мне надоели приставания мужчин: бесконечные приглашения в рестораны, мастерские художников, во Дворец бракосочетания. Он никуда не приглашал, перебросился несколькими словами о картинах и отошел, больше я его в тот день не видела. На следующий день посыльный вручил мне букет махровых гвоздик, и в течение недели еще несколько, просто цветы, без всяких записок, — этим он меня заинтриговал. Сами знаете, женщине очень немного нужно, если правильно подойти. Потом как-то встретил на своей машине. Целый день просто так катались по городу. Семейная жизнь у меня не получилась: все есть — и ничего. Муж — солидный, уважаемый на работе человек, скоро должен получить повышение, приглашают начальником отдела в министерство. Ему льстит моя красота, только и всего, общего у нас ничего нет. Скука дома адова. Знакомые не ходят к нам, мы к ним тоже. Цветы дарит к Восьмому марта или дню рождения, а то и забудет. Игорь не спрашивал ничего, просто смотрел в глаза и угадывал. Поехали вместе в отпуск. Там решили пожениться. В конце отпуска он стал нервничать, все не мог по делу с каким-то Резо встретиться. Я уехала раньше. Игорь с юга дважды звонил. В день приезда с аэродрома тоже позвонил. Условились: как освободится, даст знать — и встретимся. У телефона прождала весь вечер, такого еще не бывало. Поехала в одиннадцать к нему домой, ключ у меня есть. Прождала до двух ночи, больше просто не могла, да и бессмысленно было. Выпила бутылку киндзмараули, выкурила две пачки сигарет, кофе до боли в сердце напилась. Домой пришла неживая, поняла — стряслось что-то страшное. С того дня места себе не находила. Несколько раз у него была — все без изменений, как оставила. Мне же в милицию даже не заявить — кто я ему? И тут пришли вы. Вы извините, но у вас вид человека, приносящего несчастье. Вчера после вашего ухода вспомнила, как даже в отпуске, встречая вас, я чувствовала беспокойство.

Мне известна антипатия некоторых людей к нашей работе, хотя легко можно догадаться, что собственная их жизнь была бы менее спокойной, не будь рядом тех, к кому они относятся с таким предубеждением.

— Мне эта трагедия совершенно непонятна. Игорь был человеком широким, добрым, он не мог иметь врагов.

Я вытащил из стола южные фотографии.

— Что за люди ваши попутчики?

— Навряд ли они имеют отношение к убийству.

— Не загадывайте.

— Валентин Раздольский, — тронула она на фотографии «сына», — приятель Игоря с детства, по уши в него влюбленный. В рот глядел. Его отец, Аркадий Михайлович, вечно был занят своими болезнями. Знает Игоря со школьной скамьи. Уехал он раньше всех.

— Кто та брюнетка, что была несколько дней с вами?

— Эля Соболева из Ленконцерта. Приезжала к Вале на три дня. Все подсмеивалась над нашими отношениями — пророчила.

— Вы ничего не заметили странного, неестественного в поведении ваших друзей?

Она пожимает плечами.

— Может, люди подозрительные на юге попадались?

— Не помню. Одно точно: Игорь часто нервничал, раздражался, что не мог застать Резо в Гагре.

Я спросил про улыбающегося.

— В конце отпуска раза два видела. Ничего толком не знаю. Тоже старый приятель Игоря, лип к нему. Чем-то он отталкивал, хотя в известном обаянии ему не откажешь: если хотел, сердечнее его человека не найдешь — поневоле начинаешь ему верить.

— Пробовали вы искать Игнатьева?

— Из его знакомых я знаю только Валентина, да и то плохо. Несколько раз ему звонила, говорила с родителями и не могла понять, то ли нет дома, то ли его не зовут к телефону.

— Из сочинских вы никого после возвращения на видели?

— Нет.

Большего у нее, пожалуй, не узнать, и я ее отпускаю. И она уходит в своем коротком пальто, открывающем высокие, крепкие ноги. Рассказ Инги ясности не внес. Помимо попутчиков возник еще Резо, а неизвестный не стал яснее. Тот, кого он мне напоминает издалека, — из детства, из блокадной двести шестой школы.

В феврале 1942 года в наш дом у Нарвских ворот попали три снаряда. Через неделю мы переехали в квартиру на Фонтанке, ближе к работе матери. В те дни многие дома стояли пустыми, были эвакуированы или умерли целые этажи. В нашей погибла семья Толстахновых — отец, мать, дочь, — очень старая, еще из петербургских, семья. В шкафу среди книг я нашел тетрадь в твердом зеленом переплете, в котором каждый новый глава семейства вписывал все о своих домочадцах. Начата она больше ста лет назад; все мужчины были духовными лицами, только последний Толстахнов был бухгалтером с дореволюционных времен. Мать не работала, дочь перед войной училась в консерватории, по всей квартире были разбросаны программы концертов в филармонии, биографии композиторов, нотные тетради. Весной 1942 года город стал оживать, и вскоре после моего переезда я оказался во вновь открытой двести шестой школе, собравшей всех выживших ребят с огромной территории от Загородного проспекта до площади Островского и от Чернышева переулка до Невского. Тогда я познакомился с пареньком, удивительно похожим на смеющегося с фотографии: он был невысок, горбонос, худ, ходил в русских сапогах, водился с бедовыми ребятами. Я его чем-то обидел, теперь не вспомнить — чем. Были мы с ним одинакового роста и одинаково худые. Ответить на обиду словом он не смог, зато через два дня подвел ко мне в школьном дворе высокого парня, который, не говоря ни слова, нанес мне двойной удар — кулаком по лицу и ногой в пах. Тот удар я помню до, сих пор, хотя в жизни меня били и посильнее. В седьмом классе вместе со мной учился очень толстый парень — Степанов. Опять же не помню, по какой причине он избил меня так, что места живого не осталось. Совсем недавно на Невском я встретил Степанова, гулявшего со своей семьей; по солидности он похож на главного бухгалтера большого завода или начальника отдела какого-нибудь управления. Теперь он не казался таким толстым, — постепенно жизнь нас всех уравнивает. Обиды у меня к нему совсем не осталось, да и смешно было бы через столько лет. А вот того, кто похож на улыбающегося, до сих пор спокойно вспомнить не могу, хотя он сам и не бил, а только привел высокого. Потом много лет я о нем ничего не слышал и только года два-три назад встретил случайно у входа в ресторан «Садко». Невысокий, лысоватый, с брюшком, он кого-то терпеливо ждал, созерцая длинные носки своих забрызганных грязью ботинок. Он узнал меня и, уловив мой взгляд, напыщенно произнес: «Такова жизнь». Теперь он воскресал в моей памяти как живой, помню о нем все, кроме имени и фамилии…

Следующего по очереди — «папу», Аркадия Михайловича Разумовского, решил навестить прямо на работе. Когда я встречал его на юге, мне хотелось подойти и поздороваться, так он похож на главного врача нашей стоматологической поликлиники Михаила Абрамовича, и каждый раз в последний момент вспоминал, что тот отдыхает в Варне. «Папа» — высокий, гладкий, с прекрасней шевелюрой, отменно одет, с поставленной улыбкой золотого рта. Профессия стоматолога ему очень бы пошла: чистая, благородная и, говорят, доходная. Оказался «папа» всего лишь портным, то есть портным, возможно, первоклассным, просто в наш гордый век «не звучит» эта профессия. «Папа» вышел, как к заказчику, веселый, занятой, внимательный. Который раз вижу, как меняется лицо, казенной становится речь, как человек теряет свою индивидуальность, когда подобные встречи происходят внезапно. Многие люди начинают мучительно вспоминать свои несуществующие грехи, Эти метаморфозы — ценный материал для социологов, исследующих модную тему «Человек и закон».

«Папин» рассказ выглядел очень скромно. Игоря знает давно — приятель сына со школы. Решили в этом году вместе отдохнуть. На юге ничего особенного не запомнилось, все как всегда. «Папа» после положенных ванн вернулся домой. Друзья собирались поехать в Грузию к какому-то знакомому, зачем — «папа» не интересовался. Несколько дней назад прилетел Валентин, забежал на минуту домой, бросил вещи и убежал. Торопился, кажется, на встречу с Игорем и еще кем-то. Рассказывает «папа» очень медленно, взвешивая каждое слово. Он подтвердил, что Эля Соболева приезжала на юг на несколько дней к сыну. Девушка она умная, но циничная — он, «папа», таких не любит. Ингу увидел впервые в поездке — красивая, избалованная, пустая. Игоря она, пожалуй, любит, насколько умеет. Домой Валентин больше не приходил. Родителей это не очень волновало: так бывало и раньше — годы молодые, да и отпуск еще не кончился. Неизвестного с фотографии «папа» не запомнил. Я голову на плаху не положил бы, что так оно и есть. Он мне показался из того типа людей, которые на допросе при малейшей возможности на любой вопрос предпочитают сказать «нет», дабы не иметь каких-либо осложнений.

Следующим номером я избираю Элю Соболеву. Днем застать ее легче, поскольку вечером она может выступать. По работе я привык к любым поворотам, но прием у Эллы меня обескуражил. Узнала она меня сразу, и не только не удивилась, а приняла так, будто мы только вчера виделись:

— Хорошо, что ты меня нашел. Нам тут духа мужского не хватает.

Сумрачно, и без включенного торшера было бы совсем темно. На тахте сидит женщина, разглядеть которую я не могу.

— Ира, — протянула та руку, не вставая.

— Борис. — Ничего другого мне не остается.

— Что будешь пить, Боренька? — по праву хозяйки спрашивает Эля.

— Может, не время?

— Дети у нас не плачут, и выходная я сегодня.

При таком обороте не вдруг встрянешь со своей работой. Она берет с пола початую бутылку коньяка и разливает по рюмкам.

— За смелость, как говорил мой любимый муж!

Очень хорош я должен быть сейчас со стороны. Будь наша фотография напечатана в какой-нибудь калифорнийской газете, подпись к ней звучала бы примерно так: «Инспектор полиции Филиппс после успешной операции по изъятию тонны героина отдыхает в кругу своих поклонниц», но я простой советский инспектор УРа, а не какой-нибудь американец, и потому пью хороший коньяк маленькими глотками, не глядя на поклонниц. Эля закурила и посмотрела мне в глаза, как тогда на юге:

— Теперь перейдем к нашим гусям. Как тебе все-таки удалось меня разыскать?

— Ребята, мне пора! Желаю удачи! — поднялась Ира. Эля проводила ее и вернулась в голубом пеньюаре. У меня закружилась голова, застучало в висках, однако я собрал все свои силы в кулак и сказал не своим голосом:

— Эля, мне не совсем удобно, но я сейчас на службе…

— Боря, ты следователь? Я угадала, правда? Мне только на сцене приходилось давать показания, на дипломном спектакле.

Ее понесло, как реку в половодье.

— Боря, ты вооружен? Тебе не страшно одному входить в чужую квартиру? Вдруг здесь муж или любовник?

— Мне хотелось бы узнать кое-какие подробности о вашем отпуске.

— Я не была в отпуске. Во время гастролей образовалось небольшое окно, а Валя Раздольский еще в Ленинграде умолял приехать в Сочи. Потому мы там и встретились. Сам-то зачем туда приезжал?

— Был в отпуске, очередном, как мы пишем в рапорте.

— А казалось, что ты выполнял очень важное поручение по работе.

Женщины сегодня говорят мне странные вещи. Никогда не думал, что надо мной, как над милицейской машиной, непрерывно мигает синий огонек, даже когда я на отдыхе.

— Эля, что за человек Валентин Раздольский?

— Нечего рассказывать, никуда не годится. Без папы и мамы замерзнет в холодную погоду.

— Со стороны вы относились к Валентину не столь критически.

— Так то на юге! Там все разрешается и прощается! — весело смеется Эля. — Я вижу, честного следователя шокирует отсутствие предрассудков. Работа виновата, мы видим жизнь во всех измерениях.

— Допустим, с Валентином вы убедили. А что Игорь?

— Совсем другое дело. Этому палец в рот не клади — жаден до жизни.

— Понимаете, Игорь умер, вернее — убит.

Она надолго замолчала и переменила тон.

— Знаешь, ты меня не удивил. Я где-то чувствовала: сгорит парень — по проволоке ходит. Мы, женщины, не задумываемся, откуда у мужчин деньги, которые они на нас тратят. Только Игорь все стандарты перешел. Инга тут виновата, с жиру баба бесилась.

— Элла, скажите, пока вы были вместе на юге, вы ничего подозрительного не замечали?

— Да нет, пожалуй. Слишком мало была. Нервничали они. Какого-то грузина найти не могли. Даже в Гагру к нему ездили.

— А Валентин мог… Игоря…

— Исключено.

— И последнее, этот человек вам знаком?

Я вытащил фотографию и ткнул пальцем в смеющегося.

— Видела только раз. С какой-то толстухой. Сразу поняла — не мужчина, таких за километр вижу и терпеть не могу. Слова с ним не сказала.

Прощание с Эллой получилось поспешным, очень похожим на побег. В ее глазах я заметил насмешку, но мне уже было не до того.

По всему, при расследовании я упустил одно очень важное обстоятельство и, чтобы убедиться в этом, отправился в ГАИ Петроградского района. Судя по карточке на машину ЛЕГ 24-45, она должна находиться в гараже на Большой Пушкарской. При осмотре трупа Игоря ключа от гаража не нашлось, у сторожа запасного тоже не оказалось, пришлось ломать замок. Гараж был пуст, запасные части и инструменты аккуратно лежали на полках, везде виднелась пыль — ничего иного я и не ждал. Если дальше будет так, как мне видится, то многое скоро станет на свои места.

Я вернулся на работу и взялся за телефон, Это одно из основных орудий производства. Я учился у людей, которые чудеса могли делать при его помощи, и кое-что умею теперь сам. Уже через пять минут я узнаю, что 13 ноября 1970 года в первой нотариальной конторе на Невском проспекте, 60, Игорем Игнатьевым выдана доверенность на право пользования автомашиной «Волга» на трехлетний срок жителю Грузинской ССР Резо Комушадзе. Из практики давно известно, что выдача доверенности на длительное пользование автомашиной есть не что иное, как скрытая форма продажи ее. Покупка машины через комиссионный магазин сильно затруднена, а нетерпеливым южанам «Волга», как их дедушкам арабский скакун, необходима до зарезу и немедленно. Значит, у Игоря к моменту выдачи доверенности, то есть в 15 часов 14 ноября, при себе было много денег. Через десять часов Игорь был мертв, а деньги исчезли, и наиболее достоверной версией представляется убийство с целью ограбления. Собственно, уже есть о чем докладывать, но я решил проверить еще одну свою догадку, и снова мне на помощь пришел всемогущий телефон. Я узнал, что ночь с 14-го на 15 ноября Резо Комушадзе провел в гостинице «Астория», номер 413.

Впервые я попал в «Асторию», побывав уже во многих гостиницах в разных городах, и не разочаровался. Мне она понравилась тишиной, уютом, неспешностью и отлаженностью здешней жизни и еще чем-то неуловимым, что есть в старых фильмах, когда люди были увереннее, спокойнее, доброжелательнее. Чувствовалось, что за многие годы здесь ничего не изменилось. Лифт был старомодный, отделанный под красное дерево, с внимательной лифтершей, торгующей иллюстрированными журналами; медные ключи от номеров большие; обслуживающий персонал ненавязчивый и приветливый.

Понравился мне и зал ресторана, затемненный и в дневное время, с зеленоватым светом и приглушенной музыкой.

По служебной надобности пришел я сюда впервые. В вестибюле было многолюдно. Сбившиеся в кучки иностранцы ждали гидов для поездки по городу, переводчики объясняли туристам, что где есть, швейцары вносили и выносили большие разноцветные чемоданы. Главный администратор привычно отослал меня к дежурной по этажу, та — к горничной, последняя запомнила пребывание Резо по большому количеству грязной посуды, оставшейся после праздничного обеда. Сейчас номер был свободный, и мне захотелось осмотреть его. Обычный люкс с просторной приемной и большой комнатой, где место для сна отделено портьерой. В центре комнаты — журнальный столик, на нем ваза с увядшей хризантемой, два кресла, столик с телефоном. Я сел на стул у письменного стола. Через окно видна пустынная Исаакиевская площадь, на столе — красиво отпечатанная карта с телефонами «Астории». Я нашел телефон ресторана и попросил метра выяснить, кто именно 13 ноября исполнял заказ Резо. Официантка Лиля Тимофеева оказалась на месте, и я попросил ее зайти в номер. Лиля, миловидная блондинка с пышными волосами, ясно помнила тот день. Вечером в ресторан позвонил мужчина и попросил принести в 413-й номер все лучшее, что есть в ресторане. Она старалась возможно тщательнее выполнить заказ и потому замешкалась. Мужчина позвонил снова и попросил поторопиться. Она привезла все в номер в 21 час. Хорошо помнит троих мужчин, один из них — грузин, и девушку. Лиц присутствовавших она не запомнила. Поглядев на фото Валентина и Игоря, Лиля не могла с уверенностью сказать, что именно они были в тот вечер в 413-м номере.

Делать мне в гостинице больше нечего, и я поехал с докладом к начальнику. Он у меня молодой, во всяком случае, гораздо моложе меня. Банально, но так оно и есть, что далеко не каждый, даже ноги сносивший и зубы проевший оперативник может быть начальником. Что касается моего, то он как раз на месте. Он умеет ладить с подчиненными, подчас более старшими и опытными, чем он сам; никогда не мешает, если видит, что ты на верном пути, и не дает советов, когда их не просят. Обладает интуицией, которая дороже опыта, и наконец, он полностью доверяет тем, с кем работает, — это для меня самое важное. Мне с ним легко работать, ему со мной, кажется, тоже. Принял он мое сообщение, естественно, хорошо, — появился наконец человек, от которого можно узнать многое, если не все. Он не сказал, как, на его взгляд, действовать лучше, но и без того ясно, что нужно снова лететь на юг, и снова, видимо, мне. Есть еще неведомо когда и куда пропавший Валентин — его поисками будет заниматься оперативная группа. Мой же путь — юг. Мне довелось много поездить по стране из любопытства и по работе, но не припомню, чтобы так вот приходилось, как в трамвае, мотаться на самолете в Сочи и обратно.

Рейс снова оказался ночным. Самолет был почти заполнен — летели на тренировочный сбор легкоатлеты. Меня всю дорогу не покидала мысль, что эта поездка ненужная, а Резо — звено цепи, на конце которой, как в колодце, пустое ведро.

В Адлере, не заезжая в Сочи, я сел на поезд гагринского направления. Я люблю этот живописный кавказский городок с отличным малолюдным пляжем, игрушечным герцогским дворцом, изобилием мандаринов и веселым рестораном «Агриппа». Гагра совсем рядом с Сочи, но жизнь здесь иная: здешние отдыхающие, в основном, народ семейный, в возрасте, они всегда приезжают к одним и тем же хозяевам, и за многие годы у них складываются почти родственные отношения. Местных жителей, кажется мне, мало волнуют бурные проблемы века: они пьют много вина, едят шашлыки, приправленные ткемали и аджикой, сыр сулугуни, сочную траву кинзу. Они громко говорят, любят хорошо погулять, и не вяжется это райское место с моей ленинградской историей. Резо Комушадзе оказался владельцем большого каменного дома и обширного мандаринового сада. В момент моего прихода на открытой веранде играли в какую-то настольную игру два черноволосых человека. Я отворил калитку — залаяла собака. Они подняли головы. Я поздоровался, они радостно закивали головами. Я спросил Резо Комушадзе.

— Так это я! — счастливо отозвался сидевший слева.

— Я из Ленинграда, приехал к вам по делу.

— Лучшего подарка быть не могло!

Он громко крикнул что-то по-грузински. Бесшумно появилась женщина и поздоровалась со мной. Резо принялся быстро и радостно давать ей какие-то указания, кивая в мою сторону. Женщина пропала, но через минуту появилась с маленькой старушкой, и они принялись хлопотать по хозяйству. На столе появились телятина, помидоры, мед, травы и другие плоды благодатной земли. Я всегда теряюсь перед непосредственностью, бесшабашным гостеприимством детей юга.

— Резо, вы напрасно так беспокоитесь, я ведь по делу.

— Тем более, геноцвале, тем более.

Стол уже накрыт, рядом со мной большой костяной рог, в кувшине пенится молодое вино «Изабелла», на разных концах стола потные бутылки чачи, подоспел и душистый шашлык. Пришли скромные молодые люди из соседних домов. Понеслись берущие за душу тосты за родню, друзей, за соседей. Еще очень хвалили Ленинград, тамошних девушек, Получилось — будто меня ждали, готовились долго и, когда дождались, рады были безмерно. Через час я был приглашен почетным гостем во все окрестные дома. Один особенно темпераментный гагринец указал через изгородь на молоденького, очень приятного барашка, которого завтра прирежут в мою честь. Я никогда не состоял членом общества «Друг животных», но барашка стало жалко до слез.

Рано стемнело, все разошлись, и мы с Резо перешли в гостиную, женщина поставила перед нами чашечки с дымящимся кофе. Они рассчитаны не на русских людей: мы больше привыкли пить стаканами — чай, водку, кофе. Сегодня я не могу одолеть даже такой наперсток — то ли выпил много, то ли гуща тормозит. Резо блаженствует, пригубит чашечку и отставит, пригубит и отставит. На меня смотрит с любовной поволокой. Я грузин воспринимаю как больших детей: они вспыльчивы, своенравны, любят прихвастнуть, но хорошо откликаются на внимание, ласку, уважение. Рассказывает Резо взволнованно, ему веришь.

— Мне без машины нельзя, во всем районе работаю, — если что случилось, сразу должен ехать, иначе погибнет животное. Долго «Волгу» искал, крепкая машина, выносливая. Всех знакомых из Москвы, Ленинграда просил помочь, ничего найти не могли. После праздников прибегает ко мне на работу жена: Резо, к тебе двое на красивой машине. Я быстро прием закончил, бегу домой. Стоит у ворот «Волга», в доме двое парней. Приехали из Ленинграда от моего друга Авто Габелия. Я машину оглядел, вместе поездили, понравилась, Игорь хороший хозяин был и человек хороший — добрый, веселый, я всегда человека по глазам вижу. Хотел, чтобы недельку у меня пожили. Отказались, — на работу торопились, только ночь у меня пробыли, В Ленинград все вместе улетели, машину здесь оставили. Прямо с самолета — к нотариусу. Сразу доверенность на три года оформили. Снял номер в гостинице, купил подарки жене, детям. Вечером у меня встретились, пришли еще Автандил и девушка Лида, моя старая знакомая с юга, хорошо посидели. После полуночи только Лида осталась, остальные ушли. На следующее утро я домой улетел. Больше их никогда не видел.

В деле, связанном с большими деньгами, не просто верить людям на слово, и я тупо думаю: в 24 часа все вышли из гостиницы, через час-два с Игорем было покончено, а Валентин пропал.

Резо с готовностью соглашается лететь в Ленинград, Отдает команды женщинам, и, сопровождаемые родственниками, несущими чемоданы, прибываем в аэропорт, Моя смуглянка стоит перед трапом и, узнав меня, смеется:

— Верно, с лавровым листом маетесь или цветами?

— А что, заметно?

— Очень, особенно выражение лица сосредоточенное, будто большие цифры в уме умножаете.

Я наклоняюсь к самому розовому ушку и шепчу:

— Почти угадали. С валютой!

— О! И много везете? — спрашивает она таким же шепотом.

— Со мной портфель и в багаже два места.

— Я хочу с вами дружить.

— Давайте сразу поженимся!

— Чтобы девушка любила, это надо заслужить! Это ваш коллега? — меняя тон, показывает глазами на Резо.

Резо расплывается в улыбке. Восхищение стюардессами — знамение нашего времени. Эти длинноногие красавицы среди грохота двигателей дают нам робкую надежду, что и грядущий механизированный век не будет полностью бездушным. Они вызывают, наконец, гордость, что наш народ располагает не только самыми мощными ракетами, лучшим в мире балетом, но и девушками на уровне мировых стандартов. Почему же мне так не везет?

У меня давнишний кризис в личной жизни, по причинам не только субъективным. Сколько хороших людей потеряно из-за срочных командировок в самый напряженный момент отношений, ночных и вечерних дежурств. Видимо, учитывая специфику моего ремесла, подумал я, надо строить ее со стюардессой, этой современной лягушкой-путешественницей: их столько мотает по далям и весям, что ей всегда будет казаться, будто из дома я даже не выходил.

По мере набора высоты и продвижения к Ленинграду Резо теряет скованность и демонстрирует широту характера. Из своего необъятного баула достает две большие ветки мандаринов и преподносит «монголке» и ее подруге Ольге. Те просто и с достоинством принимают подношение. Резо простота совсем не устраивает, и он дарит королевнам по ветке крупного винограда — реакция прежняя. Я уверен: вытащи он бриллиантовое колье — ничего не изменится. Поэтому, когда Резо в очередной раз полез в баул, я решительно дал ему по рукам. Девушки ушли.

Я поднимаюсь и иду вслед за ними в служебный отсек. Решительно подхожу к «монголке»:

— Ваше величество, снизойдите до разговора с бедным влюбленным!

Она молчит. Надоели ей, наверное, все эти приставания, но она мне очень нравится.

— Ваше величество, только имя! Промолвите — озолочу!

Она посмотрела на меня внимательно и спокойно промолвила:

— Марина.

— Борис.

Я делаю выдержку, но она молчит.

— И последнее, чего нам не хватает, чтобы мы всегда были вместе, чтобы нас никто не мог разлучить, — номера вашего телефона.

— Нет! — твердо говорит Марина.

— Нет телефона? — с надеждой спрашиваю я.

— Телефон есть, просто вам он ни к чему!

— Ваше величество…

— Товарищ пассажир, наш самолет пошел на снижение. Садитесь на место, пристегните ремень. Не вставайте до полной остановки самолета и подачи трапа… — Она исчезает в самолетных недрах.

Горят предупредительные надписи на табло самолета, волнуется Резо.

— Надо девушек за хорошее обслуживание отблагодарить, в ресторан или еще куда пригласить? — Он вопросительно смотрит на меня.

Мне тоже хочется их отблагодарить и не хочется думать о работе, о преступности. Хочется пусть немного, но для себя. «Каждая божья душа калачика хочет», — любил говорить друг моего отрочества Коля Козлов, ныне переводчик со всех известных языков. Только труба зовет меня на бой. Все, что я могу предложить, это отвезти их домой. Отчетливо видна радость на дивных лицах. Вот что им действительно необходимо, а не случайное знакомство с негоциантом мандариновых или лавровых плантаций.

Мы едем через пустой город; изредка попадаются одинокие прохожие, такси и милиционеры. Подъезжаем к дому Ольги на Васильевском острове. Они выходят обе. Резо едва не лишается рассудка, когда нас приглашают на чай с дальней дороги, а я отказываюсь. Провожая красавиц, уже на лестничной площадке я протягиваю Марине свой телефон. Она пожимает плечами:

— Зачем?

— Мало ли какой совет потребуется. Ведь я не торговый работник, я из уголовного розыска.

И происходит чудо. Впервые в ее глазах я вижу не отчуждение, а теплоту, не безмолвное осуждение, а интерес. И гордость теснит мое сердце. Человеку мало надо для самоуважения.

— Ну если так, то давайте, — берет Марина листок с телефоном, и мы расстаемся.

Весь долгий путь мне приходится слушать негодующего, непонимающего Резо: какая работа, какое убийство, о чем можно думать, когда божественные, несравненные девушки готовы дать кров и хлеб?!

Темное пустое здание, только в дежурной комнате теплится жизнь. Еще одна ночь на службе, не в одиночку, в обществе человека, еще сегодня принимавшего меня по-царски. Я же могу предложить только кожаный диван в красном уголке, под большим стендом с извлечениями из устава внутренней службы. Резо не понимает, где находится, для прояснения вынимает бутылку чачи, наливает в стакан для воды, выпивает, наливает еще и предлагает мне. Тут уже с чистой совестью я могу отказаться. И пытаюсь вернуть его мысли к Игорю, машине, цели нашего приезда. Все бесполезно: Резо в нокауте, он ничего не слышит, не понимает, смотрит, покачиваясь, в одну точку и тихонько приговаривает что-то гортанное и нежное.

Я потихоньку ухожу, чего Резо, по-моему, не замечает.

В моем кабинете тоже нет уюта: в любви здесь не признаешься. Все на своих местах: стулья, столы, сейфы, шкафы, чахлая зелень в горшках, моя новенькая, с иголочки, форма висит в шкафу, ждет своего часа, — я редко ею пользуюсь. На столе перекидной календарь с записями о вызовах свидетелей недельной давности, стопка справочников и кодексов, стаканчик с карандашами и авторучками. У сослуживцев еще обязательно под стеклом фото детей, а при отсутствии оных яркие фотографии футболистов, хоккеистов или киноактрис.

Перед сном еще раз навещаю Резо. Он спит с прозрачной улыбкой на устах, свернувшись калачиком на диване. Закрываю дверь красного уголка на французский замок, чтобы ненароком не потревожили, и возвращаюсь к себе. Только свет уличных фонарей едва освещает стулья, стоящие у дверей кабинетов. За прошедшие годы работал почти в каждом из них. Летят годы, меняются директивы, начальники, сослуживцы, количество людей, проходящих передо мной, все увеличивается. Трудно отличить 1959, 1964 или 1968 годы. Чем дальше, тем больше сбиваются они в одно, и несколько лет, которые жил, радуясь, мучаясь, надеясь, — одна костяшка на чьих-то больших счетах. Если смотреть на человеческую жизнь откуда-нибудь со стороны, то ее можно охватить полностью. Отметить красным карандашом успехи, черным — неудачи, сделать нужные выводы в назидание молодым и тихо живущим.

У себя в кабинете я ложусь, и сон подбирается ко мне, но его прерывает телефонный звонок. Нет ничего противоестественнее звонка в ночном служебном кабинете. Я беру трубку.

— Боря, выручай.

Это дежурный Паша Беседин — значит, не шутки. Мы слишком давно знаем друг друга, и в такое время он по пустякам не стал бы звонить.

В дежурной оживленно. На переднем плане пара: женщина — большая, блеклая и агрессивная; мужчина — маленький и смущенный. Между ними чемодан. Женщина наступает:

— Я — воровка? Кто говорил: «Будешь моей — все твое!»? Говорил или нет?

Мужчина мнется.

— Может, и говорил. Пьяный же я был.

Паша меня манит в другую комнату.

— Понимаешь, Игорь Березовский на краже в магазине, а тут они пришли, — кивает в сторону двух женщин и протягивает лист бумаги. На нем написанное крупным, четким почерком заявление, не оставляющее сомнения в серьезности происходящего. Я спрашиваю у женщин, кто написал заявление. Отвечает старшая:

— Писала я, сестра смущается.

— Она адрес запомнила?

Девушка говорит тихо:

— По памяти, думаю, найду.

Мы втроем едем на Полюстровский проспект, мимо места, где нашли труп Игоря Игнатьева. Подъезжаем к трем совершенно одинаковым девятиэтажным домам. Выходим из машины. Девушка неуверенно идет к среднему дому. Останавливается, медленно обходит его.

— Этот, на пятом или шестом этаже.

Лифт уже отключен. Поднимаемся на пятый этаж. Она обходит всю площадку, разглядывая двери квартир, затем поднимается еще на этаж. Около одной из квартир она останавливается.

— Эта! — и показывает на белый пластмассовый лист, прибитый около черной дерматиновой двери.

Сверху на листе надпись: «Просьба ко всем, кто не застанет хозяина, оставить автограф», сбоку на веревочке карандаш, как у официанток в столовых. Снова надо звонить в чужую квартиру, ломиться в чужую жизнь. Женщины стоят, ждут. Мне очень не хочется. Чувствую, здесь не так просто, как в заявлении, но не уходить же, коль приехали. Слышатся шаги и мужской голос:

— Кто там?

— Андрея можно?

Зашуршало за дверью, потом она распахивается. Открывает дверь парень лет двадцати восьми. Спокойно смотрит на меня, замечает женщин, смущается и краснеет.

— Я из милиции, можно войти?

— Пожалуйста.

Мы заходим. Квартира трехкомнатная, у входной двери плакат с Эйфелевой башней, видом города и надписью: «Париж уже не тот!», светильники под бронзу и старину. Выясняется, Андрей живет один, родители-врачи работают по договору на Севере. Мы проходим в его комнату: комбинированные шкафы с книгами и безделушками, письменный стол с газетами и журналами. На стенах эскизы — профессиональные и любительские. Над застеленным диваном комбинации женских лиц и тел, целые листы из зарубежных журналов. Голый мужчина с бородой и протянутой рукой, женщина в фате, кувейтский эмир в красном бурнусе. Де Голль, Насер, иконы. Почти поп-экспозиция.

Мы переходим в гостиную. Все богатство здесь — стены в картинах, масках красного дерева, в чеканке, сервант забит хрусталем и фарфором. На столе две пустые бутылки из-под шампанского и два бокала, на журнальном столике — магнитофон.

— Вы знаете, почему мы здесь?

— Откровенно говоря, не совсем понимаю.

— Вас обвиняют в попытке изнасилования.

Лицо парня пошло пятнами, он заговорил быстро, проглатывая слова:

— Меня — в изнасиловании? Она сумасшедшая. Вместе весь вечер гуляли, сама сюда пришла, сама пила, сама разделась. У нас ничего не было. Она как закричит: «Я уже не девушка, раз ты меня голой видел! Меня теперь на Кавказе никто замуж не возьмет!» Кричит: «Поехали к сестре, поженимся!» Я перепугался и согласился. Когда она оделась и успокоилась, я не поехал, — не хватает по ночам истеричек ублажать. Стала угрожать: «Такое сделаю — на коленях стоять будешь». Я ее выставил.

Возвращаемся мы вчетвером. Вот он, тяжелый хлеб следователя! В ситуации, где нет посторонних свидетелей, он должен на основании обстоятельств, логики, интуиции, наконец, взвесить все «за» и «против» и принять решение. Ведь «каждое совершенное преступление должно быть раскрыто, а преступник, его совершивший, должен быть изобличен и наказан», но ни в коем случае не должен пострадать человек невиновный. И первым встает очень старый вопрос: «А был ли мальчик?»

В дежурной меня ждет сюрприз: сидит бедным кроликом сломленный обстоятельствами Резо. Он проснулся среди ночи, захотел по нужде, не понял, где находится, поднял шум — едва уняли. Я Андрея до прихода следователя передаю Паше, а с Резо мы размещаемся у меня в кабинете. Раннее-раннее утро. Мы сидим помятые. Из Резо вышел весь хмель. Он оказался хрупкой натурой и сник окончательно. Сейчас с ним легко говорить о деле. Чем дольше длится с ним разговор, тем больше он представляется просто покупателем, знающим только то, что рассказал. Правда, появился совсем новый человек — Автандил, по-домашнему Авто Габелия, о котором Резо знает совсем мало: учились в Зугдиди в одной школе, потом пути разошлись. Случайно прошлым летом встретились в Гагре, просил помочь с покупкой машины, знает только рабочий телефон Автандила. Данные, которые я могу получить в это время, очень скудные: Габелия Автандил Георгиевич, 1946 г. р., ур. Зугдиди, проживает на Софийской улице, домашнего телефона нет, инженер отдела снабжения городского садово-паркового управления.

До работы можно успеть выпить горячего. Спрашиваю Резо — он безразлично кивает головой. Сейчас вблизи работает только вокзальный буфет. Добираемся туда в переполненном в час «пик» трамвае. Когда входим в огромный билетный зал, Резо окончательно шалеет, с испугом глядит на сотни бегущих, размахивающих портфелями, сумками людей. Я веду его в буфет, где те же люди с лихорадочной поспешностью поглощают свои чаи, кофе, какао, котлеты, пирожки, бутерброды. Я спрашиваю, не хочет ли он есть. Резо, оглядев выставленные на железных тарелках образцы, морщится. Я беру по два стакана какао и пирожные. Представляю его впечатление от ленинградского гостеприимства. Мы с трудом находим место на стойке среди остатков еды, недопитых стаканов. Народу так много, что буфетчицы не успевают поворачиваться. Я пытаюсь отвлечь Резо от нехороших мыслей смешными историями из служебной практики, он с трудом улыбается. Но ему тяжело, неуютно среди этих чужих жующих людей, с непонятными ему заботами, почему-то бегущих, толкающихся, стариков с рюкзаками, плачущих детей, строгих милиционеров. Ему очень хочется домой — к своим неспешным землякам, покорным женщинам, завтраку хаши и больным животным. К людям, которые тебя знают и уважают, где даже милиционер — твой сосед и застольный друг, а не задавленный со всех сторон вокзальной толпой едок.

Мы снова садимся в трамвай, теперь он полупустой. Я разворачиваю свежие газеты, купленные в вокзальном киоске, и мир наваливается на меня своими сенсациями и заботами. Идут многочисленные отклики на недавнюю вылазку террористов в Италии, описывается полет «Луны-17», первый день работы на нашем естественном спутнике аппарата «Луноход-1», под фотографией доисторического дракона подпись: «Лайнер ТУ-144 успешно проходит испытания». Это на первой странице, а дальше — адвокаты Сирхана добиваются отсрочки для разбора дела, военный переворот в Сирии, знаменитый хоккеист заявил о намерении покинуть хоккей в конце сезона, Спасский лидирует в отборочном турнире на Мальорке, и среди прочего — маленькая заметка о том, что миллионы американцев каждый день ложатся спать голодными. Мне на сытый желудок узнать это особенно любопытно.

Рабочий день начался. Никто не знает о моей поездке, поэтому обращают внимание только на кепку Резо. Начальник меня встретил, как и все, будто я отлучался на десять минут, а сейчас вернулся. Он меня слушает молча, за прошедшее время он стал явно скучнее.

— Все это хорошо, а теперь прочти, — протянул лежавшую на столе ленту телетайпа. Его срочно вызывали к комиссару, и именно по моему делу. — Поедешь со мной… Вчера нашли Валентина.

— Так это то, что надо!

— Как сказать.

Только сейчас мне пришла в голову мысль, что с Валентином могло случиться то же, что и с Игорем.

— Труп?

— Почти.

— Где нашли?

— В больнице Зеленогорска. Привезли с тридцать девятого километра Приморского шоссе тогда же, тринадцатого ноября. Чудом выжил, в сознание еще не пришел, об остальном потом. Иди одевайся.

Я отвел Резо к следователю для допроса, и мы уже через пятнадцать минут были в приемной начальника уголовного розыска города. Сталкивался раньше я с ним мало, в основном видел в президиумах разных совещаний. Несколько раз подписывал у него документы и шифротелеграммы — читал текст он всегда внимательно, но замечаний по нему не делал. Он смуглый, невысокий, нестарый, совсем обычный — уж его-то в толпе за генерала никак не примешь. Спокойный и выдержанный — качества в нашей профессии столь же необходимые, сколь и редкие. Он уже больше двадцати лет в уголовном розыске. Надо думать, нет ситуаций, с которыми он не сталкивался бы. Когда мы вошли, он держал в руках большую булаву, очень похожую на гетманскую из «Богдана Хмельницкого», и медленно перед собой поворачивал. Он встал, отложил булаву в сторону, пожал нам руки и усадил в кресла перед собой.

Докладывал начальник, перебивал комиссар его мало. О поездке в Сочи и Гагру он предложил говорить мне. Когда мы кончили, воцарилось молчание. Сразу почувствовалось, как мало мы сделали за неделю. Комиссар медленно заговорил:

— Вы знаете, что о расследовании каждого убийства постоянно докладывается в министерство, а что сообщать здесь? О погоде на юге, о том, что мы ждем второй труп? Я убежден в связи этих двух преступлений. — Он встал, подошел к маленькому столику, налил из графина воды, выпил. Прошелся по кабинету. — Ничего не вижу, кроме вашей добросовестности да еще кустарщины. Почему оперативная группа занимается второстепенными вопросами, а вы взвалили все на себя? Методами Мегрэ здесь ничего не сделать. Теперь в конце дня докладывайте лично мне о проделанном.

В милицейской работе есть непременный закон: сколько бы ты ни работал, как бы ты ни работал — главное не это, а то, к чему ты пришел. В конце концов так и должно быть, и разговор с комиссаром надо принимать как предупреждение. Возвращались мы в настроении не совсем лучшем. Начальник выглядел вконец усталым.

— Посмотри у Нины протоколы допрошенных по алфавитке — не могут быть все они макулатурой — и разберись окончательно с солнечной Грузией. Вечером решим, как быть дальше. Сейчас у меня собран народ по квартирным кражам — за твое отсутствие еще пять квартир полетели. — Он помолчал и вдруг пожаловался: — Уже забыл, когда спал по-человечески. В кино или еще где месяца два не был. Хорошо, дома маленький ребенок, жена хоть на него переключилась. Закончим это дело — сразу пойду в отпуск. Первую неделю буду спать, потом дважды в день ходить в кино.

Перед кабинетом Нины Филатовой сидел уже допрошенный, тоскливый Резо. Увидев меня, он встрепенулся, спросил, где побриться. Я попросил обождать, пока мы согласуем действия со следователем. С Ниной мне повезло. Она методична, въедлива, может схватить все дело от начала до конца, а если есть какая-то возможность, всегда докопается до сути. У нее на допросе женщина средних лет, которой до меня явно не хватало аудитории; с Ниной не очень-то развернешься. А при мне все чары в ход пустила: плечами повела, пальцами, как скелет из мультфильма, затрещала, матерым взглядом мою незаурядность отметила, курить с разрешения стала, мастерски отогнув мизинец. Настроение у меня по мере ее рассказа улучшалось.

— Игорь такая умница, такой тонняга! Иногда среди ночи просыпаюсь, вспомню его руки — плачу настоящими слезами. Все лучшее в жизни с ним связано. А познакомились с ним интересно. Мне тогда лет совсем мало было, семнадцать или восемнадцать. Гуляла я в скверике у Пушкинского театра с Маратиком, белой лохматой собачкой, и думала о чем-то очень интимном. Неожиданно откуда-то сзади подходит ко мне мужчина, наклоняется к самому уху и говорит: «Девушка, разрешите вас поцеловать?» — «Нет», — сказала я. А он так жалобно: «Девушка, разрешите мне вас поцеловать?» — «Нет, — сказала я, — с какой стати!» Тогда он вынимает перочинный ножик, раскрывает его и говорит: «Если вы не разрешите себя поцеловать, я буду вынужден убить вашу собачку». Я дрогнула — и не пожалела. Из всех моих мужчин он был лучшим. Прямо Бонифаций и только.

Воистину она правдива сверх меры.

— Потом все как у современных людей: пути разошлись, мы расстались. Уже несколько лет его не видела. Изредка поздравительными открытками обменивались.

Она ушла. Мы позвали Резо. Он созвонился с Автандилом. Договорились через час встретиться на Невском, Чтобы не терять времени, Резо пошел побриться, а мы с Ниной остались обсудить наши дела.

— Какое твое мнение об Игнатьеве? — спросил я.

— Бабник!

— И ты, Брут!

— Почитай сам. — Она протянула толстый том.

— Обязательно прочту, только ты сама как думаешь?

— Игнатьев не дурак, незаурядный даже, только что нам с того. Отец вчера был. Примерный сын, навещал всегда при болезни, к праздникам подарки не забывал, профессоров возил консультировать. Школьные товарищи помнят скромным, способным фотографом. Сокурсники из института больше о компанейском характере говорят, тогда и к девушкам пристрастился. Да ты, кажется, шахматами увлекаешься, так он чемпионом института был. Среди его бумаг на работе изъята тетрадь с какими-то шахматными записями, хотела тебя расспросить по ней. На работе ни с кем не дружил. Соседи характеризуют: вежливый, покладистый, тихий. Допросы лучше сам почитай.

Я взял с собой том и зеленую общую тетрадь с шахматными записями.

— Много еще осталось?

— Десятка три. Ребята из оперативной группы помогают. Думаю, завтра добьем.

Я не успел приступить к чтению, как появился благоухающий одеколоном Резо в приподнятом настроения. Человеку нужно мало — еды, ощущения чистоты, но только обязательно вовремя. Сразу вернулась уверенность в грядущем чуде, удовольствии от встречи с большим городом.

Мы на машине добрались до условленного места за десять минут. Резо и земляк встретились, как наши предки в бескрайних степях тысячу лет назад, — они потерлись щеками, поцеловались крест-накрест, и только после этого Резо представил меня по форме. Автандил, по-домашнему Авто, энтузиазма не проявил, особенно ему место моей работы не понравилось. Не все кавказцы веселы, щедры, открыты; среди них нередко встречаются люди фальшивые и злые, есть мелкие гешефтеры — именно таким при первом приближении показался мне Авто Габелия. Отнесся он к нашему разговору очень настороженно. Успокоился, когда понял, что меня не интересуют источники, на кои он приобрел трехкомнатную квартиру, построил дачу в Шувалове, купил дубленку, хотя любому непредубежденному человеку понятно, что так достойно представлять родные края при скромной зарплате рядового снабженца совсем непросто.

Снять подозрительность очень помог Резо авторитетным тоном мелодичной грузинской речи. Авто повторил все, рассказанное Резо, присовокупив лишь, что у гостиницы он сразу поймал свободное такси, оставив Игоря и Валентина на Исаакиевской площади. Больше он их не видел. После некоторого запирательства Авто рассказал, что ту ночь он провел не дома, а в картежной компании с вполне достойными людьми — Морозовым, Федоровым, Кельзоном. Домашние их адреса и телефоны дал без всяких колебаний. Увидев, что только это меня и интересовало, совсем успокоился и попросил отпустить на важное деловое свидание. Я же переправил его к Нине. Та уже разобралась с Лидой, знакомой Резо по югу, очень толстой, меланхоличной и глупой, которая с великим трудом поняла, о чем идет разговор, — ничего нового она не прибавила.

В этом деле, как и во многих других, все сводилось к одному часу. В полночь они расстались на Исаакиевской площади, через час, как утверждает эксперт, Игнатьев был убит. Всегда проще узнать всю жизнь человека с подробностями, — здесь требуется только время, — нежели что-то про час его жизни, когда совершено преступление. Я коротко поведал начальнику о результатах допросов Авто и Лиды и высказал мнение, что грузинская версия, видимо, отпадает. Он согласился, позвал Резо, поблагодарил за помощь следствию. Бедняга растрогался до слез, сразу забыл страшную ночь, нервное перенапряжение, потерянную красавицу стюардессу; в свою очередь он высказал уважение и восхищение трудолюбием, мастерством и скромностью ленинградской милиции. Ушел он, оставив свою визитную карточку и вырвав у нас обещание провести очередной отпуск на берегу моря.

Ближайшие действия отчетливо не ясны. Надо постараться выяснить, не брал ли кто из водителей такси в ту ночь Игнатьева и Раздольского от «Астории». Эта хлопотливая процедура нередко приносит результаты: у таксистов хорошая профессиональная память. Начальник поручил ребятам из оперативной группы отпечатать объявления с приметами пропавших и местом исчезновения и развезти их по всем таксопаркам города. Объявления развесят в диспетчерских, и водители до или после смены обязательно их увидят и прочтут. И если нам повезет…

Я принялся за изучение следственного дела. Вначале перелистал, чтобы составить чисто зрительное впечатление, а потом стал читать показания. Допрашивали разные сотрудники, иначе такого количества свидетелей не осилить. Многие показания записаны собственноручно. Однако впечатление это так или иначе вторичное. Одно дело — смотреть человеку в глаза, другое — пытаться читать между строк. Люди всегда хотят казаться лучше, чем есть, но поправка требуется не только эта. Чтобы понять, почему Рита Никифорова ругает Игнатьева, а Зина Никитина хвалит, хорошо бы знать, кто из них красивая, какая неумная, какая несчастливая. И все-таки следователь Нина Филатова права — весь этот толстенный том дает только характеристику Игоря.

Из простого любопытства взял тетрадь с шахматными записями. Просмотрел несколько партий, — у нас шахматы почти во всех кабинетах. Игнатьев игроком был средним: любил комбинировать даже там, где противопоказано. Эта тетрадь перенесла меня в давние времена.

…Война только кончилась. Жизнь в городе возрождалась: открылись коммерческие магазины с диковинными товарами, вроде шуб и икры, на улицах продавались воскресшие из снов эскимо и новый газированный напиток из молока, рестораны завлекали удалыми песнями мировой войны: «Здесь вы в казарме, мистер Джон», «Краше девушки я в мире не встречал». Модницы Невского щеголяли высокими сапожками, красными беретами и челками. Стала выходить «Вечерка», ночами стояли очереди на МХАТ и Лемешева, на переехавших в Москву, но по-прежнему любимых Уланову, Утесова, Шульженко. Как всегда и везде, лучше всех было подросткам. Мы самозабвенно болели за «Зенит» после великой победы в Кубке СССР, прорывались в «Титан» на «Девушку моей мечты» с Марикой Рокк, менялись трофейными марками, монетами, орденами.

Именно тогда шахматы стали нашей национальной игрой. Люди, уставшие от кровавых побед войны, хотели побед бескровных, а здесь они были, и какие! Разгромлена в матче через океан сильнейшая команда США. Ботвинник, а за ним Смыслов, Бронштейн, Керес неумолимо побеждают во всех турнирах. В печати ведется дискуссия, что есть шахматы — спорт, искусство или наука. На фотографиях из турнирных залов легко узнавались Ойстрах, Игорь Моисеев, Завадский. Прославленный футбольными радиопередачами из Англии Вадим Синявский пытался вдохнуть жизнь в абстрактные схемы белых и черных фигур в своих ночных выпусках с первенств страны. Все это влекло молодых, как теперь космос, хоккей, фигурное катание.

Увидеть бы сегодняшними глазами Аничков дворец тех времен и нас, переполнявших его, — веселых и насмешливых, высокомерных и застенчивых, одетых кто во что горазд, но уверенных в своей неминуемой славе. Волнующий, притягательный мир шахмат, в котором можно спрятаться от двоек, коммунальной квартиры, домашних неурядиц, где можно быть смелым и дерзким, каким не удается быть в жизни, а человеку значительно более старшему и образованному можно доказать, что именно в интеллектуальном отношении ты выше его. Шахматы заменяли нам прогулки при луне, катание на лодке, споры о любви, о смысле жизни. Принадлежность к ним была показателем нашей одаренности, нашей избранности. У нас был свой язык, свои герои, свои оракулы и поэты. Мы были разными: Толя Лутиков работал у станка и представлял славный рабочий класс, Боря Владимиров непрерывно поднимал по утрам пудовые гири, Боря Спасский читал денно и нощно книгу Нимцовича «Моя система на практике». Неразлучные очкарики Володя Константинов и Боря Борисов писали на нас веселые эпиграммы; гроссмейстерами они не стали, зато пьесы Константинова можно посмотреть в любом городе, а шахматными эссе Борисова зачитываются любители от Москвы до Патагонии.

Как сейчас помню будущего чемпиона мира — худого стриженого мальчика в телогрейке, перешитой из взрослого кителя, надетой на голое тело. Спасского сразу выделил и взял под свою опеку Владимир Григорьевич Зак, наш тренер и отец родной, ходивший в оставшихся от войны меховых унтах. Он не давал Борису много играть, чтобы тот не потерял интерес к шахматам, приобщил к спорту, книгам, кормил вкусными домашними обедами. Борис Спасский оправдал надежды.

Я не принадлежал к числу способных, но очень надеялся, что наступит день, когда Вадим Синявский в ночном выпуске объявит на всю страну, как в первом туре первенства страны молодой ленинградский мастер Борис Маслов уже в дебюте пожертвовал пешку, а его прославленный противник гроссмейстер Андре Лилиенталь не нашел правильного продолжения, попал в цейтнот и на двадцать восьмом ходу был вынужден сдаться.

Окончив школу, я пришел на юридический факультет и вдруг обнаружил, что все на шахматы смотрят, как на игру, пусть более мудрую, чем домино, и все-таки только как на игру. Все знали волейболиста Толю Алексеева, баскетболиста Юру Пергамента, знали своих донжуанов, певцов самодеятельности, хороших студентов, наконец, а о шахматистах почти не слыхали, хотя мы были чемпионами города среди вузов. Постепенно меня затянули учеба, разные институтские заботы. Я сходил несколько раз в кино на фильмы-спектакли с красивой девушкой Тамарой Мочаловской и совсем потерял интерес к шахматам. Осталось у меня от тех времен несколько блокнотов с шахматными партиями, фотография на обложке журнала «Шахматы в СССР», где в составе юношеской сборной Ленинграда при очень сильном желаний можно узнать и меня. Еще осталась партия со Спасским, которую часто перепечатывают в монографиях, поскольку Таль именно в ней усмотрел первые проблески гениальности будущего чемпиона. Я не знаю, жалеть ли те годы или радоваться, что они были. Может ли человек жаловаться на что бы то ни было в своей жизни?

И тут вспомнилась фамилия моего обидчика, так похожего на смеющегося с фотографии, — Павел Гордин. Он жил где-то рядом с Дворцом пионеров и, как сотни других ребят, мечтавших о славе, не прошел отбор в шахматном клубе. Я вспомнил удар, встречу на Невском. Узнать остальное помогает адресное бюро. Он мой ровесник, работает конструктором в институте «Промстройпроект», живет, где и жил, на улице Ломоносова. На этой небольшой улице я знаю почти все дома. В них и окрест прошло мое блокадное детство. На ней жили мои блокадные друзья Игорь Быков, Юрка Мнацаканов, самая красивая девушка моей молодости Тамара Мочаловская. Жившие в этих огромных домах бывшего Чернышева переулка считались тогда счастливцами: вся жизнь города вращалась на Невском, до которого рукой подать от Чернышева переулка. Здесь мы готовились к экзаменам, отмечали дни рождения, слушали футбольные репортажи. Нам было хорошо: мы не замечали неудобных, длинных комнат, темных, извилистых коридоров, слепых кухонь, печного отопления, узких дворов, заваленных до второго этажа поленницами дров. Так было и в школе, и в университете, и в первые годы работы. Потом завелись семьи, город пополз вширь, и мы потеряли друг друга из виду.

Я оставляю машину на Фонтанке, у Щербакова переулка. Прохожу мимо школы, в которой учился, мимо бомбоубежища, где мы всем классом пережидали обстрелы и бомбежки, через бесконечные проходные дворы выхожу на улицу Ломоносова. Она совсем не изменилась. В доме 17 живет Паша Гордин. У женщины-дворника, убирающей около дома с панели снег, узнаю, что квартира его на последнем этаже. Живет он с женой Ритой в двух комнатах в разных концах квартиры. Рита — врач, сын учится в шестом или седьмом классе, недавно вернулся домой из школы. Самого Павла не видела дней десять: Знакомых ходит к ним много, родители живут где-то далеко.

Я позвонил в квартиру, открыла пожилая женщина в переднике.

— Павла можно?

— Он, кажется, в командировке.

— Давно?

— Да, порядочно.

— А жена дома?

— Еще не пришла, Костя дома.

— Можно я пройду — записку оставить?

— Пожалуйста, комнаты знаете?

— Пожалуй, забыл.

— Костя — в этой.

Она кивнула на вторую дверь с левой стороны коридора. Я постучал и открыл дверь. За столом курчавый мальчик готовил уроки. Он поднял голову и посмотрел на меня.

— Костя, мне папу нужно.

— Он уехал.

— Далеко?

— Не знаю.

— Мама скоро придет?

— Должна вот-вот. — Он взглянул на часы.

— Я, Костя, из Москвы приехал. Мы с твоим папой в одной школе учились. Ты в какой учишься?

— В двести шестой.

— И мы в ней учились. Ия Ивановна работает еще?

— У нас русский ведет.

Дверная ручка повернулась, и вошла женщина лет тридцати с небольшим.

— Мама, это папин товарищ из Москвы приехал, они в нашей школе вместе учились.

— Извините, я буквально на день в командировку. Мы с Павликом несколько лет не виделись. Костя говорит, он в отъезде.

— Да, Паши нет в городе.

— И не скоро вернется?

— Не скоро. — Она говорит спокойно, не торопясь, только необходимое, — достойная жена достойного мужа.

— Не в Москве, случайно?

— Нет, где-то далеко. Точно даже не сказал.

— Тогда извините. Передайте, заходил Борис Ефимов, и привет, разумеется.

Мы попрощались, до двери она меня не провожала.

Я подошел к машине. На спуске к Фонтанке лежит накрытая брезентом лодка. Перед воротами играют мальчишки и девчонки, их терпеливо ждут бабушки. Летом здесь располагаются рыболовы с удочками. Все, как много лет назад.

Я проехал на Литейный, в проектный институт — место работы Гордина. В отделе кадров инспектор подтвердил сказанное женой Гордина. С 10 ноября он находится в командировке на одном из объектов Восточной Сибири, и с ним поддерживается ежедневная связь.

Снова родной кабинет, глаза мои его бы не видели. Я, как наяву, вижу парящий над облаками воздушный лайнер. Затем угол моего зрения меняется, и я вижу салон самолета. Полной хозяйкой в нем Марина: она разносит газеты, прохладительные напитки, конфеты. Скоро Урал, и где-нибудь за Свердловском к ней пристроится лихой офицер-подводник с Дальнего Востока. Он будет остроумен, красив, небрежен, и небесная царица не устоит. Зачем я ей оставил телефон?

Короткий стук в дверь, и без приглашения входит человек, которого при всем желании ожидать нельзя, — Марина! Она уверенно садится, положив ногу на ногу, закуривает сигарету и улыбается.

— Не ждали? Так-то! Прилетела из Москвы и решила навестить наших скромных защитников.

Я молчу. Она, помедлив, смущенно говорит:

— Знаете, не поверила, что работаете в милиции. Думала все-таки, что спекулянт, и рада, что ошиблась.

Длинный-длинный звонок. Очень не хочется поднимать трубку. Хорошего ждать неоткуда, а худшее не предусмотришь. В трубке слышится знакомый, грассирующий голос:

— Ты хорош, ты молодец!

Я вспоминаю, что сегодня день рождения Олега и я давно обещал быть.

— Я уже одет.

— Ну смотри. — Он положил трубку.

Марина смотрит на меня с улыбкой.

— Вы знаете, у меня есть предложение, — сказал я.

— Слушаю.

— Сегодня день рождения моего старого друга. Как Марина смотрит, чтобы нам пойти вместе?

— Я не успела переодеться.

— Ваша форма вас украшает…

Оперативная машина на месте, и мы очень скоро оказываемся у Олега. Моя поездка в столь напряженный момент, хоть и после работы, выглядит неуместной, но я хочу поехать с Мариной. Познакомились мы с Олегом давно, еще в войну, на почве увлечения книгами, В отрезанном от всего мира Ленинграде книги были тем единственным, что город мог предложить своим жителям в избытке. Магазины были заполнены штабелями книг. От бомбежек и обстрелов горели дома, и из окон вместе со скарбом летели тысячи книг. На морозе от воды из пожарных шлангов они превращались в ледяные кирпичи, которые над огнем лопались и становились коричневыми и ломкими. А в центре города, разложив на газетах книги из своих библиотек, которым они отдали всю жизнь, безучастно глядя на покупателей, сидели старые люди и думали только об одном: когда все это кончится? Именно тогда я пристрастился к чтению и собиранию книг. Среди покупателей в магазинах и на Сенной площади, тогдашнем торговом центре города, я часто встречал Олега. Он тогда ходил в сером пальто, с противогазом через плечо… Так и познакомились. Я давно бросил собирание книг, занятие ныне непосильное, у Олега, напротив, хорошая библиотека. Мы вместе окончили юрфак, и наши пути разошлись, — он пошел в адвокаты. Встречаемся теперь по круглым датам, или иногда я захожу к нему за редкими новинками. У него устойчивая репутация солидного адвоката, умная, образованная жена с редкой профессией гляциолога, веснушчатый сын-вундеркинд, с детства читающий книги для взрослых, внешне суровая, а на деле душевно щедрая теща — и книги, тысячи книг, которые не прочесть до конца дней своих. У него всегда интересно, уютно, вкусно, обязательно есть что-нибудь исконно русское — пироги с рыбой, моченые яблоки, щи с белыми грибами, водка, настоянная на ревене.

Встретили нас радостно. Марина, безусловно, пришлась кстати. Разговоры смолкли, все воззрились на нее. Олегова теща шепнула мне на ухо:

— Вы, Боренька, не меняетесь, все такой же!

На Руси еще Петр положил: всем опоздавшим за праздничный стол под шуточный тост надлежит выпить штрафную. Что мы и проделали уверенно, закусив рыжиками в сметане. Почти сразу выпили еще и стали среди остальных незаметны.

Прерванные разговоры возобновились. Русская интеллигенция, помимо всего прочего, завоевала мировую известность именно своей любовью посидеть, поговорить не о деньгах и других преходящих ценностях, а просто о бессмертной душе, как теперь принято говорить — за жизнь. Делаем мы это часами и с удовольствием. Не случайно шофер нашего отдела Ваня Кроликов сказал как-то:

— Обожаю к старшему брату, инженеру, в гости ходить. Они там все говорят, говорят, а я ем, все на сметане, все на сливочном масле, — только ешь и радуйся!

Генералом сегодня за столом не именинник, а молодой философ Сергей Аргонавтов, несколько дней назад ставший доктором наук. По всему, он отмечает именно это событие. Вижу я его только у Олега раз в пять лет. Мне вполне хватает, — слишком занудлив. Он рассказывает поучительную историю, имевшую с ним место перед переездом на новую квартиру. Среди ненужного хлама он нашел старый медный самовар, но без краника. Мама понесла его к старьевщику, а тот говорит с обидой: носик где? И это вместо благодарности! По мысли Сергея, получи старьевщик другое воспитание, живи среди красивых людей и вещей, он вполне мог бы стать щедрым, великодушным, а он живет среди старья и ветоши и потому стал таким грубым, таким отталкивающе жадным…

— Марина, вам, наверное, скучно среди пожилых людей? — подходит вперевалочку из противоположного угла старый ловелас Витя Томин.

— Нет, почему же?

— Вы не представляете, как приятно старому больному офицеру увидеть такой цветок среди наскучившей прозы жизни. Гляжу на вас, на нашего великого детектива и думаю: если бы не моя печень… — Он многозначительно умолкает. Как он хорош в этот момент со своими толстыми очками в модной оправе «кенгуру», с белесыми жесткими волосами, фигурой бывшего чемпиона по штанге и скромной улыбкой человека, знающего себе цену.

Олег, довольный нашим обществом, светится. Он любит нас, любит собирать, угощать, просто слушать. Сейчас он сидит у бара, недалеко от меня, наливает из разных бутылок в фужеры и мешает — составляет коктейли по какому-то совершенно новому рецепту. Бросив в фужеры лед, он протягивает их мне и Марине.

Нас с Олегом соединяют не только любовь к книгам, учеба в университете, но и шахматы — блаженное время Дворца пионеров. После университета я перестал бывать в шахматном клубе, и если про Спасского, Борисова и еще про десяток других можно прочесть что-то в газетах, то сейчас совсем не знаю, где Пейсахович и Пуся Каменецкий, что с Геной Яковлевым и Олегом Скуратовым, а ведь несколько лет мы ходили во Дворец каждый вечер, как на работу. Олег — единственный из друзей, кто не бросил играть, и только через него до меня доходит что-то о теперь далеком от меня мире, о старых добрых знакомых.

— Олег, — спрашиваю я, — ты шахматиста Игнатьева знаешь?

— Чего это ты?

— Надо.

— Дай подумать. Пожалуй, только Игоря Игнатьева.

— Именно он меня и интересует.

— Много сказать не могу. Сам знаешь, какие отношения у шахматистов, видимся только в турнирном зале. Правда, три года назад вместе с ним играли в Волгограде и жили в одном номере. Даже сблизились. Парень как парень, неглупый, современный.

Коктейли — хорошее изобретение, специально для таких разговоров: хмелеешь медленно, не водка — та придумана для других целей.

— Зачем тебе, толком скажи?

— Игоря убили.

— Тогда понятно.

Олег — первый сторонний человек, с которым я решил поделиться. Знаю я его давно, он профессионал, и ему со стороны, думаю, будет еще виднее. Я решил рассказать все по порядку, чтобы еще раз проверить себя. Мы сидим в углу. Олег мешает коктейли и слушает. По мере того как я рассказываю, у меня снова, в который раз, складывается впечатление — мы пашем землю понапрасну.

— Олег, что тебе на свежий взгляд кажется?

— То же, что в любом деле. Находим всегда не там, где ищем. Проверка такси дала что-нибудь?

— Интересно, когда это могло быть? Всего несколько часов назад развезли объявления.

— Позвони, у меня рука легкая.

Празднество идет своим чередом. Чай, кофе, сладкие пироги и пирожные, ликер и коньяк. Всем хорошо, но уже проступает усталость. Одна Марина сидит прямая и молочно-белая, как статуэтка. На комплименты отвечает мягко и отчужденно. Умиленный, очень похожий на сытого кота Базилио, Сергей Аргонавтов поет свои философские песни. Я позвонил дежурному.

— Попался, который кусался! Мы тебя уже час ищем, где тебя носит?

— Все по делам.

— Хотел бы с тобой делами поменяться. Мне Коля Земляков рассказывал!

— За высокую оценку благодарю, но не за этим же искал?

— Приезжает таксист Хасиятулин из восьмого парка. Утверждает, перевозил похожего на Игнатьева в ночь на четырнадцатое.

— Где он сейчас?

— На линии, смена скоро кончается, он обещал подождать тебя.

— Отлично.

День рождения подходит к концу; гости по одному и парами разошлись, удалились спать жена и теща Олега. Мы остались втроем. Олегу, как свободному художнику, легче со временем. Мне все равно ехать в таксопарк. Марина же только пьет кофе и улыбается. Приходит вызванное такси, я решил отвезти Марину домой. В машине все приняло другой оборот.

— Куда мы едем?

— Я хочу проводить вас.

— А вы?

— Мне придется еще поработать.

Она помолчала.

— Это правда?

— Святая!

Она внимательно смотрит на меня.

— Вы разрешите мне поехать с вами?

Я не знаю, что и ответить.

— Вы мне не доверяете?

— Да нет, просто не принято, да и интересного ничего не предстоит.

— Мне не нужно интересное, просто не хочется ехать домой.

— Ну если так! Поехали в восьмой парк.

Хасиятулин немного запоздал, возвращаясь из-за города. Мы сели к нему в машину и поехали к Поклонной горе.

Запомнил Хасиятулин поездку очень хорошо: была совсем недавно. Взял Игоря и Валентина от «Астории» в отличном настроении, немного навеселе. По дороге Игорь вспомнил про какой-то важный телефонный звонок и попросил остановиться у телефона-автомата. Звонил безуспешно. За всю поездку не обмолвились, к кому едут.

Хасиятулин уверенно остановил машину у типового пятиэтажного дома, каких в Ленинграде тысячи. Различить их при всем желании невозможно.

— Почему так уверен, что дом тот самый?

— Напротив — стоянка. Я оттуда взял заказ на Политехническую улицу. Они обошли дом с левой стороны.

Я тоже обхожу дом слева. Светится несколько окон — всегда найдутся люди, которые больны, которым не спится или кому дня мало. Живет в таком доме человек триста-четыреста, кто-то из них, возможно, знает Игоря и, возможно, все о нем… Если добираться до него по науке, потребуется много времени. Да и нельзя сказать наверное, какой будет результат. Перед домом несколько автомашин, припорошенных снегом. На всякий случай, я переписываю их номера. Пока я нахожусь во дворе, меня не покидает чувство, будто за мной кто-то следит. Из телефона-автомата на улице я позвонил дежурному, передал все переписанные номера и попросил выяснить все об их владельцах.

На заднем сиденье тихонько сидит мой общественный инспектор Марина и слушает рассказы бывалого человека. Таксисты по ночам особенно красноречивы. Когда я сел в машину, Хасиятулин с середины предложения возобновил рецензию на фильм «Срок семь дней». Фильм, по его мнению, детективный, интересный, с красивой, легко одетой девушкой. Я не слышу его слов, будто один в закрытой наглухо комнате. Рядом со мной девушка, которую я ждал, быть может, всю жизнь. Нам бы находиться в совсем другом месте, и мне кажется, она думает так же. Умом я понимаю, что если не спать в такое время, то заниматься надо чем-нибудь возвышенным, более подходящим моему возрасту. Насколько интереснее, правильнее устроена, допустим, жизнь у Бори Борисова. Вполне возможно, я он не спит этой сырой ночью и трудится. Помимо эссе он пишет детективы и приключенческие повести. Но тогда он сидит в мягком кресле, ест мельхиоровой ложечкой яйцо по-венски и обдумывает поворот в очередном романе, после которого творения Агаты Кристи покажутся безобидным «Айболитом». Я выхожу из машины, звоню дежурному и переписываю сведения о владельцах. Фамилии ничего не говорят, кроме одной — Тузов. Она где-то встречалась. Причем впечатление — по этому делу.

Я снова обхожу дом и иду прямо к машине Тузова. Ею явно пользуются круглый год. Я осматриваю салон: чисто, красивые чехлы, плетеная решетка под затылок, на сиденье небольшой сверток в газете, «Огонек», «За рулем», у заднего стекла «Атлас автомобильных дорог», термос, милицейский жезл и, конечно же, нет следов борьбы и кровавых пятен. Почти в любой машине я увидел бы то же самое. В тишине глухо хлопнула дверь парадной. Я обернулся. Прямо ко мне шел мужчина высокого роста. Такси из-за дома не было видно, мы оказались один на один. Выражение его лица меня насторожило, и впервые пришло в голову, что меня вполне можно принять за злоумышленника, решившего совершить дерзкий угон машины из-под окна владельца. Бежать в подобной ситуации дико, быть битым — того нелепее. Когда он был совсем рядом, я решил перехватить удар.

— Извините, вы Вячеслав Васильевич?

От неожиданности он вздрогнул и кивнул головой.

— Я по поводу покупки машины.

— Какой машины?

— Вашей.

— Впервые слышу об этом.

— Мне так сказали.

— Интересно, кто же?

— Фомин Илья Кузьмич.

— Сам Илья Кузьмич, надо же!

Он пристально глядит на меня, и я вижу в его глазах немой вопрос; «Через сколько времени ты встанешь, если я тебя ударю?» Все как в детективах Агаты Кристи и Бори Борисова — настороженный потенциальный преступник и загнанный в угол детектив. В жизни это неприятно. Если он таки въедет по физиономии, то я могу разве обидеться, — не махать же удостоверением, чтобы он осознал глубину своей ошибки. На этом самом месте послышался стук каблуков, и из-за угла показалась Марина. Она замедлила шаг, но что-то в наших позах ей не понравилось, и она направилась прямо к нам.

— Милый, ты скоро?

— Представляешь, Вячеслав Васильевич говорит, что он не продает машину, но Илья Кузьмич ведь при тебе говорил.

— Да, я помню.

— Я не знаю никакого Кузьмича!

— Как же, бухгалтер с асфальтобетонного завода.

— Повторяю, я такого человека не знаю и продавать машину не собираюсь.

Я разочарованно пожал плечами:

— Ну извините.

— И потом, я не могу понять, почему вдруг покупатели приходят ночью к машине, а не днем к хозяину?

— Мы были рядом на дне рождения и решили одним глазом взглянуть на машину, Илья Кузьмич сообщил нам ее номер.

Упоминание в который раз о легендарном Илье Кузьмиче довело его до белого каления, но он сдержался.

— Я ничего не продаю, и разрешите с вами распрощаться.

Он уходит. Не нравятся мне бодрствующие по ночам, полностью экипированные люди, — не меня же он ждал, Тут определенно что-то не так. Мы снова садимся в машину. Видимо, начинает сказываться усталость всей сумасшедшей недели — в голове ни одной мысли, только вертятся фамилия Тузов и убеждение, что где-то совсем недавно она попадалась. Марина трогает за рукав, я пожимаю плечами.

— Тебе когда на работу?

— У меня утренний рейс.

— Тогда поехали, здесь делать нечего.

В дороге меня начинает мутить, мысли путаются. Борисов в махровом халате с яйцом в руке, Тузов, который вот-вот вышибет из меня дух, толпы голодных американцев грохочут над самым ухом пустыми алюминиевыми мисками, и так все время до дома на Мойке, где Марина выходит. Она посылает воздушный поцелуй и скрывается во дворе. Хасиятулин быстро доставляет меня на работу.

Я обвожу взглядом свой кабинет. Все привычно, все на местах. Я подсаживаюсь к пишущей машинке и медленно по буквам печатаю, почти не думая. Получился список подозреваемых в последовательности их появления в ходе расследования: Валентин — Гордин — Авто — Тузов, и заканчивается перечень фамилией Игнатьев. Гляжу на лист и вспоминаю наконец, что видел фамилии Тузов и Игнатьев именно в таком написании — через тире. Только в шахматных партиях фамилии соперников записываются через тире, а значит, видеть я мог такое только в одном месте. Я достаю коричневую тетрадь Игнатьева, листаю ее, пока не нахожу партию Тузов — Игнатьев. Бегло просматриваю ее — скучно, хоть и грамотно. Закончилась она неожиданно. В самом конце в равной позиции Игнатьев грубо ошибся. На служебном «газике» снова еду к Тузову на квартиру — его машина отсутствует. По рации передаю номер «Волги» Тузова с просьбой сразу поставить меня в известность при ее обнаружении. Сам направляюсь к нему на квартиру. На настойчивые звонки очень долго никакой реакции, наконец раздаются шаркающие шаги, и старческий голос спрашивает о причине столь раннего визита. Я представляюсь и прошу открыть. Ответ краток: без санкции прокурора милиции в такое время в квартире делать нечего. По опыту знаю: настаивать бесполезно, там человек, знающий свои гражданские права; дверь ломать не будешь, по водосточной трубе на третий этаж не полезешь. В конце концов в равной позиции Игнатьев грубо ошибся. Человеческая жизнь состоит из контактов между людьми. Задача ведущего расследование выявить все контакты, имеющие отношение к делу, дать им оценку. У меня же не идет из головы наша недавняя встреча: почему он не спал, почему был возбужден и насторожен? Хотя я отлично понимаю, что Тузовых на свете тысячи.

Идет снег; не достигая асфальта, тает. В такие моменты какой желанной представляется жизнь гроссмейстера Коли Крогиуса! Раз в год играть в среднем международном турнире, писать статьи для шахматного бюллетеня, изредка находить свою фамилию в центральной прессе. На склоне лет как итог жизни выпустить солидное исследование по дебюту или эндшпилю. Нет тебе начала и окончания работы, надоевших посетителей и сбежавших преступников. Все тебе друзья или соперники в старой, как мир, игре. И есть спокойная уверенность, что занимаешься очень нужным, очень непростым делом — сразу тебе спорт, искусство и наука. Лет сто назад так жили профессора — тихо, содержательно, достойно.

По рации дежурный передает, что машина Тузова обнаружена на Детской улице Васильевского острова. Мы едем туда. Ее охраняет постовой милиционер. Я освобождаю его от охраны машины, а свою ставлю достаточно далеко, оставив хороший радиус обзора. Город оживает, люди ускоряют движение, как в немых фильмах, которые показывают сейчас, и люди кажутся не совсем нормальными, но, может, это только у меня в голове от переутомления. Я закрываю глаза и отключаюсь до тех пор, пока водитель не толкает меня в бок. Тузов открывает машину, садится за руль и трогается. Мы — следом, с трудом сохраняя необходимую дистанцию. Устарели наши «газики», с частными машинами им теперь не сладить. Спасает, что Тузов едет аккуратно, не превышая положенной скорости. В конце концов оказываемся на Моховой. У одного из домов Тузов останавливается и заходит в парадную. По рации передаю номера домов и парадные, в которые заходил Тузов.

Старая добрая Моховая. Это не огромный, современный проспект, где не только конца — противоположной стороны не видно. Это обжитая десятками, сотнями тысяч людей уютная улица начала века. Здесь жила и, возможно, живет девушка, с которой я впервые в жизни поцеловался. Ее звали Нонна, высокая, тоненькая, с белыми длинными волосами. На ней было коричневое вельветовое платье с белым воротничком, от нее шел неизвестный мне дотоле запах духов и пудры. Говорила она тоненьким голоском о том же, что и все тогдашние ленинградские девочки-девушки: про новый фильм «Счастливого плаванья!» с нахимовцами и Черкасовым, о музыкальности хора мальчиков при капелле, про красоту музыки танца маленьких лебедей и танца с саблями, которые тогда ежедневно передавались по заявкам радиослушателей. Мы ходили в кино на трофейные фильмы с завлекательными названиями, в странные театры тех лет, когда часто кроме нас в огромном зале были только военнослужащие, для которых посещение театров считалось необходимой мерой политвоспитания, в единственное кафе-мороженое на Невском, но возвращались мы всегда на Моховую. Я тогда даже мечтал поселиться где-нибудь здесь, поближе к предмету моего увлечения.

Тузов выходит из парадной и быстро идет в сторону, противоположную от его машины. Пока я размышляю, к чему бы это, он выходит на проезжую часть улицы, останавливает такси, садится в него. Машина разворачивается к улице Белинского и набирает скорость. «Волга» идет очень быстро, мы едва успеваем пристроиться за ней. Довольно долго удается держать ее в пределах видимости, но в конце Московского проспекта во время очередной пробки они все-таки уходят. Теперь я почти убежден, что знаю цель Тузова. И на вопрос водителя: «Куда ехать?» — называю аэропорт.

Изможденный многолетней безупречной службой «газик» вздрагивает и устремляется в заданном направлении. Минут через десять он лихо подкатывает к центральному зданию аэропорта. Я прохожу все павильоны, народа немыслимое множество. Тузова не видно. Я выхожу на улицу и стою в раздумье — идти ли к местному начальству за помощью, которая представляется маловероятной, как мне сзади закрывают глаза женские руки. Я оборачиваюсь — передо мной смеющееся лицо Марины.

— Мы уже не переносим разлуки!

Я пытаюсь улыбнуться. Очевидно, не очень получается, раз Марина уже другим голосом спрашивает:

— Что-нибудь случилось?

— Ночной знакомец, кажется, сейчас улетел или улетает, а он тот самый, кто нужен.

Марину зовут члены ее экипажа.

— Извини, опаздываю. Прилечу — позвоню.

Меня же почему-то охватывает полное безразличие — поехал бы домой спать, да надо докладывать о неудачной погоне.

От начальника узнаю, что проверка «тузовской версии» закрутилась: подвергается спектральному анализу биография, проверяются его квартира, адреса, переданные мною по рации. И уже всплыла любопытная деталь. Тузов известен в городе как рьяный картежник, не очень чистоплотный и недавно крупно проигравшийся. Это уже, как говорится, «теплее». Начальник, кажется, почти успокоился.

— Иди-ка ты домой, отоспись. После проверки Тузова дело забирают в управление. Откровенно говоря, сделали мы не так мало. А за что ругать — в нашем деле всегда можно найти.

Я ухожу к себе, вешаю на двери кабинета записку, что сегодня приема не будет. Запираюсь изнутри, откидываюсь в своем чудо-кресле. Мыслей нет, я окончательно исчерпался. Домой ехать нет сил даже на машине. Составляю в который раз стулья, ложусь, отчетливо понимая, что спать днем таким образом — безнравственно. Забываюсь сразу. Из внешнего мира поступают сигналы в виде частых телефонных звонков, стука в дверь. Я их слышу и не слышу. Пока не раздается очень громкий, очень длинный звонок. Я просыпаюсь, но не шевелюсь. Звонок длится, будто кто-то знает о моем нахождении в кабинете и дает возможность проснуться, спокойно подойти к телефону, взять трубку. Далекий мужской голос спрашивает меня, а затем я слышу Марину:

— Товарищ капитан, разрешите доложить! Опасный преступник Тузов обезоружен и сознался в содеянном.

Я молчу.

— Почему молчите? — удивленно спрашивает Марина.

— Просто я поражен!

Она весело смеется.

— Вы бы видели его физиономию, когда он узнал меня в салоне! Решил, видно, про себя, что находится под моим наблюдением с момента нашей встречи. До посадки не шевелился, все на меня глядел. Тут хотят с вами поговорить. До свиданья!

Я почти физически ощущаю, как она хочет услышать от меня хоть что-нибудь, но молчу. Снова мужской голос:

— Говорит начальник угрозыска Харькова Сергиенко. Нами задержан Тузов Вячеслав Васильевич. При допросе он сознался в убийстве Игнатьева. Изъято около четырех тысяч рублей. Объясняет ссорой, возникшей из-за нежелания дать в долг Игнатьевым крупной суммы денег. Как с ним быть дальше?

— Дайте ваш телефон. Я сейчас доложу начальству. Вам скоро позвонят. Спасибо за все!

По окончании дела часто кажется случайным изобличение преступника. Причем создается это впечатление от неверной посылки, что преступнику легче скрыться, чем его найти, поскольку он все знает и может избежать ошибок. На деле все наоборот: он знает только одно — его ищут, но не знает — кто, как, обнаружены ли какие-нибудь следы.

Не было случайности и в этом деле. Кульминацией, безусловно, была ночная встреча, где Тузов выдал себя. Но ведь и вопросы, стоявшие перед ним, были не из простых: почему ночью кто-то осматривает его машину, почему незнакомый человек называет его по имени-отчеству и говорит явную ложь о продаже машины? Ну а явление Марины в самолете заставило бы капитулировать кого угодно.

Трудно сказать, как именно, когда и где нашли бы Тузова, выдержи у него нервы. После появления Хасиятулина все было предрешено, просто могло взять больше времени, потребовать усилий большего числа людей, чтобы среди нескольких сот человек, проживающих в указанном им доме, найти одного-единственного, но конец представляется неотвратимым.

Закончилось дело, взявшее неделю моей жизни, а о нем и знать никто не будет. Разве только в «Вечерке» появится маленькая заметка с изложением фабулы и фамилиями героев, в конце будет сообщено об одобрении, которым был встречен присутствующими суровый приговор убийце. Дело положат в архив, где оно покроется пылью. Через положенное количество лет его сожгут, к тому времени о нем забудут все, включая меня, Осталась Марина. Кто я для нее? Она в моей памяти молчит и улыбается.

Уже полночь. Я снова у здания аэропорта, гляжу на огромное асфальтовое поле. Ревут взлетающие машины, далекие красные мигающие звезды при посадке превращаются в гигантские самолеты. Пассажиров совсем мало — со всех рейсов наберется на один. Проходят экипажи: щеголеватые летчики с добротными портфелями, веселые стюардессы с красивыми форменными сумками, нет только Марины, а она должна быть на одном из этих рейсов. Ветер метет по полю мелкую снежную пыль, на один момент становится тихо, и я вижу медленно идущую против ветра женскую фигуру. Она придерживает одной рукой шляпу, другой полу пальто. Хотя голова наклонена к плечу, Марину узнаю сразу Я беру в одну руку ее сумку, другой прижимаю к себе в веду к такси, ждущему меня. Мы садимся сзади. Неожиданно я чувствую, как ее холодная щека прижимается к моей, а пальцы находят мои и замирают. Город холоден, слабо освещен, пуст. Разные его улицы, столько раз исхоженные, превращаются в одну бесконечную, как одной становятся навязчивые мелодии «Маяка». Машина идет мягко, щека Марины слабо пахнет духами, ее глаза закрыты.

Ее дом старый, как все вокруг. Мы идем под арку во двор, потом в следующий, наконец, третий упирается как раз в нужную парадную. Поднимаемся на четвертый этаж. Тихо открываем дверь. Длинный коридор с множеством комнат. Мы осторожно передвигаемся в конец его.

— Много людей у вас живет?

— Да, много.

— И все чужие?

— Да, чужие.

Потом вдруг Марина повышает голос:

— Не нервничай, иди спокойно.

Наконец комната. Верхний свет она не зажигает, только ночник с бегающими рыбками, и тихо, почти неслышно, звучит приемник. О чем большем может мечтать человек — комната, как на другой планете. За пределами бушует мир со своими вечными проблемами, а мы летим, плывем, тихо движемся в своей ладье.

Мы сидим в креслах, она что-то наливает на донышко пузатых рюмок. Мы пьем, молчим, снова пьем. Ломит глаза, я закрываю их и откидываюсь. В темноте мелькают синие и серебристые точки. Тишина почти полная, только изредка слышен звук проезжающей вдали автомашины.

Теперь я убежден: с того момента, как увидел Марину, от меня ничего не зависело. Я неотвратимо должен был оказаться здесь после последней сумасшедшей недели, после других таких же недель, мелькающих сейчас в памяти. Они были просто ступеньками в эту комнату.

У каждого человека была такая вот комната, во всяком случае, каждый к ней стремится. Пусть темная, почти беззвучная, где другой человек не виден и не слышен, но чувствуется и своим присутствием пронизывает все.

Рыбки плавают все медленнее, пока не пропадают, И я не успеваю понять, уплыли ли они куда или Марина выключила ночник, поскольку пропадаю с этого света сам.

Проснулся я от неудобного положения в кресле и холода, несмотря на черный плед, прикрывающий ноги. Комната была пуста. Было светло, как может быть светло в Ленинграде в снежное утро, и тихо, как в коммунальных квартирах не бывает. Просторная, без лишней мебели комната. На противоположной стене — портрет Марины с обнаженными плечами и распущенными волосами, в серванте — большая коллекция винных бутылочек-сувениров, на светильнике висит, почти доставая пола, резиновый негритенок. Лишь одна вещь явно выпадает из обстановки. Прямо над тахтой, на месте, испокон веков предназначенном для ковра, висит географическая карта. Даже при слабом свете что-то в ней кажется мне необычным. Я присматриваюсь — это карта Европы в границах 1939 года, очень старая карта. И, как наяву, другой мир возникает передо мной: мир буденовок, башлыков, наборных кавказских ремешков, мир мороженщиков с ложками на длинных ручках, оранжевых мандаринов в мягкой белой бумаге, испанских детей в голубых пилотках с кисточками; мир чистого снега, моря красных флагов и большого бесконечного солнечного двора, где всем хватало места и всем было весело.

— Что ты там обнаружил?

На пороге комнаты выспавшаяся Марина. Я не хочу уходить из того мира. Мира улыбающихся добрых лиц, где всем было хорошо, и если мы плакали, то просто от боли или от недовольства. Где у всех нас были живы родители, где все любили нас, а мы любили всех.

— Тебя, верно, карта удивила. Подарил один хороший знакомый на Севере. Дороже, говорил, ничего нет, Всю войну проносил в планшете.

У каждой красивой женщины тысяча тайн. Я смотрю ей в глаза — они улыбаются.

— Я ревную тебя!

— К кому?

Я пожимаю плечами. Она продолжает улыбаться.

— Не ревнуй, капитан! Лучше умойся — ванная налево, мои полотенца голубые — и никого не стесняйся!

К возвращению стол накрыт. Все красиво, вкусно, и в довершение конечно же:

— Ты любишь черный или со сливками?

Сегодня Марина без косметики, уютная, домашняя, совсем не кинозвезда.

— Не ревнуй, капитан! Принцесса устала!

Это-то я понимаю. Где те дни, когда все по плечу, а ты чуть ли не благодетель рода человеческого? Маленькая девочка, самая красивая в детском саду, все хотели целовать ее, ласкать, рассказывать ей сказки. Пионерка с косами до пола, приветствовавшая приезжающих в город глав правительств, космонавтов, ветеранов войны и труда. Девушка, которую все на улице провожают взглядами, так она хороша, и — «принцесса устала». За все в жизни приходится платить.

— Придумываешь, капитан! — смеется Марина.

Раздается стук в дверь. Марину зовут к телефону. Возвращается она скоро.

— Милый, извини, срочно вызывают на работу. Одна девочка заболела.

Несколько мазков мастера превращают простую девушку во владычицу небесную. Она уже не только моя, она принадлежит Аэрофлоту. Всем нашим лучшим в мире советским пассажирам, и я среди них теряюсь.

На набережной почти сразу находим такси. Она садится и через стекло машет рукой.