Опасный поиск

Чаушев скорчил гримасу отвращения и положил на язык таблетку. Без медицины, видно, не обойтись.

В катере, на ветру, ему было легче. Морской воздух, по-осеннему терпкий, делал свое дело — выгонял проклятую мигрень. Но едва Чаушев поднялся на «Тасманию», как голова разболелась еще пуще. Чем у них так пахло? Лаком, составами для чистки полов, меди, лестниц, одетых в цветную синтетику. Кажется, даже кухней. Запахи застоялись, загустели. И что-то еще стесняло дыхание.

Голова буквально раскалывалась. Иначе он, наверно, раньше спросил бы себя, почему в этом плавучем отеле, созданном для отдыха, для развлечений, так мало веселых лиц.

Пакконен, капитан «Тасмании», — мужик сдержанный. Не сразу выложил новость. Подвинул Чаушеву кресло, некоторое время рылся в бумагах. И только после этого сообщил:

— Одного человека у нас нет.

Чаушев слушал капитана, а это тяжелое, окончательное, безысходное «нет» словно повторялось, висело в сладком воздухе табачного дыма. И подполковнику слышался удар об воду, мягкий удар человеческого тела, всплеск, потерявшийся в гуле судовых двигателей…

Потом Чаушев вымеривал отяжелевшими шагами коридоры лайнера — привычный, давно разгаданный лабиринт. Послушно открывались двери кают. Вещей в поле зрения — на постелях, на столиках — было много. Похоже, пассажиры всё поспешили разложить на виду. Нам, мол, скрывать нечего.

Паспорта, уснащенные штампами виз, взгляды чаще озабоченные, выжидающие, реже — безразличные. Иногда, подняв глаза на пассажира, Чаушев встречал немой вопрос, словно он, пограничник, в состоянии что-то объяснить.

Каждый шаг мучительно отдавался в висках. Но то, что он узнал от капитана, не разрешало поблажек. Хотелось побывать везде, увидеть как можно больше людей.

Следовало еще тогда принять лекарство. Не разорилась бы судовая аптека! Что же мешало Чаушеву? Одно из правил, усвоенных с юности, — держись молодцом, чего бы это тебе ни стоило!

Теперь, пять часов спустя, бросив в ящик письменного стола надорванный пакетик с анальгином, он выругал себя. Дурацкая щепетильность! Бодрился, держал фасон — и упустил какую-нибудь важную подробность. Да, вполне вероятно…

Как бойко подал паспорт тот сухонький, узкогрудый господин из Кельна, с тусклой сединой. Он, кажется, готов был щелкнуть каблуками. Наверно, бывший военный.

Француз, тоже транзитник… Рыжий свитер крупной вязки, тонкое, узкое, нервное лицо. Короткая фамилия, сразу отпечатавшаяся в памяти, — Сарто. Он брился, когда постучал пограничник. Попросил извинения, улыбнулся. На Чаушева посмотрел с сочувствием: вот, дескать, достанется вам хлопот!

Два парня в свитерах, голландцы. На толстых шеях — медные цепочки, побрякушки. Паспорта доставали из карманов с отвращением: мы, мол, выше презренных бумажек с печатями, нам и прикасаться к ним противно.

Бармен Никос, по-здешнему Ник, греческий брат. Он так отрекомендовался Чаушеву, когда прибыл первый раз, в позапрошлом году. Брат? Михаил Николаевич сообразил не сразу. «А как же! — бойко ответил бармен, смеясь. — Мы с вами православные, правда?» И сегодня Ник как ни в чем не бывало подмигнул Чаушеву, справился о здоровье, похвалил погоду.

— Да, отличная, — сказал Чаушев хмуро.

Ник родился в Ставрополе, кроме русского знает еще с полдюжины языков. Его потешные ужимки, шаловливая ухмылка в глазах, в уголках губ, в изломе бровей обычно забавляли Чаушева.

Сегодня, кажется, один только бармен улыбается. Как заведенный. Веселость, включенная в сервис…

— О, это ужасно! — слышит Чаушев. — Я не могла ожидать… Почему он не захотел жить? Он все время играл, играл…

— Играл? — спросил Чаушев.

— Да, там… Это называется… Это есть игра…

Толстушка в обтягивающем брючном костюме. Ей очень хочется сказать по-русски. Давным-давно, ребенком, она очутилась в Швейцарии. Вышла там замуж. Овдовела. Каждый год приезжает к нам — подышать русским воздухом.

Лица знакомые, полузнакомые, новые… Топот, звон посуды в ресторанах, где накрывают к сверхраннему завтраку, громыхающие чемоданы, вторгшиеся на площадки лестниц, на палубу, баррикады вещей, выросшие в вестибюле, возня разбуженных детей. И участок тишины в коридоре первого класса, у двери каюты номер семнадцать, которую занимал исчезнувший пассажир. Говор, шаги затихают здесь, как будто там, в каюте, покойник.

Сигнал «Человек за бортом!» грянул вчера в 22 часа 40 минут. Пассажир из Италии, по паспорту — Антонио Паскуа, выбросился за борт, о чем имеется запись в вахтенном журнале.

Пакконен, пунктуальнейший Пакконен, показал место на карте, где это произошло. Сомнений нет — в наших территориальных водах. И главное, недалеко от советского берега.

— Приблизительно тысяча восемьсот метров, — услышал Чаушев, глядя на острие капитанского карандаша.

Если Пакконен говорит «приблизительно», это практически означает «в точности».

— Самоубийство?

Да, Пакконен так считает. Но советский офицер имеет полное право проверить. Ему будет оказано всяческое содействие. Проверить необходимо, чтобы освободить «Тасманию» и его, Пакконена, от подозрений.

— Если он живой, — веско говорит капитан, — тогда он, следовательно, жулик… жулик.

Это словечко, очень крепкое для Пакконена, звучит для Чаушева комично. Михаил Николаевич невольно улыбнулся. Жулик, закапывающий на берегу в песке кислородный прибор…

— Но я не могу поверить…

«Тасмания» — судно приличное, с хорошей репутацией — вот что хочет сказать капитан.

— Фотографию бы его, — говорит Чаушев. — Может, у кого из туристов…

Раздражающе безлик этот Паскуа. Паспорт его исчез — факт сам по себе примечательный. Авось молодчик попал кому-нибудь в объектив. Туристы ведь обожают снимать.

В своем донесении Чаушев мог сообщить лишь словесный портрет Паскуа, соединив отдельные приметы. Досадно: все на теплоходе видели итальянца, все зрячие — у тебя одного словно повязка на глазах!

От мягкого толчка вздрагивают занавески в капитанской каюте, звякнули хрустальные бокалы в серванте. «Тасмания» швартуется. Солнце уже заливает площадь у Морского вокзала, охватывает, теснит его длинную, утреннюю тень.

Донесение Чаушева обогнало «Тасманию». Оно уже на столе начальника — полковника Костина. И наверно, уже подняты по тревоге пограничные заставы, обшаривают дюны, кустарник, гривы сосенок на холмах. В морскую глубь погрузятся водолазы. Сотни людей ищут итальянца — утопленника или живого.

Начался поиск.

Четыре дня простоит лайнер. За это время надо добыть правду — на берегу или со дна моря. А может быть, никому не достанется вся правда, а ее придется узнавать по частям — у пассажиров «Тасмании», у команды. Извлекать из недр судна, из неведомых тайников…

День первый

Суматошный был день и какой-то пестрый. До ночи, до самого сна преследовали Чаушева мельтешащие лица, умножаемые зеркалами «Тасмании», медные молнии перил, обложки журналов, скопившихся в каюте пропавшего пассажира, платок мисс Чекерс, расшитый так необычно…

Мисс Чекерс — единственная свидетельница. Видит она — увы! — очень плохо. Свое рукоделие она подносит близко-близко к глазам. И доверять надо лишь ее слуху…

Чаушеву не раз попадались среди туристов, приезжавших в Северный Порт, упорные старушки, путешествующие наперекор своему возрасту и недугам. Были и полуслепые, как мисс Чекерс, жительница Лос-Анджелеса. Какая им радость от поездок? Что им за толк от «сайт-сиинг» — «созерцания видов», рекламируемого бизнесом туризма? Это всегда занимало Чаушева, и он не пожалел пяти минут, чтобы выслушать от капитана Пакконена историю мисс Чекерс.

Она много лет служила у вдовы богатого адвоката, ведала хозяйством большой виллы. Много лет завидовала своей госпоже, которая каждый год укатывала то в Европу, то в Африку, то в Южную Америку. Экономку с собой не брала ни разу, но, по счастью, не забыла ее в завещании. И мисс Чекерс живет теперь по-своему, так, как ей мечталось. Она отправляется в дальние плавания, летает на реактивных самолетах, мчится в поездах, в спальных автобусах. Она едва могла различить контуры пирамиды Хеопса, а картины в Лувре расплывались месивом красок, и все же мисс Чекерс считает, что ей сказочно повезло. Она говорит о себе, захлебываясь от радости. «Пока ходишь, надо ездить», — смеется она. Ноги еще держат, сердце выносит жару и влажность тропиков, только вот зрение… Не беда, она получает массу удовольствия. Ей доступны звуки, запахи. Ей довелось отведать фруктов, о которых она и понятия не имела прежде.

— А главное, — сказала она Чаушеву, — я все время с такими милыми людьми!

В каюту капитана она поднялась без труда. Она сидела против Михаила Николаевича, очень близко подавшись к нему, плотная, загорелая, с подкрашенной ярко-серебряной сединой.

— И наш капитан, — продолжала она. — Вы здесь, мой дорогой? Прелестный, ах какой прелестный джентльмен!

Пакконен смущенно крякнул. Он не знал, как помочь Чаушеву, как направить беседу в деловое русло. Подполковник не проявлял нетерпения. Собьешь ее — упустит важную подробность. Кроме того, ему чем-то нравилась мисс Чекерс.

— Ах, вы не представляете, как жаль славного, симпатичного итальянца! — услышал он наконец.

В тот вечер она была на корме, наслаждалась морским воздухом. Ее любимое плетеное кресло такое удобное! Погода выдалась теплая, удивительно ласковый сентябрь, — напрасно говорили, что в России скверный климат. А на корме уютно, нет ветра. Мисс Чекерс вышивала, — слава богу, она еще способна на это. Вечер был такой нежный, что она задремала. Разбудили ее каблуки итальянского джентльмена. Он вышел на корму, где обыкновенно упражнялся в палубном хоккее, вышел в последний раз, чтобы покончить с собой. Уже стемнело, и освещение было несильное — разглядеть удалось только как бы тень, снизу черную, а сверху белую. Значит, джентльмен был без пиджака.

Если бы она знала, что будет дальше, помешала бы, не допустила. Закричала бы, позвала на помощь… Он подошел к перилам спокойно, каблуки стучали, как всегда, не тише и не громче, — мисс Чекерс могла бы держать пари, что он совершает вечернюю прогулку. И вдруг тень поднялась над перилами и исчезла. И тотчас же — удар об воду, всплеск. Мисс Чекерс вскочила, побежала наверх, на мостик. И вот ужас, — голос у нее перехватило от волнения и еще, может быть, от прохлады, — две-три минуты, возможно драгоценных, пропали. Поздно, слишком поздно остановили судно, начали искать…

— Тут какая-то тайна, сэр, — говорила мисс Чекерс. — Он ни на что не жаловался. Правда, он вообще ни с кем не разговаривал. Для всех нас — полнейшая неожиданность. В высшей степени прискорбный случай, сэр.

Она горевала, просила русского офицера разгадать происшествие и при этом теребила на коленях свое рукоделье — кусок полотна и на нем тонкие змейки-завитки цветными нитками.

— Будьте добры, вспомните, — сказал Чаушев, — он сразу прыгнул или задержался у перил? Может быть, поднял руки… Например, чтобы снять рубашку.

— Зачем, сэр?

— Мало ли… Поскорей все кончить…

— Ах да, да, простите, я не догадалась. Самоубийцы — ведь они отчаянные. Нет, мне кажется, я заметила бы движение, вероятно, заметила бы…

«Вопрос открытый, — подумал Чаушев. — Надеть кислородный прибор недолго».

Мисс Чекерс между тем развернула полотно. Вышивка покрывала его почти сплошь.

— Я очень уважаю русских, — услышал Чаушев. — У нас в Калифорнии давно живут русские, наверно, двести лет уже. Я знаю некоторых, они на редкость милые люди.

Она показала место, еще не заполненное густой вышивкой, и только теперь разобрал Чаушев, что узор сложился из подписей, разбросанных по всему платку.

— У себя дома я повешу на стену, над кроватью. Я прошью ниткой, и это останется. Можно будет и пальцами прочитать, если ослепну совсем. Здесь только один не пожелал, немецкий джентльмен. Ходит по-военному, топает почти так же, как наш бедный итальянец…

«Тот, из Кельна», — подумал Чаушев.

— Я два раза его просила, а он все объяснял мне, что забыл в каюте очки. Бог его знает, может, это и так. Но мне сдается, ему просто не нравится моя затея. Итальянский джентльмен, покойный, тоже тут. Сейчас я найду… Нет, лучше вы. — И она подала платок Чаушеву.

Для графолога материал благодарный. Некий Ле Пелисье завершил свою подпись витиеватым вензелем. Верно, старомодный аристократ. Грубовато лез в глаза Моррисон-старший, жирными буквами-обрубками. «Колбасник», — сказал себе Чаушев.

Игрок уступил просьбе мисс Чекерс. Но он не сумел придать почерку естественность. Буквы шаткие, неуклюжие, почти печатные. Настоящее имя так не пишут.

Мисс Чекерс ушла, прижимая к груди платок. Что же дальше? Игрок все-таки не стал яснее.

Кличка для него пришла в голову Чаушеву сразу — Игрок. Кличка короткая, удобная для донесений, для служебных разговоров.

И все же этот человек не может же без конца оставаться Игроком! Кличка все больше раздражает Чаушева. Неужели только то о нем и известно, что он играл в палубный хоккей! Общался же он с кем-нибудь с тех пор, как занял каюту в Неаполе!

— Он… Я забыл, слово, — сокрушается Пакконен. — Эремит… Да, отшельник.

Капитан искренне хочет помочь. Но нельзя требовать от него невозможного.

И каюта капитана словно подтверждает: нет, нельзя. В ней пахнет мылом, это самое чистое, домовитое помещение на теплоходе. Ничего дорожного, все для прочной оседлой жизни. Мохнатый купальный халат, разные деревянные ящички на стене с набором платяных щеток, хрустальные бокалы за стеклом буфета — их не одна дюжина, набор чуть ли не для свадьбы. Северный пейзаж в массивной раме из светлого металла — кочковатое, замерзшее болото и громадный лось, грозно наклонивший рога. Вещи несменяемые, каждая на своем привычном месте. И в суждениях своих Пакконен незыблем, аккуратен, отбрасывает все мимолетное, случайное.

Минутным впечатлением он делиться не станет.

А ведь и оно может пригодиться.

— Ростом небольшой мужчина, — говорит Пакконен. — И такой… немножко гордый.

Высокие, звонкие каблуки. Приподнимал себя, ходил откинув голову, с выражением хвастливого вызова, какой часто свойствен низкорослым. Длинные бачки, с претензией на щеголеватость, шапка черных волос. Однако держал себя скромно. Говорят, вздрагивал, когда к нему обращались.

Выдержкой, значит, не отличался…

Кто же он теперь — Иванов, Петров? Вряд ли, не та внешность. Сомнительно, чтобы ему дали русскую фамилию.

Снова и снова возвращается Чаушев мысленно в каюту номер семнадцать. Кое-что о своем жильце она уже поведала. Но не все и не самое главное…

На каждой остановке он покупал газеты, журналы. Их накопилась груда на столике.

Улыбки кинозвезд. У одной на голове вместо шляпки гроздь электрических лампочек. Придумают же! Яхты на старте, цветастые, надутые ветром паруса. Пушистая жирная собака показывает острые зубы. Рука мужчины на загривке — военного, судя по лычкам на рукаве… Возможно, тут, в этой кипе, откроются какие-то черты личности Игрока.

Отслужили свой срок и вещи. Они по-своему красноречивы. Зубная щетка, мыльница, безопасная бритва, пластмассовая баночка с сапожным кремом «Для джентльменов» — все новое, одинаковое. Похоже, куплено накануне отплытия, в Неаполе. Ни одного предмета подержанного, отдающего домашним теплом. Вещи бездомного…

Точнее, вещи лазутчика. Ему ведь дали не только другое имя, направляя к нам. Его снарядили полностью.

Он поднялся на теплоход, в Неаполе, и весь долгий переход был для него ожиданием прыжка. Опасной, тайной высадки… Нервы иногда сдавали.

Наконец показался советский берег. Действовать надо быстро. Игрок судорожно достает что-то из своих одежек. Развешивать некогда. Швыряет все обратно в шкаф.

Документы уничтожены, деньги с собой. В ящике стола завалялась мелочь — две долларовые бумажка.

Прежде чем прыгнуть за борт, надо выбрать подходящее место на палубе, где нет свидетелей. Мисс Чекерс неопасна. Она, скорее всего, ничего не заметит. И уж, наверно, не разглядит кислородный прибор.

Однако это было все же рискованно — спрыгнуть с пассажирской палубы…

Мисс Чекерс подняла тревогу. Спустили шлюпку. Потом Пакконен распорядился опечатать каюту.

— Когда же именно? — спрашивает Чаушев.

Капитан, разумеется, помнит.

— Двадцать три часа тридцать минут, — говорит он и, сокрушенно вздыхает: — Да, следовало раньше…

Значит, без малого через час после сигнала «Человек за бортом!». Кто угодно мог за это время войти в каюту.

Эремит, то есть отшельник… Понятно, если у Игрока тут, на судне, имеется помощник, то на людях они не встречались. Вернее всего, вообще не встречались. Обменивались какими-нибудь знаками, что ли… Напарник и сейчас обитает в одной из кают. Наблюдает за происходящим, ходит за тобой по пятам…

— Важно выяснить, — говорит Чаушев, — с кем Паскуа общался. Да, отшельник, но все-таки…

— Я понимаю, — кивает Пакконен.

Он очень переживает. Неприятное, очень неприятное событие. Пятно на репутации «Тасмании».

Голове как будто легче. Таблетки анальгина подействовали или, чем черт не шутит, ожидание начальства?

Упрекать Костин не станет. Строго говоря, нет у него оснований. Но большие спокойные глаза полковника за толстыми, увеличивающими стеклами очков наверняка выразят сожаление.

Мало данных, очень мало…

Основные факты начальнику известны. Он не может не приехать, раз такой случай.

Чаушев ждет его, ждет в своем кабинете, в здании контрольно-пропускного пункта. За окном чаща белых мачт, но они не рождают сегодня мысли о вылазке за город, о березняке, где Чаушев так любит по воскресеньям собирать грибы.

«Тасмания» стоит далеко, желтый поясок на ее трубе едва виднеется за пакгаузами, но она словно заглядывает сюда, к Чаушеву, зовет к себе.

А Костин едет долго. Все вокруг несносно медлят сегодня. Изволь терять время!

На диване, на креслах лежат вещи Игрока. Все, что изъято из каюты номер семнадцать, доставлено на КПП для тщательного изучения. Чемодан с предметами туалета, пачка журналов и газет, одежда. Пиджак, замшевая курточка, пропотевшая под мышками. Два галстука ярких расцветок.

Дежурный офицер принес карту. Чтобы очистить для нее место, Чаушев снял со стола, переложил на подоконник папки, перекидной календарь на деревянной дощечке, пудовую стеклянную чернильницу с медной крышкой. Чернильница — наследство предшественника. Она давно пустая — Чаушев не нуждается в ней, но расстаться почему-то не может.

Ну наконец-то! Чаушев после доклада чуть ли не подтолкнул Костина к карте.

— Здесь, товарищ полковник.

Пальцем показал черный крестик — где Игрок бросился в море. Костин нагнулся, потом глянул на журнальную обложку, протянул руку, будто хотел погладить овчарку, натянувшую поводок.

И, круто обернувшись к Чаушеву:

— Почему же с «Тасмании», а?

Чаушев молчит. Что можно ответить? Да, многолюдный лайнер — не самая удобная стартовая площадка для лазутчика. Торговые суда, без пассажиров, используются чаще.

— Сколько там людей?

— Четыреста восемнадцать. С командой.

— И одна свидетельница?!

— Почти все легли спать, товарищ полковник. Прибытие к нам — рано утром. Много же туристов…

Костин шагнул к окну, задумался, глядя на крыши складов, на журавлиные шеи кранов, на клочок воды в тисках бортов, бетонных причалов. Зябко поежился:

— Холодно у вас.

Чаушев собрался сказать, что старое, сырое здание не прогрелось за лето, но ему почудилось, что начальника огорчает не только холод.

— Все крайне смутно, — сказал Чаушев.

— Судовая роль ничего не подсказывает?

— Нет.

Сейчас он потребует документацию, касающуюся «Тасмании». И застрянет тут.

В юности Костин мечтал стать историком. Его память жадно вбирала даты, события. Война перечеркнула намеченный путь. Теперь Костин держит в своем мозгу сотни названий судов, усвоил назубок составы экипажей, помнит, кто и когда проштрафился, кому запрещен выход на берег — за контрабанду, за драку или иное непотребство. Донесений требует обстоятельных, читает медленно, дотошно, постоянно жаждет уточнений.

— Задерживать вас не буду, — слышит Чаушев с облегчением. — Кто сейчас на судне?

— Лейтенант Мячин.

Костин кивает:

— Способный следопыт.

Он не уходит, однако. Роется в чемодане Игрока. Иногда минуту-две держит какую-нибудь вещицу, точно взвешивает. Не спеша задает вопросы. Как будто времени бог знает сколько…

Проклятая головная боль, настигшая так некстати! Чаушеву кажется, это она виновата. Он был бы внимательнее утром, на судне. Первое соприкосновение с обстановкой особенно ценно. Ну что интересного усмотрел Костин у галстуках Игрока? В конечном итоге не вещи, а люди наведут на след.

На вопросы полковника Чаушев отвечает коротко, сухо, торопит его, чтобы вернуться на «Тасманию», наверстать упущенное.

— Какое мнение у публики? Жалеют его?

— Да. Считают — самоубийство.

— Пускай считают.

Костин подносит на свет, к окну, самый броский из галстуков — красные полосы вперемежку с зелеными, коричневыми.

— Расцветка, Михаил Николаевич, а? К чему? Заметный субъект, чересчур заметный.

— Так точно, — отозвался Чаушев.

— Михаил Николаевич, — сказал Костин с укором, — давайте подумаем вместе.

Натянутость прошла, беседа вдруг избавилась от словесной рутины, потекла свободно.

— Все загорают, а он лупит клюшкой на жаре… Клюшка — так ведь это именуется? Какая-то чрезмерность в поведении, а? И вместе с тем жалкая фигура, верно?

— Кто-то был с ним, старше, опытнее, — сказал Чаушев решительно.

Что осталось после встречи с Костиным? Нет, никаких открытий они не сделали, не могли сделать. Некоторые предположения обрели опору, стали почти уверенностью. По всему судя, у Игрока есть сообщник. Один или несколько… Карманы Игрока, ящики стола в его каюте недаром такие пустые. И дело не только в этом. Трудно поверить, что игрок в хоккей — шумный и робкий, вычурный и замкнутый — мог действовать в одиночку.

Играл-то он как будто поневоле… Убивал время? Успокаивал нервы?

Но неужели не было партнеров? Ни одного?

— Болтают тут… Это ерунда или нет… Он влюбился в нашу горничную.

Пакконен смущен до крайности. Ведь сплетня в его каюту не допускается.

— Влюбился? — улыбается Чаушев. — Нет, почему же ерунда? Любовь — штука серьезная.

Ох Пакконен! Ты же прекрасно понимаешь, я ничего не могу сделать без тебя. Территория тут иностранная. Я ни на шаг не могу продвинуться без твоего содействия. Выкладывай все, любые слухи. Мы разберемся, что за любовь у разведчика, выполняющего задание. Во-первых, кто она, его избранница?

— Дейрдра, — выговорил капитан. — Дейрдра, наша горничная. Она сравнительно новичок — всего год как плавает на «Тасмании». Родилась на острове Майорка, в курортном городе. Отец — ирландец, мать — испанка. Возраст — двадцать восемь лет. Горничная в первом классе, добросовестная. Серьезных жалоб не поступало.

Все это Пакконен сообщает без запинки, словно читает анкету.

— Где она работала раньше?

— На другом судне. Английской фирмы. Вы хотите поговорить, да?

— Если можно…

Пакконен снимает трубку, вызывает помощника. Да, Дейрдра как раз свободна. Ее вахта только что кончилась.

— Через пять минут, — слышит Чаушев.

Стук в дверь был мягкий, боязливый. А вошла как будто не та, которая стучала, другая вместо нее. Резкая чернота волос — они хоть и примяты, уложены гладко, скромно, по строгим законам «Тасмании», но выдают южную природу. Быстрые движения, жесткие черты лица, как будто упрямые…

Она села, закрыла руками смуглые колени. Чаушев молчал — начать должен был Пакконен.

«Она выглядит старше своего возраста, гораздо старше, — подумал Михаил Николаевич. — Вся, и особенно глаза. Что в них — недоверие, отчужденность?»

Дейрдра сидит на самом краешке кресла. По ворсистому, топкому ковру она прошла с опаской. Очевидно, капитан не доверяет ей убирать здесь. Нет у нее с каютой, с мебелью фамильярного знакомства.

Догадалась ли она, зачем ее вызвали? Похоже, ничего доброго не ждет. Педант Пакконен, нелегко с ним. Есть же люди, перед которыми невольно стареешь!

Она выслушала Пакконена молча, с покорностью и испугом. Плечи ее поднялись и заострились. Слишком широкие плечи, сейчас они портят ей фигуру. Когда капитан кончил говорить, подхватил Чаушев, тоже по-английски. Пусть мисс Клоски постарается извинить, — обстоятельства обязывают его интересоваться личностью самоубийцы. И отзывы всех, знавших его хотя бы немного, весьма ценны.

— Антонио… Мистер Паскуа…

Запоздалая попытка исправить оплошность. Невзначай назвала пассажира по имени. Да, отношения ее с пассажиром перешли границу официально дозволенного.

Что скажет капитан? Дейрдра ждет, она уже забыла, о чем начала речь.

— Прошу вас, продолжайте, — сказал Пакконен.

— Я не совсем понимаю… Мне нечего сказать.

Капитан обстоятельно, не повышая голоса, объясняет, почему пришлось пригласить именно ее — мисс Клоски. Люди кое-что заметили. Есть основания полагать — Паскуа был ей ближе, чем другие пассажиры. Фразы вежливые, но в подтексте Чаушеву слышится угроза.

— Какие основания, сэр? Клянусь вам, сэр, я ничего себе не позволяла.

— А он?

— Что, сэр?

— Он позволял себе?

Эх Пакконен, разве можно так! Теперь она напугана, какой от нее толк!

— Насколько я могу судить, — подал голос Чаушев, — капитан вас ни в чем не обвиняет.

— Я ни в чем не виновата. Мистер Паскуа — как все мужчины, сэр. Если всех слушать…

— Однако вы слушали, — громыхнул Пакконен. — Вас видели на берегу, в Антверпене. Вы были вместе в кафе, мисс Клоски. У вас плохая память, да?

— Это случайно, сэр. У меня там подруга, в кафе. Я зашла, а мистер Паскуа — за мной… Уверяю вас, сэр, ничего не было.

Не было, не было… Разговор словно замкнулся на этом. Не было ничего плохого — и точка.

— Мисс Клоски, — вмешался Чаушев. — Человек покончил с собой. Почему? Как вы думаете?

Она словно не расслышала вопроса. Она смотрела на капитана, отвечала ему, спасала себя.

— Болтать могут что угодно, сэр.

Рот ее стал злым.

— Человек покончил с собой, — повторил Чаушев. — У него, возможно, были враги.

Она обернулась к Чаушеву. Пауза, в которую врывается лихорадочный стук будильника из капитанской спальни.

— Не знаю, сэр.

— А друзья, знакомые? Лица, с которыми он общался?

— Нет, сэр.

— Вы так уверены?

— Нет, конечно, я не уверена…

Опять лихорадочно стучит будильник в напряженной, недоброй тишине.

— Я надеялся, вы поможете нам.

— Очень жаль, сэр. Простите меня, я ничего не знаю.

Длинные, нервные пальцы натягивают на колени край синей форменной юбки.

Настаивать бесполезно.

— Вы говорите и по-итальянски, мисс Клоски?

Чаушев спросил без особой цели — надо же как-то внести разрядку.

— Нет… Нет, сэр.

— Но ведь мистер Паскуа итальянец.

— Мы, — она замялась, точно опасаясь подвоха, — мы говорили по-испански.

— Он хорошо им владел?

Теперь она немного спокойнее. Но только немного. Слова выбирает осторожно, будто ступает по тонкому льду.

— Если я не ошибаюсь, он жил в Южной Америке. Он упоминал… Может быть, я ошибаюсь.

— А где именно?

— Не имею понятия, сэр.

— У него есть где-нибудь родственники?

— Не знаю, сэр.

Снова страх, явное стремление отвязаться от докучливых, опасных расспросов, уйти.

Что она скрывает? Близость с пассажиром, недопустимую в пуританском царстве Пакконена? Или что-нибудь еще?

В коридоре первого класса Чаушев невольно ускоряет шаг. В каюте Игрока трудится лейтенант Мячин. Нет ли новостей?

Мячин без кителя. Зеленая рубашка выбилась, пузырится. В каюте жарко.

Сверкающая обнаженность металла, пластика, откровенная простота геометрических форм. Все на виду, почти нет теней. Все помещение можно, кажется, охватить взглядом. Опрятный, обтекаемый модерн словно убеждает тебя: нечего, мол, мне скрывать, не терзай себя напрасно! На этом успокаивающем фоне усердно хлопочет Мячин, славный, неутомимый работяга.

— Ой, товарищ подполковник!

Юное лицо раскраснелось.

— Есть что-нибудь?

— Вот… В спасательном поясе… Чую, одна пробка тяжелее. И дырка в холсте…

Отвертка. Надо полагать, его отвертка, Игрока. Новенькая, как все его вещи.

— Подошла?

— Если бы! — вздохнул Мячин. — Ищу вот…

— Да, винты тут мелкие. Покажи-ка пояс!

Дыра рваная, зияющая. Небось отверткой и прорвал. Чаушев снова взял инструмент, оглядел. На светлой грани обозначалось клеймо. Продукция итальянская. Верно, и отвертка куплена в Неаполе, перед отплытием.

Подходящий винт должен быть…

Досмотр только начинается. Надо как следует изучить поверхности, прежде чем забираться глубже.

— Поесть не пора?

— Нет, товарищ подполковник.

Энтузиазм Мячина требуется иногда охлаждать, чтобы не зарывался, не выдохся раньше времени.

— А вы кушали, товарищ подполковник?

— Перекусил слегка. Хватит. На ночь питаться вредно.

— Вот и я считаю…

— Где Ульсон?

— Отдыхает, верно.

— Придется потревожить.

Швед Ульсон — помощник Пакконена. Ему поручено присутствовать при досмотре каюты.

— Не станет он дежурить всю ночь, товарищ подполковник.

— Обязан! Отвертку он видел?

— Видел.

Всякое бывает. Ты обнаружил что-либо, а скажут — не было у нас ничего подобного. Мол, сами подбросили… Положим, здесь, у Пакконена, такое вряд ли возможно.

Ульсон вошел около полуночи — Чаушев только тогда распрямил спину и глянул на часы — и пристроился на краешке дивана, сладко посапывая трубкой.

Вскоре, будто специально для Ульсона, еще находка. Маленький стальной треугольничек, застрявший в ковре. Один конец очень острый. Несомненно, кончик перочинного ножа.

Швед не спеша вынул изо рта трубку, нагнулся, кивнул.

— Правильно, ножик, — сказал он по-английски и снова засопел, прикрыв от удовольствия глаза.

Иногда Чаушев переставал ощущать его присутствие, медовый аромат табака.

Под утро каюта поблекла, потемнела. Панели сняты со стен. Наверху вместо голубого сияния пластика, вместо круглого матового плафона — черные провалы. Широкая стеклянная полусфера, лампочки переместились на столик.

Но не в потолке, не за обивкой стены, не в полу под квадратами пластика открылся тайник, а в диване. Стоит ослабить винты — и верхняя планка подлокотника выдвигается, как крышка пенала. Внутри — пространство шириной в семь сантиметров, глубиной в сорок. На дне оказались крупинки какого-то вещества. Темно-коричневые, твердые, без запаха…

Ульсон дремал. Его разбудили. Он застенчиво, как бы извиняясь, протирал глаза.

— Будьте добры убедиться, — сказал Чаушев, — оборудовали специально. Дерево местами распилено, обрезано.

Удивления швед не выразил. Катал крупинки в пальцах, нюхал. Не вымолвив ни слова, достал из кармана трубку.

Крупинок набрали щепотку. Тот, кто вынимал отсюда спрятанное, очевидно, спешил, просыпал немного. Возможно, порвал пакет. Ульсон, вынув трубку изо рта, подтвердил: да, обычно эту контрабанду перевозят в целлофановых пакетах, граммов по двести в каждом.

— Однако это какая-то новая разновидность, — прибавил швед. — Я первый раз сталкиваюсь.

Мячин, сдерживая нервный смешок, сказал:

— Стиральный порошок в диваны не засовывают.

И поглядел на Чаушева с нетерпением. Мячин ликует, а подполковник молчит и словно не рад находке.

— Отправим на анализ, — говорит Чаушев по-английски.

Швед кивает. Да, офицер прав, надо установить точно, что за снадобье. Капитану тоже важно знать.

Составили акт об изъятии. Швед пожимал плечами. К чему канитель? Из-за понюшки?

— Алкоголь уже недостаточен в наш век, — заговорил швед. Ему вдруг захотелось пофилософствовать. — Мы пытаемся остановить эпидемию, но это безнадежно, господа. Слишком большие силы участвуют в бизнесе. Наркотики лезут во все щели. В наш сумасшедший век…

— У нас нет этой эпидемии, — отозвался Чаушев.

— О!

«Анализ покажет, — думает Чаушев. — Да, стиральный порошок так не возят. Непременно наркотики? Ничего иного Ульсон не представляет. Посмотрим. Мало ли какой химией могли снабдить Игрока!»

Пограничники спускались по трапу, с наслаждением вдыхая прохладу. Порт не спал. В вышине, словно под куполом планетария, реяло беспокойное созвездие, двигалось рывками, круто поворачивало. Невидимый кран в короне огней опустил тяжелую ношу, трюм принял ее, набатно гудя.

— Значит, отвертка…

— Что?

— Из другой оперы отвертка, товарищ подполковник.

Для винтов дивана она велика. Их откручивали самой тонкой стамеской.

— Товарищ подполковник! У кого-то есть перочинный нож с отломленным кончиком.

— Логично.

— На «Тасмании» полундра — марафет нашли. А, товарищ подполковник? Ну, я сомневаюсь…

— Химики скажут.

Если наркотики, тогда… Очень многое будет зависеть от того, что скажут химики. Ломать голову бесполезно. Прежде всего — спать, спать!

День второй

Он мог послать кого-нибудь. Нет, тянет везде поспеть самому.

В лабораторию он примчался слишком рано — за стеклянными стенами была неприступная тишина. Ослепительно белые халаты, высвеченные солнцем, мягкое, бархатное мурлыканье движка. Толстяк Лозневой пробежал по коридору мимо Чаушева, бросил на ходу:

— Посидите пока…

Чаушев шагал взад и вперед, поглядывал на часы, не скрывая нетерпения.

— Пожалуйста! Зайдите ко мне! Извините, мы провозились… Случай заковыристый…

Что ж, неудивительно. Шпионское снаряжение постоянно обновляется. Но Чаушев ошибся. Нет ничего общего с чернилами для тайнописи.

— К счастью, у нас это зелье не процветает. Печать нас информирует, а так — видеть не приходится. Теоретически с «эл-эс-де» мы, конечно, знакомы.

— Значит, наркотик!

— Несомненно! Но в таком виде этот порошок вряд ли идет к потребителю. По всей видимости, полуфабрикат.

— Для какой цели?

Лозневой развел руками:

— Надо исследовать более детально.

— Только в темпе.

— Боюсь, не выйдет в темпе… Мы всего-навсего лаборатория.

— Что вы предлагаете?

— Передать в институт. Пусть профессура выскажется.

— Эх Юрий Михайлович! Я думал, кандидат наук — тоже неплохое звание… Ну что ж, если необходимо… Только вы мне все-таки сформулируйте ваше заключение. Чтобы черным по белому: наркотик!

Ульсон, стало быть, прав. Бизнес, лезущий во все щели… Игрок — торговец запретным товаром. Пожалуй, занятие для него более подходящее. Хотя…

На каждом шагу эти «хотя»…

Сбыт наркотиков и разведка, как правило, не сочетаются в одном лице. Во всяком случае, на нашем фронте. Слишком заметна у нас контрабанда такого рода. Тут еще новый состав какой-то… Однако, черт его ведает, может быть, это средство для террора, диверсий. Окончательно выскажется профессура…

Пока что ничего не меняется. Пограничные наряды по-прежнему будут прочесывать побережье.

Вот если бы нашли утопленника…

Тогда отбой. Отбой на суше, на воде — в том квадрате, где стряслось ЧП. Хотя…

Что теперь скажет Костин? Чаушев пытается собрать разбежавшиеся мысли, обдумать главное. Доложить начальнику следует как можно короче. Изложить свою концепцию. Костин обязательно потребует ее. И опять придется краснеть. Сплошные неясности!

— Есть два варианта, — начал Чаушев.

Костин согласился. На этот раз дух совместного, тесного размышления установился сразу, без предисловий. Да, два варианта. Снадобье, хранившееся в тайнике, взято Игроком или его напарником с собой или извлечено после прыжка в воду, перепрятано, находится на судне.

— Кто-то сломал нож, — сказал Чаушев.

Костин кивнул.

— Да. Заметим себе. Итак, вам представляется…

Утверждать рискованно. Это просто впечатление, не больше. Порошки взяты после исчезновения Игрока. Тот, кто сделал это, очень спешил, сломал нож. А Игроку не было надобности торопиться. Он мог надеть все на себя, приладить снаряжение заблаговременно.

— Если это добро на судне…

Совсем немного слов нужно теперь Чаушеву и Костину. Посторонний вряд ли понял бы их беседу.

— Досмотр судна продолжайте, Михаил Николаевич. Форсируете досмотр, учитывая сроки. Ищете наркотики — пусть все будут в курсе. И ведь так оно и есть.

Если тайный груз остался на судне, то это наркотики, товар преступного бизнеса. И следовательно…

В какой роли Игрок понятнее? Что ему скорее подходит — задание разведки или контрабанда, участие в нелегальной коммерции? Сложный вопрос. Бизнес этот — многомиллионный, миллиардный. Конспирация строжайшая.

— Так как Игрока мы еще не знаем… — произносит Чаушев смущенно и умолкает.

— Еще одна любопытная деталь, — слышит он. — Отвертка, а? Вы обратили внимание?

— Да.

Сказать ли Костину? Вообще неловко делиться соображениями незрелыми, а тем паче ощущениями. Строго говоря, начальству нет до них никакого дела.

— Похоже, он первый раз ехал, — начал Чаушев. — Поведение новичка. Инструмент грубый, явно не годится. Почему-то он выкинул отвертку. Спрятал, неуклюже спрятал и, должно быть, забыл про нее. Вообще, похоже, не в своих санях он. Понимаете, не пассажир для первого класса!

Он произнес это с особым ударением и спросил себя: уловил ли полковник недосказанное?

Странен Игрок как лазутчик. Странен и как подпольный бизнесмен, контрабандист. Обреченностью веет от фигуры Игрока, одиноко гоняющего шашки на палубе. Легче всего представить, что он покончил с собой.

Чаушев почти уверен, Костин подумал о том же. Но существует в горячие дни поиска молчаливый, никем не предписанный уговор — не произносить вслух того, что может успокоить, ослабить усилия, внести ненужные сомнения.

Первая забота — безопасность государства. Первая, основная версия — к нам заброшен враг. Один или несколько. Ее и надо проверять.

Пакконена никогда не видели таким разъяренным. Его судно опозорено. Судно, которое всегда было безупречным — ни одного конфликта с властями, никаких неприятностей в портах! Команда отборная — для пьяниц, драчунов, для разных прощелыг-бичкомберов места на «Тасмании» нет. И как же иначе? Добропорядочность так же обязательна, как вежливое обслуживание, хорошая пища, чистое белье.

На «Тасмании» Впервые в ее истории — а Пакконен принял ее новенькую, на верфи, пять лет назад — нашли наркотики, мерзость!

Пакконен со злостью смотрит на Дейрдру, нахохлившуюся в кресле. Она вспыхивает, трет красные глаза, а это еще больше бесит капитана. Обернувшись к Чаушеву, он говорит свирепо, по-русски:

— Соленой воды нам не нужно… Соленой воды достаточно есть в море…

При звуках чужой речи Дейрдра вздрагивает, бросает настороженный взгляд на пограничника.

Чаушев принес бумагу из лаборатории. Теперь он чувствует себя зрителем. Иногда теряет выдержку, ерзает, почесывает колено.

Глаза Дейрдры умоляют, просят верить. Она понятия не имела о наркотиках. Никогда не принимала, не прикасалась даже, сохрани бег! Антонио, наверно, втянули. Он намекал вообще, намекал смутно… Нет, ни слова о наркотиках! Она бы сообщила капитану. Она понимает…

Длинные ресницы намокли, на щеке обозначился черный ручеек, и девушка размазывает его, упрямо мотая головой. Чаушева томит жалость. До сих пор он лишь по книгам иностранных авторов представлял себе, как трагично потерять работу, получить плохую рекомендацию. Чаушев видит и то, что капитан не добьется правды, — она прячется все глубже, придавленная страхом.

— Господин капитан… Клянусь вам…

Затылок Пакконена налился кровью. Он силится выдержать атаку женских слез.

— Я уже слышал, слышал, мисс Клоски… Если вам нечего больше сказать…

Неудобно вмешиваться в разговор капитана с подчиненной, но… Чаушев громко вздыхает.

— Что? — откликается Пакконен. — Вы желаете задать вопрос? Будьте любезны.

Он вынимает из кармана платок, хрусткий от крахмала, пахнущий горьковатыми мужскими духами, комкает и вытирает лоб.

— Мисс Клоски, — произносит Чаушев мягко, — вы сказали, Антонио намекал на что-то. На какие-то обстоятельства или на людей, которые его втянули… В какой форме он намекал, какими словами в точности?

— Он… Я не помню, сэр… Очень нервный господин…

— Его угнетало что-нибудь?

— Я думаю, да… Мне казалось, сэр.

— Что же?

— Он беспокоился насчет сестры, сэр. У него есть сестра, да, сэр, если я не ошибаюсь.

— Где?

Она помолчала, словно рассчитывая, следует ли ей отвечать.

— В Буэнос-Айресе. Она учится там.

Сказала — словно бросила подачку, в сторону, чтобы отвлечь преследователей.

— С сестрой что-нибудь случилось?

— Нет, сэр… Почему же? Она учится на его средства…

— Вот видите, мисс Клоски…

Опять грозный бас Пакконена!

— Оказывается, вы знаете подробности его семейной жизни, мисс Клоски. Вы были хорошо знакомы, мисс Клоски. Я даже имею сведения, к сожалению, не от вас… Паскуа собирался… прервать свое путешествие и сойти на берег… Дейрдра молчит.

— Сойти с вами, — грохочет Пакконен.

У него вид артиллериста, который дает последний, сокрушающий залп по противнику.

Это правда? Или хитрость капитана? Нет, ход для него, пожалуй, слишком сложный. Пакконен рубит с плеча. Новость любопытная. Капитан тоже ведет дознание. Он обязан.

— Разве можно придавать значение, сэр!

Взвинченная, наигранная непринужденность. Дескать, мало ли глупостей слышишь от мужчин. Искорка кокетства пробуждается в ее глазах и тут же гаснет.

— Все же, мисс Клоски, для выяснения всех причин самоубийства, все подробности…

Чаушев спешит вмешаться — Пакконен в любую минуту может вспылить. Накричит, испортит все дело… В соседней комнате назойливо тикает будильник — бомба с часовым механизмом.

— Вы говорите, он хотел уйти с судна… Куда же он вас звал, мисс Клоски?

— В Швецию, сэр. Если всему верить…

— Да, да, мисс Клоски, вовсе ни к чему верить всему, — говорит Чаушев быстро, стараясь заключить на время, обезвредить капитана. — Вы собирались сойти в Стокгольме?

— Нет, только не я, сэр!

Неподдельный, искренний ужас.

— Вы не согласились?

— Боже меня сохрани!

— А он, мисс Клоски… Он сделал вам предложение?

Она отшатнулась.

— Вы серьезно считаете, сэр? Смешно, сэр!

«В самом деле смешно, — подумал Чаушев, устыдившись. — Она всего-навсего горничная. И не ослепительная красавица. Пассажиры первого класса не дарят таким руку и сердце. Впрочем, не беда, лучше быть наивным в ее глазах, чем пугать».

— Билет до Гамбурга, — говорит Чаушев. — Так ведь, капитан? И вдруг понадобился Стокгольм… Но что-то опять расстраивает план, человек исчезает…

Чаушев необычно многословен. Тон у него доверительный. Надо же как-то разрядить гнетущую атмосферу. Вскрываются важные, очень важные факты.

— Забота о сестре? Не вижу повода кончать с собой. У него были еще родные, кроме сестры?

— Не знаю, сэр.

— Он ведь жил в Южной Америке где-то… Где же, мисс Клоски? Он упоминал какой-нибудь город?

— Да, один раз… Табаско, сэр… Случайно застряло в памяти. Вообще я не интересовалась, сэр.

Она смотрит на капитана. Последняя фраза — для него. Личная жизнь пассажира первого класса ее не касается.

— Хорошо, — говорит Чаушев дружелюбно. — Как же вы объясняете… Нормальный человек, интересуется женщинами — и вдруг бросается в море… Значит, что-то произошло. Какая-то катастрофа, не правда ли, мисс Клоски?

— Не знаю, сэр.

Пакконен не издал ни звука, но ее опять сковал испуг. Пальцы стиснули подол синей юбки. И взгляд загнанного зверька, взгляд, от которого вчуже делается больно.

— У вас больше ничего нет? — спросил Пакконен.

Он не удостоил взглядом Дейрдру, движением руки дал понять, что она может уйти. Она буквально ринулась к двери.

— На вашем месте, — говорит Чаушев капитану, — я не стал бы так круто… Я надеюсь, она еще окажется полезной.

— Надежда маленькая, — хмуро басит Пакконен. — Молодая девушка, она должна быть чисто-сер-дечная.

Опустив голову, он разглядывает свои ладони. И словно прочитал длинное слово на ладонях, по складам.

Он лишил свою подчиненную доверия. У Пакконена все решения — окончательные. И в логике ему не откажешь: пассажира видели вместе с горничной, не раз видели. Она явно не договаривает. И следовательно, мешает установить истину. Возможно, вполне возможно, сама причастна к гнусной коммерции.

— Страх — не всегда свидетельство вины, — убеждает Чаушев.

В интересах поиска — спасать Дейрдру от наказания. Избавить ее от страха.

Откуда же стало известно Пакконену насчет бегства, задуманного Игроком?

— Ник, бармен, — отвечает капитан смущенно. Чаушев догадывается почему.

— Греческий брат, — улыбается он. — Он-то, наверно, все знает. Бармен, он всегда в центре событий.

— Слишком в центре, — бурчит Пакконен.

Не любит он сплетников. А послушать бармена надо. Чаушев сам как-то невольно сторонится людей, которые набиваются в помощники, передают слухи.

— С вами хочет поговорить один господин, — слышит подполковник. — Французский господин. Фамилия итальянская — Сарто.

Сарто не поехал с группой туристов в музей, бродил до обеда по улицам, вбирая шумы, краски, движение незнакомой жизни, пытаясь отвлечься от происшествий на теплоходе.

Вот уж непрошеная удача! Сенсации сами лезут к нему, и как раз когда они надоели, опостылели до тошноты! Самоубийство, груз наркотиков…

А он только одного хочет — отдыха. Он взял небольшое поручение редакции не ради морской поездки. Нужно прийти в себя, снова войти в форму. Шеф отлично понял это, когда прочитал последнюю работу Сарто. Не его слова — скучные, деревянные какие-то. Канцелярская справка, а не репортаж для первой полосы.

— Вас подменили, мой друг, — сказал шеф.

— Вероятно.

— Э, вы действительно скисли!

Как растолковать ему? Слова вдруг утратили смысл. Они занимают белое пространство на бумаге, выстраиваются, как игрушечные солдатики, и больше ничего. Их можно перемещать, сделать из убийства налет на ювелирный магазин, составить кроссворд, рекламу мебельной фабрики, извещение о заседании библейского общества. Нет, шеф не поймет. Чем лаконичнее информировать его, тем лучше.

— Я, должно быть, болен, — сказал Сарто. — Я все равно не мог бы написать иначе, клянусь вам.

— Великолепно! — Шеф заерзал в кресле. — Мы это исправим. Вы мне давно не нравитесь, Сарто, вид у вас препротивный. Есть одно средство, безотказное средство…

«Хорошая жена, — подхватил Сарто про себя. — Он познакомит меня с очередной племянницей. Бог весть, сколько у него еще там, на юге, племянниц — костлявых, черных, словно галки, пылко мечтающих о женихе в Париже. Сватать их — любимое хобби добряка Верже».

— Вам нужно проветриться, — сказал он. — Надеюсь, вы не против морской прогулки?

С убежденностью коренного марсельца он прибавил, что для человека нет ничего здоровее, чем море. А задание несложное. Не работа, а развлечение.

Покончив с предисловием, он назвал популярного кинорежиссера. Оливье Аррас путешествует с Иветтой Леклер, сценаристкой. Они где-то в Италии. На будущей неделе они должны покинуть Неаполь — вторая половина фильма, задуманного ими, будет сниматься на севере. Задача такова: выяснить, какие отношения у этой парочки.

— Они адски осторожны, мой друг. Нашего брата не подпускают.

Сарто не отказался, хотя отвращение на миг подступило к горлу. Зато он вырвется из Парижа, глотнет свежего воздуха. А поручение, если взглянуть трезво, обычное. А жить как-то надо… Мы — слуги публики, как принято говорить в торжественных случаях. Публика покупает. Она покупает убийства, пожары, покупает любовную связь Оливье Арраса.

Через день Сарто уехал.

Он вышел из вагона в Неаполе, чувствуя горечь во рту от скверного кофе, выпитого в пути. Зашел в первый попавшийся отель, оставил чемодан, побродил по рынку, расплескавшемуся в узких переулках, под гирляндами застиранного белья.

Твои запахи, твоя стремительная речь, страна предков! Когда-то на таком же рынке, только не здесь, а на окраине Рима, дед Сарто сидел поджав ноги в убогой мастерской, чинил истоптанную обувь бедняков. Отец, спасаясь от нищеты, перебрался в великое герцогство Люксембург, удачно женился, стал хозяином пансиона в Арденнском лесу. Что и говорить, повезло! Родня завидует ему, завидует и сыну, Рудольфу Сарто, парижанину, образованному и обеспеченному синьору…

Теперь еще труднее сносить бедность. Дед — тот мечтал лишь о пицце, о пышной белой пицце[1], поджаренной на оливковом масле, слегка смазанной томатным соусом. Много ли было тогда соблазнов! Как бы он перепугался, если бы в переулке появилась вот эта тележка, навьюченная транзисторами, точно сеном. Дьявольское наваждение!

Учиться играть на гитаре хлопотно и дорого, транзистор обойдется куда дешевле. Продавец — щуплый юноша с лукавыми глазами — уговаривает, расхваливает, потом вдруг умолкает. К тележке приближается полицейский. Товар слишком дешев, подозрительно дешев…

Сарто отошел к другой тележке — эта обосновалась прочно, на постоянном месте, под тентом. Безделушки, сувениры, курьезный, уменьшенный мир. Маленькая цитадель из розового мрамора нейлоновой женской сорочки, слащавые рамочки, обклеенные морскими ракушками, настольные помпейские колонны… Уступка исконному человеческому импульсу — взять и унести к себе. И так как нельзя водрузить на столе подлинные остатки Помпеи…

— Мистер! — обратился к Сарто торговец. — Ю уант уат?[2]

— Вы что, забыли свой язык? — буркнул Сарто по-итальянски, внезапно рассердившись.

Он не ожидал от себя такой реакции.

Пора браться за работу. Пора, как ни противно. Надо выслеживать Оливье Арраса, его спутницу, выяснить, спит он с Иветтой или нет и намерен ли режиссер разводиться. Идиотское, пошлое занятие! Но он — Сарто — взвалил это на себя, и теперь он обязан тащиться на виа Рома, в бар, что напротив конторы «Эр Франс», и завязывать знакомство с каким-то Одоардо. Уламывать его, подбивать на откровенность, не скупясь на чаевые. Ведь Аррас и сценаристка прячутся от любопытных, и обычным путем их адрес не получишь.

Бар оказался с виду добропорядочным. Набит сластями, как все итальянские бары. Место бойкое, людное. Бармен вертелся волчком и чуть не кидал на стойку чашечки кофе. А впереди Сарто смуглый сицилиец, доказывавший что-то на своем немыслимом диалекте, бесконечно долго покупал почтовые марки. Наконец Сарто привлек внимание бармена и тихо спросил:

— Могу я видеть синьора Одоардо?

Рука с чашкой дрогнула, юноша оторопело уставился на Сарто.

— Его нет… А вам зачем?

— Я подожду, — сказал Сарто.

— Это бесполезно… Его не будет…

— Где же он?

Бармен пожал плечами.

— Кто-нибудь у вас знает? — Сарто заговорил громко. — Может быть, ваш хозяин…

Он почему-то не ожидал такого оборота дела и растерялся не меньше, чем бармен. Как же теперь быть? Шеф назвал только Одоардо, и стало быть, других путей к беглой парочке в редакции не ведают. Сарто не заметил, как из-за столика встал худощавый, узколицый господин в сером костюме и подошел к нему.

— Вы спрашивали Одоардо?

— Да. Простите, вы…

— Полиция, — сказал узколицый.

Он очень вежливо препроводил Сарто в квестуру. А там, в огромном дворцовом кабинете с высоченным потолком, его принял господин постарше, тоже отменно вежливый, с галстуком ярчайших красно-зеленых тонов. Над головой франтоватого комиссара красовался Везувий в шапке дыма, на фоне закатного неба.

— Вы нас извините, — слышит Сарто. — Рутина, обыкновенная рутина.

Комиссар листает документы Сарто и не перестает сокрушаться. Конечно, полиция ничего не имеет против него лично. Абсолютно никаких подозрений. Полицейский в баре имеет инструкцию — задерживать каждого, кто проявит интерес к Одоардо. Обстоятельства вынуждают…

Сарто счел за лучшее не спрашивать, что с Одоардо. Нужен не он, а кинорежиссер Аррас. Более точными его координатами редакция не располагает. Он — Сарто — журналист, выполняет задание.

— Тоже рутина, — сказал он, кисло усмехнувшись.

Комиссар источал улыбки.

— У вас превосходный выговор, — восхищался он. — Вы давно живете в Париже?

Это была явная лесть, и в ответ Сарто обнаглел — соврал комиссару, что он в известной степени, через родственников отца, неаполитанец.

— О, в вас есть что-то наше! — откликнулся комиссар, ликуя. Затем он припал к телефону и не выпустил трубки, пока не навел справок об Аррасе. Режиссер тоже пытался увидеться с Одоардо.

Аррас не едет в тропики. Нет, он избрал северное направление. Завтра в девять часов утра они отплывают на лайнере «Тасмания», он и сценаристка Леклер, в двух соседних каютах.

Комиссар радуется. Он не представляет себе, с каким наслаждением парижский журналист наплевал бы на все это, забился бы на какой-нибудь пляж; где поменьше народу. Кинулся бы в море — пусть выполощет из головы все мысли, все заботы.

— Еще раз прошу прощения, — говорит комиссар. — Мы должны действовать решительно. Перед нами ловкая, опасная шайка. Наркотики…

Хорошо бы все-таки поваляться на пляже, хоть немного.

— Конспирация у них дьявольская. Вообще страшно утомительный розыск. Попробуйте расколоть субъекта, если шайка его от каторги спасает. За паспорт с новой фамилией он на все готов. Недавно этак перелицевали одного пройдоху. Гуляет пока, скользкий… А прошлое у него, надо думать, богатое…

Действительно ли он сказал — «из Южной Америки»? Поручиться Сарто не может.

— Организация огромная, синьор, — и комиссар развел руками, — филиалы по всей Европе. Ну, между нами, мы действуем совместно с интернациональной полицией, так что я в курсе. Многие явки раскрыты и взяты под наблюдение. Поставлены капканы… Понятно, самые важные тузы выйдут сухими из воды. Увы! Это уж так водится… Все же шайка основательно потрепана. Потому-то и вербуют всяких отпетых, которым терять нечего. Вы понимаете, это осложняет нам работу. Новые лица, нам неизвестные…

Что еще сказал комиссар?

— Народ, понятно, не всегда надежный. Но ведь от них не убежишь. Прикончат. Конспирация адская. Попал к ним — не выпустят.

Сарто рассеянно кивал. Да, адская. Это известно.

Итак, лезет в руки репортаж с неаполитанского «дна». Бар на виа Рома — центр преступной торговли… Комиссар гостеприимно открывал свои досье — он недвусмысленно выражал желание фигурировать в большой парижской газете.

— Вы видите, — слышит Чаушев, — я не в состоянии вам помочь.

— Нет, мне очень интересно. Я понимаю, тогда вам было не до того…

Игрок стал еще яснее, если тогда в квестуре речь шла о нем. Да, человек в подпольном бизнесе случайный. Там, конечно, ценятся и сноровка и деловой опыт. Но в тяжелую минуту понадобились новички. Игроку нужно было переменить имя, исчезнуть. Его купили. Да, липовым паспортом. И дали работу… И в этой ситуации Игрок выглядит как-будто естественно. Человек не на своем месте…

— Курьезный тип, — сказал Сарто. — Я даже сказал себе, знаете, он плохо кончит. Что-то такое…

Игра на палубе. Ожесточенные матчи с самим собой.

— Но причина самоубийства? — сказал Чаушев. — Причина? Похоже, кто-то довел его… Видимо, на судне кто-то еще связан с бизнесом. Кто?

— Он ухаживал за горничной, — улыбнулся Сарто, — а кроме нее… Нет, он избегал знакомств. Я однажды хотел сыграть с ним партию. Отказался. «Я устал, синьор» — вот ответ. Подобрал свою курточку и зашагал прочь. Непонятно! Боялся выдать себя чем-нибудь?

— Похоже, — согласился Чаушев.

— Можно подумать, над ним висела опасность.

— У вас сразу сложилось такое впечатление? — спросил Чаушев. — С самого Неаполя или после?

— Нет, с самого начала.

— Комиссар полиции держался победителем, судя по вашим словам.

— Да, в Неаполе арестовали нескольких. В других городах тоже. Не только в Италии.

— Может быть, здесь, на судне, кто-то следил за…

Чаушев чуть не сказал: «за Игроком». Осекся. Игрок — это из служебных документов с грифом «Секретно».

— Не замечал, нет… Полиция может оказаться всюду, впрочем… Или кто-то из шайки…

Если у Игрока и были счеты с кем-нибудь на борту, то серьезные. Не мелкая свара, слышная соседям, не добыча для сплетников. Но как разобраться?

— Грустный факт, — говорит Сарто. — Человеку надо покончить с собой, чтобы обратили внимание. Или учинить противозаконное… Интерес к человеку бывает в основном полицейский. Вы извините меня…

— Пожалуйста, — рассмеялся Чаушев. — Однако вы все же решили мне помочь.

— Да. Мне интересно, — ответил Сарто прямо. — Вы ведь очень страшные, советская полиция! О-о!

Чаушев спрашивает, как понравился город, как прошли первые два дня в новой стране.

— Трагедия! Не хватает времени…

— А как поживает ваша болезнь? По-английски она называется сплин, так ведь?

— В классической литературе, — усмехнулся Сарто. — Теперь ее никак не называют. Но, однако, вирус существует. Одна из пакостей нашей эпохи. Она и вам грозит.

— Вы находите?

— Человек жаден, ему всего мало. Каждый желает иметь свою машину. Ну что ж, у меня есть машина. Но я езжу большей частью в метро. В Париже машину некуда поставить.

— Засилье вещей! — улыбается Чаушев. — У вас на Западе шумят об этом, я читал.

— Пишут, что и вы не исключение. А вы считаете, у вас иммунитет? Тогда в чем же он состоит? О, вы уверены в себе. Это хорошее качество, если в меру…

— Я верю в людей, — говорит Чаушев. — Да, люди не хотят материальной нищеты. Но и духовной тоже.

Ему нравится откровенность француза.

В ущелье между двумя тучами-гигантами пробилось солнце, обожгло лицо. Чаушев зажмурился.

— Идемте в тень, — сказал Сарто.

Что-то удерживает подполковника на судне, мешает закончить беседу.

Они перешли на другой борт, прижатый к суше. Тень «Тасмании» уже накрыла причал, погасила сверкание лака на тракторах-тягачах, ожидающих отправки в Африку. На груде мешков брезент словно другой, темный, без царапин и дыр. Тень ломается, раскалывается, но упорно растет, заливает кузов трехтонки, штурмует стену пакгауза. Чаушев смотрит на нее и чувствует, как вместе с вечером наступает усталость.

— Между прочим, — говорит он, — относительно интереса к человеку… На нашем судне Паскуа привлек бы больше участия. Но у нас, если человеку неладно, бросятся к нему, попытаются помочь.

— Да? У вас другая атмосфера, это правда, это мне очень интересно — моральная разница.

Из-за пакгауза вынырнул автобус, потом другой, третий. Вереница их застыла в проезде, залитом асфальтом, и к «Тасмании» потянулись туристы.

Чаушев шел навстречу пестрому потоку. Солнце спряталось и вновь полыхнуло. До боли яркими стали красные и оранжевые пальто, глянец синтетических сумок, поясов, сапожек.

Знают ли все эти люди о находке на «Тасмании», в семнадцатой каюте? Наверное, да. Пакконен решил не делать секрета, и Чаушев одобрил. Возникла смутная надежда — вот сейчас какой-нибудь турист подойдет к советскому офицеру…

Второй день стоянки «Тасмании» скоро на исходе. Сейчас, вернувшись в свой кабинет, Чаушев снимет трубку, услышит голос полковника Костина.

Что сказать начальнику?

Первая версия шатается, рушится, укрепляется вторая. Самоубийство.

Но утопленник не обнаружен.

Груз наркотиков, по-видимому, на судне. Но он тоже не обнаружен. Поиск продолжается. А время подхлестывает, осталось два дня.

День третий

Табаско… Табаско… Это название, кажется, возникло в сновидениях, сумбурных и тяжелых. Ложась в постель, он сказал себе, что утром надо разыскать Табаско на карте, в справочниках. Проснулся рано, жена и сын еще спали.

Восточный ветер развеял тучи. Вспыхнул один из тех обманчивых осенних дней, которые обещают жару, зовут к воде. А распахнешь окно — и сразу обдаст тебя острый холодок. Чаушев надел теплый, мохнатый халат и листал атлас, примостившись к подоконнику. Здесь светлее. Табаско оказалось несколько, и почти все они — крохотные населенные пункты, обозначенные самым мелким шрифтом.

Табаско в горах, у экватора. Табаско в глубине тропических лесов, изрезанных прожилками ветвистых, исчезающих рек. Табаско на берегу океана, в маленькой южноамериканской республике…

Внизу, в сквере, играли дети. В их гомоне нет-нет да и слышалось Чаушеву: «Табаско, Табаско!»

Повторялось потом и в автобусе, на пути в порт, вплеталось в ритмы улицы. Навязчивое Табаско усыпляло. Чаушев хоть и выпил подряд две чашки крепкого кофе, но утренней бодрости не ощущал.

Приближаясь к «Тасмании», он хмурился, недовольный своим состоянием, «баллом настроения», как выражались когда-то в военной среде. И тотчас забыл об этом, погрузившись в недра лайнера, в его шумы, в его запахи, в его многоязычье. Помогали отвлечься от самого себя и глаза бармена Никоса.

Глаза смеялись, подмигивали, бегали, словно звали играть в кошки-мышки. И Чаушев, невольно впадая в шутливый тон, сказал!

— Говорят, вы же знаете.

— Я? Бог с вами, подполковник! Горничная гораздо больше знает, чем я.

— Кого вы имеете в виду?

— Вашу знакомую. — Никос играл глазами. — Черненькую.

Пакконен заерзал в кресле, мрачно хмыкнул.

— Она нам мало помогла, — сказал Чаушев.

— Так что же я могу, помилуйте!

Чаушев не ждал от Никоса многого. Стоит ли вообще тратить на него время? Маска, непроницаемая маска из ужимок, смешков, из словесного мусора. Или все это так усвоено, так въелось, что стало натурой? Но ведь он не за стойкой бара, черт возьми! Не просят же его сбить коктейль и при этом почесать язык.

— Я бармен, у меня люди пьют. Чем они занимаются еще, в каютах, на палубе, это не мое дело. Правда, господа? И не все, что ты видишь, надо передавать в другие уши. Я правильно говорю? Но вы считаете, я могу помочь? Очень хорошо. Я думал, когда же подполковник вспомнит про меня, греческого брата? Или никогда не вспомнит?

Конца нет болтовне!

— А может быть, я для кого-то немой как рыба. Кому-то я не скажу, а подполковнику скажу.

Что же? Ерунда, пустышка! У Чаушева все меньше надежды получить путное.

— Но подполковник меня не спрашивал. Он не зашел ко мне, не спросил…

Обида?

Э, скорее всего, тоже наигрыш! Чаушев не сразу ощутил перемену. Ухватки расторопного бармена, завлекающего клиентов, беспечного забавника как будто гасли. Нет, они не исчезли совсем, но за ними вдруг обрисовался другой Никос.

— Вы можете не поверить, подполковник, — слышит Михаил Николаевич, — ваше право. Но ответьте мне по совести — неужели я не умею отличить фашиста, если я воевал против фашистов?! Вы не интересовались, подполковник…

— Воевали? — переспросил Чаушев. — Где?

— На родине, в Греции.

— Но ведь вам…

— Мне сорок шесть лет, подполковник.

Верно, морской воздух так волшебно сохраняет молодость.

— Мой секрет, подполковник. Есть эликсиры… Если вы позволите вас угостить…

Тут он откровенно рассмеялся над своей выдумкой. Или, как сдалось Чаушеву, над комедиантской своей личиной.

Лицо его посуровело, отвердело.

— Я не стреляю в фашиста, подполковник. Я наливаю ему в стакан. Я ему кланяюсь. Я ему наливаю, что он заказал, — виски или водку. Пожалуйста, пейте на здоровье! Он тоже не стреляет. Он едет в первом классе. Уважаемый господин Гертнер.

Гертнер… Знакомая фамилия.

— Что я могу сделать? Я говорю с ним по-английски. По-немецки я тоже знаю, но я не хочу доставлять ему удовольствие. Пусть мучается.

Гертнер… Ну конечно, тот лихой служака из Кельна… Отчетливо вспомнилось, как он, вытянувшись, подал паспорт. С тех пор он несколько раз попадался Чаушеву, прямой, сухощавый; с тростью, с пулеметным ее стуком, который тянется за ним по палубам, по салонам, всюду.

— Допустим, так, — сказал Чаушев. — Допустим, он фашист. Но для меня важно…

— Мне не надо партийной карточки, подполковник. Как он смотрит на меня? Грек, низкая нация, фу! У нас никто его не любит. А тогда зачем он сел на этот корабль? Это не немецкий корабль. Почему он не полетел на самолете?

Это прозвучало наивно, и Чаушев улыбнулся.

— Подождите, вам не будет смешно! — воскликнул Никос с огорчением. — Вы спрашивали горничную, с кем итальянец встречался. Так с Гертнером встречался, они играли на палубе.

Наконец-то партнер! Нашелся один!

— Играли, клянусь, видел своими глазами.

— Когда, не помните?

Никос наморщил лоб, назвал день. Сразу после Антверпена — вот когда это было. Они разговаривали. И не очень-то дружелюбно. Паскуа злился, играл кое-как, просто колотил шашки. Только одна фраза из их разговора донеслась до Никоса: «Я не глухой». Они замолчали, заметив бармена.

— Я первый раз видел, что Гертнер играет. Я потом играл с итальянцем. Он играл так, без внимания…

— Машинально?

— Да.

От волнения русская речь Никоса стала отрывистой, небрежной.

— А потом? Они встречались?

— Они — в разные стороны… Один туда, другой сюда. Немец часто бывал в баре. Старик, а водку хлещет, как грузчик. И не пьянеет. Держится крепко, будто вбитый в пол. Правда, третья нога есть — палка. Итальянец тоже заходил. Увидит немца — и вон. Не то что за одним столиком, в одном зале они почти не бывали вместе. Разве только на минуту, на две. Итальянец, тот однажды пулей вылетел.

Случайные совпадения? Никос божился, что нет. Паскуа, бедняга, даже не допил свой херес.

— Представьте себе, — говорит Чаушев, — просто два пассажира несимпатичны друг другу.

— Где симпатия! — встрепенулся Никос. — У Паскуа страх перед Гертнером.

Паскуа — несчастный человек. Все зло от Гертнера, от таких, как он. Никос убежден в этом. Он пробовал завести разговор с горничной. Она тоже боится.

— Я говорю ей: «Ди, ты поступаешь идиотично». Она Дейрдра, а у нас она называется Ди, среди служащего персонала. Я говорю:. «Наркотики, Ди, это тюрьма, это камера, много лет. Ты все отвечай советскому офицеру!» Вы видите, я — союзник.

— Спасибо, — сказал Чаушев.

— Не стоит, подполковник. Я это чувствую как долг. Хочется верить, почти веришь, и что-то мешает…

Профессиональная осторожность, привычка избегать поспешных оценок. И еще опыт, который лукаво нашептывает: с барменами надо держать ухо востро! Ловкачи! Сплошь и рядом именно бармен — главный воротила валютных махинаций, фарцовки.

— Значит, не забыли войну, — сказал Чаушев. — Вы где сражались? Партизан?

— Сначала это была армия, подполковник. Армия генерала Маркоса. Вы слышали?

— Да.

— Пелопоннес, горы?

— Да, читал.

Как же сложилась его судьба? Где обосновался?

— В Гётеборге. Но это не родина. В Грецию мне нельзя. Россия — тоже родина. Я был счастливый мальчик… Вы знаете Ставрополь?

— Нет. Не приходилось бывать.

— Большой город теперь.

— Да, — сказал Чаушев, — города растут.

Он оттягивает время, чтобы лучше понять, разобраться в своем отношении к Никосу. Были, в сущности, на одном фронте. К чему была эта болтовня насчет общей веры? Православный брат! Мог бы с первой встречи вести себя иначе, без фиглярства. Или и тогда вмешалась обида? Советский офицер, союзник, увидел в нем только бармена, разбитного слугу…

— В некоторый момент вас, может быть, спросят, подполковник, — слышит Чаушев, — честный человек Никос Теодорис или нет? Дать ему позволение возвратиться в Ставрополь?

Глаза Никоса ждали, выпытывали. Чаушева смутила прямота просьбы.

— Не моя компетенция, — сказал он и улыбнулся, пытаясь смягчить официальность ответа.

Прощаясь, он прибавил:

— За содействие буду благодарен. Если еще что придет на память… И вот, прошу учесть, наш разговор насчет немца, насчет горничной ни для кого не секрет. Наоборот, я считаю, все должны быть в курсе.

Да, всем надо быть в курсе. Дверь капитанской каюты закрыта плотно, однако все, о чем здесь ведется речь, отдается во всех коридорах, салонах, кубриках «Тасмании». И тем лучше. Возникает множество добровольных поисков. Струится сплетня, но действует и хорошее стремление обнаружить правду.

Игрока жалеют, Гертнера не любят…

Чаушев посмотрел на часы. Костин ждет очередного доклада. Что сообщить ему? Пока, в сущности, очень мало. В круг поиска вошло еще одно лицо — Гертнер.

А что думает Пакконен? Он не вмешивался в беседу, словно отсутствовал.

— Он неплохой бармен, — роняет капитан, сплетая крупные, белые, крепко пахнущие мылом пальцы.

Больше ему нечего сказать.

Чаушев съездил к Костину, пообедал. На обратном пути корил себя: раньше надо было вызвать Никоса. Вечно одергиваешь себя, как бы не переступить рамки служебно необходимого.

А как быть с Гертнером?

Повод для беседы слабый. «Сообразуйтесь с обстановкой, — напутствовал Костин. — Вы опытный дипломат».

Михаил Николаевич колебался, а молва между тем все упорней сводила Гертнера с пассажиром из семнадцатой.

И Чаушев решился.

— Я к вашим услугам, — сухо сказал Гертнер. Свою неразлучную тросточку он чуть приподнял при этом, будто часовой, который собирается выполнить некий воинский артикул. Потом сел, держа трость по-прежнему прямо и стиснув ее острыми коленями.

И сразу, перешел в контратаку.

Чаушев едва успел изложить свою просьбу — припомнить контакты с Антонио Паскуа, покончившим с собой. Гертнер возмутился. Он привстал, опершись на палку, снова сел. Как только Чаушев замялся, не найдя в памяти нужного слова, немец заговорил:

— Ах зо! Я ожидал этого… Я собирался жаловаться, герр капитан. Мне известно, от кого это исходит.

Он владел английским хуже Чаушева, но не смущался, сердито постукивал палкой, буравил взглядом Пакконена:

— У вас не дисциплина, не дисциплина… Отвратительно, герр капитан. Персонал наглый, никакой воспитание. За спиной я слышу плохие слова. Да, да, я имею уши, герр капитан. Я могу обращаться к герр Нильсен. Вы желаете, нет?

«Ого! — подумал Чаушев. — Один из главных акционеров фирмы, которой принадлежит «Тасмания». Если это тот Нильсен. Наверняка тот, ишь как разошелся старик!»

— Вы мне не ответили, — напомнил Чаушев.

— Ах зо! Да.

И, однако, опять потекли протесты, и тросточка нещадно колола пол, впивалась в него медным наконечником. Старик игнорировал Чаушева, едва обернулся в его сторону.

— Простите, господин Гертнер, — сказал Пакконен. — Господин подполковник имеет право на ваше внимание.

Молодец Пакконен! Поставил наглеца на место. Чаушев ликовал: старик сразу сбавил тон, сообразив, что его атака на капитана не удалась.

— Что ж, я подчиняюсь, господин, подполковник. Спрашивайте.

— Я повторяю…

— Ах зо, контакты! Никакой контакт, никакой, — отчеканил он и затрясся, тиская серебряную голову лошади — рукоятку палки. — Паскуа, этот грязный субъект, этот…

— Однако есть свидетели, — сказал Чаушев.

— Ах зо!

Тросточка дрожит, Гертнер оскорблен напраслиной. На него клевещут. Да, он один раз играл с итальянцем, говорил с ним. Призывал его к порядку, учил правилам общежития. Господин абсолютно невоспитанный! Запускал свои деревяшки прямо под окно каюты. Не давал спать. Он — Гертнер — привык спать после обеда, по крайней мере, полчаса…

«Я не глухой», — вспомнилось Чаушеву. Однако Гертнер мог услышать что-то другое. Не только удары шашек…

— Вы говорите по-итальянски, господин Гертнер?

Чаушев спросил как бы между прочим, из любопытства.

— Очень немного… Очень скверно…

Вопрос неожиданно встревожил его.

В Италии он бывал по делам службы. Оказывал итальянцам техническое содействие. Пока длилось соглашение с Муссолини.

— Руперт Гертнер, мой брат, комендант в Болонье… Я не военное лицо. Я инженер…

Вот в чем дело! Я, мол, лицо штатское, вреда никому не причинил. Не исключено — кто-нибудь принял меня за бывшего коменданта Болоньи. Так я не тот Гертнер.

— Я инженер, — повторил немец, извлекая из кармана пиджака бумажник. — Специальность — бетон.

Он довольно настойчиво попросил Чаушева и капитана посмотреть фотографию, вырезанную из газеты. Гертнер сидит за длинным столом, в ряду других господ, под пышной люстрой. Заседание правления строительной компании «Рейн — Бауверк» в Кельне.

— Я не воевал. Когда война, моя работа — бункеры. Маленькие? Нет. — И он презрительно отмахнулся. — Большие бункеры, как дом, как небоскреб.

Чаушев видел их в сорок пятом году в Германии. Там и сям, то чад рощицей, то над крышами города возвышались гигантские, серые, безглазые кубы. Война, казалось, не осаждала эти крепости-убежища, она их обошла. Чаушев спрашивал себя, сколько сил нужно для того, чтобы убрать их. Верно, долго будут торчать. Один-два, пожалуй, стоит сохранить. Зловещие, нечеловеческие здания! Лучшего сувенира от гитлеровской империи и не придумаешь.

Теперь он деловой человек. Кроме того, член муниципалитета. Но и этого мало, он активист туристского общества «Радость в пути» и отрабатывает здесь, на «Тасмании», восьмую тысячу километров.

Гертнер выдавал справки о себе коротко, точно. Солидный, заслуженный человек, на которого брошена тень. Как будто ему пристало якшаться с каким-то Паскуа, темной личностью, контрабандистом! Сделал ему замечание, указал, как надо вести себя в общественных местах, — вот и все.

— Вы сели в Неаполе? — спросил Чаушев.

— Да.

— Ваша фирма имеет там дела?

— Нет. Я отдыхал поблизости от Неаполя. Врачи рекомендовали морские купания. Теплые купания.

— В августе там жарко, — сказал Чаушев.

— Для меня о’кэй, господин подполковник.

Чаушев спрашивал, держа на колене блокнот. Временами делал заметки. Раздался хруст.

— Фу досада. — Он поднял карандаш, повернулся к капитану: — У вас нет перочинного ножа?

Пакконен запыхтел, роясь в карманах. Вид у него был донельзя озабоченный.

— Нет, очень жаль…

— А у вас?

Сейчас Чаушев напрягает внимание, зрение до предела. Нет, конечно, нелепо воображать, что Гертнер, стреляная птица, выложит нож с отломанным кончиком. Если и была она, немая улика, она, верно, покоится на морском дне. Но, может быть, он выдаст себя чем-нибудь. Покажет, коли намек достиг цели…

Трость застыла. Кажется, Гертнер крепче стиснул ее, и жилы на руке набухли как будто…

— У меня нет ножа, господин подполковник.

Что-то новое в тоне. Нотка ненависти… Впрочем, все длилось секунду-две.

Может, не следовало… Нет, пусть знает, что мы смотрели в оба глаза в каюте. Что от нас не укрылась и мелочь. А то слишком он самоуверен. Потревожить не мешает…

Чаушев встал.

— Я задержал вас, извините, — сказал он. — Время обеденное. Приятного аппетита.

Гертнер отвесил каждому быстрый, резкий поклон. Стукнул тростью, высказал капитану пожелания. Надо надеяться, наркотики, отвратительная зараза, не найдут больше места на судне.

Пакконен проводил его до двери. Вернулся, подмигнул Чаушеву, фыркнул:

— О-о! Он пожалуется Нильсену! О-о! Очень высокая персона. Я должен падать вниз, на колени.

Пакконен уже отплавал срок, необходимый для пенсии. В любую минуту он может распрощаться с хозяевами «Тасмании», уехать на родину, в финляндский город Оулу, на север. Неплохо в тех местах ходить на лыжах, ловить в порожистых реках лососей.

Сарто долго бродил один.

Часа два он протолкался на рынке. Попробовал яблоко, угостился красными кислыми ягодами. Записал название — клюква. О, как в России любят кислое! Поразился тому, что рынок вольный, не государственный. Старушка, оказавшаяся учительницей французского языка, сказала: торгуют сами крестьяне, привозят свое, сами назначают цены. Удивительно! Потом Сарто зашел в магазин. Ноги гудели, просили пощады.

Он обошел все пять этажей универмага. Ни одна из продавщиц не подошла, не спросила, что ему угодно. Они не очень-то воспитаны, даже грубят. Почему?

Купил в киоске «Юманите», шагал, помахивая газетой, чуть ли не в нос тыкал прохожим — авось завяжется знакомство. Появилось давно не испытанное желание узнавать, спорить.

Шеф говорил, морской воздух делает чудеса. Э, при чем тут воздух! Редакция, разговор с шефом, дождливый Париж — все это было, кажется, много лет назад. Может быть, дурацкое поручение приснилось ему? Ох, если бы так!

Несмотря на усталость, он принялся за обед с волчьим аппетитом. Лица соседей виднелись как бы в тумане. Аррас и Иветта, злая, быстрая, в звенящем платье, наполовину из металлических колечек и планок, сидели, как всегда, рядом, но отодвинувшись, и друг на друга почти не смотрели. Старичок немец, обычно разговорчивый, сосредоточенно возился с цыпленком. Визави Рудольфа, толстый швейцарец, сказал:

— Гертнера вызвали к капитану. Там сидел русский офицер.

— И чем кончилось?

Толстяк пожал плечами:

— По-моему, он не в духе, все же…

Гертнер ел молча, глядя в тарелку. «До чего мы респектабельны, — подумал Сарто. — Сгораем от любопытства, а развязать язык не решаемся».

Он стремительно расправился с цыпленком, отставил сладкое. Томило давно не испытанное нетерпение. Влетел в бар. Слава богу, еще можно пробиться к Нику. Взобрался на табурет, заказал рюмку шерри.

— Гертнер выскочил, будто из финской бани, — сказал Ник. — Почти час его держал русский.

— Вытянул что-нибудь?

— Потрепал основательно. Вы видели немца? Какое ваше впечатление? Я считаю, знает волк, чью овцу утащил. Он был тут, у меня, после парилки. Хватил два виски, не поперхнулся. Чистых, без содовой.

— Твердый камешек, — сказал Сарто.

— Горничную тоже вызвали. Не зря! Гунвор мне сказала…

Ник ринулся к кофеварке.

— Она сказала, — слышит Сарто, — Дейрдра того и гляди кинется в воду. Вдогонку за итальянцем.

Ник ни на секунду не замедлял работу, бутылки точно сами соскакивали к нему с полок.

— Такие типы, как герр, не исправляются. Я представляю, что он вытворял двадцать пять лет назад.

— Я не представляю.

— Он презирает нас, мосье. Джанкарло не даст мне соврать, наш электрик. Вы, говорит, изменили нам во время войны. Это Гертнер сказал. Он итальянцев особенно ненавидит, мосье. И французов тоже.

— Но при чем наркотики?

Ник дернул плечами. Опрокинул две бутылки сразу над стаканом, поднял в нем ураган длинной кроваво-красной ложкой.

— Э, мосье, есть же виновный! Жулики не убивают себя. Их нарочно не утопишь.

«Пожалуй, логично», — подумал Сарто.

— Война, она не совсем кончилась, мосье.

Однако при чем наркотики?

Сарто не застал войну. То есть почти не застал. Держать оружие не довелось. Жером, старший брат, тот воевал, ушел к партизанам, и Руди запомнил его, обросшего, с трофейным маузером на поясе. Мать выносила ему мешок с провизией. А самое яркое из воспоминаний детства — автоматы, немецкие автоматы, наведенные на отца, на мать. Они долго стояли так, приготовившись к смерти. Командир считал: «Раз, два, три…» Потом опять принимался считать. Руди оцепенел. Еще минута, другая — и он кинулся бы на офицера. Глаза перебегали с утюга на кочергу, на кофейник, на старую дедовскую кофейную мельницу — что потяжелее и поближе… Командир вдруг прокаркал что-то, немцы опустили автоматы, ушли, и один из них крикнул по-французски, что Жером не спрячется, все равно попадется.

Он был молодцом, перехитрил их.

Наркотики и нацизм — что общего? Хотя черт его знает! В наш век нигде нет спасения от политики.

Сарто пошел к себе. Ноги требовали отдыха. Что, если поваляться? Он рывком откинул одеяло, сердито взбил подушку.

Скверно! События идут мимо него…

В графине опять нет воды. Горничная от рук отбилась, пренебрегает своими обязанностями. Да, да, отличный случай завести разговор!

Он вышел в коридор.

На повороте едва не налетел на Арраса. Режиссер, в мохнатом халате, поднял посоловевшие глаза, буркнул извинение.

«На черта вы мне сдались оба, — подумал Сарто. — Вы и ваша прелестная. Целуйтесь, глотайте вместе пилюли, погружайтесь в безумие, сходите вместе с ума — мне наплевать. Тут события поважнее».

Дейрдра хлопотала в бельевой, разбирала простыни, наволочки, прибывшие из стирки, раскладывала по комплектам. Скосила глаза на Сарто, улыбнулась:

— Вам что-нибудь нужно?

— Воды, — бросил он. — Элементарной воды. У вас можно подохнуть от жажды, как в Сахаре.

Улыбка Дейрдры, ее загорелые ноги, щедро оголенные, сейчас раздражают Сарто.

— Одну минутку, мосье! Хорошо?

— Только не дольше.

Она не заставила себя ждать.

— Вы извините, мосье!

— Я понимаю, — говорит Сарто как можно любезнее. — Вы расстроены, мадемуазель.

Она молчит. Переставляет настольные часы, книгу. Смахивает пыль со столика. Выдает сервис с превышением.

— Естественно, мадемуазель. Гибель вашего знакомого…

«Мадемуазель, вы уже вытирали часы. Не надо так жестоко с ними обращаться. Стекло может треснуть».

Вслух он произносит другое:

— Меня, конечно, не касается. Я прошу прощения, мадемуазель. Я просто подумал… У вас неприятности, и если я могу вам помочь советом…

— Мне никто не может помочь…

Вырвалось с отчаянием. Не сдержалась — и теперь раскаивается. Отвернулась, вытирает рамку картины. «Оставьте, мадемуазель! Выкиньте эту нелепую мазню! Не нужна она мне!»

Сарто злится. Он же умел находить нужные слова, добиваться признаний. Оттого и прославились его репортажи.

— Да, конечно, — говорит он. — Мертвого не воскресить.

— Вы… Вы ошибаетесь, мосье…

Она выпрямилась перед ним.

— Все смотрят на меня, как будто я… Я ничего не сделала, мосье. Какой-то маньяк лишил себя жизни…

— Нехорошо, мадемуазель, сердиться на покойника.

— Да, вы правы, мосье.

Она вышла.

«Здорово увязла, — думает Сарто. — Или в самом деле ни при чем…» Он выпил залпом стакан воды. Растянулся на койке, закрыл глаза. Через пять минут вскочил. Потянуло на палубу.

Маршрут знакомый, как своя ладонь. Дверь в вестибюль, окна кают, почти все затянутые шторами, — многие наслаждаются послеобеденным оном. Окна судового бюро информации, увешанного картами, рекламой туристских, авиационных, пароходных фирм. Косое солнце озаряет помещение.

Сарто, как обычно, бросает улыбку путешественнику — забавному господину на плакате.

У него отвислый нос, круглый животик, тирольская шляпа с пером. Над ним стайками кружатся реактивные самолеты. У ног мчатся электропоезда, швартуются океанские лайнеры. Куда же податься? К Эйфелевой башне? К пирамидам? К бронзовым таитянкам, у которых вместо лифчиков гирлянды цветов? Физиономия путешественника выражает любопытство и растерянность. Обилие путей и транспортных средств подавляет его.

«Мы едем, едем, едем, — думает Сарто. — А к кому? Дорога самая трудная — между двумя человеческими существами».

Он вернулся в каюту. Сел к столу, достал из ящика блокнот, еще не начатый. Две-три фразы, сложившиеся в мозгу, показались необычными, просятся на бумагу. Ощущение, давно не испытанное!

Начало репортажа как будто есть. Сарто представил себе лицо шефа, толстяка Верже. Тема приведет его в восторг. Еще бы, советская полиция за работой!

От усталости Чаушев все чаще запинался, не находя нужное английское слово, сердился на себя, поневоле упрощал вопрос. А слов требовалось больше. И появилась нужда в словах незатверженных, за ненадобностью забытых, отодвинувшихся куда-то в самые глухие тупички памяти. Как иначе уточнить детали событий, характеры?

Дело чести Чаушева — обойтись без переводчика. И он терзал себя. И радовался, когда искомое слово в конце концов находилось.

Иногда помогал Пакконен.

Они составили список пассажиров и моряков — возможных свидетелей, и Пакконен, аккуратнейший Пакконен, зачеркивал фамилию по линейке, когда дверь за посетителем закрывалась. Люди из разных стран, разных профессий. Те, что из первого класса, чаще всего сдержанны, некоторые спешили отвязаться, уйти. Те, что снизу, как правило, разговорчивее, но знают меньше. То, что творится в первом классе, от них далеко…

Большеглазая неаполитанка прямо-таки разрывалась — так хотела, чтобы ее выслушали. Но английского она не знала, пришлось позвать итальянца.

— Несчастного застрелили, — уверяла она.

Выяснилось, что она пришла к такому выводу только сегодня. Она помнит — на судне в тот вечер раздался странный звук. Это мог быть только выстрел. Да, да, синьоры! Немец убил горемычного и труп выбросил в воду.

Однако, если отбросить фантазии, домыслы, остается немало существенного. Истина предстанет отчетливее. Теперь можно считать почти доказанным — Игрок первое время не был знаком с Гертнером. И, видимо, не замечал, что немец наблюдает за ним. И только после Антверпена, после вылазки Игрока и Дейрдры на берег, когда Гертнер что-то подслушал…

«Я не глухой», — сказал он Игроку во время партии в хоккей. Что еще сказал Гертнер?

Последняя в списке — Дейрдра. Пакконен вопросительно поглядел на подполковника. Может быть, сделать перерыв? Угадал капитан, передохнуть необходимо. Но минут десять, не больше, временем мы не богаты.

Резкая бледность, нервные движения… Она еще переложила пудры зачем-то. Как уродует человека страх!

Пакконен молчит, рассеянно листает журнал — он обещал Чаушеву не пугать девушку.

Впрочем, надо ли сейчас успокаивать? Вопросы, подготовленные в уме, рушатся.

— Мы ищем преступника, мисс Клоски, — говорит Чаушев и старательно составляет следующую фразу: — Убийца необязательно стреляет. Тот, кто довел другого человека до самоубийства, тоже убийца. Вы поняли, мисс Клоски?

— Да.

Нагнулась, смотрит в пол. Сутулится, стала словно меньше, будто силится войти в раковину. Спрятаться за ее броней. Спастись от невзгоды.

— У меня такое впечатление, мисс Клоски, вы извините меня… Паскуа нуждался в вашей помощи. Вы ему не поверили, вы… Словом, очень возможно, что как раз вы…

Опять ускользает слово, позарез необходимое, единственно подходящее.

Вот оно!

— Толкнули, мисс. Толкнули за борт, в сущности.

— Нет… Не я, нет…

Обман слуха или… Кажется, на миг приоткрылся подтекст ответа. Отрицает вину таким тоном, как будто знает: есть настоящий виновник. И он известен ей. Видит его сейчас, видит и боится назвать.

— Кто же, мисс?

Молчит. Что это — борьба с собой или упорная, враждебная оборона? Лица не видно. Вся сжалась в комок.

— Но кто-то должен быть, мисс. Будем рассуждать логично. Человек собирался сойти на берег, взять вас с собой, и вдруг… Кстати, на какие средства он стал бы жить в Швеции? Вспомните, мисс. Об этом должен был вам сказать.

— Он… Он рассчитывал получить деньги.

— В Стокгольме?

— Да.

— Большие деньги?

— Он так говорил… Да, будто бы много денег… Обещать ничего не стоит.

— За что деньги?

— Он не объяснял, сэр. Клянусь вам.

— Но теперь можно понять. Правда?

— Да, сэр.

— Итак, вместо этого… Мы предполагаем, мисс Клоски, — капитан и я тоже, — Паскуа встретил здесь, на судне, человека, который, который…

Очень длинная фраза.

— Который расстроил его планы, — закончил Чаушев и потянулся к платку, чтобы вытереть лоб. Жарко сегодня в каюте Пакконена!

Молчание.

— Он называл вам этого человека?

— Нет! Нет!

— Но, наверное, рассказал, что случилось. Не называя имени.

— Я… я не запоминала все…

— Мы вам подскажем, мисс. Встреча произошла после того, как «Тасмания» вышла из Антверпена.

Молчание.

— Да. Он очень расстроился. Он ругал кого-то. Везде у него враги, даже здесь… Кто-то следит за ним, насколько я могла понять…

— А больше не было таких встреч? После, перед самым концом.

— Да, сэр.

— С кем?

— Не знаю, не знаю, сэр. Ему пригрозили. Я… Я ничего не могу прибавить, сэр.

— Все же… В каких выражениях он вам сообщил?

— Такие выражения, сэр, что… Я не могу повторить, простите. Я убежала.

— Когда это было?

— В тот день. В последний… после обеда. Он кричал на меня. Все против него — так он решил.

— И вы больше его не видели?

— Нет.

— Кто же его враг? У нас имеются данные — он встречался с Гертнером.

Она не удивилась. Не новость для нее. Готовилась услышать. И ответила упрямо, жестко:

— Я не спрашивала. Меня не касается, сэр. Могла я предвидеть, что мне придется… Эти подозрения…

Она закрыла лицо руками. И тотчас же Пакконен, словно очнувшись, ударил ладонью по столику:

— Спокойно, мисс Клоски!

Чаушев сказал, помолчав:

— Вы сегодня более откровенны, мисс. Я очень рад. И я думаю, это для вас лучше.

Он обернулся к капитану. Тот пробурчал нечто нечленораздельное. Должно быть, согласился.

Что еще выяснил Чаушев? Дальнейшие вопросы были легче, и Дейрдра ободрилась, вышла из оцепенения. Отвечала с некоторым удивлением: мол, что за дело офицеру до того, где вырос Паскуа, какое у него образование, правильно ли говорят по-испански.

Отец — парикмахер в маленьком городишке, среди джунглей. Местность сырая, масса змей. Образование небольшое, не очень грамотен.

Бывал ли где-нибудь, кроме родного городка? Дейрдра не знает. Но Неаполь поразил его. Чем? Громадностью, оживлением, магазинами. Верно, раньше не бывал в больших городах. Вообще необычный пассажир для первого класса.

Чаушев так и сказал. При этом складывалась другая мысль, но он слишком устал, чтобы выразить вслух. Да, белая ворона в стае. И Дейрдра не могла не почувствовать это. С ним проще было найти общий язык. Но он был непонятен ей. Пугающе непонятен.

«Поднимите же голову, мисс Клоски! — произнес Чаушев мысленно. — Побольше смелости в жизни!»

— Сегодня она немножко другая, — проговорил Пакконен, когда она тихо, плотно закрыла за собой дверь. — Она болтает меньше глупостей.

Что же выяснилось в итоге? Игрок не ведал беды, она обозначилась, обрела плоть и кровь на хоккейной площадке. Что он услышал от Гертнера? Сперва немец обнаружил себя, дал понять, что Паскуа не один и воли ему не дано. И наконец последняя встреча… Игрок сообразил, что он в ловушке. В самом деле, ведь нелегальный груз у него в каюте. И значит, он в руках у Гертнера. Выхода нет. Сбежать? Найдут, отомстят. Выбросить зелье за борт? Тоже измена.

Другой человек, более опытный, тертый калач, не сдался бы, попытался бы бороться. А его сломило. Один, без друзей…

Гертнер уверен в себе. Видимо, он считает, что Дейрдра не опасна. Почему? Вот это пока неясно. Каким-то образом он обезвредил ее.

Гипотеза, пока только гипотеза…

Пакконен встает, потягивается — он, кажется, заполняет всю каюту.

— Пора, я думаю, покушать.

Стук в дверь.

— Моя мать в Лейпциге.

— А вы? — спросил Чаушев.

— В Бонне.

Долговязый, рыжеватый юноша. Большие серые глаза, спокойные, чуть иронические. Его не вызывали. Пришел сам.

— Мой отец выбрал Запад. — Он пожимает плечами. — Я был маленький тогда. Отец бросил мою мать, сестру…

— Вы учитесь?

Ганс Фробек — студент. Специальность — Древний Рим.

— Очень далеко от нас, не правда ли?

В тоне что-то вроде вызова. Мол, вы вообразите, что я какой-нибудь книжный червь!

— Так вы узнали Гертнера?

— Еще бы!

Один из самых оголтелых. Из тех, что спят и во сне видят нового Гитлера.

— Я узнал его еще в Неаполе, когда садились… Стучит палкой. Актер! Он и на митингах так — с палочкой. Корчит из себя ветерана.

Среди оголтелых он важная шишка. На сборищах появляется не иначе, как под охраной. Если не полиция его бережет, то молодчики в штатском. Барон Гертнер! Впрочем, дело не в титуле. Ворочает большими деньгами, финансирует свою братию. Родовые замки… В одном из них, слышно, ведутся какие-то изыскания. Зять Гертнера, химик, набрал там штат служащих…

— К студентам не суется, трусит барон… Кто-кто, а мы ему не солдаты…

Очень самоуверенное заявление. Дескать, мы — студенты, главная сила, способная противостоять реваншистам. Однако вступать в дискуссию некогда.

— Мне неясно, однако. — сказал Чаушев, — почему вы только сейчас решили нам помочь?

Он переводит взгляд на Пакконена. Тот кивает. Да, капитана занимает тот же вопрос.

— Мне надо было сопоставить факты.

Пока он ощущал одни импульсы, он не считал себя вправе… Пусть Гертнер и его банда апеллируют к инстинктам. Европу спасет только разум.

Студент достает бумажник, извлекает визитную карточку. Под именам и фамилией — множество комитетов, ассоциаций, мелким шрифтом. Чаушев благодарит. Но нет времени знакомиться с многообразной и, очевидно, бурной общественной деятельностью молодого человека.

Ему же хотелось поделиться своими теориями студенческой революции, небывалой в мире, но, по мнению Ганса, неизбежной. И он не сразу перешел к событиям на «Тасмании».

Самоубийство, затем присутствие наркотиков. Контакты Гертнера и итальянца. Таинственные химические опыты в замке. Вот факты, которые Ганс сопоставлял в своем уме. Вспоминается еще один эпизод, быть может важный. Сразу же после трагедии Гертнеру зачем-то понадобилось дать радиограмму.

— Тогда я не обратил особого внимания… Гертнер прибежал, когда мисс уже заканчивала дежурство. Она не хотела брать, он настаивал, повышал голос. Мисс советовала ему подождать до завтра и дать телеграмму из города, — ведь на стоянке рация выключается. Гертнер окончательно вышел из себя. Он кричал, что у русских телеграф работает скверно, а депеша срочная.

— Так и не взяли? — спросил Чаушев.

— Не знаю. Я ушел, раз прием прекратили. Я пассажир третьего класса.

Он иронически прищурился. Он подчиняется правилам, и в верхних апартаментах теплохода без нужды не задерживается.

— Я вас понимаю, — сказал Чаушев.

Студент откланялся, пожелав успеха.

— Хорошо бы проверить, — вздохнул Чаушев. — Отправил или не отправил?

Задача щекотливая. Частная корреспонденция. Захочет ли капитан брать, на себя ответственность? Пакконен сплел свои пальцы, расплел.

— Риск — дело благородное, — произнес он. — Такие обстоятельства, что…

Он вызвал радиста.

Да, депешу приняли — ввиду крайней срочности. И оттого, что пассажир скандалил, грозил жаловаться.

В 23 часа 35 минут — через час с небольшим после того, как исчез Игрок, — радист отстукал:

Текст как будто невинный. Но почему Гертнер не мог повременить с этим? Почему не мог доверить нашему телеграфу? Возможно, там, у Шмиттлера, имеется ключ к этим словам.

Кстати, завтра двадцатое…

Порт, погруженный в вечернюю темноту, заглядывает в кабинет Чаушева десятками выжидающих электрических глаз.

Одни неподвижны, другие — на кранах, на их натруженных шеях — мельтешат за окном, словно силятся получше увидеть, чем занят начальник КПП. Плавят, разбрызгивают налет холодной сырости, затянувший стекло.

Только что сообщили: обнаружен утопленник. Нашли рыбаки. По всем признакам — он, Игрок.

Вычеркнуть бы, убрать из всех донесений, забыть эту кличку — Игрок! Играли другие, играли крупно, а он, верно, был пешкой… Но как назвать его? Паспорт у него был чужой, вероятно. Он пока без имени.

Страницы, лежащие на столе, заполненные плотной машинописью, читаются как-то иначе. Тень смерти легла на них. Стосвечовая лампа пылает в кабинете, но она не может согнать эту тень.

Переводы с итальянского, с английского. Стиль шероховат — Чаушев иногда морщится, берет красный карандаш. Но переводчиков не стоит строго судить, — им задали аврал, трудились ночами. Надо же было установить, с какой целью итальянец так усердно скупал на каждой стоянке газеты и журналы.

Ни в одной каюте нет такой массы…

Нетрудно было отличить те номера, которые находились в руках итальянца дольше других. Они захватаны, помяты, он складывал их, разворачивал и снова складывал. Переводчики — надо отдать им должное — не ленились. Теперь ясно, что он искал.

Репортаж о полицейских облавах — в Неаполе, в Лиссабоне, в Осло…

Разгромлены явки, открыты тайники, конфискованы десятки килограммов наркотиков. Многочисленные аресты. Но попадаются, главным образом, мелкие агенты — тузы подпольного бизнеса, ловко законспирированные, ускользают.

На чердаке заброшенного дома обнаружен труп. Арестованный участник лиги опознает его. Убит бывший сотоварищ, убит зверски, двенадцать ножевых ран. Очевидно, не оправдал доверия… Газета поместила фотографию. Паскуа, наверно, запомнил это тело, черные пятна крови, простыню, натянутую на лицо…

Табаско!

Вот оно наконец! Название, мучившее Чаушева…

Он сразу вспомнил обложку — рука военного треплет по загривку собаку.

Журнал выходит в Италии. Левый журнал, близкий к компартии. База военно-морской авиации — вот о каком Табаско идет речь.

Небольшой поселок у экватора. Местность низменная, болотистая. Температура круглый год — не ниже восемнадцати, не выше тридцати. Отчаянная глушь, до ближайшего города надо ехать двести километров, сквозь джунгли.

Чаушеву видится маленький одинокий самолет, повисший над океаном. Самолет из рассказов Сент-Экзюпери — о мужественных людях, заброшенных в дебри южноамериканского континента.

Теперь будто чья-то злая и грязная рука накрывает страницы полюбившейся книги, печатает на них черные следы. Те же широты, те же девственные заросли, но вторглись туда иные люди, иные побуждения.

Майору Джеймсу нельзя отказать в храбрости, он восхищает окружающих не только фигурами высшего пилотажа, но и редкой ловкостью в схватке с кайманом. Джеймс садится на спину чудовища и стремительно стягивает ремнем мерзкую крокодилью пасть. И тот же Джеймс в свободный день, напившись, громит хижину рабочего-индейца в поселке при аэродроме. Здесь, на военной базе Табаско, многое дозволяется белому человеку с офицерскими нашивками. Начальство заглядывает сюда редко, а, главное, индеец и не посмеет подать жалобу.

Майор Джеймс — один из инструкторов-американцев. Они присланы сюда, чтобы тренировать местных пилотов на новых машинах, сделанных в Соединенных Штатах. Как в Табаско, так и во всей тропической республике хозяева — янки. Сам президент, окруженный войском телохранителей, — ставленник Вашингтона. Поэтому и вольготно майору Джеймсу и его товарищам. А безобразничает он с тоски, потому что ненавидит этот глухой и нищий край, считает дни, оставшиеся до конца срока, завидует более удачливым, которые делают карьеру в более цивилизованных местах, срывает злость на подчиненных.

Время от времени майор произносит заученные тирады об угрозе коммунизма, будто бы проникшей даже сюда, в джунгли, о священной миссии Америки, об ответственности ее за свободу, за благополучие слаборазвитых стран.

Что действительно угрожает базе Табаско, так это река, протекающая поблизости. В пору ливней она вздувается, и джунгли на десятки миль вокруг превращаются в архипелаг бесчисленных островков, пропитанных водой, как губки. Становится островом и территория базы, осаждаемая стихией. Вода силится прорвать валы, свайные ограждения. На самые опасные, трудные участки бросают индейцев. Изнуренные, полуголодные, они выбиваются из последних сил, а белые надсмотрщики подгоняют их пинками. Наводнение 1967 года, исключительно сильное, унесло пять жизней…

Фотография. Пилоты из местного населения, выстроившиеся перед майором Джеймсом, — на фоне машины марки «Сэйбр». Самолет и в самом деле похож на саблю, легкую, с чуть загнутым концом, для быстрого, коварного удара исподтишка…

Автор не дает готового ответа, он предоставляет читателю поразмыслить. Чаушев рисует себе самолет на бреющем полете над кронами деревьев, над болотом, над бездонными озерками. Выкинуть груз наобум ведь нельзя, надо рассчитать так, чтобы никто никогда, не наткнулся на ящик, похожий на гроб. Старый небесный тихоход применим для этой цели вполне…

Чаушев невольно ищет Игрока на иллюстрациях, приложенных к переводу. Может быть, это он повернулся спиной и уходит — к домишкам, рассыпанным вдали, на опушке темного леса…

Что, если Игрок служил в Табаско, бежал… Игрок — дезертир. Да, не лазутчик, не беглый преступник и не политический узник, перехитривший своих стражей, своих палачей, а именно дезертир…

Допустим, так. Тогда понятно, зачем так понадобилось переменить личность, добыть паспорт. События укладываются в логическую связь. Игрок — дезертир. Нет, он не пилот, не бортмеханик, не радист. Парень малообразованный, он, скорее всего, был рядовым солдатом, в аэродромном обслуживании. И верно, не сразу узнал, что творится в Табаско, что за груз в длинных ящиках уносят самолеты.

Гадать можно сколько угодно. Пока что еще нельзя упразднить нелепую, обидную кличку — Игрок.

Неужели мертвый не получит имени?

То, что он искал, листая в своей каюте газеты, журналы разных стран, не помогло ему. Теперь его нет, и кипа печатной продукции, обработанная переводчиками, лежит на полу, никому не нужная, навсегда отделенная от чьих-либо тревог…

А тот, другой?

Гертнер или… Чаушев придвигает лист чистой бумаги, заполняет его кружками, точками, стрелками — знаками своих мыслей.

Гипотеза получает опору.

Он вызывает в памяти все, что видел и услышал на «Тасмании». Мало данных, чертовски мало! Преступника не схватишь. Два человека, в фокусе поиска — Гертнер и горничная.

«Тасмания» близко, за окном мерцают огни на ее мачтах, разноцветные лампочки над кормовой палубой, где площадка для хоккея. Чаушев ощущает дыхание судна.

Стучит тросточкой Гертнер. Ширятся от страха глаза Дейрдры. От непонятного страха. Боится Гертнера?

Следовало спросить ее…

Хватит, надо оторваться от «Тасмании»! Через час — совещание у Костина.

Извольте, товарищ подполковник, высказать ваши выводы и предложения! На основе того, что удалось установить. Обсудим, подумаем, что можно завтра предпринять.

Больше времени не отпущено. Завтра «Тасмания» уходит.

Жизнь на судне затихает. Рестораны заперты, мертвенно белеют скатерти за стеклянными дверьми. Пустеют гостиные. Только бары не умолкли. Лица посетителей — в сизом, слоистом, застоявшемся дыму.

Дейрдра в бельевой, считает наволочки. Сбилась, начала снова.

Что же делать, господи!

Грек говорит: никто тебе не верит. Считают, что ты заодно с Гертнером.

Будет хуже, если разберутся во всем без нее. Немец выдаст ее. Припрут его к стене — и выдаст.

Господи, господи!

Нет, не умеет она молиться, как прежде…

Она вдруг вспомнила пансион Святой Девы, распятие над кроватью, на серой, холодной стене, свои руки, красные от стужи. В послевоенном Лондоне топили плохо. «Вдумайтесь, дети, как страдал Иисус Христос», — твердила воспитательница. Дейрдра, сжав кулачки, силилась представить: вот ее подвели к кресту, вот вбивают гвозди в ноги, в кисти рук… Становилось немного теплее — правда, ненадолго.

Она тосковала по родной Майорке. Письма оттуда приносили больше тепла, чем евангельские страсти. Она не жаловалась родителям, писала, что Лондон ей нравится, что воскресный пудинг очень вкусный, что она опять навещала тетю Агату.

Дома, на Майорке, хранились портреты тети Агаты, ее письма, в которых она выражала свою волю принять у себя племянницу, как родную дочь, как наследницу. Дейрдра прочла это, как только научилась читать, а жизнь тети Агаты сплелась в ее сознании с притчами из священного писания. Тетя, разумеется, была благочестивой, много молилась, потому и повезло ей в замужестве, потому и достался ей джентльмен, разбогатевший в Индии, добрый, пожилой джентльмен, снизошедший до прислуги, к ужасу его родных и знакомых.

В детских мечтах Дейрдры тетя Агата витала как ангел-хранитель, обещающий счастье…

Давно это было. Теперь Дейрдра покорилась судьбе, уже не ждет от нее подарков. Зеркало уже не внушает иллюзий. Южная красота — если она и была вообще — уже отцветает. Правде надо смотреть в глаза!

Какое счастье, что она вовремя спохватилась!

Однажды, на стоянке, они провели вечер вместе. Только один вечер в припортовом кафе, где механическая радиола играла румбы и самбы, где было полно черных и мулатов и от топота дребезжали стекла. Дейрдра слушала отчаянное завывание обшарпанной пластинки, слушала Антонио, сулившего счастье в мирном уголке, невообразимо безмятежном, какого и нет на свете. Он поцеловал ее голое плечо, и она не отодвинулась. В мозгу вдруг забилась фраза, когда-то вычитанная: «Счастье коснулось ее своим крылом». Фраза из романа, купленного в захудалой лавчонке, по дешевке.

Коснулось и исчезло. Поманило глупую девчонку и унеслось. Так ей и надо!

Опьянение было коротким. В тесное, прокуренное помещение словно влился холодный, резкий свет. В нем отчетливо обрисовались курчавые головы, губы накрашенной девицы, ерзавшей на коленях у матроса, винтовая лестница справа от стойки, освещенная красноватым фонариком. Одна пара поднялась и направилась туда. Дейрдра улыбнулась. «Что же вы, господин Паскуа! — сказала она про себя. — Вам не хочется увести меня в номер наверху? У вас же есть деньги. Что же вы стесняетесь?»

Странно ведет себя этот пассажир первого класса, твердила она себе. Не по-мужски… Твердила, чтобы остудить себя окончательно, подавить минутную слабость.

Она встала, согнала улыбку.

— Я не могу больше, — произнесла она. — Дикий грохот, можно сойти с ума.

Ночью, в своей каюте, Дейрдра издевалась над собой. «Счастье коснулось ее своим крылом». В темноте маячила героиня романа, восторженная дочка аргентинского ранчеро, выросшая среди прерий. Ей-то дозволена роскошь быть наивной!

В другой книге, по-настоящему умной, Дейрдра прочла: «У человека бывает обычно один, только один большой шанс в жизни». Вот это святая правда!

Если бы не война…

Крыло, счастья! Где она? К Дейрдре прикасаются лишь обещания мужчин, желания мужчин. У Антонио нет даже простого желания. Она, во всяком случае, не чувствует. Это, наверно, потому, что он боится, ищет убежища. Сильной должна быть она. Она должна взять его за руку и повести. Куда? Ей представилась винтовая лестница, ведущая в номера для свиданий, тусклый красный фонарик. С этого бы и начал, подумала Дейрдра. Тогда все было бы проще. «Я не продаю себя, сэр», — ответила бы она.

Ее работа, ее место на «Тасмании» ей гораздо дороже, чем час любви, судорожной, потайной любви на замызганной постели…

Она и так нарушила правила. Если вылазка в кафе дойдет до ушей капитана…

Счастье коснулось… Будь он проклят, Антонио! Конечно, она подозревала, что Антонио что-то натворил, потом она услышала — он преступник, его ждут наручники, тюремная камера. В любой стране… Следовательно, она якшалась с преступником. Пусть не было постели в номере, сдаваемом почасно. Ей припишут и то, чего не было… Что ж, поделом ей. Еще один урок. Ее дело — убирать каюты в первом классе, менять белье, а она…

Потому-то она и проявила слабость, что Паскуа показался ей с первого дня человеком, который ошибся каютой, случайно попал в первый класс…

Гертнер видел ее там с Антонио, в кафе. В том-то и ужас. Можно подумать, шпионил. Конечно, шпионил, сомнений не может быть.

— О, мисс Клоски, это есть грязь, здесь и здесь, — он показал на пепельницу и на письменный прибор. — Я уверен, для вашего фаворита вы стараетесь лучше.

— Фаворит, сэр?

— Не притворяйтесь, мисс. В семнадцатой каюте. Вы имели веселое время, я помню. В Антверпене, мисс.

Такой был разговор на прошлой неделе. Дейрдра ничего не ответила. И никому не рассказала.

От Антонио она скрыла. Всегда лучше промолчать. Это безопаснее. К тому же Антонио обиделся на нее, — она ведь ясно дала понять, что с «Тасмании» ради него не уйдет. Какое будущее мог он обеспечить ей а Швеции?

Он упрашивал, умолял. Она спросила как-то, почему его тянет туда.

— Там всяких принимают, — сказал он.

Странный ответ. Всяких… О себе он почти не рассказывал. Был военным, служил в Южной Америке. Показал фотографию в журнале — вид той местности. Унылая сторона, болота, джунгли. Он почему-то радовался, ударил кулаком по журналу, крикнул:

— Так им и надо, проклятым!

В тот злополучный вечер он постучал к ней. Эту последнюю встречу Дейрдра скрыла от русского офицера. Антонио оставалось жить два или три часа. Дейрдра не догадывалась. Наружно он был спокойнее, чем обычно. Уже решился…

Он протянул Дейрдре конверт с адресом. Мануэле Форнари, Буэнос-Айрес.

— Моей сестре, — сказал он. — Возьмите, пожалуйста, и спрячьте. А если со мной что-нибудь случится, бросьте в почтовый ящик.

Она взяла. И не удивилась при этом. Он не раз уверял, что ему грозят опасности. Что у него есть враги.

— Хорошо, — сказала Дейрдра коротко, и он ушел. Она устала от него.

Да простит ему бог грех самоубийства!

Письмо ей не следовало брать. Скверно получилось. Теперь она виновата перед покойником.

— Спрячьте получше, — просил он. — Кроме вас, мне некого попросить.

Не могла она не взять. Словно чуяла — последняя воля обреченного. Она бы отправила письмо, непременно отправила, если бы не Гертнер.

Он поднял ее с постели. Правда, она не спала, молилась. Сигнал тревоги, взбудораживший судно, для нее не отзвучал, он все еще не давал ей уснуть. Человек за бортом! Человек, которого она так и не поняла. Странный человек в какой-то чужой роли. Пассажир чужой каюты, чужого класса.

Гертнер прервал ее молитву.

Почему она отдала ему письмо? Разве это так рискованно — отыскать на берегу почтовый ящик, в каком-нибудь безлюдном переулке? Сунуть конверт… Никто бы не заметил.

Она задрожала почему-то, как только раздался его сиплый, сдавленный старческий тенорок. Он старался не шуметь. Она влезла в халатик, поправила волосы, а он ждал за занавеской и сипел.

Перед ним можно было стоять голой — он, наверно, все равно не обратил бы внимания. Он смотрел куда-то сквозь нее. С ним была неразлучная тросточка, он слегка царапал ею, словно искал ее ногу.

— Мисс Клоски, я сожалею…

Она охнула — тросточка нащупала ее ногу.

— Прошу прощения, мисс Клоски. — Он отнял трость, потом приблизил, провел медным наконечником по пальцам ноги.

— Что вам угодно? — спросила она.

— Вас предупредить, мисс Клоски. Ваш знакомый… Он есть криминелль, ферштеен зи? — Гертнер сбился с английского и рассердился, — Вы смеетесь?

Нет, у нее просто дергались щеки от странной, трусливой дрожи.

— Шуток никаких нет, — произнес Гертнер.

Все, что погибший дал ей, доверил, рассказал, должно принадлежать ему — Гертнеру. Он советует быть благоразумной, тогда она не будет втянута в расследование, не будет иметь дела с полицией. Это он ей обещает. В противном случае возможны неприятности.

Ей стало страшно. Ее арестуют. Она не успеет дойти до почтового ящика. За спиной вырастают полицейские. У нее в руках письмо. Зачем она согласилась?!. Она даже не знает, что там, в письме. Все равно письмо обличает ее, связывает ее с Антонио. Да, надо избавиться…

Она подняла подушку. Вдруг письмо исчезло! Привычный мир колебался, раскалывался, ее обступили какие-то неясные, враждебные силы.

Гертнер вложил письмо в боковой карман, опустил и разгладил клапан. Потом его сухая, оплетенная жилами рука поднялась к внутреннему карману. И тут произошло то, чего Дейрдра меньше всего ожидала. Он протянул ей деньги.

Теперь она вспоминает это со стыдом. Очевидно, еще действовал какой-то гипноз. Но Гертнер, заплативший деньги, стал другим. Что-то, смертельно пугавшее ее, рассеялось.

Значит, Гертнер не имел права…

Для чего он дал деньги? Ясно же, чтобы купить ее! И письмо он купил зачем-то, купил для себя. А она продала то, что принадлежит мертвому.

Два дня Дейрдра терзала себя, искала выход. И вот, оказывается, Гертнера действительно нечего бояться.

Теперь никто не отзывается плохо об Антонио. Все — и команда и пассажиры — жалеют его. А бармен Никос тот прямо говорит: в смерти Антонио виноват Гертнер.

Француз — тот зря суется. Чем он может помочь?

Э, спасать себя надо самой! Она достала из-под матраца деньги, положила в карман передника. Пересилив робость, постучалась в каюту Гертнера.

Она вошла в каюту первого класса без пылесоса, без тряпки, без кувшина с питьевой водой, без стандартной улыбки на лице. Но все слова, которые она приготовила, тотчас улетучились, она смогла только достать деньги и положить на кровать.

Гертнер встал, с грохотом отбросив кресло.

Дейрдра избегала его взгляда.

— Письмо, сэр! — произнесла она.

Все уладилось неожиданно быстро. Скрипнула дверца платяного шкафа. Он нагнулся, отодвинул что-то.

— Идиотка, — услышала она.

Только это различила она в сердитом шепоте. Он словно отделился от его тщедушной фигуры, этот шепот. Висел в воздухе, в полумраке, забивал уши, оглушал ее. Или, может быть, она теряла слух от волнения.

Сухие, холодные пальцы Гертнера тыкались ей в живот, в грудь. Она не сразу сообразила. Она подумала, что он выталкивает ее, и хотела сказать, что не уйдет, позовет людей. Но голоса не стало. А он прижал руку с конвертом к самому ее подбородку.

Она вбежала к себе, бросила письмо на столик — оно жгло ее. Заперла дверь. Вдруг передумает, явится. Ее всю трясло. Сняла с полки чемодан, открыла. Нет, не сюда…

Что ей вообразилось? Обыск в каюте? Ей казалось — надо найти самое надежное место, где никому и в голову не придет рыться, и тогда она спасена. Тогда, как бы ни повернулась эта история с Антонио, чем бы ни кончилась, она ни при чем. Она в стороне. Остается только отправить письмо.

Грешно не выполнить волю покойного…

Она выпила успокоительное. Стало немного легче. Что же написал Антонио? Конечно же, старик прочел. Значит, и ей можно. Конверт лежал за зеркалом, она достала его. Гертнер прорезал аккуратно, ровно, хоть и не терпелось ему, наверно…

Почерк крупный, неровный, почти детский. Может, и правда невинная душа! Дейрдра слышала от кого-то — хорошие люди пишут без закорючек и не мельчат…

Да, она отправит письмо. В другом конверте. Сама проставит адрес. Это не опасно. Вообще, письмо ни для кого не опасное. Ничуть не удивительно, что немец отдал сразу, без скандала. Антонио не назвал своих врагов. Почему?

«Чтобы не впутать нас, — сказала себе Дейрдра. — Меня и сестру».

Нет, Альдо, Альдо, а не Антонио…

Да, он чистая душа. Сделал так, чтобы никто не пострадал из-за него… Понятно, почему немец так охотно отдал письмо. Убедился, что ничего страшного нет, и отдал.

Дейрдра преисполнилась благодарности. Слава богу, все обошлось как будто…

Однако очень скоро тревоги нахлынули снова. Нельзя ей сохранить свою тайну для себя.

Гунвор прямо сказала ей:

— Ты, дорогая, на примете. Исповеди тебе не миновать. Ты и с итальянцем имела какие-то дела, и с Гертнером. Зачем он заходил к тебе ночью? Мы же не слепые. Ну, повалялась в чужих постелях, так это еще с полбеды. Ступай-ка сама к капитану.

Она грубовата, Гунвор. Зато с ней просто.

— Мне страшно, — призналась Дейрдра.

— Не пойдешь — хуже будет, — отрезала норвежка. — Ник считает, ты выгораживаешь нациста. И другие считают. Мне твое поведение тоже не нравится. Они долго беседовали в бельевой.

От здания КПП до ворот порта не больше километра. Но это самая сложная часть пути — что ни день, возникают препятствия. Там ремонт мостовой, тут расположились тюки с хлопком или выстроилась вереница грузовиков — свеженьких, недавно с конвейера. А на переезде, того гляди, застанешь опущенный шлагбаум — и жди, пока протащится бесконечный товарный состав.

«Газик» кружит, огибает пакгаузы, которые в темноте кажутся незнакомыми. Чаушев едет в город, на совещание.

Мысленно он уже там, у Костина, в кабинете на пятом этаже — над пульсирующим перекрестком, над троллейбусами, рассыпающими свой фейерверк.

— Вы у нас основной докладчик сегодня, — скажет Костин.

Пока Чаушев не привык, новый начальник смущал его подобными, явно штатскими выражениями.

Будто на научной конференции…

— Итак, на судне самоубийство, — начинает Чаушев. — Пассажир, покончивший с собой, — будем именовать его пока Игроком, — по-видимому, дезертир. Он бежал с военной базы Табаско… Прошу заметить — имел намерение укрыться в Швеции. Мы знаем, Швеция открыла двери для лиц, не желающих служить под американским командованием.

Очевидно также — Игрок оказался на борту «Тасмании» с поручением от шайки, промышляющей наркотиками, и с грузом зелья. Ему требовался любой ценой паспорт, а шайка нуждалась в пополнении, так как понесла потери. Билет Игрока — до Гамбурга, как и у Гертнера.

Полицейские облавы между тем продолжались.

«Тасмания» — лайнер прогулочный, обслуживает туристов, его маршрут как нельзя более удобен для данной операции. Игроку доверили особо ценный груз, указали тайник в каюте. Сам он новичок на пассажирском лайнере. Об этом свидетельствует хотя бы отвертка, взятая с собой, явно непригодная, слишком грубая. Игрок — человек неопытный, случайный. Он мог быть использован только как подручный. Его не посвятили во все тайны.

Груз должен быть сдан в Стокгольме. Игрок знает это, ему обещано вознаграждение. Он рассчитывает, получив деньги, покончить с опасным бизнесом, поселиться в Швеции. С «Тасмании» он надеется уйти не один, а с горничной, с Дейрдрой Клоски.

Однако на судне имеется человек, который наблюдает за Игроком. Это фигура крупная. Он до поры до времени не обнаруживает себя. Он страхует себя, — ведь снадобье хранится в каюте Игрока.

Наркотики нередко транспортируются поэтапно. У старшего, вероятно, не один адрес. Он проверяет надежность явок. Выносить товар с судна, передавать агентам на берегу — функции подручного. В крайнем случае им можно пожертвовать.

Игроку известно, что законы тайного бизнеса жестокие, что он рискует. Однако ему представляется, что он может распорядиться собой. Но вот перед ним — старший. Возможно, прозвучал пароль — и не на берегу, как полагал Игрок, а на палубе…

Старший, которому Игрок обязан подчиняться. Это Гертнер. Такова, по крайней мере, рабочая гипотеза.

На несколько минут — характеристика Гертнера. Затем — об отношениях между ним и Игроком. Игрок не сдается сразу. Он упрямится, проявляет строптивость, Это беспокоит старшего. Он переходит к угрозам.

Игрок в панике. Ослушаться, бежать? Или выбросить порошки в море? Шайка будет мстить. Гертнер следит за каждым шагом. Он может даже выдать Игрока властям. На ближайшей же остановке… Перед Гертнером Игрок беспомощен. Рушится мечта о свободе, о новой, честной жизни.

Игрок морально надломлен. Он потерпел еще личную неудачу. Положение представляется ему безнадежным.

Таковы, по всем данным, мотивы самоубийства. И если это так, то наркотики в настоящее время находятся на судне. У кого? У Гертнера? У Дейрдры?

Горничная ненадежна. Скорее всего, Гертнер спрятал товар у себя. Да, извлек из тайника в семнадцатой каюте, из дивана, и спрятал в другом месте. Времени было достаточно. С «Тасмании» спустили шлюпки, пассажиры, официантки, горничные, моряки, свободные от вахт, — все на палубах.

Могут задать вопрос, думает Чаушев, почему я не распорядился провести досмотр у Гертнера и у горничной. Считал, что спешить не следует. Тут Костин поддержит, он одобрил тактику. Костин не отрекается от своих установок.

Радиограмма Гертнера подсказала новые возможности.

Надо надеяться, он не подозревает, что текст в наших руках. Пакконен позаботился.

Костин, конечно, огласит депешу. Она — главный предмет обсуждения. А выводы пусть делает Соколов. Он, Чаушев, хлеб у оперативников отнимать не станет. Ему и так попадало от прежнего начальства.

«Много на себя берете», — слышал Чаушев. Однако Соколов — тот не жаловался.

Чаушеву видится Соколов, старый соратник. Вдавился в глубокое кожаное кресло. Сбросил китель, — ему всегда жарко. Веснушки на его лице пылают.

«Нет, — говорит себе Чаушев, — на этот раз я не выходил за пределы пограничной полосы. Теперь Соколов вступает в поиск. Возможно, и милиции найдется дело. Все зависит от того, куда направится Гертнер завтра, на какие пойдет контакты. Ведь если гипотеза верна…»

Завтра двадцатое, В радиограмме есть еще одна цифра — восемнадцать тысяч, которые надо перевести в. Штутгарт…

Если указана дата, необходимо сообщить и время. Восемнадцать часов. А место встречи…

Проблема для нас серьезная. Торговцы отравой не раз пользовались советской территорией для переброски товара, особенно когда Интерпол лишал их других путей. Находили зелье в чемодане с двойным дном, за подкладкой пальто, в поясе, фотоаппарате… Однако опыт у нас небольшой, поскольку эпидемия эта свирепствует, к счастью для нас, за кордоном. И возможно, какую-то часть контрабанды мы упустили.

Все это проносится в мозгу Чаушева со скоростью уличных огней, витрин, вывесок, мелькающих за стеклами машины. Под колесами — гладкий асфальт. Чаушев мечтал о нем, трясясь в портовых проулках, на объездах. Плавное скольжение, казалось ему, поможет поймать еще какую-то мысль…

Однако наступило расслабление. Почему-то представилась карта, огромная карта за креслом Костина. Чаушев покажет на ней маршрут «Тасмании» и — насколько, можно судить по отрывочным данным — обрисует положение дел в шайке Гертнера.

Хватит! Остальное скажет Соколов.

Он произнесет, верно, десяток слов, не больше. Этот человек, вечно сжигаемый внутренним нетерпением, немногословен до крайности, Похоже, самый тяжелый труд для него — говорить.

На совещание, верно, явится первым.

Чаушев не ошибся — застал Костина и Соколова. Кабинет озаряли сполохи троллейбусов — искры вот-вот брызнут в открытое окно. Волна тепла поднимается, с улицы, она еще не остыла, не выстужена ночной прохладой.

Соколов вскочил, пожал руку.

— Радиограмма интересная, — говорит он.

По тону ясно — Соколов согласен с гипотезой, возникшей у пограничников, и составил свой план действий. Спора не предвидится. Чаушев немало поработал с Соколовым, улавливает недосказанное.

— Милиция опаздывает, — бросает Костин, хотя на часах только одна минута двенадцатого.

Майор милиции Денисов, тот не скупится на слово. Еще залезет в дебри…

Но есть слова, думает Чаушев, которые у каждого останутся в уме. Их нет в служебном языке. Нет в донесениях, в приказах. Эти слова — справедливость, возмездие. Между тем перед всеми в этом кабинете, а затем и перед многими другими людьми обнажится судьба человека, пока, именуемого Игроком.

День четвертый

Глубоко врежется в память Чаушева последний день поиска, пестрый, суматошный.

Он начался спокойно.

Чаушев опять шагал к «Тасмании».

Совещание вчера затянулось. Чаушев недоспал. К тому же он чувствовал себя выпавшим из ритма, словно на обочине бешеного движения, которое только что несло его. Главная роль в поиске сегодня принадлежит оперативникам, Соколову.

— Товарищ подполковник!

Старший по наряду, смуглый сержант-кавказец, докладывает, лихо щелкнув каблуками.

Ничего нового. Наблюдение за «Тасманией» — а оно, разумеется, усиленное — ценных данных не добавило.

Чаушев вошел к капитану и сразу же вернулся в ритм поиска. Пакконен — гладко выбритый, розовый, довольный — протягивает распечатанный конверт. Буэнос-Айрес, Мануэле Форнари…

— Девушка поступила благоразумно, — басит Пакконен.

Какая девушка? Ах, Дейрдра! Из объяснений капитана одно дошло до Чаушева: Игрок обрел имя. Теперь не Игрок… Альдо Форнари. Отныне — Альдо Форнари. Хочется врубить в память это складное, звонкое имя.

— Она вам расскажет сама.

— Да, — говорит Чаушев, — Отлично. Мне нужно кое-что уточнить. Как она совладала с Гертнером?

— Как? Совла…

Пакконен огорчен — натолкнулся на непривычное русское слово.

Нельзя ли сейчас же позвать горничную? На беседу с ней — полчаса от-силы…

А как чувствует себя Гертнер? Он будет теперь дьявольски осторожен. Если вообще решится…

Э, зелье, может быть, на морском дне! Выбросил товар — и взятки гладки.

Однако если он ждет кого-то…

Дейрдра красивая сегодня. Страх уродовал ее.

— Я виновата, — говорит она несмело, — мне, наверно, следовало раньше…

Она не уверена, однако. Следовало или нет… Поправляет прическу. Не старается закрыть загорелые колени. От страха она избавлена. Осталась только чуть кокетливая робость в присутствии строгого Пакконена.

— Вам жаль Альдо?

Вырвалось неожиданно. С деловыми вопросами Чаушев покончил. «Какое мне дело?» — одернул он себя.

— Кошмарные были дни, — говорит она почти весело. — О, вы не представляете!

Нет, отчего же. Представить можно.

Преступление едва не затянуло ее. Взяла грязные деньги. Хорошо, что это позади. Альдо, его мольбы о помощи — это вспоминается как кошмар. Из-за него могла потерять работу, угодить под следствие. Лишиться места на «Тасмании», вызывающего зависть многих-многих сверстниц.

«Понятно, мисс Клоски, — думает Чаушев. — Вы беспокоились только за себя».

— Я рассчитываю, мисс Клоски, — напутствует Пакконен, — все происшедшее послужит вам уроком.

— Да, сэр. Безусловно, сэр.

Что она усвоит? Какой урок? Скорее всего, еще глубже забьется в раковину недоверия.

Гонг на завтрак.

Чаушева подмывает взглянуть на Гертнера. Но как раз сегодня проявлять интерес ни к чему.

Все же прошел по палубе, мимо окон ресторана, торопливо отыскал взглядом среди сидящих прямую, будто окостеневшую фигуру, снежную белизну рубашки. Гертнер и сегодня не изменил привычке — как всегда, галстук…

Очевидно, собрался на экскурсию. Со всеми.

— Немца до вечера не будет на судне, — говорит Чаушев лейтенанту Мячину. — Обед у них в городе.

— А капитан…

— Он в курсе, — говорит Чаушев.

Мячин займется досмотром каюты Гертнера. Серьезных надежд Чаушев не возлагает. Но все-таки нужно, для порядка.

— В случае чего, я на Морском вокзале. Буду там, — Чаушев смотрит на часы, — примерно до двенадцати.

— Ясно, товарищ подполковник.

Там туристов заберут автобусы. Дальше наблюдение за Гертнером обеспечит Соколов.

Еще час пробыл подполковник на теплоходе. Что удержала память? Плутоватую, сообщническую улыбку бармена Никоса. Встречу на палубе с Сарто.

— Капитан покажет вам интересный документ, — сказал Чаушев журналисту. — Письмо…

Он чуть не сказал «Игрока». По привычке.

— Альдо Форнари, — закончил Чаушев. — Итальянца.

В поле зрения раза два-три появляется Гертнер. На вид такой же, как обычно. Позавтракал, направился к себе в каюту. Вышел к трапу в числе первых.

День прохладный. На Гертнере плотное зеленовато-рыжее пальто. Вытянулся, кивнул Чаушеву. Сухо, без всякого выражения.

Потом Чаушев увидел немца у Морского вокзала. Автобусы подходили, выстраивались в ряд, словно для парада, — с флажками, с цифрами на картонных медальонах.

Посадки еще нет. Должно быть, не все в сборе. Впрочем, еще рано.

Старт через пятнадцать минут.

К вокзалу прибилась цепочка автомашин. Почти все иностранные. Есть еще машины — по краям площади. У набережной, возле советского теплохода, только что ошвартовавшегося. Особняком, ближе к середине площади, — небольшая, приплюснутая «Альфа Ромео» синего цвета, новой модели. Она привлекает любопытных.

Хозяин машины поднимает капот — верно, что-то неладно в моторе. Знак сопредельной страны, номер…

Все это Чаушев фиксирует без усилий, по укоренившейся привычке.

Гертнер расхаживает с кучкой туристов, говорящих по-немецки. Постукивает тросточкой.

Его можно было бы остановить у трапа. Подвергнуть личному досмотру. Прощупать его пальто. Но результат сомнителен. Слишком простая ловушка для опытного противника. Пусть гуляет! Замысел операции включает определенный риск, но подготовлена она солидно. Соколов в гостинице «Север», где туристы сегодня будут обедать. Там вроде штаба. Все ли ясно насчет связи с ним? Как будто все…

Шесть один два один восемь четыре ноль… Правильно ли он запомнил?

Один и восемь. Восемнадцать… То, что стучалось в сознание, теперь обозначилось ясно. Да, восемнадцать, если он не ошибся.

Случайность или…

Считаем, что вторая цифра в радиограмме Гертнера — час встречи. Свыклись с этой мыслью. А он имел в виду вовсе не восемнадцать часов. Нарушил логическую связь даты и времени. Запутал. Восемнадцать — в номере автомашины!

К Чаушеву спешит сержант Фабрин.

— Все нормально, товарищ подполковник. Только…

— Ну!

— Штумм тоже сунулся…

Гертнера прозвали Штуммом. Герой какого-то фильма, гитлеровский генерал.

Гертнера тоже привлекла «Альфа Ромео». Он даже заглянул в мотор. Минуту-две стоял рядом с хозяином машины.

— Пока я пробивался…

У «Альфа Ромео» было людно. Фабрин проталкивался: И возможно, упустил что…

— Продолжайте наблюдение!

Чаушев едва закончил фразу — пробудившийся мотор заставил его оглянуться.

«Альфа Ромео» рванула с места и понеслась, разгоняя прохожих. А Гертнер? Вот он, в группе туристов. Зеленым пятном маячит его пальто.

Чаушев бросился к телефону.

…«Альфа Ромео» была обнаружена на окраине, под сенью раскидистых парковых лип. Хозяин машины — по паспорту Бруно Шлезвигер — доставал из чугунного столбика ограды небольшие пакетики, набитые темным порошком. Он собирался погрузить всю партию — семь килограммов — в дверцы, в запасную покрышку и направиться обратно за рубеж.

Шлезвигер не отрицал — состав наркотический. Да, полуфабрикат, но весьма ценный. Находка одного химика, который, однако, не оценил ее возможностей. Каковы они? Задержанный уверял, что это не входит в его компетенцию. Он простой исполнитель. Его снарядили к нам, дали указания…

Кто?

Он отказался ответить.

Впоследствии Чаушев побывает на допросе Шлезвигера. И на очной ставке его с Гертнером.

Гертнер не напрасно так уверен в себе. Шлезвигер будет смотреть на него глазами, расширенными от усердного, деланного недоумения, и твердить:

— Никак нет… Никогда не видел этого господина… Не имею понятия…

Гертнер будет возмущаться, отвергать обидные подозрения. Наркотики? Боже сохрани, пачкать руки!

А доказать его виновность трудно, — ведь не его изловили с поличным!

Следствие затянется.

Неистребим в памяти Чаушева и последний вечер на «Тасмании», отошедшей от стенки порта, обдаваемой набегами ветра и легкого дождя.

— Семь футов воды под киль!

Много раз доводилось Чаушеву провожать суда, но в тот вечер он с особым чувством жал руки, произносил традиционные слова пожелания морякам.

Большой, весомой частью жизни стали эти четыре дня поиска для него, пограничника, на стыке стран и сердец.